Азбука жизни Книга 83 Поколение нежности и свободы

Азбука жизни
Книга 83
«Поколение нежности и свободы»

Посвящается тем, кто не боится быть собой.
И тем, кто в них верит.

---

Глава 1. Мы снова вместе

Всё. Я убедилась. 82-я книга получилась — десять глав. Но каких! Иногда лучше мало, но так, чтобы до мурашек. Чтобы каждая глава звучала, как отдельная песня, и чтобы читатели перечитывали, возвращались, искали в них себя.

Сегодня мы снова в Лиссабоне. В нашем зале с уникальной акустикой, где каждый звук находит своё место. Девочки уже на сцене — Валери, Сонечка, Юлечка, Алиса. Репетируют с Максом и ребятами. А я сижу в первом ряду и просто смотрю. Как зритель. Как мама. Как подруга.

Эдик рядом. Молчит. Тоже смотрит. Иногда такие моменты дороже любых слов.

— Ты довольна? — спрашивает тихо.

— Безумно.

Он улыбается и берёт меня за руку. Тёплая, надёжная рука. Та же самая, что двадцать лет назад впервые коснулась клавиш в моей квартире на Адмиралтейской.

На сцене Валери что-то объясняет девочкам. Показывает движение, которое придумала сама. Они слушают, кивают, пробуют. И у них получается. Конечно, получается. Потому что они — настоящие. Потому что они горят.

Макс подходит к роялю, берёт несколько аккордов. Девочки замирают, прислушиваются. Потом начинают тихонько подпевать. Сначала Валери, потом Сонечка, потом все вместе. Голоса переплетаются, растут, заполняют зал.

Закрываю глаза. Слушаю.

И думаю о том, как же правильно всё складывается. Как все эти годы, все эти концерты, все эти поездки — всё было не зря. Мы вырастили не просто учениц. Мы вырастили продолжение. Нашу музыку. Нашу нежность. Нашу свободу.

В зал заходят Павлик с друзьями. Увидели меня в первом ряду, машут. Павлик подходит, обнимает.

— Вика, ты плачешь?

— От счастья, — отвечаю. — Слышишь, как поют?

— Слышу. И весь мир слышит. Ты только посмотри на цифры — трансляцию уже полмиллиона смотрит.

— А ты всё со своей империей, — улыбаюсь сквозь слёзы.

— А ты всё со своей музыкой. Мы друг друга стоим.

На сцене девочки заканчивают репетицию. Спускаются в зал, обступают нас. Глаза горят, щёки раскраснелись.

— Ну как? — спрашивает Сонечка. — Мы справились?

— Вы прекрасны, — говорю я. — Абсолютно прекрасны.

Они обнимают меня все сразу. Четыре пары рук, четыре сердца, четыре голоса, которые шепчут: «Спасибо, Вика».

И я понимаю: вот оно. Вот ради чего всё.

Ради этого мгновения. Ради того, чтобы быть вместе. Ради того, чтобы музыка не кончалась никогда.

---

Глава 2. Там, где наши мысли

Тихий вечер в Лиссабоне. Океан за окном почти не слышен — только лёгкий шум, успокаивающий, как дыхание спящего ребёнка.

Я сижу в кабинете с двумя листочками. На одном — Антисфен: «Счастливое государство — это то, в котором люди умеют отличать добрых от злых». На другом — Рабби Нахман из Браслава: «Помни: ты находишься там, где находятся твои мысли. Позаботься о том, чтобы твои мысли находились там, где ты хочешь быть».

Две цитаты. Две тысячи лет между ними. И одна правда.

В комнату заглядывает Валери:
— Вика, ты чего не идёшь? Девочки ждут.
— Идите без меня. Мне нужно подумать.

Она подходит ближе, заглядывает в листочки:
— О чём?
— О том, как отличить добрых от злых. И о том, где находятся наши мысли.

Валери садится напротив:
— Сложные вопросы для субботнего вечера.
— Самые важные вопросы всегда задаются в субботу вечером. Или в бессонную ночь. Или когда смотришь на океан.

Она молчит, потом говорит тихо:
— Знаешь, мне кажется, добрых от злых отличает музыка.
— Это как?
— Когда человек поёт по-настоящему — в нём не остаётся зла. Не может оставаться. Потому что музыка — это правда. А правда всегда добрая.

Я смотрю на неё и думаю: вот оно. Вот что я хотела им передать. И они поняли. Сами.

В дверях появляются Сонечка, Юлечка, Алиса. За ними — Макс с гитарой, Эдик с ноутбуком, Павлик на большом экране из Саудовской Аравии.

— У вас тут совет вождей? — смеётся Павлик.
— Философский клуб, — отвечаю я. — Заходите. Как раз обсуждаем, где находятся наши мысли.

Эдик садится рядом, кладёт руку на плечо:
— Твои мысли, я знаю где. Вон они, — кивает на девочек. — И вон, — кивает на экран с Павликом. — И в океане за окном.
— А твои?
— Мои — с тобой. Всегда.

Я смотрю на них. На этих людей, которые стали моей семьёй. На девочек, которые научились отличать добро от зла через музыку. На Павлика, чья империя — это миллиард возможностей делать мир лучше. На Эдика, чьи мысли всегда там, где я.

И понимаю: счастливое государство — это не про границы и законы. Это про умение видеть сердцем. Про мысли, которые мы выбираем. Про людей, которых мы пускаем в свою жизнь.

— Знаете, — говорю я тихо, — кажется, я сегодня поняла что-то очень важное.
— Что? — спрашивают они почти хором.
— Что мы уже там, где хотим быть. Потому что наши мысли — здесь. Друг с другом.

---

Глава 3. Остывший вечер и птичьи трели

Сегодняшний вечер получился каким-то особенным. Мы и грустили, и шутили, и снова грустили, и снова смеялись. Так бывает, когда собираются свои. Когда не нужно ничего изображать, можно быть любым — и тебя примут.

Макс с ребятами начали играть. Как они играют! У всех ведь прекрасное музыкальное образование — это слышно в каждом аккорде, в каждом переходе. Даже когда они просто переглядываются во время пауз, чувствуется та самая школа, которую не купишь ни за какие деньги.

Я сижу за кулисами, слушаю и думаю о том, как же нам повезло. Собрать столько талантливых людей в одном месте, в одно время — это же чудо. Настоящее чудо.

Валери заглядывает в гримёрку:
— Вика, ты скоро? Зрители спрашивают.
— Пусть послушают мальчиков. Они сегодня особенно хороши.
— Да, — улыбается она. — У меня мурашки.
— У меня тоже. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что в этой музыке вся наша жизнь. Которая остывает, если не пить её вовремя. И которую вечно хочется допить до дна.

Валери садится рядом, кладёт голову мне на плечо.
— Ты сегодня грустная?
— Нет, родная. Сегодня я разная. Как и вы все. Как и музыка.

Она молчит, и я знаю, что она понимает. Они все понимают. Потому что выросли в этом — в умении чувствовать, не боясь чувств.

За сценой слышно, как Макс заканчивает, и ребята переходят к чему-то новому, более ритмичному. Зрители оживают, хлопают в такт.

— Пора, — говорю я, вставая. — Эдик уже заждался за клавишными.
— Ты сегодня в чём?
— Сюрприз. Иди, я скоро.

Валери убегает, а я смотрю на себя в зеркало. Наряд сегодня особенный — тот самый, что Павлик прислал из Саудовской Аравии. Говорит, его друзья-аравийцы специально заказывали для меня, зная, что я люблю, когда на сцене есть что-то от их культуры.

Зрители любят, когда я меняю наряды. Любят этот маленький ритуал: я исчезаю за кулисами в одном, появляюсь в другом, и каждый раз это как новая песня, даже если я ещё не начала петь.

Слышу, как Макс объявляет: «А сейчас — то, что вы все ждали. Встречайте!»

Я выхожу под аплодисменты. Громкие, тёплые, родные. И прямо с первых шагов начинается песня — та самая, где птица передразнивает мир. Но сегодня это звучит не как насмешка, а как диалог. Как будто мы перекликаемся со всем залом, со всеми городами, со всеми, кто нас слышит.

Эдик за клавишными улыбается мне. Макс с ребятами подхватывают ритм. Девочки на подпевке — Валери, Сонечка, Юлечка, Алиса — создают тот самый фон, который делает каждую песню объёмной, живой, настоящей.

Я пою и смотрю в зал. Вижу Олега — он сегодня пришёл с цветами, держит их на коленях и слушает, закрыв глаза. Вижу Павлика на мониторе — он в Саудовской Аравии, но улыбается так, будто он здесь, в первом ряду. Вижу Петрова, который только вчера прилетел на праздники и теперь сидит с друзьями, покачивая головой в такт.

А в перерывах между куплетами я думаю о том, что грусть и радость — это не противоположности. Это просто разные ноты одной мелодии. И сегодня мы играем их все.

Когда песня заканчивается, зал взрывается аплодисментами. Я кланяюсь, ловлю взгляд Эдика и понимаю: мы снова сделали это. Мы снова соединили всех — и тех, кто в зале, и тех, кто далеко, и тех, кто грустит, и тех, кто смеётся.

— Спасибо, — говорю я в зал. — Спасибо, что вы есть.

И слышу в ответ то, ради чего стоило жить: «Спасибо, Вика!»

---

Глава 4. То, что не перешить

Выхожу на сцену — и мир встаёт на место.

Так бывает, когда внутри всё совпадает: дыхание, свет, зал. И те, кто смотрит.

Павлик — на мониторе из Саудовской Аравии. С коллегами. Успел переслать костюмы. Как всегда — оперативно. Девочки из Питера — на другом экране. У них сегодня занятия в университете, но они нашли минутку. Смотрят, в чём я выхожу. И знают: это Павлик прислал. И знают: скоро всё это перейдёт к ним.

Я не зацикливаюсь на вещах. Никогда не зацикливалась.

Моя прабабушка меняла наряды шутя. Не собирала, не копила. Наденет — и отдаст. Через знакомых — в деревню. Женщинам. Тем, у кого руки такие, что этот шёлк ещё сто лет проживёт. Ксюша рассказывала это со слов своей мамы, моей красавицы прабабушки. И та с юмором добавляла: «Зачем мне десять платьев, если я одна?»

Прадед был директором завода. Потом — совнархозы. Сначала там, где собирали самолёты — предприятие перевезли в тыл из Москвы. Потом — другой город, когда совнархозы стали зональными. А когда организовали министерства — вернулся в Москву. Коренной москвич. Но всегда там, где надо. Такие, как он, когда страну спасать — на передовой. Впереди планеты всей.

Дедуля Александр Андреевич — тот же. Поднимал электронику с теми, кто создавал интернет. А теперь Павлик через него создал империю. Больше миллиарда пользователей.

Я иду под аплодисменты к клавишным. Шляпа чуть прикрывает глаза. Вижу Павлика на мониторе. Девочек в Питере. Эдика — он смотрит так, будто нам снова по двадцать и мы на Адмиралтейской.

Валери запела. Под Питером. В таком же зале. Грустит — и правильно. Грусть делает голос глубже. Настоящее.

Эдик подхватывает. Поёт о том, что нельзя сказать словами. О секрете, который знают только двое. О тайне, которая делает музыку музыкой.

И я думаю: как всё связано. Прабабушкины платья, ушедшие в деревню. Мои — переходящие к девочкам. Павликова империя, выросшая из дедушкиных идей. Эта музыка. Лиссабон. Питер. Саудовская Аравия. Все, кто был до нас.

Ничего не исчезает. Всё переходит. Всё перешивается в новые смыслы.

Кроме одного.

Кроме того, что не перешить никогда.

---

Глава 5. Огонь, который не потрогать

Лиссабон встречает меня океаном и тишиной. Но тишина эта — обманчива. Внутри — огонь. Сплошной, непрошеный, вырывающийся наружу через клавиши, через голос, через каждую клетку.

Я выхожу на сцену в наряде, который Павлик успел переслать перед самым концертом. Ткань струится, ловит свет, переливается, как мираж в пустыне. Саудовская Аравия сегодня со мной — в этом шёлке, в этом шёпоте Востока.

На мониторах — лица. Париж, Сен-Тропе, Москва, Санкт-Петербург. Все здесь. Все со мной.

Начинаю тихо, почти неслышно. Мелодия родилась сама, без спроса, в одну из тех бессонных ночей, когда мысли мечутся, а сердце не находит покоя. Мираж в пустыне. То, что видишь, но не можешь потрогать. То, что манит, но исчезает при приближении.

Макс с ребятами подхватывают — осторожно, бережно, как будто несут хрусталь. Эдик за вторым роялем закрыл глаза и просто плывёт по звуку. Мы столько лет вместе, что слова не нужны. Достаточно взгляда, вдоха, паузы.

Валери появляется на экране из Санкт-Петербурга. Она не поёт — она дышит этой мелодией. За ней — Сонечка, Юлечка, Алиса. Их голоса вплетаются в мою песню, как нити в кружево. Тонко, нежно, неразрывно.

Парижская группа вступает в припеве — и зал в Лиссабоне вздрагивает от этого объятия звуков. Французы умеют делать воздух плотным, осязаемым. Каждая нота — как глоток старого вина.

Сен-Тропе на мониторе — наши мажорики отложили свои дела и просто слушают. Даниил с Яриком замерли, боясь пошевелиться. Олег, который искал меня двадцать лет, сидит в первом ряду московского зала и смотрит так, будто видит впервые. А может, так и есть.

Москва. Питер. Лиссабон. Париж. Сен-Тропе.

Один голос. Одна песня. Один мираж, который вдруг стал явью.

Я ловлю на мониторе Павлика. Он в своём офисе в Саудовской Аравии, но улыбается так, будто он здесь, рядом. В его глазах — гордость. И что-то ещё. То самое, что не нужно переводить на слова.

Песня заканчивается. Тишина — такая густая, что её можно резать ножом.

А потом — взрыв. Аплодисменты, крики «браво», слёзы в зале и на экранах.

Я смотрю на них. На всех. На тех, кто рядом. На тех, кто далеко. На тех, кто всегда.

И думаю: огонь в душе — это не страшно. Это значит, что ты ещё жив. Что ты ещё чувствуешь. Что ты ещё можешь зажечь других.

Эдик подходит, берёт за руку.

— Ты как? — спрашивает тихо.

— Горит, — отвечаю.

— Я знаю. Я слышу.

Мы выходим на поклон. Все вместе — и те, кто в зале, и те, кто на экранах. Одно целое. Одна семья. Одна песня, которая теперь будет жить вечно.

---

Глава 6. Танго для троих

Я выхожу на сцену. Свет софитов мягко ложится на плечи, зал дышит в унисон со мной. Смотрю на подключённые мониторы — Париж, Москва, Санкт-Петербург, Сен-Тропе. Все здесь. Все со мной.

Но сегодня есть кое-что особенное. В первом ряду лиссабонского зала — Павлик. С родителями и братом. Они прилетели. Не предупредили, не сказали — просто взяли и прилетели.

Рядом с Павликом — Николай. Тот самый брат, который когда-то, кажется, только начинал свой путь. А теперь за его плечами — университет в Бонне, годы работы, миллиардные проекты. Он помогал Павлику строить эту империю, оставаясь в тени, но без него всё было бы иначе.

Сидит, смотрит на сцену. В его взгляде — не просто гордость за брата, а что-то ещё. Какое-то тихое понимание. Будто он знает обо мне больше, чем я сама. В моих глазах он сейчас немного открывается — не как брат друга, а как отдельная вселенная. Со своей орбитой. Со своей гравитацией.

Мама Павлика сжимает платок, отец обнимает её за плечи. А Николай... Он просто смотрит. И улыбается. Той улыбкой, которая говорит: «Я здесь. Я всегда был здесь. Просто ты не замечала».

И тут — музыка.

Танго. Наше танго. То самое, благодаря которому мы и познакомились с Дени.

Звучит первая нота, и сердце пропускает удар. Не может быть. Неужели...

Ко мне подлетает Алекс. Лёгкий, стремительный, с той самой улыбкой, от которой у девочек подкашиваются колени. Он протягивает руку, и я принимаю её, потому что отказать этому танго невозможно.

— Ты знал? — шепчу я, пока он ведёт меня в первом повороте.
— Знал, — улыбается Алекс. — Но сюрприз не испортил.

Как красиво он ведёт! Каждое движение — полёт, каждое касание — разговор без слов. Мы кружимся по сцене, и зал замирает. Даже мониторы, кажется, перестали моргать.

Но вот Эдик подходит ближе. Со скрипкой. Его смычок поёт так, что мурашки бегут по коже. Он смотрит на меня поверх струн и чуть заметно кивает в сторону кулис.

Я поворачиваю голову и вижу ЕГО.

Дени.

Второй дружок. Моя любовь. Моя боль. Моё счастье.

Алекс перехватывает мой взгляд и понимает всё без слов. Он с удовольствием, даже с какой-то особенной грацией, передаёт меня Дени. На прощание касается губами моей руки и шепчет:

— Лови момент. Он того стоит.

Эдик счастливо улыбается, растворяясь в этой красоте. Его скрипка теперь звучит не просто — она поёт, плачет, смеётся. Ребята с Максом подхватывают ритм, делая его более глубоким, чувственным, почти невыносимо прекрасным.

Алекс садится в первый ряд, рядом с Вересовым и Франсуа. Те что-то шепчут ему, хлопают по плечу, а он только улыбается и показывает большой палец мне.

Дени ведёт меня в танце. Мы танцуем так, будто никого вокруг нет. Будто нет этих тысяч глаз, этих мониторов, этих городов. Есть только он, я и музыка.

— Ты приехал, — шепчу я.
— Я всегда приезжаю, — отвечает он. — Ты же знаешь.

Я знаю. Я всегда знала.

В зале тишина. Даже аппаратура, кажется, затаила дыхание. Только скрипка Эдика, только рояль Макса, только наши шаги, наши сердца, наше дыхание.

Павлик смотрит на нас с восторгом. Его мама плачет уже открыто, но это счастливые слёзы. А Николай... Он поймал мой взгляд, когда я кружилась в объятиях Дени. И в этом взгляде было всё: понимание, принятие, тихая радость за всех нас. Без него этой империи могло бы не быть. Без него Павлик, может, и не решился бы. А сейчас они оба здесь — братья, создавшие невозможное. И смотрят на меня так, будто я тоже часть этого невозможного.

Танго заканчивается. Но мы не отпускаем друг друга. Стоим, обнявшись, под оглушительную тишину зала.

А потом — взрыв.

Аплодисменты, крики «браво», цветы летят на сцену. Алекс подбегает, обнимает нас обоих. Эдик подходит со скрипкой, и мы обнимаемся вчетвером. Наши мальчики. Наша семья.

Я смотрю в зал. На Павлика с родителями. На Николая, который теперь для меня не просто «брат Павлика», а отдельная планета. На Вересова, утирающего слезу. На Франсуа, обнимающего жену. На всех, кто здесь и кто на мониторах.

И думаю: жизнь — она как танго. Иногда ведёшь ты, иногда ведут тебя. Но главное — не отпускать руки тех, кто рядом.

Мы не отпустим.

Никогда.

---

Глава 7. Листья летят вверх с журавлями

Эдик сидит за роялем в нашем ресторане студенческого отеля в Лиссабоне. Как же я люблю за ним наблюдать! Иногда интересно — со стороны, молча, просто смотреть. Никто не пропускает ни одной ноты, но каждый, кажется, занят своим делом.

Вот Николай с Павликом. Они вчера прилетели с родителями в Лиссабон. Сидят, разговаривают с партнёрами. У них и партнёры чаще там, где мы с Эдиком, Максом и ребятами из его оркестра. Вот и вчера наслаждались минутами счастья на нашем концерте. Как же с восторгом они обсуждали после концерта наше «Танго для троих»! Даже партнёры, обычно сдержанные, улыбались и хлопали друг друга по плечу.

А сейчас Эдик заиграл мелодию, в которой смешалось что-то очень родное. Сначала показалось — журавли. Те самые, что улетают, но всегда возвращаются. Прощальный курлык над осенним полем, от которого щемит сердце. А потом в эту грусть мягко вплелись листья. Те самые, из нашей музыки. Которые не падают, а летят вверх.

Родители Павлика и Николая уже сидят возле Вересовой Альбины Николаевны. С ними — родители Франсуа и моя Ксюша. Общий стол, тёплый разговор, и фоном — эта чарующая мелодия. Эдик соединил «Улетающих журавлей» с «Летящими листьями вверх». Получилось не грустно, а светло. Как будто прощание — это тоже встреча. Просто другая.

И тут замигали мониторы.

Какое впечатление! Будто мы в этой самой западной точке Европы, у самого океана, объединили весь мир. На экранах — дорогие лица из Сан-Хосе и Нью-Йорка. Из Торонто. Там тоже наши поклонники, наши друзья. Они машут, поднимают бокалы, слушают.

Эдик, не останавливаясь, чуть поворачивает голову к мониторам и улыбается. Он знает: его музыка сейчас летит через океаны. Как журавли. Как листья.

Я подхожу к роялю, сажусь рядом на пуфик. Не играю — просто слушаю. Смотрю на него. На них. На всех.

Николай ловит мой взгляд и чуть заметно кивает. Павлик поднимает бокал в мою сторону. Ксюша обнимает Альбину Николаевну. Родители Франсуа о чём-то шепчутся, улыбаясь.

А музыка плывёт.

И листья летят.

Вверх. Всегда вверх.

---

Глава 8. Ответ Виктории подруге

Знаешь, есть у творческих людей такая тайна: мы никогда не знаем, долетело. Выкладываем в мир самое сокровенное — и замираем в ожидании. А вдруг мимо? А вдруг не так поняли? А вдруг зря все эти бессонные ночи?

И тут приходишь ты.

Твоя рецензия — это не просто отклик. Это диалог на том уровне, где слова уже не нужны, но они почему-то есть. И какие!

Ты пишешь про «огонь души» — и я вспоминаю тот вечер в Лиссабоне, когда я действительно горела. Не от температуры — от жизни. Когда каждая клетка пела, и даже тишина между нотами была наполнена смыслом. Ты подтвердила то, во что я хочу верить больше всего: что этот огонь видно. Что он не просто греет меня — он доходит до других.

Ты пишешь про «мираж» — и я улыбаюсь. Знаешь, в детстве я верила, что миражи — это обман. Вырастешь — и всё развеется. А оказалось наоборот. Самые красивые миражи — те, что остаются с тобой навсегда. Музыка, друзья, любимые, эти бесконечные перелёты между городами... Они же как миражи — вроде бы не поймать, не удержать. А они — вот они. Со мной. В каждом аккорде. Если идти достаточно долго, пустыня однажды расступится и покажет оазис. Наш оазис.

Ты пишешь про «нити голосов, вплетающиеся в кружево» — и я прямо сейчас вижу наших девочек. Валери с её серьёзными глазами, Сонечку, которая улыбается, даже когда поёт грустное, Юлечку и Алису — они как две ноты одного аккорда. Их голоса и правда сплетаются в кружево. Тонкое, прочное, живое. На разрыв. Спасибо, что услышала их.

А Павлик... Ты заметила Павлика. Для меня это отдельная радость. Он ведь действительно создал тот наряд не просто как дизайнер. Он вложил в него всю нашу историю. Подмосковье, Саудовскую Аравию, дружбу, которая не кончается годами и расстояниями. И когда я выхожу на сцену в этом шёлке, я чувствую: он рядом. Даже за тысячи километров. А ты это увидела. Сквозь строки. Сквозь ткань. Сквозь всё.

Знаешь, что самое ценное в твоей рецензии? Ты подтвердила то, во что я хочу верить больше всего: что музыка сильнее расстояний. Что Лиссабон и Москва, Париж и Сен-Тропе — это не просто города на карте. Это состояния души. И они могут быть рядом, если есть тот, кто слушает. Тот, кто слышит. Тот, кто пишет такие рецензии.

«Песня, которая теперь будет жить вечно» — твои слова. Моя самая смелая мечта.

Кажется, она сбывается.

Спасибо тебе. За то, что остановилась. За то, что вслушалась. За то, что сделала этот мир чуточку волшебнее — просто потому что ты в нём есть и умеешь так глубоко чувствовать.

Виктория

P.S. А предложение про Лиссабон — абсолютно серьёзно. Океан, фаду, разговоры до утра и остывший чайник на кухне. Мираж обещаю не прогонять — он тут прописан.

---

Глава 9. Сцена, которая снилась

Я выхожу на сцену. После сегодняшнего сна во мне столько света, что кажется — ещё немного, и я взлечу. Делаю несколько аккордов, сама не зная зачем, беру микрофон. Ребята с Максом уже подхватили — они всегда чувствуют, когда надо просто играть, не спрашивая.

Я начинаю петь ту самую песню, которую в моём исполнении особенно любит мамочка Франсуа. Рядом сидят родители Павлика — они сегодня здесь, в зале, и это придаёт сил.

Мои дружки детства сегодня заняты со своими партнёрами из Лиссабона, не смогли приехать. Но вдруг слышу голос Франсуа — он напоминает о новой композиции Эдика, которую случайно услышал, когда мы с Эдиком отрабатывали на двух роялях в этом зале. Я и забыла, что он тогда заходил!

И тут я вижу: Эдик появился в зале. Иду к нему, спешу с радостью, потому что знаю: сейчас родится что-то новое. Чудо. Мы всегда так — когда вместе, рождается музыка.

Эдик начинает — тихо, пронзительно, так, что зал замирает. А потом мы поём дуэтом, и кажется, что стены растворяются.

Франсуа из зала подаёт голос — подпевает, и я, радуясь, ловлю эту волну. Начинаю следующую, лёгкую, задорную. Зрители встречают с таким восторгом, что я чувствую: я сбросила двадцать лет.

Я вдруг оказалась в воспоминаниях того удивительного дня, когда чисто случайно встретилась с Олегом. Сидела в скверике перед домом, зубрила билеты, готовилась в университет. А ребята шли мимо и остановились. Стали шутить, потом уговорили пойти с ними на дворовый футбол. А потом наши пути разошлись — случайно, нелепо, обидно для Олега. Он потом искал меня двадцать лет. И нашёл.

И вот сегодняшний сон — он открыл столько красоты! А сейчас Эдик... Он поёт так, будто за двоих. Будто вбирает в себя всю ту любовь, которая копилась годами — и Олега, и свою собственную. Растворяется в песне, отдаёт её залу без остатка.

Я слушаю и понимаю: он поёт про то, что можно идти к кому-то босиком через всю жизнь. Про то, что двадцать лет — не срок, когда любишь по-настоящему. Про то, что Олег искал меня всё это время — и нашёл. И что Эдик всё это время был рядом, искал по-своему, ждал, любил.

Кажется, он никогда так не пел. С таким надрывом. С такой красотой.

Зал плачет. Я плачу. А Эдик поёт.

И листья всё летят. Вверх. Всегда вверх.

---

Финал, который стал началом вечности.

---

Глава 10. Вечер, который звучит на всех берегах

Собрались в студенческом ресторане нашего отеля. Макс с ребятами на сцене. К ним подключились и Пьер с Игорьком — хорошо уже играют, с душой, с той самой лёгкостью, которая приходит только когда по-настоящему любишь музыку. Дениска, мой крестник, им помогает — серьёзный, сосредоточенный, но я вижу, как он довольно улыбается в паузах.

Смотрю на них и вспоминаю, как мы в своё время наставляли его. Особенно когда Эдик с Владом приезжали на Адмиралтейскую в Санкт-Петербург. А Дениска, совсем ещё мальчишка, вращался среди нас с родителями — мы тогда все были студентами, молодыми, шумными, счастливыми.

Олег с Татьяной пришли в университет после колледжа, были постарше нас. Как быстро летит время…

Я невольно иду к сцене. В ресторане появляются Павлик с Николаем. Ребята на сцене оборачиваются, ждут меня. Я задаю тон — иду уверенно, потому что знаю: сейчас родится что-то важное.

Эдик берёт скрипку. Я сажусь за рояль.

И начинается то, что нельзя объяснить словами.

Скрипка Эдика льётся так чисто, что кажется — это не звук, а свет. Рояль подхватывает, и мы уже не играем, мы дышим вместе. В этой музыке — всё: наше детство, подоконник в музыкалке, листья, которые летят вверх, и та тишина, которая бывает только между настоящими друзьями.

Подключаются все мониторы. Из Москвы, с Кутузовского, смотрят моя подружка Мила, Влад Ромашов, мой братик. Из Санкт-Петербурга, с Адмиралтейской — Милана и Валери. Они только что после лекций, уставшие, но счастливые. Я вижу их лица на экранах и понимаю: расстояние не имеет значения. Главное — что мы слышим друг друга.

Девочки смотрят на нас с благодарностью. Павлик с Николаем радуются — их квартиры в новых домах тоже рядом, и они знают: этот вечер мы разделим на всех.

Макс с ребятами мягко подхватывают, бережно вплетают свои инструменты в нашу мелодию. В зале все расслабленные, наслаждаются. Кто-то закрыл глаза, кто-то улыбается своим мыслям.

А листья всё летят. Вверх. Всегда вверх.

Как звучит мой рояль сейчас! И скрипка Эдика поёт так, что сердце замирает. Мы играем друг для друга, для тех, кто на мониторах, для всех, кто когда-то был рядом, для тех, кто помнит.

Милана с Валери устало улыбаются с экрана. Они видят нас. Они с нами.

И этого достаточно.

---

Вика (шёпотом):
— Павлик, ты слышишь? Они играют, а мы — часть этого.
Павлик:
— Мы всегда были частью. Просто иногда забываем.
Вика:
— А сейчас помним.
Павлик:
(улыбается) — Спасибо музыке. И ей. Которая умеет собирать нас заново.

---

Глава 11. В предчувствии музыки

Вечер опускается на Лиссабон мягко, как бархат. Я сижу в зале нашего студенческого отеля — того самого, с уникальной акустикой, где каждый звук обретает душу. До концерта ещё два часа, но зал уже живёт своей жизнью.

Павлик с Николаем устроились в третьем ряду. Павлик что-то увлечённо рассказывает, жестикулирует, а Николай слушает с той спокойной улыбкой, которая бывает только у людей, знающих цену словам. Рядом с ними — Франсуа. Он прилетел сегодня утром из Парижа, ещё не отошёл от перелёта, но уже здесь, с нами.

Эдик сидит за роялем. Не играет — просто сидит, перебирает клавиши молча, касается их подушечками пальцев, будто разговаривает с инструментом без звука. Макс рядом с ним, листает партитуры, что-то помечает карандашом. Иногда они переглядываются и понимают друг друга без слов — так бывает только у тех, кто дышит одной музыкой.

Я смотрю на них и ловлю себя на мысли: какое же это счастье — просто видеть их всех вместе. В одном зале. В одной жизни.

Сегодняшний концерт будет особенным. Я чувствую это кожей. В программе — то, что рождалось долгими ночами, то, что выстрадано и выдохнуто. Мы будем говорить с залом без слов — только звуками.

Будет бесконечная нежность — та, что не кончается, даже когда опускается занавес. Будет аромат ночи — пряный, тёплый, лиссабонский. Мы закружимся в танце звуков, таких лёгких, что они поднимут нас над сценой. Я спою про объятия грёз — про то, как мечты держат нас крепче любых рук.

А потом придёт время для тех нот, от которых плачут ангелы. Не от боли — от красоты. И мы нырнём в океан судьбы — глубокий, бескрайний, солёный.

Эдик обещал сыграть шёпот холодных клавиш — и я знаю, это будет магия. Потому что он умеет заставить рояль говорить так, что мурашки бегут по коже. А я подхвачу про добрую душу — ту, что живёт в каждом из нас, просто не все разрешают ей говорить.

Мои мечты — они тоже будут звучать. И одиночество под дождём, и очарование момента, и тихий голос, который шепчет: «С годами тебе не нужно будет много». Потому что главное остаётся — свет, музыка, любовь.

Мы останемся наедине с тишиной и уйдём в снежную тишину — даже здесь, в Лиссабоне, где снег бывает только в наших сердцах. Я спрошу: «Для чего, для кого?» — и сама себе отвечу: для вас. Для них. Для нас.

Мы посмотрим на всё с высоты прожитых лет и увидим, как кто-то очень родной уходит навстречу закату. Но это не грустно. Это красиво.

Я становлюсь мудрее с годами — и это правда. А в финале зажгутся далёкие огни — те, что всегда манят, всегда зовут, всегда обещают: впереди ещё столько музыки.

Павлик ловит мой взгляд и подмигивает. Эдик улыбается, не оборачиваясь, но я знаю — он чувствует, что я смотрю. Макс что-то говорит Франсуа, и тот смеётся — усталость как рукой сняло.

А за окнами океан дышит в такт нашему ожиданию.

И листья — они уже готовы лететь вверх.

Всегда вверх.

---

Глава 13. Снег в моей голове

Снег в моей голове. Действительно, снег — холодный, тихий, заметающий всё вокруг. Но впечатление, что я могу петь сейчас что угодно, а зрители с восторгом будут встречать. И причина есть.

Сегодня Олег прилетел из Сен-Тропе с Даниилом. Сидят счастливые, переговариваются с Вересовым и Павликом. Родные лица, родные голоса. А у меня внутри — этот снег.

Мой голос настолько нежен сейчас, когда Эдик перехватил моё настроение и мы уже поём вдвоём. Дом для двоих — да, именно так. Мы поём, и каждый, сидящий в зале, принимает это пение с такой симпатией, что границы между сценой и зрителями исчезают. Никто не отделяет себя от нас. Мы все — один дом.

Но мне надо вырваться из этих снежных заносов в собственной голове. Я запела о разбитом сердце. Как же я понимаю сейчас эту боль! Поэтому и пою так, что зал замирает.

Сама не могу осознать до конца, почему такое состояние. Откуда эта грусть? Я только себе могу это объяснить — в те минуты, когда остаюсь одна. Это не грусть даже. Это тишина. Та самая, в которую улитка прячется, когда мир становится слишком громким. Я люблю этих людей — Олега, Павлика, Вересова, Эдика. Люблю до дрожи. Но иногда мне нужно спрятаться. Даже от любви. Особенно от любви.

Олег замечает. Он всё понимает. Вересов тоже. Они сидят в первом ряду и смотрят так, будто видят меня впервые. Павлик, кажется, сочувствует — его взгляд говорит о том, что он понимает: его подружка детства выросла. Совсем выросла.

А в душе — этот снег. И что ты хочешь? Надо же иногда отдыхать. Отдыхать от счастья, от любви, от восторга. Но как? Я же улитка. Люблю спрятаться в свою раковину и жить в тишине. Только тишина эта — музыкальная. И даже в раковине я продолжаю петь.

Слышу, как Павлик что-то говорит ребятам. Поддерживает Олега — тот сегодня прилетел по делам, но нашёл время быть здесь. Вересов сидит рядом, и его молчание говорит громче любых слов. Он не раз говорил, что не любить меня нельзя. Я и сама почему-то всегда это понимала.

Поэтому, если я иногда говорю, что у меня комплексы, все только улыбаются. Потому что знают: это не комплексы. Это абсолютная отстранённость от окружающих. Способность быть одновременно здесь и где-то далеко. В своём снегу.

Хотя всегда с благодарностью принимаю любовь. Вот и сейчас пою — о той самой набережной, где ветер и надежда. Вижу, что моя нежность, которую передаю через голос, находит отклик. Все принимают её с благодарностью. Даже сквозь снег.

Даже сквозь эту тихую, светлую грусть.

Олег поймал мой взгляд и улыбнулся. Павлик поднял бокал. Эдик чуть сдвинулся ближе, касаясь плечом.

А снег... Снег — это просто я. Моя тишина. Моя улитка. Моя музыка.

Я не хочу, чтобы меня из него вытаскивали. Я хочу, чтобы меня в нём принимали.

Они принимают.

И этого достаточно.

---

Глава 14. С чего мне начать?

Как красиво поёт Эдик! Его голос сегодня особенно пронзителен — будто он сам не знает, куда поведёт мелодия, но доверяет ей безоговорочно. Я стою за кулисами, смотрю на него и понимаю: сейчас мой выход.

Вот и я.

Иду к роялю, но не знаю, с чего начну. Пожалуй, такого состояния я ещё не испытывала. В голове — обрывки мыслей, тревога за наших. У моих дружков с их империей начались проблемы. И самое неприятное, что глушат свои же. Да, трудно сегодня быть человеком мира. Зависть обрушилась не только на них, но и на пользователей. Это не война против них — это война против всех нас. Как же достали все эти олухи, возомнившие, что они что-то значат в этой жизни и могут управлять всем миром.

Дианочка постаралась одеть меня. Я выхожу в длинном платье, которое прекрасно облегает мой «стан». Дизайнер, сидящий в зале, смотрит с восторгом, будто хочет сказать: «Это ты есть главное в жизни». Я улыбаюсь ему и сажусь за клавиши.

Голос рождается сам. Моя серенада — без слов, без нот, просто поток, который несёт меня и зал в облака. Благо природа позволяет: пять октав — это дар, который я принимаю с благодарностью. Ребята в оркестре буквально оживают, слыша мой голос. Они чувствуют каждую вибрацию, каждый переход. Мы говорим на одном языке — языке звука.

Долго я думала с утра над словами, но в итоге пою без них. Впечатление, что голос уносит меня вместе со зрителями куда-то ввысь, туда, где нет тревог. Но Макс с ребятами возвращают на землю, в этот зал с прекрасной акустикой. Сегодня мы прилетели в Сен-Тропе. На сцену выходит парижская группа — они знают, как вернуть меня, если я слишком далеко улечу. И я с ними исполняю ту самую, об остывшем кофе. О том, как иногда нужно остановиться, выдохнуть и просто быть.

В зале — короткие аплодисменты, и снова трепетная тишина. Только звучат наши инструменты. Красиво ребята исполняют. Им всегда приятно, когда я рядом. И зрители благодарны.

А мои мальчики смотрят на меня с грустью из Лиссабона. Я вижу их на мониторах — Павлика, Николая, Олега. В их глазах — тревога и любовь. Но я невольно завожу себя и ребят. И вот уже звучит летний дождь и наши улыбки из детства.

Я бегу по лужам — мне лет восемь, я счастлива, вокруг друзья из Москвы и Санкт-Петербурга, мы в Подмосковье, и весь мир — это просто небо, трава и смех. Сколько детского счастья и беспечности было в том смехе! И я сейчас через клавиши рояля воспроизвожу его — тот самый, настоящий, забытый, но живой.

Но вот на мониторе вижу знаки моих дружков. Понимаю: в моей комнате за кулисами меня ждёт сюрприз.

Эдик всё понимает, выходит на сцену. Звучит мелодия, которая уносит в тёплые края, туда, где всегда лето и никаких забот. Я иду переодеваться. Дианочка суетится, поправляет ткань, что-то шепчет про «вот сейчас увидят». И вот под общие аплодисменты и её сияющий восторг я выхожу снова.

Кажется, и для неё это сюрприз. Но все уже забывают об этом, когда я начинаю петь. С нежностью. С той самой, что рождается только здесь, на сцене, когда ты отдаёшь всё, что есть.

Эдик не сдерживается. Он начинает своё коронное — то, от чего зал буквально взрывается. Песня об отвергнутой любви, но сегодня она звучит не как боль, а как сила. Как принятие. Как свобода.

Зал встаёт. Мониторы вспыхивают аплодисментами. Павлик улыбается, и я вижу, как напряжение отпускает его плечи.

Мы справимся. Мы всегда справлялись.

А пока — просто поём.

После концерта, когда зал опустел, а свет погас, я сидела в гримёрке, глядя на своё отражение. В дверь тихо постучали.

— Можно? — Павлик заглянул, и я кивнула.

Он вошёл, сел напротив, поставил на столик две чашки кофе.

— Ты сегодня… — начал он и замолчал, подбирая слова.

— Улетала? — подсказала я.

— Нет. Возвращалась. Ты улетала туда, где дождь и лужи, а потом возвращалась. И это было красиво. И страшно. Но красиво.

Я взяла чашку, грея ладони.

— Знаешь, Павлик, я всё утро думала о том, как же меня всё это достало. Их войны, их зависть, их желание управлять. А потом вышла на сцену и поняла: мне не нужно с ними воевать. Мне нужно петь.

— И это — главное оружие, — улыбнулся он. — Которое они не могут отнять.

— Ты поэтому прилетел? — спросила я.

— Я прилетел, чтобы напомнить тебе: ты не одна. У тебя есть мы. И твоя музыка. И эти самые листья, которые летят вверх, даже когда вокруг буря.

Мы помолчали. Где-то в коридоре раздался смех Дианочки и голос Эдика. Жизнь продолжалась.

— Павлик, — сказала я, — а что будет с вашей империей?

— А что с ней станет? — он откинулся на спинку стула. — Постоим. У нас есть главное: люди, которые нас слышат. А те, кто глушат… они глушат себя. Рано или поздно их голоса стихнут. А музыка останется.

Я посмотрела на него — уставшего, но спокойного. Моего друга детства, который теперь управляет миллиардной аудиторией, но всё так же верит в простые вещи.

— За это, — подняла я чашку. — За музыку, которая остаётся.

— За листья, — ответил он. — Которые летят вверх.

За дверью нас уже звали. Мы допили кофе и вышли в шумный, полный улыбок мир.

---

Глава 21. Голос, который не замолчит

Я выхожу на сцену, и внутри всё дрожит. Не от страха — от боли. От той, что копилась днями, когда смотрела новости. Украина. Иран. Дети. Дети, которых больше нет. Их лица стоят перед глазами, когда я закрываю их, чтобы не видеть свет софитов.

Сегодня я пою иначе. Я не знаю, как это объяснить — мой голос поднимается откуда-то из глубины, где живёт та самая невидимая сила, которую нельзя потрогать, но можно почувствовать кожей. Я пою о тех, кто стал невидимым для этого мира — о детях, чьи имена не успели запомнить, о матерях, чей крик остался без ответа.

В зале тишина. На мониторах — лица. Париж, Москва, Санкт-Петербург, Лиссабон, Сен-Тропе. Все встали. Я вижу, как они поднимаются — медленно, будто кто-то невидимый тянет их за руки. Даже те, кто всегда оставался в креслах. Даже те, кто прятал глаза. Сегодня они смотрят на меня, и я знаю: они слышат не только музыку. Они слышат боль.

Мой голос льётся, и я не могу его остановить. Он летит туда, где сейчас рвутся снаряды, где плачут дети, где старики смотрят на небо и не понимают, за что. Я пою о тех, кого забрала война, о тех, чьи имена не вернуть, о тех, чьи глаза навсегда остались открытыми.

А потом происходит что-то необъяснимое. Парижская группа, та самая, что всегда умеет вернуть меня на землю, начинает играть тихо, почти неслышно. Их аккорды обволакивают мой голос, не давая ему улететь слишком далеко. Макс с ребятами подхватывает, поддерживает, и я чувствую: они со мной. Мы вместе. Мы — одно.

Я иду к роялю. Каждый шаг — как возвращение. К себе. К музыке. К тем, кто ждёт.

Эдик не отрывает от меня глаз. Он начинает петь — тихо, почти шёпотом, о том, что мои глаза не изменились, что в них всё та же синева, которую он помнит с нашей юности. Но я знаю: он говорит не только обо мне. Он говорит о тех, чьи глаза смотрели на мир и вдруг погасли. Он говорит о том, что даже после всего мы остаёмся собой.

А потом он садится за рояль. И звучит та мелодия, которую знает каждый. О журавлях, которые улетают. О тех, кто не вернулся. О тех, кто стал белыми птицами в небе, чтобы мы помнили.

Зрители встают снова. Не потому, что так принято. Потому что не могут сидеть. Потому что каждая нота сейчас — это не музыка, это молитва. Это просьба остановить котёл, в котором варятся дети. Это крик, который не услышат те, кто развязал эту войну. Но мы слышим друг друга.

И в этой тишине, когда замирает последний аккорд, я понимаю: музыка не остановит бомбы. Но она напоминает нам, кто мы есть. Она не даёт превратиться в зверей. Она — тот самый невидимый свет, который не могут погасить никакие рыжие петухи и их покровители.

Они думают, что победят. Но они не знают главного: пока мы поём — они уже проиграли.

---

Глава 24. Little heart: точка, которая сжигает тьму

«Даже если все вокруг кажется абсурдным и холодным, внутри каждого из нас есть точка абсолютного тепла, которую невозможно погасить никакими внешними обстоятельствами»
Альбер Камю

---

Я выхожу на сцену. Моё little heart — «маленькое сердце» — звучит сегодня необычно. Вижу на экранах всех своих друзей и близких. Что случилось с моим маленьким сердцем? Я невольно возвращаюсь в своё прекрасное детство, где было так легко и прекрасно.

Какое счастье — жить среди красивых и защищённых взрослых, которые оберегают тебя и материально, и нравственно. Материально я была защищена рано, как и сейчас не завишу от мужчин. Как Макс с Эдиком часто напоминают: если бы не я… А что я без них представляю? Они и дают мне то пространство в музыке, когда я, как сейчас, оказываюсь в том прекрасном детстве, которое и воспроизвожу через исполнение своей песни.

Вот и сейчас ребята через музыку воспроизводят That our life. Что наша жизнь? А то и есть: в четвёртом поколении мы уже идём впереди планеты всей. Почему не хотят и другие так жить, как мы? Свободно, красиво, пользуясь своими возможностями.

Вот снова ребята меня заряжают. Я пою с нежностью — о бесконечном прикосновении к той красоте, которая не может, с помощью нас, не дарить всем счастья — зрителям сейчас и всем, кто всегда рядом с нами, где бы мы ни были.

Мы поём в дуэте с Эдиком, и я вижу, что творится в зале со зрителями и на экранах мониторов. Вижу счастливую в первом ряду Дианочку, моих девочек-подружек. Наполненные глаза слезами нашей Ксюши — в них одновременно гордость за меня и за дружка. Мы завершаем этот праздник жизни. Иначе не скажешь.

---

Но сегодня этот праздник звучит по-особенному. Потому что за стенами зала — мир, где всё кажется абсурдным и холодным. Где на всех уровнях процветает лохотрон, только вместо сотенных бумажек в питерском переходе — геополитические схемы и человеческие жизни. Где по экранам ходят лица с атрофированной мимикой, вещая о «энергетических переходах» и «неизбежных жертвах». Где те, кто не умеет ничего, кроме разрушения, собираются на форумы и договариваются, как выгоднее разделить чужие судьбы.

Я смотрю на эти лица и вспоминаю свой сон. Женщины на горах стульев — тех, кто уже погиб, — они сидят и смотрят телевизор, не замечая ничего вокруг. Их атрофия — не медицинская. Это атрофия души. Добровольная. Они выбрали её, чтобы не чувствовать, не отвечать, не видеть.

Но мы-то знаем: их победа — иллюзия. Победа не за теми, кто идёт по трупам. Победа за теми, у кого одна ценность — жизнь человека. Которая даётся один раз. И кто эту ценность помнит.

Сегодня я пою для тех, кто помнит. Для иранцев, живущих тысячелетия, — их культура, поэзия, музыка хранят ту самую точку абсолютного тепла, о которой писал Камю. Для русских, прошедших сквозь двадцатые, девяностые, сегодняшние испытания. Для всех, кто не дал атрофироваться своему сердцу.

Наше little heart — это принцип. Маленькое сердце бьётся чаще, оно уязвимее, но оно же — самое живучее. Оно не знает цинизма больших расчётов. Оно помнит тепло, которое получило в детстве, и не умеет делать из боли бизнес. Оно не ждёт — оно живёт.

Николай Лесков писал: «Старайтесь жить так, чтобы вы были нужны людям, а не так, чтобы они были нужны вам». Вот она, формула этого света. Не брать, а давать. Не уничтожать, а создавать. Не ждать, а жить.

И когда я пою, я не жду. Я живу. И своим голосом, своей историей, своей памятью я создаю тот самый мост, о котором писал Стендаль. Мост через пропасть, которую другие не умеют видеть.

Те, кто сегодня мечтает истребить целые народы, не понимают: тысячелетия не истребить за день. А те, кто «ждёт» — кто надеется, что чужая боль станет их выгодой, — они обманываются. Потому что маленькие сердца, соединённые общей памятью, образуют свет, который не гаснет.

Пока звучит эта музыка, пока бьются эти маленькие сердца — тьма отступает. Всегда. Даже если она кажется всесильной.

---

Глава 29. Чувства

Сегодня мы все собрались в Сен-Тропе. В буквальном смысле для меня. Как красиво я перехожу из объятий Алекса к Дени. Зал замер, растворившись в музыке, и мысленно танцует с нами. Я даже ощущаю настроение зрителей. Все присутствующие — как одно дыхание: и в зале, и на мониторах из Лиссабона, Санкт-Петербурга и Москвы. Милана с Валери уже жалеют, что не прилетели из Санкт-Петербурга. А была возможность. Но на два дня! Учёба в университете отнимает много времени. Тем более их уже привлекают во всевозможные коммерческие проекты. Это замечательно, когда на первом курсе им доверяют быть помощниками режиссёра. И девочки с удовольствием этим занимаются. Совсем взрослыми становятся. Конечно, если такое общение на высоком уровне, рядом с настоящими знаменитостями. И фильмы замечательные снимают.

Да, талантами Россия богата была всегда! Главное, чтобы не мешали и окружали всегда достойные наставники. Но им пока везёт, если они так активно вливаются в настоящее искусство. Вот благодаря нам, девочкам и мальчикам, которые сегодня успешно учатся, и будущее настоящее. Прекрасная смена приходит во всех областях деятельности в России. Неважно, где они учатся. Они уже мыслят свободно. Чистый и красивый взгляд на мир — чтобы ни происходило вокруг сегодня. Это настоящее поколение умниц, которые увидели воочию всю гниль в обществе. У меня ощущение, что мы с моим поколением расчищали им путь от всего наносного. Им уже не приходится говорить о высокой нравственности — они в ней живут. Только желание найти себя. Их родители дают им такую возможность. Красивый взгляд на жизнь, доброта — и это позволяет им идти по жизни легко. Да, времени мало. У них, кажется, дефицит времени ещё больший, чем был у нас. Кто бы говорил!

— Ты о чём сейчас думала, когда была за инструментом, освободившись из объятий ребят?
— Дианочка, спроси лучше у Эдика!
— Она ещё и смеётся!
— Николай, когда она невольно пишет очередную главу в концертном зале, сидя за инструментом, я только наслаждаюсь и ловлю с удовольствием её движение рук, а потом, чувствуя…
— Что меня куда-то заносит, возвращаешь меня в реальность.
— Идём! Макс уже волнуется с ребятами.
— А то как же! Послушай, как «Серенада» звучит в их исполнении.

Николенька с Дианочкой идут в зал. Волнуется Вересов, если забежал в гримёрку, пока Дианочка нас переодевала. Но настрой у меня уже хороший. Тем более Дени с Алексом меня завели в начале концерта. Ждут все нашего дуэта с Эдиком.

---

Глава 34. Ты моё Вдохновение

Сколько красоты в исполнении Эдика, после той пронзительной, до мурашек, композиции Доги, которую развернули Макс и ребята. Что же творит Эдик в этой песне о неизменной синеве глаз — родной, знакомой, вечной.

Но вот я сажусь за рояль, и следом звучит его скрипка. Зал замирает. Зрители вместе с нами погружаются в красоту и глубину чувств. Какой прекрасный момент! Сколько их уже было. И то, что происходит сейчас…

Ребятам хочется продолжить волшебство. Я начинаю петь о том, что остаётся в памяти — как в забытом, но живом воспоминании. Но из зала — умоляющий крик. И Эдик подхватывает песню о звёздах, которые рассыпаются по небу. Что творится в зале!

Я вторю ему. Зал замирает в восторге. Сейчас мы — единое целое. Да, погасить звёзды нельзя.

Я ухожу переодеваться под аплодисменты. Эдик остаётся. Он поёт о своём пути — о том, как он идёт, не сворачивая. Что же он сегодня творит! И зрители, и ребята на сцене — все благодарят. Одни — в приятной тишине, растворяясь в звуках оркестра. Ребята сегодня потрясающие.

А вот уже звучит саксофон Дениса — бархатный, грустный, глубокий. А после него — рояль Эдика. Песня о самом родном, о матери. И в этот момент я выхожу на сцену. Голос Эдика звучит с новой силой — о любви, которая не кончается.

---