Три женщины Семёна Кирсанова

Сегодня день рождения поэта. Странно думать, что его нет уже больше полувека — а голос его всё ещё звучит, всё ещё заставляет вздрагивать, узнавая знакомые строки.
Впрочем, я хочу написать не о нём. Точнее, о нём — но через тех, кто был рядом. Через трёх женщин, оставивших след на его судьбе.

Некоторые критики говорят, что его не любила ни одна жена. Я не верю. Любовь не всегда выглядит как верность. Иногда она выглядит как спасение, как ошибка, как попытка удержаться на плаву.

Он приехал в Москву из Одессы — невысокий, с копной непокорных волос, с говором, в котором слышалось море. Маяковский заметил его сразу, привёз на дачу в Пушкино, где юный поэт читал свои стихи и, по воспоминаниям, «гудел паровозом». Он был дерзок и наивен, как все, кто приезжает покорять столицу.

И в этом городе его ждала первая — Клавдия.

Клавдия Бесхлебных была актрисой. Яркой, общительной, с лёгким характером, который открывал двери в самые закрытые салоны. Она ввела его в круг художников, артистов, литераторов — тех, кто определял тогда московскую атмосферу. По свидетельству современника, «Клавдия помогла Кирсанову расширить круг знакомых».

Он был счастлив. Настолько, что много позже, уже после её смерти, Афиногенов записывал в дневнике: «Любовь к Клаве, — эту Клаву я знал и видел несколько раз — невысокая блондинка, мило щебетала разные слова, — но теперь, в поэме, она вырастает, её образ делается строгим, поэтическим».

Она умерла в апреле 1937-го. Туберкулёз. Двадцать девять лет. Оставила ему сына — крошечного, беспомощного, того самого, чей крик, как он сам потом признавался, удержал его от последнего шага.

Он написал «Твою поэму». Это не стихи. Это обнажённая рана, залитая чернилами. Читаешь — и физически больно:

Сегодня июня первый день,
рожденья твоего число.
Сдираю я с календаря
ожогом ранящий листок…

В этих строчках — всё. Обыденность жеста — сорвать листок календаря — превращается в невыносимую пытку. Он не может просто перевернуть страницу, потому что на ней — её день рождения. Она должна была бы его встретить. Но её больше нет.

Дальше — больница, врачи, знахарки, тибетские лекари. Он перечисляет всё это как в бреду, потому что в бреду была вся их последняя весна:

Опять твой столик, твой стакан
и столько склянок, ампул, игл!
И лампу доктор ловит лбом…
О, в горлышке твоём больном.

А потом — крик, который невозможно забыть: «Не может быть, что ты не сможешь жить! / Лежи! Ни слова лжи: мы будем жить!».

Он говорил это ей. Он говорил это себе. И остался один с ребёнком на руках.

Раиса Беляева вошла в его жизнь в 1941-м. Ей было восемнадцать. Ему — тридцать пять. Она была спортсменкой, чемпионкой по теннису, переводчицей — девушка с сильным характером и быстрой жизнью. В её имени он услышал рай. В начале войны написал поэму «Эдем» — об изгнании из рая, где «обыгрывалось уменьшительное имя второй жены — Рая».

Это был брак, в котором он, казалось, пытался убежать от прошлого. Но прошлое догоняло. Или, может быть, он догонял будущее, которое уходило.

Она была моложе, красивее, жизненнее. И это, наверное, было невыносимо — чувствовать, что ты стареешь рядом с кем-то, кто только начинает жить. Современники вспоминали: «Семён Исаакович, конечно, не мог в этих ночных путешествиях угнаться за своей красавицей-женой. Он звонил нам, отыскивая её, и почти всегда находил».

Этот образ — он звонит, ищет, находит — преследует меня. В нём столько беспомощности и столько отчаянной нежности.

Брак распался. Он написал «Ад». Поэму-воронку, поэму-провал, где «дороги — в берлоги, топи, ущелья мзды, отмщенья». Это была не просто личная драма. Это было крушение мира, который он пытался построить.

Она погибла позже — в автомобильной аварии. Судьба, которая не знает пощады. Впрочем, о пощаде и речи не было.

А потом появилась Людмила. Студентка геологического факультета МГУ. Дерзкая блондинка. Моложе его почти на тридцать лет. Они познакомились в очереди — за огурцами и зелёным луком, как в каком-то чеховском рассказе.

Он пригласил её в ресторан «Арарат». Накрыл стол. Она впервые была в ресторане — девочка из Челябинска, из многодетной семьи, которой подруги одолжили кофточку и туфельки. И он сказал: «Люсенька, будьте моей женой…».

Она уехала на практику на Алтай. Он надел ей на палец кольцо с бриллиантом. Она мыла посуду в горной речке, сняла кольцо, положила на камень — и оно соскользнуло в воду. Кануло. Потом, через какое-то время, она нашла его — на коряге, ниже по течению. Кольцо ждало её. «Коль скоро в это дело вмешались такие силы, она согласилась стать женой Кирсанова», — вспоминала её подруга.

Они поженились. В 1960-м родился сын Алексей. Ему было пятьдесят четыре.

А через три года он почувствовал неладное. Рак. Тяжёлое онкологическое заболевание. И Люся осталась.

Она была рядом все последние годы. Она видела, как он теряет голос, как уходит сила, как уходит всё. Она видела, как он пишет на бумаге — потому что говорить уже не мог. Она осталась, когда уйти было бы проще.

Он умер в декабре 1972-го. Она пережила его на тридцать пять лет. И всё это время — хранила. Ничего из его наследия не публиковалось долгое время, потому что она считала, что это должно быть достойно его имени. Она была придирчива, непреклонна, иногда невыносима. Но она хранила.

Стихи Семёна Кирсанова называют высокой лирикой. Страдающий, думающий, глубоко чувствующий поэт — он был наследником Маяковского, но шёл своим путём. «Его не любила ни одна женщина», — говорят критики. Я не верю.

Клава дала ему дом, в который он вернулся из ниоткуда. Рая дала ему опыт — жестокий, но необходимый, чтобы понять, что нельзя удержать то, что уходит. Люся дала ему то, что не даётся даром: веру в то, что его жизнь имеет смысл до конца.

Он написал однажды: «И это всё — рука на грудь — / молит у товарищей: / — Пока не поздно, / что-нибудь болеутоляющее!».

Ему не дали болеутоляющего. Ни в тридцать седьмом, ни в шестидесятых. Но ему дали три женщины — три возможности. Он прошёл через все. И оставил стихи, которые до сих пор звучат как живой голос.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал