Пасифая

Ветер срывал последние листья с лип и берёз, крутил их над двором и швырял в лужи у коновязи. Он умело сплетал в себе то, что никто другой не мог сплести в единое целое: запахи кислой капусты и печного дыма, медь и золото павшей листвы. И конечно звуки. Легкое шуршание, в которое вплеталось что-то чужеродное.

Ефим стоял под навесом конюшни с охапкой сена у груди. Он сутулился, будто всё время нёс на плечах невидимую ношу.

— Чего встал? — окликнул его Данила, что вышел из конюшни. — Опять мух ноздрями ловишь?

— Тихо ты… — отозвался Ефим.

— Чего тихо? Сена еще вон сколько надо натаскать.

— Тихо, говорю. Ты не слышишь, что ли?

— А чего тут слышать? Барыня на фортепьянах играет.

— Красиво…

— Ефимка, я не посмотрю, что ты старшой. Сейчас лещом угощу!

Ефим невесело усмехнулся. Он был на голову выше брата, но плечи вечно опущены, будто он стеснялся своего роста. Глаз начал снова дергаться, так всегда бывало, когда Ефим в волнении или кручине.

— Не могу я, Данилка, — сказал он. — Совсем невмоготу. Опять схотелось.

— Тьфу ты, бес, — сплюнул ему под ноги младший братец. — Кто о чем, а вшивый о бане.

— Тебе хорошо говорить, ты вон какой!

— Сено, говорю, неси! А то до темноты не поспеем! Схотелось ему… Вот же пороз!

— Данилка, да ты погодь… Давай, как тогда… — закричал Ефим вслед брату. — Ну чего ты как неродной?

Ответом ему была забористая брань.

***

Зала была слишком большая для одного человека. Тут царили холод и густая пыль. Когда-то здесь стояли в простенках три зеркала, в них отражались огоньки люстр с множеством свечей, парадные мундиры и изысканные платья. Теперь два зеркала были сняты и увезены в город вместе с приданым дочери, а третье накрыто холстиной. Вся мебель многие годы укрыта чехлами. Только фортепиано было свободно, ведь Варвара Дмитриевна часто приходила сюда помузицировать в одиночестве.

Барыня сидела, укрытая шалью, ее тонкие пальцы порхали по клавишам, заставляя невидимые молоточки играть «Вальс-фантазию» Глинки. Варвара считала, что его легкий меланхоличный рефрен идеально отражает осеннюю хандру. Под этот вальс хотелось смотреть, как ветер гоняет по двору одинокий сухой лист.

Когда-то они играли его в четыре руки: дочь вела верхний голос, она — размеренный аккомпанемент. Теперь мелодия звучала сиротливо и еще более печально, чем обычно.
Дочь уже год как была замужем, в Москве. Оттуда она раз в два месяца писала аккуратным почерком письма. Варвара перечитывала и изящные буковки дочери расплывались от ее слез. Хотя в них не было ничего такого, просто подробности ее новой жизни, перечисления кого и где она встретила.

Варвара Дмитриевна была вдовой восьмой год. Замуж вышла не по любви — так решила мать, и она не спорила. Муж был старше, молчалив, часто хмур и неласков. Она не любила его. Иногда даже ловила себя на чувстве облегчения, когда он надолго уезжал по делам в столицу. А теперь, когда дочь уехала в Москву и дом окончательно опустел, странным образом начала по нему тосковать. Не то что бы по нему, а по самому факту, что она не одна в этих холодных комнатах.

Вальс кончился. Последний аккорд задрожал и растворился в холодном воздухе. Варвара Дмитриевна закрыла крышку, поправила шаль и поднялась. Она прошла через залу и вышла на балкон. Это было её любимое место. Отсюда открывался весь двор: конюшня, людская, оголенный сад, и дорога, уходящая к селу. Здесь она могла быть незамеченной, вволю слушать и наблюдать за всеми обитателями усадьбы.

Сзади послышалось едва слышное шуршание. Это была Дуняша, ее комнатная девка, или как сейчас было модно говорить, горничная. Из всех, кто ей прислуживал, она была самой расторопной и при том спокойного и скромного нрава.

— Аграфене скажи, чтобы кофе подали, — произнесла барыня, не поворачивая головы.

Девка быстро пошуршала исполнять приказ. Вскоре на балкон вынесли поднос с маленькой чашкой, куском сахара и щипчиками. Кофе в усадьбе варили по-суздальски, с цикорием. Варвара Дмитриевна взяла чашку, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. Она медленно обвела взглядом сад.

Осень стояла в самой своей золотой, но уже обречённой поре. Липы и берёзы роняли листву не спеша, будто ещё надеялись удержать. Ветер подхватывал тяжёлые, мокрые от недавнего дождя листья и швырял их к самому дому. У коновязи стояла телега с наполовину разобранным ходом, и ветер шевелил рогожу, наброшенную на нее. Она вздувалась и опадала, как грудь спящего.

Сад за домом уже почти весь облетел. Голые ветки яблонь и вишен чернели на фоне серого неба тонким кружевом. Кое-где на самых верхушках еще держались последние сморщенные листья. Дорожки, посыпанные песком, потемнели от влаги и были усыпаны палым листом.

В дальнем конце сада, за куртиной, где когда-то была устроена беседка, а теперь стояла лишь скамья, доживали свой век цветы. Поникшие георгины, подвязанные к колышкам. Лепестки у них осыпались, обнажая темные сердцевины, и от этого цветы казались выгоревшими изнутри. Рядом еще держались астры, но в них уже чувствовалась обреченность перед будущими заморозками. Между ними торчали сухие стебли мальв, уже давно отцветших, и одинокая настурция, чьи оранжевые цветки как-то по-детски ярко горели среди всеобщего увядания, словно не понимая, что происходит вокруг.

Барыня смотрела на астры дольше других. Пару лет назад за ней пытался ухаживать сосед, слывший поэтом. Он сказал ей: «Вы похожи на астру, Варвара Дмитриевна. Еще не увядшая, но уже тронутая осенью». Она тогда жутко оскорбилась и больше не звала его к себе. Но теперь понимала, что он был прав. Она сама это чувствовала. Вроде еще стоит, держит цвет, но скоро неизбежно начнет осыпаться.

Внизу, у людской, было шумно. Все готовились к Капусткам. Бабы и девки рубили капусту, мужчины таскали кочаны, кто-то уже разжёг костёр, чтобы вечером варить брагу. Разговоры долетали ясно, ветер нёс их прямо на балкон.

— Ой, девки, вчера на посиделках была у Парашки. Так там Федька-пастух пришел. Ух, какой…

— Какой? — хором отозвались сразу две.

— А такой, что как взял меня за руку, так у меня все внутри перевернулось. И повел в сени. А в сенях темно, хоть глаз выколи. И… до самых петухов! Сразу видно, трудолюбивый.

Раздался девичий смех. Ветер донес другой голос, в этот раз скрипучий и дедовский:

— А я вам про Гаски расскажу, как в наше время играли… Соберутся парни с девками в одну избу, поют, пляшут, пока лучина горит. А потом кто-нибудь крикнет: «Гаски!» — и лучину гасят. И потом самое веселье начинается. Уж кого поймаешь, та и твоя будет.

— …а царевна ему и говорит, — тянула старуха, — «Не гляди, что я царская дочь. Гляди, что я баба. А баба — она всякая бывает. И такая, и сякая. Ты меня не сахаром корми, а…»

Она произнесла слово, которое Варвара Дмитриевна не разобрала, но от которого девки прыснули. Старуха усмехнулась, не разжимая губ, и продолжила:

— …вот он и смекнул. Взял ее за косу, да и…

Варвара Дмитриевна покачала головой. Её уши горели от услышанной похабщины. Ей иногда казалось, что у крестьян и иных забот нет, кроме как говорить про всю эту низменность. Хотя, с другой стороны, на Капустки всегда так. Поля уже сжаты, до зимних хлопот еще далеко. Что еще делать, если не новых детишек?


Она сделала ещё один глоток и почувствовала, как внутри поднимается то самое тяжёлое, стыдное тепло. Тело отзывалось на чужие слова сильнее, чем хотелось. Пальцы на ручке чашки стали влажными. Она резко поставила ее на поднос.

Нужно было отвлечься. Варвара Дмитриевна прошла в библиотеку. Это была маленькая комната в два окна. Книги стояли рядами, многие давно не читанные. Муж не любил чтения, даже газет не выписывал, один «Месяцеслов».

Она провела пальцем по корешкам. Рука сама, без её воли, остановилась на потертом переплёте. Старая французская книга, иллюстрированная гравюрами. Она давно ее не открывала. Пожалуй, с времен отрочества.

Варвара взяла книгу и села в кресло у окна. За окном ветер гнал листья по дорожке. Она раскрыла пожелтевшие страницы.

«Пасифая, дочь Солнца, жена Миноса, воспылала любовью к быку…»

Она читала, как царица пряталась от своего мужа, как не могла ни есть, ни спать, как её тянуло к могучему зверю. Как Дедал, хитроумный мастер, построил деревянную корову, обтянул её кожей, поставил на скрытые колёса. Как Пасифая вошла в деревянное чрево. И как бык…

Варвара Дмитриевна почувствовала, что у неё пересохло во рту. Она провела языком по губам. Под шалью стало жарко, как в бане. Она сжала колени, будто пытаясь удержать то, что поднималось изнутри. Барыня откинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза.

— Ужас какой, — прошептала она. — Как я это раньше читала?

Она хотела закрыть книгу, но рука не слушалась. Глаза скользнули ниже, к полям. И там она увидела тонкие чернильные буквы.

«Fi, quelle horreur!»

Это же ее почерк. Она уже читала это лет в шестнадцать, и реакция была точно такой же.

***

Варвара Дмитриевна проснулась, как обычно, уже за полдень. Вчера, измучившись, она приняла снотворного. Хоть и легла заметно раньше, но встала в привычное время. Снов не было, что неудивительно, она слегка переборщила с количеством капель, добавленных в наливку.

Она лежала, слушая, как в доме скрипят половицы, внизу на кухне гремит посудой Аграфена. Тело ныло стыдной истомой. Варвара чувствовала, как желание, вчера ещё только тлевшее, теперь разгорелось по-настоящему. Под одеялом было жарко, между бедер и вовсе пылало пламя. Когда девка помогала одеваться, даже ее легкие касания, заставляли соски твердеть. Она с трудом выдержала утренние процедуры, будто пытку.

Вышла на балкон в шали поверх капота. Ночью или утром шел дождь, теперь воздух был полон сыростью. Она холодила ее щеки, но не давала облегчения.

До нее донесся звонкий мужской голос. Она давно научилась различать дворню по голосам. И этот принадлежал молодому конюху Даниле. Небольшого роста, крепкий, он напоминал молодого бычка. Когда он вёл лошадь под уздцы, спина его перекатывалась под рубахой двумя твёрдыми валами, и Варвара Дмитриевна ловила себя на том, что смотрит слишком долго. Все девки в усадьбе, да и некоторые замужние заглядывались на него. Барыня часто ловила их взгляды, мечтательные, зовущие, а иногда и вовсе бесстыдные. Свой интерес к нему она объясняла тем, что ей всегда нравились красивые животные. Жеребцы с лоснящейся шерстью, быки, пока их не лишили мужской силы, молодые псы… Все эти звери всегда доставляли ей эстетическое удовольствие своим видом. Данила был из той же породы.

Смех Данилы звенел в осеннем воздухе. И барыня поймала себя на том, что с нетерпением ждет, когда он покажется из конюшни. Вот, его шаги… Сердце Варвары Дмитриевны забилось чаще, будто она перешла c largo на allegretto. Барыня судорожно впилась пальцами в перила балкона.

Но из конюшни вместо красавца конюха вышел сутулый некрасивый мужик с всклокоченной бородой и вечно недовольным лицом. Это был Ефим, старший брат Данилы. Он с детства увечен, ему не доверяли тяжелой работы. Потому так вышло, что младший Данила был конюхом, а старший при нем в работниках.

Он поднял голову, будто почувствовав её взгляд, и посмотрел прямо на балкон. Глаз его задергался. Ефим неловко снял шапку и поклонился.

Варвара Дмитриевна с досадой отвернулась. Причем, досада была не на этого остолопа, а на себя. Она стояла на балконе в одном капоте, с распущенными волосами, и ждала конюха, как дворовая девка. Стыд обжёг щёки, и она поспешно ушла в дом.

Завтрак был подан в малой столовой: кофе, вчерашние булки, варенье из крыжовника. Она пила кофе, смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё сжимается. Ей не сиделось. Она отставила чашку, поднялась, прошлась по комнате. Половицы скрипели под ногами. Остановилась у окна, двор был пуст. У конюшни стояла телега, ветер шевелил рогожу. Где-то вдалеке мычала корова.

Варвара Дмитриевна накинула шаль и вышла. Она сама не знала, зачем идёт. Через сени, мимо людской, где слышался стук ножей и запах квашеной капусты. Она не смотрела по сторонам, но чувствовала на себе взгляды. Дворовые кланялись, замолкали. Она шла, глядя прямо перед собой, как будто у неё было дело.

У конюшни она остановилась. Дверь была приоткрыта. Она услышала голоса.

— Да ну тебя, Данила Кузьмич, — донёсся смущённый голос. — Вечно тебе неймётся.

Варвара Дмитриевна узнала его сразу, это была Дуняша, её горничная.

— А чего, плохо было в прошлый раз? — отозвался Данила.

— Тьфу на тебя, — фыркнула Дуняша, — Срамник. Мне ж завтра барыне прислуживать чуть свет.

— Так мы быстро. Придёшь?

— Куда?

— Сюда же. Как стемнеет.

Варвара Дмитриевна вздрогнула.

— Опять сюда? — протянула Дуняша. — Кабы кто не приметил.

— Кто тебя приметит? Темень такая, хоть глаз выколи.

Наступило молчание. Такая тишина, что было слышно, как возятся под половицами мыши и всхрапывают лошади в стойле.

— Ладно уж. Только ежели что, я не я.

— Знамо дело, — согласился Данила.

Дуняша выскользнула так быстро, что Варвара едва успела отступить за угол. Девушка пробежала мимо, не заметив её, и скрылась в сенях.

Варвара Дмитриевна стояла за углом конюшни, прижавшись спиной к холодному дереву. Сердце колотилось, в висках стучало. Данила и вправду бычок. Уже всех ее коров покрыл, подлец. А Дуняша тоже хороша. А еще скромницу из себя строит. Барыня перевела дух и пошла к себе.

***

Ночь была тяжёлой и сырой. Ветер возился с листьями и иногда ударял в ставни, проверяя, крепко ли закрыто. Варвара Дмитриевна лежала на спине, глядя в потолок. Снотворное она сегодня не стала принимать. Разговор в конюшне возвращался снова и снова. Её больше всего поражало в нем, простота и естественность происходящего. Никаких ухаживаний, писем, намеков одним взглядом и бессонных ночей. Они договорились встретиться ночью, будто речь шла о речь шла о том, чтобы сходить к колодцу за водой или вынести ведро помоев.

Она переворачивалась с боку на бок. Простыня липла к спине. Между бёдер было жарко. Она даже вспомнила мужа, как он молча задирал ее ночную рубашку, оголяя ее естество. Потом он зачем-то крестился и толкался внутрь. Не всегда выходило, у Варвары в этот момент все сжималось, а его детородный инструмент зачастую был слишком вялым. Но если все же получалось, когда они зачали дочь, было не так плохо. Теплый кожаный стержень сновал туда-сюда и у самого основания ее лона проблесками разливалось тягучее приятное тепло.


Варвара с силой сжала колени и даже почувствовала почти то же самое. Она укусила себе губу и потом перекрестилась. Варвара была воспитана отцом-вольнодумцем и никогда по-настоящему не верила в бога или дьявола. Но сейчас ей подумалось, вдруг это и вправду наваждение от Нечистого? Барыня помотала головой, отгоняя морок. Вообще, если так подумать, у нее тоже не было свиданий и бессонных ночей. Отец, безмерно ее любивший, погиб, сражаясь с корсиканским чудовищем. А мать просто сговорилась с соседом. Не богатым, зато при службе в Петербурге. Она бы никогда не подумала, что выйдет замуж за этого дядьку, что только вчера угощал ее сладостями и гладил по голове, хваля за ум и грамотность.

Нет, барыня не могла больше лежать. Одеяло невыносимо жгло кожу, будто крапива. Она встала босыми ногами на пол, в этот момент часы пробили двенадцать. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось, что его слышно на весь дом. Она прошла через сени почти не дыша, осторожно отодвинула тяжёлую дверь и выскользнула во двор.

Ночь была тёмная, месяц скрывали тяжелые тучи. Ветер усилился, гнал мокрые листья прямо в лицо. Варвара Дмитриевна шла вдоль стены, стараясь не хрустеть гравием. Конюшня темнела впереди. Она остановилась у щели. В дальнем углу, там, где стог сена был выше, двигались два силуэта. Один был на коленях, второй сзади него. Господи, они это делают даже как животные, не глядя друг другу в глаза! Дуняша, ее скромная Дуняша стояла на четвереньках и поддавалась навстречу настойчивым толчкам.

— Quelle horreur! — вырвалось у Варвары.

Но она при этом не могла отвести глаз. Хотя, все что она могла различить во тьме, лишь два силуэта, дорисованных ее воображением. Слышалось тяжёлое, рваное дыхание Данилы. И совсем тихий, сдавленный стон. Девка зажимала себе рот ладонью, но звук всё равно вырывался сквозь пальцы. Сено шелестело в такт, а еще все это сопровождалось странным хлюпающим звуком, будто кто-то месил ногами грязь.

Барыня прижалась лбом к холодному дереву. У нее дрожали колени и пересохло во рту.
Ноги сами, без её ведома, чуть переступили, ища опору понадёжнее. Под босой ступнёй хрустнула сухая ветка. Треск разнёсся в ночной тишине неожиданно громко, будто выстрел.

— Тс-с! — прошипел мужской голос, и оба силуэта отпрянули друг от друга, замерли, вслушиваясь.

Варвара Дмитриевна не дышала. Она стояла, вжавшись спиной в бревенчатую стену, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкую рубашку, и молила про себя, чтобы ветер, чтобы хоть что-нибудь заглушило это молчание.

— Кто там? — спросил Данила уже громче, настороженно.

Ему ответил только ветер.
— Показалось, — сказала Дуняша шёпотом, — Пусти, Данила Кузьмич, пусти, довольно уже, боязно мне.

— Так я не того…

— Давай тогда кулачком тебе сделаю. Вот так… Хорошо тебе?

Данила в ответ тяжело засопел.

— Вот так, сейчас подоим бычка и спать.

Варвара Дмитриевна сама не своя сделала шаг от стены. Потом еще один, и так пока почти бегом не добралась до дома. Ветер нес ей в спину обрывки непристойных звуков, месяц издевательски щерился из-за туч на испуганную женщину.

***

Она была в кромешной тьме. Ремни стягивали спину, не давая выпрямиться, и она стояла, склонившись вперёд, чувствуя, как под нею подрагивает хитроумная деревянная утроба. Где-то снаружи, за тонкой обшивкой, раздавалась тяжелая поступь. Огромный могучий бык шел брать свое. Каждый шаг чудовища отдавался в теле Варвары дрожью. Смесью страха и истомы. Ей было не так страшно, что он сейчас покроет ее, засунет в лоно громадную дубину. Нет, ее пугало, что он распознает подмену. Лоно Варвары потеплело от его дыхания. Он совсем рядом. Догадался или нет? Она замерла, боясь дышать. А потом почувствовала тяжесть сверху, бык наваливался на искусственную корову. Он не догадался! Сейчас… сейчас он будет внутри… Варвара вся сжалась в предвкушении и… послышался крик петуха.

Варвара Дмитриевна вынырнула из сна вся в поту, с бешено колотящимся сердцем. Было ранее утро, противно кричали петухи. Слышалось шарканье лаптей, дворня принималась за работу. Ветер стукнул ставнями и принес в спальню танцующий желтый лист.

Следующие дни прошли для неё как в тумане. Она ловила себя на том, что не может усидеть на месте дольше четверти часа: то и дело находила предлог выглянуть в окно, пройтись мимо конюшни, спросить у приказчика что-нибудь совершенно ненужное о хозяйстве, лишь бы оказаться во дворе. Она искала глазами Данилу, но если его и видела, то рядом с сутулящимся Ефимом. Братья то и дело о чём-то вполголоса переговаривались. До нее лишь однажды донесся обрывок их разговора:

— Ладно, черт с тобой! — махнул рукой Данила на очередную мольбу увечного. — Будь по-твоему, козолуп ты александрийский.

В ответ Ефим благодарно закивал, дергая веком. Он выглядел в этот момент шавкой, что умильно виляла хвостом, получив косточку.

Через два дня, уже после обеда, когда печальное солнце клонилось к закату, Варвара Дмитриевна проходила мимо девичьей и остановилась, услышав знакомый голос.

— …да не пойду я нынче, — говорила какая-то из кухонных девок, — мне ещё бельё гладить.

— А я пойду, — ответила Дуняша тихо, — Как стемнеет.

— Опять к нему? — фыркнула вторая.

Дуняша коротко засмеялась, и по этому смеху всё было ясно без слов. Варвара Дмитриевна вышла на балкон. Она сглотнула комок и тихо сказала себе:

— Barbara, ; quoi t’es-tu abaiss;e?

Но оказалось, что решимость ее была больше, чем она ожидала. Она твердо решила, что сегодня сделает то, что давно назревало в ее душе. Тем же вечером, перед тем как отпустить Дуняшу на ночь, Варвара Дмитриевна задержала её дольше обычного.

— Погоди-ка, — сказала она, разглядывая девушку с той особенной, ласковой пристальностью, — Ты последнее время такая расторопная стала. И косу заплетаешь ровнее, чем прежде, и бельё гладишь, не придерёшься. Молодец, право слово.

Дуняша зарделась, потупилась.

— Стараюсь, барыня.

— Вижу, что стараешься, — Варвара Дмитриевна поднялась, прошла к горке, где хранилась посуда для гостей, и достала пузатый графинчик с вишнёвой наливкой, — На вот, выпей рюмочку. За старание. Заслужила.

Дуняша смутилась ещё сильнее.

— Да что вы, барыня, куда мне… не пила я такого отродясь.

— Вот и попробуешь, — Варвара Дмитриевна уже наливала, стоя спиной к девушке, и рука её, обычно твёрдая за фортепиано, чуть дрогнула, отсчитывая капли снотворного из тёмного флакончика в рюмку. — Пей, пей. Не отравлю же я тебя…

Она улыбнулась, подавая рюмку, и улыбка вышла настолько естественной, что сама удивилась, как легко у неё это получилось.

Дуняша выпила, зажмурившись, закашлялась с непривычки и смущенно рассмеялась:

— Сладкая какая… Спасибо, Варвара Дмитриевна.

— Ну вот, — Барыня забрала пустую рюмку. — Иди приляг у меня в гардеробной, полчасика хотя бы. Притомилась ты за день, вижу. Я покуда почитаю, не потревожу.

Дуняша хотела было возразить, что ей ещё в людскую надо, но веки уже наливались тяжестью, и возражение вышло вялым, скомканным. Она прилегла на кушетку в гардеробной, как ей было велено, и уснула быстрее, чем успела договорить.


Варвара Дмитриевна подошла к её сундуку, что стоял в чулане при людской, и, порывшись, достала второе, будничное платье Дуняши. Оно было попроще, для стирки и грязной работы. Барыня переоделась в него у себя в спальне, за неплотно прикрытой ширмой, чувствуя, как грубая ткань царапает кожу, привыкшую к тонкому полотну. Платок повязала низко, по-бабьи, скрывая волосы и часть лица.

Она посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Перед ней стояла обычная баба, каких много было в округе. Дом она покинула через чёрный ход. Двор был тёмен, ветер стих, только редкие капли дождя срывались с невидимого неба.

Она вошла в конюшню почти не дыша. Дверь скрипнула совсем тихо, но ей показалось, что скрип разнёсся по всему двору. В дальнем углу, где стог был выше и темнее, всё ещё лежала смятая подстилка. Варвара Дмитриевна прошла туда. Платье Дуняши было коротковато, подол царапал щиколотки.

Она услышала шаги. Явно тяжелые, не женские. Данила спешил на свидание. Она опустилась на колени, потом на четвереньки. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах. Конюх шел не торопясь, его поступь отдавалась дрожью в ее теле.

Варвара опустила голову ниже, стараясь укрыть лицо платком. Мужчина остановился позади. Она услышала, как он тяжело сглотнул. Потом послышался шорох. Грубые мозолистые руки подхватили подол и одним движением задрали его вверх, накрыв ей голову и плечи. Стало совсем темно. Она оказалась в тёмном мешке из чужой одежды. Теперь она и правда была Пасифаей, спрятанной в чужое чрево.

Данила раздвинул ей ноги коленом, провёл ладонью между бёдер. А потом в ее лоно толкнулся кожаный стержень. Если, конечно, можно было назвать стержнем то чудовище, что медленно начало вползать в нее. Инструмент Данилы был огромен и непривычно тверд. Будто не человеческий, а вправду бычий.

Когда он вошёл, у нее на миг прервалось дыхание. И ее тело расслабилось, принимая его полностью. Он двигался медленно, глубоко, будто проверял, сколько она выдержит. Каждый толчок выталкивал из неё воздух вместе с тихим, стыдным хлюпаньем. Она думала сначала, что это сено или дождевая вода, пока не поняла: это её собственное лоно издаёт эти постыдные звуки.

Первый раз сладостный трепет охватил ее почти сразу. Она так сильно сжалась вокруг своего бычка, что он застонал сквозь зубы. Но при том остался стойким и твердым. Он продолжил двигаться, все больше ускоряясь. Варвара, чувствуя как удовольствие идет не только от основания лона, но пронзает все ее естество. Она стала двигаться в такт с ним, и ее снова накрыла волна. Он продолжал, как ни в чем ни бывало.

Ноги разъезжались, руки тонули в сене. Она больше не пыталась сдерживать стоны. В третий раз накрыло их обоих. Данила издал глухой звериный рык и Варвара почувствовала, как его стержень раскалился, будто заготовка у кузнеца. Внутри разливался горячий нектар. Он долго изливался, будто держал целибат ни один год. Потом он что-то пробормотал и смачно хлопнул ее по ягодице. Это было так унизительно. Но в то же время и приятно. Данила встал. Так ничего и не сказав, он пошел к выходу. Варвара лежала, боясь пошевелиться. Да и могла бы она после такого? Из лона все еще текло обильное семя.

Когда наконец сбросила платье с головы и попыталась встать, ноги подкосились. Она схватилась за стену стойла. Колени дрожали, бёдра ныли сладкой, тяжёлой болью. Всё тело было будто размякшее тесто в квашне. Она вышла из конюшни, держась за стену. Ветер ударил в лицо холодным дождём. Данилы уже не было, только следы в грязи. Варвара Дмитриевна улыбнулась в темноту.

***

День выдался на удивление погожий. Это был один из тех редких осенних дней, когда солнце заливает всё вокруг медовым светом. Небо было высокое, ясное, на деревьях горели огни рябин и сияло золото еще не опавшей листвы.

По всей усадьбе разносились звуки фортепиано. Варвара Дмитриевна играла что-то светлое и переливчатое. Мелодия лилась из открытых окон залы, наполняла собой усадьбу. В конюшне, на низенькой скамеечке у стога, сидел Ефим. Он слушал музыку, прикрыв глаза, и улыбался. Такое с ним было очень редко.

— Чего развалился? — спросил его Данила с усмешкой, — Барыня играет, а ты уши развесил. Чай, не гостях.

— Красиво, — ответил Ефим, не переставая улыбаться.

Данила хмыкнул, присел рядом на чурбак, выплюнул соломинку, искоса глядя на брата:

— Ну что, Ефимка… как тебе девка?

Ефим почесал бороду и посмотрел на брата с собачьей благодарностью:

— Огонь девка, — выдохнул он наконец. — Огонь. Я… я и не думал, что так бывает, Данилка. Так хороша…

Он замолчал, не в силах подобрать слова. Данила смотрел на него с довольной ухмылкой.

— А кто она? — спросил Ефим.

— А сам не догадался?

— Парашка? — неуверенно начал Ефим, загибая корявые пальцы. — Глашка?.. Нет?.. Марфа? Не… у Марфы зад не такой сдобный.

Данила молчал, только улыбался всё шире.

— Ну не томи, — взмолился Ефим. — Кто?

— Бери выше, — сказал Данила и подмигнул.

— Выше-то?.. — Ефим нахмурился, перебирая в уме всех дворовых девок. Потом глаза его округлились. — Неужто… Дуняша?

Данила кивнул, медленно, с расстановкой, будто ставил печать.

— Дуня.

Ефим ахнул. Откинулся на сено, замотал головой, потом снова сел. Глаз у него задёргался:

— Да ты что… Дуняша… Да она на меня и не глядела никогда! Я ей слова молвить боялся, а она… Она же… Господи, Данилка, да как же ты…

— А вот так, — самодовольно сказал Данила. — Будет с тебя.

— Да я… — Ефим схватил брата за руку. — Да я для тебя что угодно, слышишь? Что хочешь. Жизнь отдам. Ты мне… ты мне такое…

Он не договорил. Отвернулся, смахнул с ресницы что-то, чему там не полагалось быть, и снова уставился в открытую дверь конюшни, откуда лилась музыка.

— Барыня-то как играет сегодня. Заслушаешься.

Данила проследил за его взглядом, усмехнулся и негромко, с озорной искоркой в глазах, проговорил:

— Может, и её кто навестил? Сосед, поди? Тот, что вирши сочиняет.

Ефим замахал на него руками, будто отгоняя муху:

— Ты что, ошалел?! Это же барыня… Ей-богу… Не ровня нам. Она же другая совсем… Тонкая натура.

— И то верно, — не стал спорить Данила. — У благородных свои причины быть веселыми. Ну что, пошли поработаем, что ли?

За окном ветер подхватил очередную пригоршню листьев, закружил их в последнем, самом красивом танце, и понёс вверх, к светлому небу. С одной из астр сорвался лепесток и присоединился к этому веселому вальсу вместе с прочими участниками осеннего бала.