Королевство Красных Зеркал Тьмы 3 Кровь и Пепел

Глава семнадцатая: Битва в зеркале

У ада не было времени.
Эта мысль снова и снова всплывала в голове Майкла, как гвоздь, вбиваемый в череп. Ни рассвета, ни луны, ни вращения звёзд — только вечное, пульсирующее красное свечение, сочащееся из каждого угла красного зеркала, как гной из раны.
Под ногами красные кристаллы издали резкий звук — как будто он наступил на бесчисленные осколки костей.
Змей смотрел на него. В этих глазах что-то двигалось — не сила, не ярость, а нечто более древнее и более хрупкое. Страх. Но не страх смерти. Страх перед чем-то, что он уже предвидел, но не мог предотвратить.
«Ты убил Баала», — сказал Змей. «Это жалкое маленькое существо. Ты съел его, как кусок гнилого мяса».
«Он заслужил это».
«Да. Он заслужил». — Уголок рта Змея искривился в улыбке, но улыбка раскололась посередине, как разбитое зеркало. «Но знаешь, Майкл? Он тоже когда-то был мной. Много лет назад, когда я ещё был на небесах, когда я ещё был Люцифером, я тоже был маленьким, голодным и глупым».
«Ты пытаешься вызвать у меня жалость».
«Нет. Я пытаюсь заставить тебя понять». — Змей поднялся с трона. Его тело дрожало, чешуя отпадала одна за другой, обнажая бледную, как мертвечина, кожу. «Я не всегда был таким. Когда-то я был светом. Когда-то я был утренней звездой. Когда-то я был самым любимым ангелом Бога».
«Это было очень давно».
«Да. Очень». — Змей опустил голову, посмотрел на свои руки. Те пальцы — когда-то державшие ключи от врат рая, теперь остались лишь костями с обломанными ногтями. «Но память осталась. Эти воспоминания гложут меня, Майкл, как черви. Я каждый день помню, каково это — падать. Пламя лизало мои крылья, тащило меня с облаков в бездну. Я каждый день помню лицо Бога — то лицо, которое смотрело на моё падение без единой капли жалости».
Майкл остановился. Что-то в его груди шевельнулось. Что-то, чего он не хотел признавать.
Сострадание.
«Ты выбрал падение», — сказал он, но голос его звучал тише, чем прежде.
«Да. Я выбрал». — Змей поднял голову, и в этих красных глазах что-то блеснуло. «Я выбрал свободу. Я выбрал бунт. Я выбрал стать своим собственным богом. Но я не выбрал цену. Я не выбрал вечность в темноте. Я не выбрал гнить в красном зеркале».
«Поэтому ты позволил Баалу тоже гнить».
«Баал выбрал свой путь. Как и я выбрал свой».
«Баал не выбирал. Ты обманул его».
Змей замолчал на мгновение. Затем рассмеялся. Этот смех был ещё более сломленным, ещё более отчаянным, чем прежде.
«Да. Я обманул его. Как обманывал всех. Как обманул тебя».
Майкл стоял там, в бездне красного зеркала, лицом к лицу со своим создателем — или, вернее, своим отцом. Змей ждал. Он ждал следующего шага Майкла. Он ждал суда.
Но Майкл не двигался.
Он просто смотрел. Смотрел на разрушение Змея, на его упадок, на его отражение в красном зеркале — то, что когда-то было Люцифером, а теперь осталось лишь пустой оболочкой.
«У тебя есть ещё что сказать?» — спросил Майкл.
Змей посмотрел на него. Эти глаза — глаза, которые когда-то заставляли бесчисленные души дрожать, — теперь были лишь двумя слабыми красными огоньками.
«Есть», — сказал Змей. «Я хочу сказать… я устал».
Майкл молчал.
«Я устал, Майкл. Я устал от этой игры. Я устал быть запертым в красном зеркале, устал смотреть на тебя и на мою человечность — те чувства, которых я никогда не смогу понять, — устал смотреть, как ты любишь эту женщину, устал смотреть, как ты предаёшь меня». — Голос Змея начал дрожать. «Я устал существовать».
«Ты просишь меня убить тебя».
«Нет». — Змей покачал головой, это движение было медленным, как в болоте. «Я прошу тебя… позволить мне исчезнуть. Не умереть. Смерть — это способ существования. Я просто хочу перестать существовать. Хочу стать ничем. Хочу стать тем, чего никогда не было».
Майкл смотрел на него. Он думал — это ловушка? Змей ударит в последний момент, как делал всегда? Но когда он смотрел в эти глаза — разбитые, потускневшие, лишённые всякого света — он знал, что это правда.
Змей действительно хотел исчезнуть.
И это пугало Майкла больше, чем любая сила.
«Ты понимаешь, что это значит?» — спросил Майкл. «Если ты исчезнешь, всё красное зеркало рухнет. Все души, которые ты здесь заточил — те, кого ты поглотил, кого мучил, — освободятся».
«Я знаю».
«Куда они пойдут?»
«В рай. В ад. Я не знаю. Мне всё равно». — Змей закрыл глаза. «Может, они начнут заново. Может, они, как и ты, найдут что-то… что-то более важное, чем существование».
«Ты не хочешь узнать?»
«Нет». — Змей открыл глаза. В них было странное спокойствие, как море после бури. «Я хочу узнать другое».
«Что?»
«Будешь ли ты меня оплакивать?»
Майкл замолчал. Красное зеркало пульсировало вокруг него. Заточённые души шептали в глубине, как бесчисленные змеи, скользящие в темноте.
«Нет», — сказал Майкл. «Я не буду тебя оплакивать».
Змей улыбнулся. Эта улыбка больше не была сломленной, не была отчаянной. Это была просто улыбка — усталая, принимающая, странно спокойная.
«Хорошо», — сказал он. «Тогда этого достаточно».

Глава восемнадцатая: Ложь и клетка

Майкл стоял перед Змеем, его рука лежала на поверхности красного зеркала. Зеркало дрожало под его ладонью, как сердце, готовое остановиться.
«Знаешь», — сказал Майкл, — «я когда-то ненавидел тебя».
«Я знаю».
«Я ненавидел тебя за то, что ты создал меня. За то, что дал мне это существование — это получеловеческое, полудемоническое, вечно никому не принадлежащее. Я ненавидел тебя за то, что ты пытался насмехаться над моей любовью к Мисти, использовать как инструмент».
Змей не ответил.
«Но больше всего я ненавидел тебя», — продолжил Майкл, — «за то, что ты заставил меня поверить, что я твой сын. Ты заставил меня поверить, что моя сущность зла. Ты заставил меня поверить, что что бы я ни делал, что бы ни выбирал, я — твоё творение, навсегда неспособное избавиться от твоей тени».
«Я никогда тебе не лгал», — сказал Змей.
«Ты сказал, что ты мой отец».
«Я твой отец».
«Нет». — Майкл покачал головой. Его голос был спокойным, и это спокойствие было страшнее ярости. «Ты не отец. Отец — это не создатель. Отец — это воспитатель. Отец — это защитник. Отец — это тот, кто протягивает руку, когда ты падаешь. Отец — это тот, кто смотрит, как ты растёшь, кто исправляет тебя, когда ты ошибаешься, и гордится тобой, когда ты добиваешься успеха».
Он посмотрел на Змея.
«Ты никогда не делал ничего из этого».
Глаза Змея мигнули. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать — возразить, оправдаться, сплести очередную ложь, как делал всегда, — но не сделал этого.
Потому что Майкл говорил правду.
«Поэтому», — сказал Майкл, — «я решил больше не ненавидеть тебя. Потому что ненавидеть тебя — значит, ты всё ещё занимаешь место в моей жизни. Ненавидеть тебя — значит, ты всё ещё важен».
Он поднял руку. Поверхность красного зеркала начала таять под его ладонью, как лёд под весенним солнцем.
«Кем ты меня сделал, мне всё равно. Во что ты заставил меня поверить, мне тоже всё равно. Потому что всё это в прошлом. Я больше не твой сын. Я больше не тот, кто сидел на твоём троне, носил твою одежду, произносил твоё имя».
Змей смотрел на него. В этих красных глазах что-то двигалось — не страх, не ярость, а что-то странное. Похожее на облегчение.
«Что ты собираешься делать?»
«Я заставлю тебя исчезнуть. Но не убивая тебя. Убить тебя — значит, ты всё ещё существуешь. Убить тебя — значит, ты всё ещё часть моей истории».
Рука Майкла продолжала двигаться по красному зеркалу. Поверхность начала раскалываться, от центра к краям расходились бесчисленные мелкие трещины.
«Я заточу тебя. Внутри себя. В месте, куда могу дотянуться только я. Ты будешь существовать, но не будешь существовать. Ты будешь жить, но не будешь жить. Ты будешь знать всё, но не сможешь ничего сделать».
Глаза Змея расширились. На этот раз это был страх.
«Ты не можешь —»
«Могу».
«Ты сойдёшь с ума —»
«Я уже сходил», — сказал Майкл. «Много раз. Каждый раз выживал».
«Тебя поглотят —»
«Не поглотят».
Трещины на красном зеркале расширились. Змей начал отступать, но его тело было слишком слабым, чешуя отпала слишком сильно. Он споткнулся, упал на край трона.
«Прошу тебя», — сказал Змей.
Майкл посмотрел на него. Это был первый раз — первый раз, когда Змей умолял его.
«О чём?»
«Прошу, не делай этого. Прошу, дай мне… дай мне конец. Настоящий конец».
Майкл не ответил. Он просто смотрел на Змея — на его сломленное, увядшее, когда-то бывшее Люцифером существо — и принял решение.
«Нет», — сказал он.
Красное зеркало раскололось.
Змей закричал — его тело втягивалось в Майкла, как вода в пересохшее русло. Его крик эхом отдавался в глубине красного зеркала, всё дальше, всё тише, пока не превратился в низкий гул — гул, который никогда не прекратится и никогда не будет услышан.
Майкл стоял в руинах красного зеркала. Его тело горело. Его душа кричала. Где-то внутри него Змей бился, рвал, пытался вырваться.
Но Майкл не выпустил его.
Он заточил его внутри себя — в своих костях, в своей крови, в каждой своей клетке. Он будет существовать вечно. Он будет вечно смотреть, чувствовать, знать всё. Но он никогда не сможет действовать. Никогда не сможет говорить. Никогда не сможет никому навредить.
Это была его клетка.
И его победа.

Глава девятнадцатая: Останки бессмертных

Когда Майкл вышел из красного зеркала, ад рухнул за его спиной.
Не по-настоящему рухнул — ад не может рухнуть. Ад — это концепция, состояние, вечное существование. Но красное зеркало рухнуло. Та красная кристаллическая структура, что когда-то заточила Сатану, заточила Баала, заточила бесчисленные души, рассыпалась, как стекло, когда Майкл вышел.
Те души — те, что были заточены в красном зеркале, — хлынули из разбитого зеркала. Они были как чёрный дым, как бесчисленные змеи, как река, текущая вспять, поднимающаяся из глубин ада.
Куда они пойдут, Майкл не знал. Ему было всё равно.
Он вышел из врат ада.
Человеческий мир развернулся перед ним. Но это был не тот мир, который он покинул.
Небо было залито странным красным. Не закат, не кровавая луна, а более фундаментальный, более неестественный красный — как будто само небо кровоточило. Города горели, но огонь был не обычным. Он пульсировал, как живое существо, как будто из другого мира выползли создания.
На улицах Майкл увидел их.
Гули.
Не зомби. Не восставшие мертвецы. А нечто более древнее, более тёмное, более разумное. Это были остатки душ, которые когда-то были поглощены Сатаной, заточены в красном зеркале, а теперь освобождены. У них не было тел, не было формы — только вечный голод: голод по жизни, по плоти, по существованию.
Но они не были глупы.
Они бродили по углам улиц. Они ждали в тенях. Они наблюдали. Они считали. Они знали, кто они, знали, чего хотят, знали, как это получить.
Майкл смотрел на них. Внутри него Змей шептал:
«Видишь? Вот что ты освободил. Вот что ты создал».
Майкл не ответил. Он просто стоял там, глядя на гулей, бродящих под красным небом.
И тогда он принял решение.
Ему нужна была армия.

Глава двадцатая: Древние боги и останки

«Знаешь, что гули ненавидят больше всего?»
Майкл стоял в заброшенной церкви. Это была не обычная церковь — когда-то это был подземный склеп, позже превращённый в тайное место поклонения. Те, кто когда-то молился здесь — древние, маргинальные, забытые секты, — оставили свои следы. Резьба на стенах, символы на полу, высохшая кровь на забытом алтаре.
Перед Майклом стояли двенадцать гулей.
У них не было имён. Когда-то у них были имена, были личности, были кем-то — отцами, матерями, детьми, любовниками, убийцами, святыми. Но теперь они были просто гулями. Просто голодными, разумными, вечными останками.
Но они были другими.
Эти гули не хотели есть людей. Они не хотели пожирать жизнь. Они хотели уничтожить Сатану.
«Вы когда-то были его», — сказал Майкл. «Вы когда-то были поглощены им, заточены им, использованы им как топливо. Вы помните это чувство. Чувство быть разорванным, поглощённым, переваренным, навечно запертым в красном зеркале».
Гули не ответили. Но они смотрели на него. Их глаза — если эти пустоты можно назвать глазами — были устремлены на него.
«Вы ненавидите его», — сказал Майкл. «Не потому, что я говорю вам ненавидеть. А потому, что вы действительно ненавидите. Вы ненавидите его больше, чем кого-либо, что-либо».
Один гуль двинулся вперёд. Его голос был как ветер сквозь сухие ветви:
«Ты… знаешь… что-нибудь… о… ненависти…»
«Я знаю», — сказал Майкл. «Он создал тебя. Он дал тебе существование. А потом он поглотил тебя. Он сделал тебя тем, что ты есть. Он сделал тебя гулем».
Гуль замолчал на мгновение. Затем сказал:
«Да».
«Тогда», — сказал Майкл, — «помогите мне. Помогите мне создать армию. Помогите мне уничтожить его».
«Уничтожить его… ты уже… заточил его…»
«Заточение — не уничтожение. Пока он во мне, он существует. Пока он существует, он может вырваться. Пока он может вырваться, он всегда угроза».
Майкл шагнул вперёд. Он протянул руку. На его ладони что-то формировалось — символ, печать, вызов, нарисованный его собственной кровью.
«Мне нужны вы. Ваши знания, ваша сила, ваша ненависть к Сатане. Мне нужна ваша помощь, чтобы создать армию. Армию из гулей, из древних богов, из всех, кого он ранил».
Гули смотрели на него.
И затем, медленно, один за другим, они опустились на колени.

Глава двадцать первая: Святые в крови

«Знаешь, что самое ироничное?»
Майкл стоял в комнате, полной книг. Это были не обычные книги — древние, забытые, запрещённые тексты. Дневники святых. Трактаты еретиков. Обрывки сожжённых библиотек. Эти вещи не должны существовать. Они должны были быть уничтожены, забыты, сметены в мусорную корзину истории.
Но они были здесь.
Перед Майклом сидел человек — или, вернее, тот, кто когда-то был человеком. Его звали Ян Павел. Он когда-то был священником, потом еретиком, потом человеком, которого преследовала церковь. Он прожил девяносто три года и последние сорок лет своей жизни занимался одним делом:
Коллекционированием зла.
Не злых поступков, не злых мыслей, не злых желаний. А злых людей. Тех, кого когда-то называли «монстрами». Тех, кого история запомнила, судила, казнила, прокляла.
Ян Павел коллекционировал их души.
«Самое ироничное», — сказал он, его голос был как ветер по пергаменту, — «что самые злые люди, те, кто совершил самые ужасные преступления, большинство из них… ненавидели Сатану».
Майкл посмотрел на него.
«Ненавидели Сатану?»
«Да». — Ян Павел открыл книгу. На её странице была иллюстрация — мужчина, привязанный к столбу, огонь поднимался у его ног. Его лицо было искажено — не болью, а яростью.
«Этого человека звали Жиль де Рэ. Он когда-то был соратником Жанны д'Арк, маршалом Франции. Потом он стал убийцей, педофилом, безумцем, искавшим секреты алхимии в крови детей. Он убил сотни детей».
Ян Павел перевернул страницу. Ещё одна иллюстрация, ещё один мужчина.
«Этого человека звали Петер Нирс. Он когда-то был немецким мясником, потом стал убийцей. Он убил десятки женщин, сделал из их тел колбасу и продал ничего не подозревающим покупателям».
Ещё страница.
«Этого человека звали Карл Денке. Он когда-то был нацистом. Он работал в концлагере. Он убил тысячи людей. Он вырывал их золотые зубы, переплавлял в слитки и отправлял жене».
Майкл смотрел на эти портреты. Эти лица — эти когда-то человеческие лица — теперь не существовали. Они были казнены, похоронены, забыты. Но Ян Павел помнил их.
«Эти люди», — сказал Ян Павел, — «большинство из них заявляли, что они поклонники Сатаны. Они говорили, что поклоняются Сатане, что убивают ради Сатаны, что отдают свои души Сатане».
«И что?»
«А потом они умерли». — Ян Павел закрыл книгу. «Они умерли, их души попали в ад. Они думали, что найдут там своего бога. Но то, что они нашли там, было… самим Сатаной».
Майкл замолчал на мгновение.
«И что?»
«Они ненавидят его». — Ян Павел поднял голову. Его глаза — изношенные временем, мутные, почти слепые — смотрели на Майкла. «Они ненавидят его, потому что Сатана обманул их. Он заставил их поверить, что они избранные, а потом после смерти поглотил их. Он заточил их в красном зеркале, как заточил всех остальных».
«Значит, они твои».
«Они всегда были моими. Я просто ждал того, кто захочет их использовать».
Майкл смотрел на него.
«Откуда ты знал, что я приду?»
Ян Павел улыбнулся. Эта улыбка сделала его на двадцать лет моложе.
«Потому что я ждал того, кто захочет использовать зло против зла. Того, кто захочет вызвать демонов из ада, чтобы бороться с Сатаной. Того, кто захочет вытащить самые страшные души из небытия и сделать их своими солдатами».
«Ты знаешь, что это значит?»
«Знаю. Это значит, что ты попадёшь в ад. Не в ад Сатаны, а в ад похуже — в ад, созданный твоим собственным выбором».
Майкл смотрел на него.
«Я уже в аду».
Ян Павел кивнул.
«Тогда начнём».

Глава двадцать вторая: Тринадцать печатей

Ритуал проводился под землёй.
Не в церкви. Не в храме. Не в каком-либо месте, считавшемся святым. А в заброшенном туннеле метро — тёмном, сыром, полном гнилостного воздуха. Стены покрыты чёрной плесенью, пол залит зловонной водой. Наверху пульс города дрожал, но здесь, в глубине, всё было мертво.
Майкл стоял в центре круга. Круг был нарисован его собственной кровью — не обычной кровью, а кровью, заражённой заточением Змея. Вокруг него стояли двенадцать гулей, каждый держал чёрную свечу. Пламя свечей было синим — холодным, почти ледяным синим, как будто свет был заимствован из другого мира.
За пределами круга сидел на полу Ян Павел. В его руках была книга — книга, переплетённая человеческой кожей, на обложке символ, которого Майкл никогда не видел.
«Ты готов?» — спросил Ян Павел.
«Да».
«Ты знаешь, что вызовешь?»
«Знаю».
«Эти души не будут благодарны тебе. Они не будут верны тебе. Они захотят только уничтожить Сатану — а потом захотят уничтожить тебя».
«Знаю».
«Ты всё ещё готов это сделать?»
Майкл смотрел на книгу. Смотрел на двенадцать гулей. Смотрел на круг, нарисованный его кровью.
«Начинай».
Ян Павел открыл книгу. Он начал читать — на языке, которого Майкл не понимал, языке более древнем, чем латынь, более тёмном, чем греческий, более близком к аду, чем любой человеческий язык.
Воздух в туннеле начал меняться. Он стал тяжёлым, вязким, как будто превращался в жидкость. Синее пламя начало дрожать, дрожать всё быстрее, всё ярче.
И тогда они появились.
Первый.
Мужчина в чёрной одежде. На его лице было странное спокойствие — то спокойствие, которое бывает только у тех, кто совершил непоправимое преступление и полностью принял его последствия.
«Уильям Бонинг», — сказал Ян Павел. «"Чёрная вдова". Он убил семерых. Свою жену, свою любовницу, своих друзей. Он закопал их тела в саду, а сверху посадил розы».
Бонинг смотрел на Майкла. Его глаза — пустые, бездушные — были устремлены на него.
«Сатана», — сказал он. Это имя вышло из его рта, как капля яда. «Я ненавижу его».
«Ты когда-то поклонялся ему», — сказал Майкл.
«А потом я обнаружил, что он лжец. Он обещал мне силу. Он дал мне кучу гниющих трупов».
Второй появился.
Мужчина в белом халате. На его лице была довольная улыбка — та улыбка, которая бывает только у тех, кто расчленяет человеческие тела и наслаждается каждой секундой.
«Марсель Петио», — сказал Ян Павел. «Французский "доктор смерти". Он убил десятки людей, в основном беженцев и бедняков. Он прятал их тела в квартире, пока они не сгнивали. Потом избавлялся от останков и продолжал свою работу».
Петио смотрел на Майкла.
«Когда я убивал, я говорил себе, что работаю на Сатану. Что служу тьме. Но тьма — это просто тьма. Она ничего тебе не даёт».
Третий.
Четвёртый.
Пятый.
Один за другим Ян Павел вызывал имена — те имена, которые запомнила история, которые вызывали страх, проклятия. Фриц Хаарман. Карл Панцрам. Петер Кюртен. Каждый из них был монстром. Каждый был убийцей. Каждый когда-то поклонялся Сатане.
Каждый ненавидел его.
Тринадцать печатей.
Тринадцать печатей, вырезанных кровью Майкла.
Тринадцать печатей, навсегда привязывающих эти души к нему.
Когда последняя душа была вызвана, температура в туннеле упала до точки замерзания. Майкл смотрел на них — на тех, кто когда-то был человеческими монстрами, кто когда-то поклонялся Сатане, а теперь хотел только уничтожить своего создателя.
«Вы знаете, кто я?» — спросил Майкл.
«Знаем», — сказал Уильям Бонинг. «Ты его сын».
«Когда-то был».
«Но теперь нет».
«Нет».
Бонинг смотрел на него. В этих глазах что-то двигалось — не надежда, не доверие, а нечто более простое. Интерес.
«Что ты хочешь, чтобы мы сделали?»
«Уничтожьте его».
«Что ты можешь нам дать?»
«Месть».
Бонинг замолчал на мгновение. Затем улыбнулся. Это была ужасная улыбка — улыбка человека, убившего свою жену, свою любовницу, своих друзей.
«Хорошо», — сказал он. «Мы согласны».

Глава двадцать третья: Разрывание души

Где-то внутри Майкла Змей кричал.
Он чувствовал. Чувствовал те души — те, что когда-то поклонялись ему, потом были поглощены им, потом заточены в красном зеркале. Он чувствовал их ненависть. Эту ненависть, которая была горячее любого пламени, холоднее любого льда, темнее любой тьмы.
«Нет», — сказал он. Его голос эхом отдавался в костях Майкла, как зверь, запертый в клетке. «Нет, нет, нет —»
Но эти души не слушали.
Они уже были освобождены из книги Яна Павла. Они уже вошли в тело Майкла через тринадцать печатей. Они уже нашли Сатану.
Они начали рвать.
Майкл стоял в туннеле. Его тело дрожало. Его кожа растрескивалась. Его кости скрипели. Но он не падал.
Он позволил им делать то, что они хотели.
Внутри него эти души — те, что когда-то были Уильямом Бонингом, Марселем Петио, Жилем де Рэ — начали разрывать Сатану. Не убивать — убить было бы слишком милосердно. Они просто рвали его. Кусок за куском, слой за слоем, обнажая его существование.
Сатана кричал. Он кричал от боли, от страха, от ярости. Он кричал имена, которых никогда никому не говорил — имена, которые у него были на небесах, имена, которые у него были при падении, имена, которые он создал в красном зеркале.
Но никто не слушал.
Майкл стоял там. Его глаза были закрыты. Его дыхание было ровным. Его тело кровоточило, но его душа была цела.
Он наконец сделал это.
Он наконец заставил Сатану почувствовать ту боль — боль быть заточённым, поглощённым, забытым. Ту боль, которую тот причинял бесчисленным другим.
И затем, в какой-то момент, Сатана перестал кричать.
Майкл открыл глаза.
Внутри него что-то сломалось. Не Сатана — Сатана всё ещё был там, всё ещё в его костях, всё ещё в его крови. Но что-то более важное сломалось. Воля Сатаны. Его гордость. Его вера.
Он наконец узнал это чувство.
Чувство быть заточённым, разорванным, использованным как топливо.
Майкл вышел из туннеля. Небо снаружи всё ещё было красным, но этот красный угасал — от ярко-красного к розовому, от розового к серому, от серого к нормальному, обычному, человеческому синему.
За его спиной шли двенадцать гулей. Тринадцать душ шептали внутри него.
А в самой глубине его существа Сатана плакал.

Глава двадцать четвёртая: Возвращение

Ковен Корделии был на горе.
Не на обычной горе — а на древней, забытой горе, расположенной в месте, о котором знали лишь немногие. На горе были деревья, камни, маленький каменный дом, увитый плющом.
Майкл стоял перед каменным домом. Его тело всё ещё кровоточило — раны от печатей не зажили. На его лице было странное спокойствие, как будто он давно принял какой-то конец.
Дверь открылась.
Мисти вышла.
Она была в том самом кремовом свитере. Её волосы всё ещё были золотыми, как растопленный мёд. Её глаза всё ещё были серо-зелёными, как зимнее утро.
Но она изменилась.
Что-то изменилось. Что-то, что мог почувствовать только Майкл. Её душа — та душа, что когда-то была свободной, как дикое болото, свежей, как дождь, — теперь покрылась тонким, почти невидимым серым слоем.
Это не было порчей. Не было тьмой. Не было ничем злым.
Это был просто… опыт. След, оставленный опытом. След, оставленный болью.
«Майкл», — сказала она. Её голос был тихим, как будто она боялась разбудить что-то.
«Мисти».
Она подошла к нему. Она протянула руку, коснулась его лица. Её пальцы скользнули по ранам на его лице, и эти раны начали заживать — не исчезать, просто заживать. Превращаться в шрамы.
«Что ты сделал?» — спросила она.
«Я заточил его. Я разорвал его. Я заставил его почувствовать всё то, что он заставлял чувствовать других».
Мисти смотрела на него. В её глазах что-то блестело — не слёзы, а что-то более глубокое, более древнее.
«Ты всё ещё кровоточишь».
«Знаю».
«Тебе всё ещё больно».
«Знаю».
«Ты никогда не поправишься».
«Знаю».
Мисти замолчала на мгновение. Затем она сделала то, что хотела сделать всё это время.
Она обняла его.
Её тело было тёплым. Её дыхание было влажным. Её сердце билось в его груди — не его сердце, не сердце Змея, не сердце Сатаны, а человеческое, настоящее, разбитое, прекрасное сердце.
«Спасибо», — сказал Майкл.
«За что?»
«За то, что ждала меня».