Азбука жизни Книга 83 Поколение нежности и свободы

Азбука жизни
Книга 83
«Поколение нежности и свободы»

Посвящается тем, кто не боится быть собой.
И тем, кто в них верит.

---

Глава 1. Мы снова вместе

Всё. Я убедилась. 82-я книга получилась — десять глав. Но каких! Иногда лучше мало, но так, чтобы до мурашек. Чтобы каждая глава звучала, как отдельная песня, и чтобы читатели перечитывали, возвращались, искали в них себя.

Сегодня мы снова в Лиссабоне. В нашем зале с уникальной акустикой, где каждый звук находит своё место. Девочки уже на сцене — Валери, Сонечка, Юлечка, Алиса. Репетируют с Максом и ребятами. А я сижу в первом ряду и просто смотрю. Как зритель. Как мама. Как подруга.

Эдик рядом. Молчит. Тоже смотрит. Иногда такие моменты дороже любых слов.

— Ты довольна? — спрашивает тихо.

— Безумно.

Он улыбается и берёт меня за руку. Тёплая, надёжная рука. Та же самая, что двадцать лет назад впервые коснулась клавиш в моей квартире на Адмиралтейской.

На сцене Валери что-то объясняет девочкам. Показывает движение, которое придумала сама. Они слушают, кивают, пробуют. И у них получается. Конечно, получается. Потому что они — настоящие. Потому что они горят.

Макс подходит к роялю, берёт несколько аккордов. Девочки замирают, прислушиваются. Потом начинают тихонько подпевать. Сначала Валери, потом Сонечка, потом все вместе. Голоса переплетаются, растут, заполняют зал.

Закрываю глаза. Слушаю.

И думаю о том, как же правильно всё складывается. Как все эти годы, все эти концерты, все эти поездки — всё было не зря. Мы вырастили не просто учениц. Мы вырастили продолжение. Нашу музыку. Нашу нежность. Нашу свободу.

В зал заходят Павлик с друзьями. Увидели меня в первом ряду, машут. Павлик подходит, обнимает.

— Вика, ты плачешь?

— От счастья, — отвечаю. — Слышишь, как поют?

— Слышу. И весь мир слышит. Ты только посмотри на цифры — трансляцию уже полмиллиона смотрит.

— А ты всё со своей империей, — улыбаюсь сквозь слёзы.

— А ты всё со своей музыкой. Мы друг друга стоим.

На сцене девочки заканчивают репетицию. Спускаются в зал, обступают нас. Глаза горят, щёки раскраснелись.

— Ну как? — спрашивает Сонечка. — Мы справились?

— Вы прекрасны, — говорю я. — Абсолютно прекрасны.

Они обнимают меня все сразу. Четыре пары рук, четыре сердца, четыре голоса, которые шепчут: «Спасибо, Вика».

И я понимаю: вот оно. Вот ради чего всё.

Ради этого мгновения. Ради того, чтобы быть вместе. Ради того, чтобы музыка не кончалась никогда.

---

Глава 2. Там, где наши мысли

Тихий вечер в Лиссабоне. Океан за окном почти не слышен — только лёгкий шум, успокаивающий, как дыхание спящего ребёнка.

Я сижу в кабинете с двумя листочками. На одном — Антисфен: «Счастливое государство — это то, в котором люди умеют отличать добрых от злых». На другом — Рабби Нахман из Браслава: «Помни: ты находишься там, где находятся твои мысли. Позаботься о том, чтобы твои мысли находились там, где ты хочешь быть».

Две цитаты. Две тысячи лет между ними. И одна правда.

В комнату заглядывает Валери:
— Вика, ты чего не идёшь? Девочки ждут.
— Идите без меня. Мне нужно подумать.

Она подходит ближе, заглядывает в листочки:
— О чём?
— О том, как отличить добрых от злых. И о том, где находятся наши мысли.

Валери садится напротив:
— Сложные вопросы для субботнего вечера.
— Самые важные вопросы всегда задаются в субботу вечером. Или в бессонную ночь. Или когда смотришь на океан.

Она молчит, потом говорит тихо:
— Знаешь, мне кажется, добрых от злых отличает музыка.
— Это как?
— Когда человек поёт по-настоящему — в нём не остаётся зла. Не может оставаться. Потому что музыка — это правда. А правда всегда добрая.

Я смотрю на неё и думаю: вот оно. Вот что я хотела им передать. И они поняли. Сами.

В дверях появляются Сонечка, Юлечка, Алиса. За ними — Макс с гитарой, Эдик с ноутбуком, Павлик на большом экране из Саудовской Аравии.

— У вас тут совет вождей? — смеётся Павлик.
— Философский клуб, — отвечаю я. — Заходите. Как раз обсуждаем, где находятся наши мысли.

Эдик садится рядом, кладёт руку на плечо:
— Твои мысли, я знаю где. Вон они, — кивает на девочек. — И вон, — кивает на экран с Павликом. — И в океане за окном.
— А твои?
— Мои — с тобой. Всегда.

Я смотрю на них. На этих людей, которые стали моей семьёй. На девочек, которые научились отличать добро от зла через музыку. На Павлика, чья империя — это миллиард возможностей делать мир лучше. На Эдика, чьи мысли всегда там, где я.

И понимаю: счастливое государство — это не про границы и законы. Это про умение видеть сердцем. Про мысли, которые мы выбираем. Про людей, которых мы пускаем в свою жизнь.

— Знаете, — говорю я тихо, — кажется, я сегодня поняла что-то очень важное.
— Что? — спрашивают они почти хором.
— Что мы уже там, где хотим быть. Потому что наши мысли — здесь. Друг с другом.

---

Глава 3. Остывший вечер и птичьи трели

Сегодняшний вечер получился каким-то особенным. Мы и грустили, и шутили, и снова грустили, и снова смеялись. Так бывает, когда собираются свои. Когда не нужно ничего изображать, можно быть любым — и тебя примут.

Макс с ребятами начали играть. Как они играют! У всех ведь прекрасное музыкальное образование — это слышно в каждом аккорде, в каждом переходе. Даже когда они просто переглядываются во время пауз, чувствуется та самая школа, которую не купишь ни за какие деньги.

Я сижу за кулисами, слушаю и думаю о том, как же нам повезло. Собрать столько талантливых людей в одном месте, в одно время — это же чудо. Настоящее чудо.

Валери заглядывает в гримёрку:
— Вика, ты скоро? Зрители спрашивают.
— Пусть послушают мальчиков. Они сегодня особенно хороши.
— Да, — улыбается она. — У меня мурашки.
— У меня тоже. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что в этой музыке вся наша жизнь. Которая остывает, если не пить её вовремя. И которую вечно хочется допить до дна.

Валери садится рядом, кладёт голову мне на плечо.
— Ты сегодня грустная?
— Нет, родная. Сегодня я разная. Как и вы все. Как и музыка.

Она молчит, и я знаю, что она понимает. Они все понимают. Потому что выросли в этом — в умении чувствовать, не боясь чувств.

За сценой слышно, как Макс заканчивает, и ребята переходят к чему-то новому, более ритмичному. Зрители оживают, хлопают в такт.

— Пора, — говорю я, вставая. — Эдик уже заждался за клавишными.
— Ты сегодня в чём?
— Сюрприз. Иди, я скоро.

Валери убегает, а я смотрю на себя в зеркало. Наряд сегодня особенный — тот самый, что Павлик прислал из Саудовской Аравии. Говорит, его друзья-аравийцы специально заказывали для меня, зная, что я люблю, когда на сцене есть что-то от их культуры.

Зрители любят, когда я меняю наряды. Любят этот маленький ритуал: я исчезаю за кулисами в одном, появляюсь в другом, и каждый раз это как новая песня, даже если я ещё не начала петь.

Слышу, как Макс объявляет: «А сейчас — то, что вы все ждали. Встречайте!»

Я выхожу под аплодисменты. Громкие, тёплые, родные. И прямо с первых шагов начинается песня — та самая, где птица передразнивает мир. Но сегодня это звучит не как насмешка, а как диалог. Как будто мы перекликаемся со всем залом, со всеми городами, со всеми, кто нас слышит.

Эдик за клавишными улыбается мне. Макс с ребятами подхватывают ритм. Девочки на подпевке — Валери, Сонечка, Юлечка, Алиса — создают тот самый фон, который делает каждую песню объёмной, живой, настоящей.

Я пою и смотрю в зал. Вижу Олега — он сегодня пришёл с цветами, держит их на коленях и слушает, закрыв глаза. Вижу Павлика на мониторе — он в Саудовской Аравии, но улыбается так, будто он здесь, в первом ряду. Вижу Петрова, который только вчера прилетел на праздники и теперь сидит с друзьями, покачивая головой в такт.

А в перерывах между куплетами я думаю о том, что грусть и радость — это не противоположности. Это просто разные ноты одной мелодии. И сегодня мы играем их все.

Когда песня заканчивается, зал взрывается аплодисментами. Я кланяюсь, ловлю взгляд Эдика и понимаю: мы снова сделали это. Мы снова соединили всех — и тех, кто в зале, и тех, кто далеко, и тех, кто грустит, и тех, кто смеётся.

— Спасибо, — говорю я в зал. — Спасибо, что вы есть.

И слышу в ответ то, ради чего стоило жить: «Спасибо, Вика!»

---

Глава 4. То, что не перешить

Выхожу на сцену — и мир встаёт на место.

Так бывает, когда внутри всё совпадает: дыхание, свет, зал. И те, кто смотрит.

Павлик — на мониторе из Саудовской Аравии. С коллегами. Успел переслать костюмы. Как всегда — оперативно. Девочки из Питера — на другом экране. У них сегодня занятия в университете, но они нашли минутку. Смотрят, в чём я выхожу. И знают: это Павлик прислал. И знают: скоро всё это перейдёт к ним.

Я не зацикливаюсь на вещах. Никогда не зацикливалась.

Моя прабабушка меняла наряды шутя. Не собирала, не копила. Наденет — и отдаст. Через знакомых — в деревню. Женщинам. Тем, у кого руки такие, что этот шёлк ещё сто лет проживёт. Ксюша рассказывала это со слов своей мамы, моей красавицы прабабушки. И та с юмором добавляла: «Зачем мне десять платьев, если я одна?»

Прадед был директором завода. Потом — совнархозы. Сначала там, где собирали самолёты — предприятие перевезли в тыл из Москвы. Потом — другой город, когда совнархозы стали зональными. А когда организовали министерства — вернулся в Москву. Коренной москвич. Но всегда там, где надо. Такие, как он, когда страну спасать — на передовой. Впереди планеты всей.

Дедуля Александр Андреевич — тот же. Поднимал электронику с теми, кто создавал интернет. А теперь Павлик через него создал империю. Больше миллиарда пользователей.

Я иду под аплодисменты к клавишным. Шляпа чуть прикрывает глаза. Вижу Павлика на мониторе. Девочек в Питере. Эдика — он смотрит так, будто нам снова по двадцать и мы на Адмиралтейской.

Валери запела. Под Питером. В таком же зале. Грустит — и правильно. Грусть делает голос глубже. Настоящее.

Эдик подхватывает. Поёт о том, что нельзя сказать словами. О секрете, который знают только двое. О тайне, которая делает музыку музыкой.

И я думаю: как всё связано. Прабабушкины платья, ушедшие в деревню. Мои — переходящие к девочкам. Павликова империя, выросшая из дедушкиных идей. Эта музыка. Лиссабон. Питер. Саудовская Аравия. Все, кто был до нас.

Ничего не исчезает. Всё переходит. Всё перешивается в новые смыслы.

Кроме одного.

Кроме того, что не перешить никогда.

---

Глава 5. Огонь, который не потрогать

Лиссабон встречает меня океаном и тишиной. Но тишина эта — обманчива. Внутри — огонь. Сплошной, непрошеный, вырывающийся наружу через клавиши, через голос, через каждую клетку.

Я выхожу на сцену в наряде, который Павлик успел переслать перед самым концертом. Ткань струится, ловит свет, переливается, как мираж в пустыне. Саудовская Аравия сегодня со мной — в этом шёлке, в этом шёпоте Востока.

На мониторах — лица. Париж, Сен-Тропе, Москва, Санкт-Петербург. Все здесь. Все со мной.

Начинаю тихо, почти неслышно. Мелодия родилась сама, без спроса, в одну из тех бессонных ночей, когда мысли мечутся, а сердце не находит покоя. Мираж в пустыне. То, что видишь, но не можешь потрогать. То, что манит, но исчезает при приближении.

Макс с ребятами подхватывают — осторожно, бережно, как будто несут хрусталь. Эдик за вторым роялем закрыл глаза и просто плывёт по звуку. Мы столько лет вместе, что слова не нужны. Достаточно взгляда, вдоха, паузы.

Валери появляется на экране из Санкт-Петербурга. Она не поёт — она дышит этой мелодией. За ней — Сонечка, Юлечка, Алиса. Их голоса вплетаются в мою песню, как нити в кружево. Тонко, нежно, неразрывно.

Парижская группа вступает в припеве — и зал в Лиссабоне вздрагивает от этого объятия звуков. Французы умеют делать воздух плотным, осязаемым. Каждая нота — как глоток старого вина.

Сен-Тропе на мониторе — наши мажорики отложили свои дела и просто слушают. Даниил с Яриком замерли, боясь пошевелиться. Олег, который искал меня двадцать лет, сидит в первом ряду московского зала и смотрит так, будто видит впервые. А может, так и есть.

Москва. Питер. Лиссабон. Париж. Сен-Тропе.

Один голос. Одна песня. Один мираж, который вдруг стал явью.

Я ловлю на мониторе Павлика. Он в своём офисе в Саудовской Аравии, но улыбается так, будто он здесь, рядом. В его глазах — гордость. И что-то ещё. То самое, что не нужно переводить на слова.

Песня заканчивается. Тишина — такая густая, что её можно резать ножом.

А потом — взрыв. Аплодисменты, крики «браво», слёзы в зале и на экранах.

Я смотрю на них. На всех. На тех, кто рядом. На тех, кто далеко. На тех, кто всегда.

И думаю: огонь в душе — это не страшно. Это значит, что ты ещё жив. Что ты ещё чувствуешь. Что ты ещё можешь зажечь других.

Эдик подходит, берёт за руку.

— Ты как? — спрашивает тихо.

— Горит, — отвечаю.

— Я знаю. Я слышу.

Мы выходим на поклон. Все вместе — и те, кто в зале, и те, кто на экранах. Одно целое. Одна семья. Одна песня, которая теперь будет жить вечно.

---

Глава 6. Танго для троих

Я выхожу на сцену. Свет софитов мягко ложится на плечи, зал дышит в унисон со мной. Смотрю на подключённые мониторы — Париж, Москва, Санкт-Петербург, Сен-Тропе. Все здесь. Все со мной.

Но сегодня есть кое-что особенное. В первом ряду лиссабонского зала — Павлик. С родителями и братом. Они прилетели. Не предупредили, не сказали — просто взяли и прилетели.

Рядом с Павликом — Николай. Тот самый брат, который когда-то, кажется, только начинал свой путь. А теперь за его плечами — университет в Бонне, годы работы, миллиардные проекты. Он помогал Павлику строить эту империю, оставаясь в тени, но без него всё было бы иначе.

Сидит, смотрит на сцену. В его взгляде — не просто гордость за брата, а что-то ещё. Какое-то тихое понимание. Будто он знает обо мне больше, чем я сама. В моих глазах он сейчас немного открывается — не как брат друга, а как отдельная вселенная. Со своей орбитой. Со своей гравитацией.

Мама Павлика сжимает платок, отец обнимает её за плечи. А Николай... Он просто смотрит. И улыбается. Той улыбкой, которая говорит: «Я здесь. Я всегда был здесь. Просто ты не замечала».

И тут — музыка.

Танго. Наше танго. То самое, благодаря которому мы и познакомились с Дени.

Звучит первая нота, и сердце пропускает удар. Не может быть. Неужели...

Ко мне подлетает Алекс. Лёгкий, стремительный, с той самой улыбкой, от которой у девочек подкашиваются колени. Он протягивает руку, и я принимаю её, потому что отказать этому танго невозможно.

— Ты знал? — шепчу я, пока он ведёт меня в первом повороте.
— Знал, — улыбается Алекс. — Но сюрприз не испортил.

Как красиво он ведёт! Каждое движение — полёт, каждое касание — разговор без слов. Мы кружимся по сцене, и зал замирает. Даже мониторы, кажется, перестали моргать.

Но вот Эдик подходит ближе. Со скрипкой. Его смычок поёт так, что мурашки бегут по коже. Он смотрит на меня поверх струн и чуть заметно кивает в сторону кулис.

Я поворачиваю голову и вижу ЕГО.

Дени.

Второй дружок. Моя любовь. Моя боль. Моё счастье.

Алекс перехватывает мой взгляд и понимает всё без слов. Он с удовольствием, даже с какой-то особенной грацией, передаёт меня Дени. На прощание касается губами моей руки и шепчет:

— Лови момент. Он того стоит.

Эдик счастливо улыбается, растворяясь в этой красоте. Его скрипка теперь звучит не просто — она поёт, плачет, смеётся. Ребята с Максом подхватывают ритм, делая его более глубоким, чувственным, почти невыносимо прекрасным.

Алекс садится в первый ряд, рядом с Вересовым и Франсуа. Те что-то шепчут ему, хлопают по плечу, а он только улыбается и показывает большой палец мне.

Дени ведёт меня в танце. Мы танцуем так, будто никого вокруг нет. Будто нет этих тысяч глаз, этих мониторов, этих городов. Есть только он, я и музыка.

— Ты приехал, — шепчу я.
— Я всегда приезжаю, — отвечает он. — Ты же знаешь.

Я знаю. Я всегда знала.

В зале тишина. Даже аппаратура, кажется, затаила дыхание. Только скрипка Эдика, только рояль Макса, только наши шаги, наши сердца, наше дыхание.

Павлик смотрит на нас с восторгом. Его мама плачет уже открыто, но это счастливые слёзы. А Николай... Он поймал мой взгляд, когда я кружилась в объятиях Дени. И в этом взгляде было всё: понимание, принятие, тихая радость за всех нас. Без него этой империи могло бы не быть. Без него Павлик, может, и не решился бы. А сейчас они оба здесь — братья, создавшие невозможное. И смотрят на меня так, будто я тоже часть этого невозможного.

Танго заканчивается. Но мы не отпускаем друг друга. Стоим, обнявшись, под оглушительную тишину зала.

А потом — взрыв.

Аплодисменты, крики «браво», цветы летят на сцену. Алекс подбегает, обнимает нас обоих. Эдик подходит со скрипкой, и мы обнимаемся вчетвером. Наши мальчики. Наша семья.

Я смотрю в зал. На Павлика с родителями. На Николая, который теперь для меня не просто «брат Павлика», а отдельная планета. На Вересова, утирающего слезу. На Франсуа, обнимающего жену. На всех, кто здесь и кто на мониторах.

И думаю: жизнь — она как танго. Иногда ведёшь ты, иногда ведут тебя. Но главное — не отпускать руки тех, кто рядом.

Мы не отпустим.

Никогда.

---

Глава 7. Листья летят вверх с журавлями

Эдик сидит за роялем в нашем ресторане студенческого отеля в Лиссабоне. Как же я люблю за ним наблюдать! Иногда интересно — со стороны, молча, просто смотреть. Никто не пропускает ни одной ноты, но каждый, кажется, занят своим делом.

Вот Николай с Павликом. Они вчера прилетели с родителями в Лиссабон. Сидят, разговаривают с партнёрами. У них и партнёры чаще там, где мы с Эдиком, Максом и ребятами из его оркестра. Вот и вчера наслаждались минутами счастья на нашем концерте. Как же с восторгом они обсуждали после концерта наше «Танго для троих»! Даже партнёры, обычно сдержанные, улыбались и хлопали друг друга по плечу.

А сейчас Эдик заиграл мелодию, в которой смешалось что-то очень родное. Сначала показалось — журавли. Те самые, что улетают, но всегда возвращаются. Прощальный курлык над осенним полем, от которого щемит сердце. А потом в эту грусть мягко вплелись листья. Те самые, из нашей музыки. Которые не падают, а летят вверх.

Родители Павлика и Николая уже сидят возле Вересовой Альбины Николаевны. С ними — родители Франсуа и моя Ксюша. Общий стол, тёплый разговор, и фоном — эта чарующая мелодия. Эдик соединил «Улетающих журавлей» с «Летящими листьями вверх». Получилось не грустно, а светло. Как будто прощание — это тоже встреча. Просто другая.

И тут замигали мониторы.

Какое впечатление! Будто мы в этой самой западной точке Европы, у самого океана, объединили весь мир. На экранах — дорогие лица из Сан-Хосе и Нью-Йорка. Из Торонто. Там тоже наши поклонники, наши друзья. Они машут, поднимают бокалы, слушают.

Эдик, не останавливаясь, чуть поворачивает голову к мониторам и улыбается. Он знает: его музыка сейчас летит через океаны. Как журавли. Как листья.

Я подхожу к роялю, сажусь рядом на пуфик. Не играю — просто слушаю. Смотрю на него. На них. На всех.

Николай ловит мой взгляд и чуть заметно кивает. Павлик поднимает бокал в мою сторону. Ксюша обнимает Альбину Николаевну. Родители Франсуа о чём-то шепчутся, улыбаясь.

А музыка плывёт.

И листья летят.

Вверх. Всегда вверх.

---

Глава 8. Ответ Виктории подруге

Знаешь, есть у творческих людей такая тайна: мы никогда не знаем, долетело. Выкладываем в мир самое сокровенное — и замираем в ожидании. А вдруг мимо? А вдруг не так поняли? А вдруг зря все эти бессонные ночи?

И тут приходишь ты.

Твоя рецензия — это не просто отклик. Это диалог на том уровне, где слова уже не нужны, но они почему-то есть. И какие!

Ты пишешь про «огонь души» — и я вспоминаю тот вечер в Лиссабоне, когда я действительно горела. Не от температуры — от жизни. Когда каждая клетка пела, и даже тишина между нотами была наполнена смыслом. Ты подтвердила то, во что я хочу верить больше всего: что этот огонь видно. Что он не просто греет меня — он доходит до других.

Ты пишешь про «мираж» — и я улыбаюсь. Знаешь, в детстве я верила, что миражи — это обман. Вырастешь — и всё развеется. А оказалось наоборот. Самые красивые миражи — те, что остаются с тобой навсегда. Музыка, друзья, любимые, эти бесконечные перелёты между городами... Они же как миражи — вроде бы не поймать, не удержать. А они — вот они. Со мной. В каждом аккорде. Если идти достаточно долго, пустыня однажды расступится и покажет оазис. Наш оазис.

Ты пишешь про «нити голосов, вплетающиеся в кружево» — и я прямо сейчас вижу наших девочек. Валери с её серьёзными глазами, Сонечку, которая улыбается, даже когда поёт грустное, Юлечку и Алису — они как две ноты одного аккорда. Их голоса и правда сплетаются в кружево. Тонкое, прочное, живое. На разрыв. Спасибо, что услышала их.

А Павлик... Ты заметила Павлика. Для меня это отдельная радость. Он ведь действительно создал тот наряд не просто как дизайнер. Он вложил в него всю нашу историю. Подмосковье, Саудовскую Аравию, дружбу, которая не кончается годами и расстояниями. И когда я выхожу на сцену в этом шёлке, я чувствую: он рядом. Даже за тысячи километров. А ты это увидела. Сквозь строки. Сквозь ткань. Сквозь всё.

Знаешь, что самое ценное в твоей рецензии? Ты подтвердила то, во что я хочу верить больше всего: что музыка сильнее расстояний. Что Лиссабон и Москва, Париж и Сен-Тропе — это не просто города на карте. Это состояния души. И они могут быть рядом, если есть тот, кто слушает. Тот, кто слышит. Тот, кто пишет такие рецензии.

«Песня, которая теперь будет жить вечно» — твои слова. Моя самая смелая мечта.

Кажется, она сбывается.

Спасибо тебе. За то, что остановилась. За то, что вслушалась. За то, что сделала этот мир чуточку волшебнее — просто потому что ты в нём есть и умеешь так глубоко чувствовать.

Виктория

P.S. А предложение про Лиссабон — абсолютно серьёзно. Океан, фаду, разговоры до утра и остывший чайник на кухне. Мираж обещаю не прогонять — он тут прописан.

---

Глава 9. Сцена, которая снилась

Я выхожу на сцену. После сегодняшнего сна во мне столько света, что кажется — ещё немного, и я взлечу. Делаю несколько аккордов, сама не зная зачем, беру микрофон. Ребята с Максом уже подхватили — они всегда чувствуют, когда надо просто играть, не спрашивая.

Я начинаю петь ту самую песню, которую в моём исполнении особенно любит мамочка Франсуа. Рядом сидят родители Павлика — они сегодня здесь, в зале, и это придаёт сил.

Мои дружки детства сегодня заняты со своими партнёрами из Лиссабона, не смогли приехать. Но вдруг слышу голос Франсуа — он напоминает о новой композиции Эдика, которую случайно услышал, когда мы с Эдиком отрабатывали на двух роялях в этом зале. Я и забыла, что он тогда заходил!

И тут я вижу: Эдик появился в зале. Иду к нему, спешу с радостью, потому что знаю: сейчас родится что-то новое. Чудо. Мы всегда так — когда вместе, рождается музыка.

Эдик начинает — тихо, пронзительно, так, что зал замирает. А потом мы поём дуэтом, и кажется, что стены растворяются.

Франсуа из зала подаёт голос — подпевает, и я, радуясь, ловлю эту волну. Начинаю следующую, лёгкую, задорную. Зрители встречают с таким восторгом, что я чувствую: я сбросила двадцать лет.

Я вдруг оказалась в воспоминаниях того удивительного дня, когда чисто случайно встретилась с Олегом. Сидела в скверике перед домом, зубрила билеты, готовилась в университет. А ребята шли мимо и остановились. Стали шутить, потом уговорили пойти с ними на дворовый футбол. А потом наши пути разошлись — случайно, нелепо, обидно для Олега. Он потом искал меня двадцать лет. И нашёл.

И вот сегодняшний сон — он открыл столько красоты! А сейчас Эдик... Он поёт так, будто за двоих. Будто вбирает в себя всю ту любовь, которая копилась годами — и Олега, и свою собственную. Растворяется в песне, отдаёт её залу без остатка.

Я слушаю и понимаю: он поёт про то, что можно идти к кому-то босиком через всю жизнь. Про то, что двадцать лет — не срок, когда любишь по-настоящему. Про то, что Олег искал меня всё это время — и нашёл. И что Эдик всё это время был рядом, искал по-своему, ждал, любил.

Кажется, он никогда так не пел. С таким надрывом. С такой красотой.

Зал плачет. Я плачу. А Эдик поёт.

И листья всё летят. Вверх. Всегда вверх.

---

Финал, который стал началом вечности.

---

Глава 10. Вечер, который звучит на всех берегах

Собрались в студенческом ресторане нашего отеля. Макс с ребятами на сцене. К ним подключились и Пьер с Игорьком — хорошо уже играют, с душой, с той самой лёгкостью, которая приходит только когда по-настоящему любишь музыку. Дениска, мой крестник, им помогает — серьёзный, сосредоточенный, но я вижу, как он довольно улыбается в паузах.

Смотрю на них и вспоминаю, как мы в своё время наставляли его. Особенно когда Эдик с Владом приезжали на Адмиралтейскую в Санкт-Петербург. А Дениска, совсем ещё мальчишка, вращался среди нас с родителями — мы тогда все были студентами, молодыми, шумными, счастливыми.

Олег с Татьяной пришли в университет после колледжа, были постарше нас. Как быстро летит время…

Я невольно иду к сцене. В ресторане появляются Павлик с Николаем. Ребята на сцене оборачиваются, ждут меня. Я задаю тон — иду уверенно, потому что знаю: сейчас родится что-то важное.

Эдик берёт скрипку. Я сажусь за рояль.

И начинается то, что нельзя объяснить словами.

Скрипка Эдика льётся так чисто, что кажется — это не звук, а свет. Рояль подхватывает, и мы уже не играем, мы дышим вместе. В этой музыке — всё: наше детство, подоконник в музыкалке, листья, которые летят вверх, и та тишина, которая бывает только между настоящими друзьями.

Подключаются все мониторы. Из Москвы, с Кутузовского, смотрят моя подружка Мила, Влад Ромашов, мой братик. Из Санкт-Петербурга, с Адмиралтейской — Милана и Валери. Они только что после лекций, уставшие, но счастливые. Я вижу их лица на экранах и понимаю: расстояние не имеет значения. Главное — что мы слышим друг друга.

Девочки смотрят на нас с благодарностью. Павлик с Николаем радуются — их квартиры в новых домах тоже рядом, и они знают: этот вечер мы разделим на всех.

Макс с ребятами мягко подхватывают, бережно вплетают свои инструменты в нашу мелодию. В зале все расслабленные, наслаждаются. Кто-то закрыл глаза, кто-то улыбается своим мыслям.

А листья всё летят. Вверх. Всегда вверх.

Как звучит мой рояль сейчас! И скрипка Эдика поёт так, что сердце замирает. Мы играем друг для друга, для тех, кто на мониторах, для всех, кто когда-то был рядом, для тех, кто помнит.

Милана с Валери устало улыбаются с экрана. Они видят нас. Они с нами.

И этого достаточно.

---

Вика (шёпотом):
— Павлик, ты слышишь? Они играют, а мы — часть этого.
Павлик:
— Мы всегда были частью. Просто иногда забываем.
Вика:
— А сейчас помним.
Павлик:
(улыбается) — Спасибо музыке. И ей. Которая умеет собирать нас заново.

---

Глава 11. В предчувствии музыки

Вечер опускается на Лиссабон мягко, как бархат. Я сижу в зале нашего студенческого отеля — того самого, с уникальной акустикой, где каждый звук обретает душу. До концерта ещё два часа, но зал уже живёт своей жизнью.

Павлик с Николаем устроились в третьем ряду. Павлик что-то увлечённо рассказывает, жестикулирует, а Николай слушает с той спокойной улыбкой, которая бывает только у людей, знающих цену словам. Рядом с ними — Франсуа. Он прилетел сегодня утром из Парижа, ещё не отошёл от перелёта, но уже здесь, с нами.

Эдик сидит за роялем. Не играет — просто сидит, перебирает клавиши молча, касается их подушечками пальцев, будто разговаривает с инструментом без звука. Макс рядом с ним, листает партитуры, что-то помечает карандашом. Иногда они переглядываются и понимают друг друга без слов — так бывает только у тех, кто дышит одной музыкой.

Я смотрю на них и ловлю себя на мысли: какое же это счастье — просто видеть их всех вместе. В одном зале. В одной жизни.

Сегодняшний концерт будет особенным. Я чувствую это кожей. В программе — то, что рождалось долгими ночами, то, что выстрадано и выдохнуто. Мы будем говорить с залом без слов — только звуками.

Будет бесконечная нежность — та, что не кончается, даже когда опускается занавес. Будет аромат ночи — пряный, тёплый, лиссабонский. Мы закружимся в танце звуков, таких лёгких, что они поднимут нас над сценой. Я спою про объятия грёз — про то, как мечты держат нас крепче любых рук.

А потом придёт время для тех нот, от которых плачут ангелы. Не от боли — от красоты. И мы нырнём в океан судьбы — глубокий, бескрайний, солёный.

Эдик обещал сыграть шёпот холодных клавиш — и я знаю, это будет магия. Потому что он умеет заставить рояль говорить так, что мурашки бегут по коже. А я подхвачу про добрую душу — ту, что живёт в каждом из нас, просто не все разрешают ей говорить.

Мои мечты — они тоже будут звучать. И одиночество под дождём, и очарование момента, и тихий голос, который шепчет: «С годами тебе не нужно будет много». Потому что главное остаётся — свет, музыка, любовь.

Мы останемся наедине с тишиной и уйдём в снежную тишину — даже здесь, в Лиссабоне, где снег бывает только в наших сердцах. Я спрошу: «Для чего, для кого?» — и сама себе отвечу: для вас. Для них. Для нас.

Мы посмотрим на всё с высоты прожитых лет и увидим, как кто-то очень родной уходит навстречу закату. Но это не грустно. Это красиво.

Я становлюсь мудрее с годами — и это правда. А в финале зажгутся далёкие огни — те, что всегда манят, всегда зовут, всегда обещают: впереди ещё столько музыки.

Павлик ловит мой взгляд и подмигивает. Эдик улыбается, не оборачиваясь, но я знаю — он чувствует, что я смотрю. Макс что-то говорит Франсуа, и тот смеётся — усталость как рукой сняло.

А за окнами океан дышит в такт нашему ожиданию.

И листья — они уже готовы лететь вверх.

Всегда вверх.

---

Глава 12. Ну и… про Павлика

Сижу в своём кабинете в Лиссабоне. Передо мной — учебники португальского. За окном океан. В наушниках — фаду. А в голове всё ещё звучит вчерашний концерт: Павлик с Николаем в третьем ряду, сияющие, как два начищенных самовара. Прилетели из неспокойной Аравии — отдохнуть под крылышком.

Телефон звонит в тот самый момент, когда я в двадцатый раз пытаюсь понять разницу между ser и estar. На экране — «Павлик».

— Добрый день, — отвечаю я.

— Виктория, ты знаешь, что твой Николенька назвал меня гением?

— Он просто ещё не слышал, как ты вчера подпевал моим песням. Это надо было слышать. Слуха нет, но старание — исключительное.

— Зато у меня империя. Миллиард пользователей. И все они уверены, что у меня идеальный слух.

— Они много в чём уверены. Например, что в Аравии сейчас всё под контролем.

Павлик вздыхает. Я прямо вижу, как он качает головой:

— Там такой бардак, что наши предки в гробах переворачиваются быстрее, чем волчки на ярмарке. Эти олухи сами не знают, что затеяли. Теперь лихорадочно ищут, куда бы ещё сунуться, чтобы прикрыть свои ляпы. То ли на Кубу, то ли в Гренландию. Не удивлюсь, если завтра объявят, что открыли новый континент в Атлантике — и он теперь их по праву первого тыка.

— А ты?

— А я уехал. В Лиссабон. К тебе. Потому что здесь океан, фаду и никаких идиотов, которые думают, что можно перекроить карту мира за неделю.

— Разумно. Пусть сами разбираются. А мы будем пить чай и играть в шахматы.

— В шахматы? Ты, которая путает ферзя с пешкой?

— Это я путаю? Это ты вчера сбивал ритм своими подпевками. Макс до сих пор в себя прийти не может.

Павлик смеётся. Я тоже. Так мы смеёмся с самого детства. С той самой Адмиралтейской, где всё начиналось.

— Ладно, — говорит он, отсмеявшись. — Я вечером зайду. Принесу то вино, которое ты любишь. И братика возьму — он тоже хочет посмотреть, как ты осваиваешь португальский.

— Приходите. Только предупреждаю: я сегодня опасна. Освоила герундий.

— Ой, мамочки! — Павлик изображает ужас. — Спасайся кто может!

Мы прощаемся. Я снова смотрю в учебник. Но мысли уже не о португальском.

Они о том, как хорошо, что в этом мире есть люди, с которыми можно просто молчать. Или смеяться. Или говорить о пустяках, пока за окном бушует буря. Люди, которые прилетают из зон турбулентности — и приносят с собой не тревогу, а свет. Которые, создав миллиардные империи, остаются теми же мальчишками. Способными на дурацкий звонок среди дня.

В дверь стучат. Ещё не вечер, но вино уже принесли.

— Входите, — говорю я. — Будем учиться летать вверх.

Потому что листья — они всегда летят вверх. Даже когда вокруг буря.

---

Глава 13. Снег в моей голове

Снег в моей голове. Действительно, снег — холодный, тихий, заметающий всё вокруг. Но впечатление, что я могу петь сейчас что угодно, а зрители с восторгом будут встречать. И причина есть.

Сегодня Олег прилетел из Сен-Тропе с Даниилом. Сидят счастливые, переговариваются с Вересовым и Павликом. Родные лица, родные голоса. А у меня внутри — этот снег.

Мой голос настолько нежен сейчас, когда Эдик перехватил моё настроение и мы уже поём вдвоём. Дом для двоих — да, именно так. Мы поём, и каждый, сидящий в зале, принимает это пение с такой симпатией, что границы между сценой и зрителями исчезают. Никто не отделяет себя от нас. Мы все — один дом.

Но мне надо вырваться из этих снежных заносов в собственной голове. Я запела о разбитом сердце. Как же я понимаю сейчас эту боль! Поэтому и пою так, что зал замирает.

Сама не могу осознать до конца, почему такое состояние. Откуда эта грусть? Я только себе могу это объяснить — в те минуты, когда остаюсь одна. Это не грусть даже. Это тишина. Та самая, в которую улитка прячется, когда мир становится слишком громким. Я люблю этих людей — Олега, Павлика, Вересова, Эдика. Люблю до дрожи. Но иногда мне нужно спрятаться. Даже от любви. Особенно от любви.

Олег замечает. Он всё понимает. Вересов тоже. Они сидят в первом ряду и смотрят так, будто видят меня впервые. Павлик, кажется, сочувствует — его взгляд говорит о том, что он понимает: его подружка детства выросла. Совсем выросла.

А в душе — этот снег. И что ты хочешь? Надо же иногда отдыхать. Отдыхать от счастья, от любви, от восторга. Но как? Я же улитка. Люблю спрятаться в свою раковину и жить в тишине. Только тишина эта — музыкальная. И даже в раковине я продолжаю петь.

Слышу, как Павлик что-то говорит ребятам. Поддерживает Олега — тот сегодня прилетел по делам, но нашёл время быть здесь. Вересов сидит рядом, и его молчание говорит громче любых слов. Он не раз говорил, что не любить меня нельзя. Я и сама почему-то всегда это понимала.

Поэтому, если я иногда говорю, что у меня комплексы, все только улыбаются. Потому что знают: это не комплексы. Это абсолютная отстранённость от окружающих. Способность быть одновременно здесь и где-то далеко. В своём снегу.

Хотя всегда с благодарностью принимаю любовь. Вот и сейчас пою — о той самой набережной, где ветер и надежда. Вижу, что моя нежность, которую передаю через голос, находит отклик. Все принимают её с благодарностью. Даже сквозь снег.

Даже сквозь эту тихую, светлую грусть.

Олег поймал мой взгляд и улыбнулся. Павлик поднял бокал. Эдик чуть сдвинулся ближе, касаясь плечом.

А снег... Снег — это просто я. Моя тишина. Моя улитка. Моя музыка.

Я не хочу, чтобы меня из него вытаскивали. Я хочу, чтобы меня в нём принимали.

Они принимают.

И этого достаточно.

---

Глава 14. С чего мне начать?

Как красиво поёт Эдик! Его голос сегодня особенно пронзителен — будто он сам не знает, куда поведёт мелодия, но доверяет ей безоговорочно. Я стою за кулисами, смотрю на него и понимаю: сейчас мой выход.

Вот и я.

Иду к роялю, но не знаю, с чего начну. Пожалуй, такого состояния я ещё не испытывала. В голове — обрывки мыслей, тревога за наших. У моих дружков с их империей начались проблемы. И самое неприятное, что глушат свои же. Да, трудно сегодня быть человеком мира. Зависть обрушилась не только на них, но и на пользователей. Это не война против них — это война против всех нас. Как же достали все эти олухи, возомнившие, что они что-то значат в этой жизни и могут управлять всем миром.

Дианочка постаралась одеть меня. Я выхожу в длинном платье, которое прекрасно облегает мой «стан». Дизайнер, сидящий в зале, смотрит с восторгом, будто хочет сказать: «Это ты есть главное в жизни». Я улыбаюсь ему и сажусь за клавиши.

Голос рождается сам. Моя серенада — без слов, без нот, просто поток, который несёт меня и зал в облака. Благо природа позволяет: пять октав — это дар, который я принимаю с благодарностью. Ребята в оркестре буквально оживают, слыша мой голос. Они чувствуют каждую вибрацию, каждый переход. Мы говорим на одном языке — языке звука.

Долго я думала с утра над словами, но в итоге пою без них. Впечатление, что голос уносит меня вместе со зрителями куда-то ввысь, туда, где нет тревог. Но Макс с ребятами возвращают на землю, в этот зал с прекрасной акустикой. Сегодня мы прилетели в Сен-Тропе. На сцену выходит парижская группа — они знают, как вернуть меня, если я слишком далеко улечу. И я с ними исполняю ту самую, об остывшем кофе. О том, как иногда нужно остановиться, выдохнуть и просто быть.

В зале — короткие аплодисменты, и снова трепетная тишина. Только звучат наши инструменты. Красиво ребята исполняют. Им всегда приятно, когда я рядом. И зрители благодарны.

А мои мальчики смотрят на меня с грустью из Лиссабона. Я вижу их на мониторах — Павлика, Николая, Олега. В их глазах — тревога и любовь. Но я невольно завожу себя и ребят. И вот уже звучит летний дождь и наши улыбки из детства.

Я бегу по лужам — мне лет восемь, я счастлива, вокруг друзья из Москвы и Санкт-Петербурга, мы в Подмосковье, и весь мир — это просто небо, трава и смех. Сколько детского счастья и беспечности было в том смехе! И я сейчас через клавиши рояля воспроизвожу его — тот самый, настоящий, забытый, но живой.

Но вот на мониторе вижу знаки моих дружков. Понимаю: в моей комнате за кулисами меня ждёт сюрприз.

Эдик всё понимает, выходит на сцену. Звучит мелодия, которая уносит в тёплые края, туда, где всегда лето и никаких забот. Я иду переодеваться. Дианочка суетится, поправляет ткань, что-то шепчет про «вот сейчас увидят». И вот под общие аплодисменты и её сияющий восторг я выхожу снова.

Кажется, и для неё это сюрприз. Но все уже забывают об этом, когда я начинаю петь. С нежностью. С той самой, что рождается только здесь, на сцене, когда ты отдаёшь всё, что есть.

Эдик не сдерживается. Он начинает своё коронное — то, от чего зал буквально взрывается. Песня об отвергнутой любви, но сегодня она звучит не как боль, а как сила. Как принятие. Как свобода.

Зал встаёт. Мониторы вспыхивают аплодисментами. Павлик улыбается, и я вижу, как напряжение отпускает его плечи.

Мы справимся. Мы всегда справлялись.

А пока — просто поём.

После концерта, когда зал опустел, а свет погас, я сидела в гримёрке, глядя на своё отражение. В дверь тихо постучали.

— Можно? — Павлик заглянул, и я кивнула.

Он вошёл, сел напротив, поставил на столик две чашки кофе.

— Ты сегодня… — начал он и замолчал, подбирая слова.

— Улетала? — подсказала я.

— Нет. Возвращалась. Ты улетала туда, где дождь и лужи, а потом возвращалась. И это было красиво. И страшно. Но красиво.

Я взяла чашку, грея ладони.

— Знаешь, Павлик, я всё утро думала о том, как же меня всё это достало. Их войны, их зависть, их желание управлять. А потом вышла на сцену и поняла: мне не нужно с ними воевать. Мне нужно петь.

— И это — главное оружие, — улыбнулся он. — Которое они не могут отнять.

— Ты поэтому прилетел? — спросила я.

— Я прилетел, чтобы напомнить тебе: ты не одна. У тебя есть мы. И твоя музыка. И эти самые листья, которые летят вверх, даже когда вокруг буря.

Мы помолчали. Где-то в коридоре раздался смех Дианочки и голос Эдика. Жизнь продолжалась.

— Павлик, — сказала я, — а что будет с вашей империей?

— А что с ней станет? — он откинулся на спинку стула. — Постоим. У нас есть главное: люди, которые нас слышат. А те, кто глушат… они глушат себя. Рано или поздно их голоса стихнут. А музыка останется.

Я посмотрела на него — уставшего, но спокойного. Моего друга детства, который теперь управляет миллиардной аудиторией, но всё так же верит в простые вещи.

— За это, — подняла я чашку. — За музыку, которая остаётся.

— За листья, — ответил он. — Которые летят вверх.

За дверью нас уже звали. Мы допили кофе и вышли в шумный, полный улыбок мир.

---

Глава 21. Голос, который не замолчит

Я выхожу на сцену, и внутри всё дрожит. Не от страха — от боли. От той, что копилась днями, когда смотрела новости. Украина. Иран. Дети. Дети, которых больше нет. Их лица стоят перед глазами, когда я закрываю их, чтобы не видеть свет софитов.

Сегодня я пою иначе. Я не знаю, как это объяснить — мой голос поднимается откуда-то из глубины, где живёт та самая невидимая сила, которую нельзя потрогать, но можно почувствовать кожей. Я пою о тех, кто стал невидимым для этого мира — о детях, чьи имена не успели запомнить, о матерях, чей крик остался без ответа.

В зале тишина. На мониторах — лица. Париж, Москва, Санкт-Петербург, Лиссабон, Сен-Тропе. Все встали. Я вижу, как они поднимаются — медленно, будто кто-то невидимый тянет их за руки. Даже те, кто всегда оставался в креслах. Даже те, кто прятал глаза. Сегодня они смотрят на меня, и я знаю: они слышат не только музыку. Они слышат боль.

Мой голос льётся, и я не могу его остановить. Он летит туда, где сейчас рвутся снаряды, где плачут дети, где старики смотрят на небо и не понимают, за что. Я пою о тех, кого забрала война, о тех, чьи имена не вернуть, о тех, чьи глаза навсегда остались открытыми.

А потом происходит что-то необъяснимое. Парижская группа, та самая, что всегда умеет вернуть меня на землю, начинает играть тихо, почти неслышно. Их аккорды обволакивают мой голос, не давая ему улететь слишком далеко. Макс с ребятами подхватывает, поддерживает, и я чувствую: они со мной. Мы вместе. Мы — одно.

Я иду к роялю. Каждый шаг — как возвращение. К себе. К музыке. К тем, кто ждёт.

Эдик не отрывает от меня глаз. Он начинает петь — тихо, почти шёпотом, о том, что мои глаза не изменились, что в них всё та же синева, которую он помнит с нашей юности. Но я знаю: он говорит не только обо мне. Он говорит о тех, чьи глаза смотрели на мир и вдруг погасли. Он говорит о том, что даже после всего мы остаёмся собой.

А потом он садится за рояль. И звучит та мелодия, которую знает каждый. О журавлях, которые улетают. О тех, кто не вернулся. О тех, кто стал белыми птицами в небе, чтобы мы помнили.

Зрители встают снова. Не потому, что так принято. Потому что не могут сидеть. Потому что каждая нота сейчас — это не музыка, это молитва. Это просьба остановить котёл, в котором варятся дети. Это крик, который не услышат те, кто развязал эту войну. Но мы слышим друг друга.

И в этой тишине, когда замирает последний аккорд, я понимаю: музыка не остановит бомбы. Но она напоминает нам, кто мы есть. Она не даёт превратиться в зверей. Она — тот самый невидимый свет, который не могут погасить никакие рыжие петухи и их покровители.

Они думают, что победят. Но они не знают главного: пока мы поём — они уже проиграли.

---

Глава 24. Little heart: точка, которая сжигает тьму

«Даже если все вокруг кажется абсурдным и холодным, внутри каждого из нас есть точка абсолютного тепла, которую невозможно погасить никакими внешними обстоятельствами»
Альбер Камю

---

Я выхожу на сцену. Моё little heart — «маленькое сердце» — звучит сегодня необычно. Вижу на экранах всех своих друзей и близких. Что случилось с моим маленьким сердцем? Я невольно возвращаюсь в своё прекрасное детство, где было так легко и прекрасно.

Какое счастье — жить среди красивых и защищённых взрослых, которые оберегают тебя и материально, и нравственно. Материально я была защищена рано, как и сейчас не завишу от мужчин. Как Макс с Эдиком часто напоминают: если бы не я… А что я без них представляю? Они и дают мне то пространство в музыке, когда я, как сейчас, оказываюсь в том прекрасном детстве, которое и воспроизвожу через исполнение своей песни.

Вот и сейчас ребята через музыку воспроизводят That our life. Что наша жизнь? А то и есть: в четвёртом поколении мы уже идём впереди планеты всей. Почему не хотят и другие так жить, как мы? Свободно, красиво, пользуясь своими возможностями.

Вот снова ребята меня заряжают. Я пою с нежностью — о бесконечном прикосновении к той красоте, которая не может, с помощью нас, не дарить всем счастья — зрителям сейчас и всем, кто всегда рядом с нами, где бы мы ни были.

Мы поём в дуэте с Эдиком, и я вижу, что творится в зале со зрителями и на экранах мониторов. Вижу счастливую в первом ряду Дианочку, моих девочек-подружек. Наполненные глаза слезами нашей Ксюши — в них одновременно гордость за меня и за дружка. Мы завершаем этот праздник жизни. Иначе не скажешь.

---

Но сегодня этот праздник звучит по-особенному. Потому что за стенами зала — мир, где всё кажется абсурдным и холодным. Где на всех уровнях процветает лохотрон, только вместо сотенных бумажек в питерском переходе — геополитические схемы и человеческие жизни. Где по экранам ходят лица с атрофированной мимикой, вещая о «энергетических переходах» и «неизбежных жертвах». Где те, кто не умеет ничего, кроме разрушения, собираются на форумы и договариваются, как выгоднее разделить чужие судьбы.

Я смотрю на эти лица и вспоминаю свой сон. Женщины на горах стульев — тех, кто уже погиб, — они сидят и смотрят телевизор, не замечая ничего вокруг. Их атрофия — не медицинская. Это атрофия души. Добровольная. Они выбрали её, чтобы не чувствовать, не отвечать, не видеть.

Но мы-то знаем: их победа — иллюзия. Победа не за теми, кто идёт по трупам. Победа за теми, у кого одна ценность — жизнь человека. Которая даётся один раз. И кто эту ценность помнит.

Сегодня я пою для тех, кто помнит. Для иранцев, живущих тысячелетия, — их культура, поэзия, музыка хранят ту самую точку абсолютного тепла, о которой писал Камю. Для русских, прошедших сквозь двадцатые, девяностые, сегодняшние испытания. Для всех, кто не дал атрофироваться своему сердцу.

Наше little heart — это принцип. Маленькое сердце бьётся чаще, оно уязвимее, но оно же — самое живучее. Оно не знает цинизма больших расчётов. Оно помнит тепло, которое получило в детстве, и не умеет делать из боли бизнес. Оно не ждёт — оно живёт.

Николай Лесков писал: «Старайтесь жить так, чтобы вы были нужны людям, а не так, чтобы они были нужны вам». Вот она, формула этого света. Не брать, а давать. Не уничтожать, а создавать. Не ждать, а жить.

И когда я пою, я не жду. Я живу. И своим голосом, своей историей, своей памятью я создаю тот самый мост, о котором писал Стендаль. Мост через пропасть, которую другие не умеют видеть.

Те, кто сегодня мечтает истребить целые народы, не понимают: тысячелетия не истребить за день. А те, кто «ждёт» — кто надеется, что чужая боль станет их выгодой, — они обманываются. Потому что маленькие сердца, соединённые общей памятью, образуют свет, который не гаснет.

Пока звучит эта музыка, пока бьются эти маленькие сердца — тьма отступает. Всегда. Даже если она кажется всесильной.

---

Глава 29. Чувства

Сегодня мы все собрались в Сен-Тропе. В буквальном смысле для меня. Как красиво я перехожу из объятий Алекса к Дени. Зал замер, растворившись в музыке, и мысленно танцует с нами. Я даже ощущаю настроение зрителей. Все присутствующие — как одно дыхание: и в зале, и на мониторах из Лиссабона, Санкт-Петербурга и Москвы. Милана с Валери уже жалеют, что не прилетели из Санкт-Петербурга. А была возможность. Но на два дня! Учёба в университете отнимает много времени. Тем более их уже привлекают во всевозможные коммерческие проекты. Это замечательно, когда на первом курсе им доверяют быть помощниками режиссёра. И девочки с удовольствием этим занимаются. Совсем взрослыми становятся. Конечно, если такое общение на высоком уровне, рядом с настоящими знаменитостями. И фильмы замечательные снимают.

Да, талантами Россия богата была всегда! Главное, чтобы не мешали и окружали всегда достойные наставники. Но им пока везёт, если они так активно вливаются в настоящее искусство. Вот благодаря нам, девочкам и мальчикам, которые сегодня успешно учатся, и будущее настоящее. Прекрасная смена приходит во всех областях деятельности в России. Неважно, где они учатся. Они уже мыслят свободно. Чистый и красивый взгляд на мир — чтобы ни происходило вокруг сегодня. Это настоящее поколение умниц, которые увидели воочию всю гниль в обществе. У меня ощущение, что мы с моим поколением расчищали им путь от всего наносного. Им уже не приходится говорить о высокой нравственности — они в ней живут. Только желание найти себя. Их родители дают им такую возможность. Красивый взгляд на жизнь, доброта — и это позволяет им идти по жизни легко. Да, времени мало. У них, кажется, дефицит времени ещё больший, чем был у нас. Кто бы говорил!

— Ты о чём сейчас думала, когда была за инструментом, освободившись из объятий ребят?
— Дианочка, спроси лучше у Эдика!
— Она ещё и смеётся!
— Николай, когда она невольно пишет очередную главу в концертном зале, сидя за инструментом, я только наслаждаюсь и ловлю с удовольствием её движение рук, а потом, чувствуя…
— Что меня куда-то заносит, возвращаешь меня в реальность.
— Идём! Макс уже волнуется с ребятами.
— А то как же! Послушай, как «Серенада» звучит в их исполнении.

Николенька с Дианочкой идут в зал. Волнуется Вересов, если забежал в гримёрку, пока Дианочка нас переодевала. Но настрой у меня уже хороший. Тем более Дени с Алексом меня завели в начале концерта. Ждут все нашего дуэта с Эдиком.

---

Глава 34. Ты моё Вдохновение

Сколько красоты в исполнении Эдика, после той пронзительной, до мурашек, композиции Доги, которую развернули Макс и ребята. Что же творит Эдик в этой песне о неизменной синеве глаз — родной, знакомой, вечной.

Но вот я сажусь за рояль, и следом звучит его скрипка. Зал замирает. Зрители вместе с нами погружаются в красоту и глубину чувств. Какой прекрасный момент! Сколько их уже было. И то, что происходит сейчас…

Ребятам хочется продолжить волшебство. Я начинаю петь о том, что остаётся в памяти — как в забытом, но живом воспоминании. Но из зала — умоляющий крик. И Эдик подхватывает песню о звёздах, которые рассыпаются по небу. Что творится в зале!

Я вторю ему. Зал замирает в восторге. Сейчас мы — единое целое. Да, погасить звёзды нельзя.

Я ухожу переодеваться под аплодисменты. Эдик остаётся. Он поёт о своём пути — о том, как он идёт, не сворачивая. Что же он сегодня творит! И зрители, и ребята на сцене — все благодарят. Одни — в приятной тишине, растворяясь в звуках оркестра. Ребята сегодня потрясающие.

А вот уже звучит саксофон Дениса — бархатный, грустный, глубокий. А после него — рояль Эдика. Песня о самом родном, о матери. И в этот момент я выхожу на сцену. Голос Эдика звучит с новой силой — о любви, которая не кончается.

---