Большая игра. Белый генерал. Глава 6

25 июня 1882 года. Москва. Угол Петровки и Столешникова переулка. Около полуночи.

Дверь номеров гостиницы «Англия» отворилась с тяжёлым, глухим вздохом. В прихожей показалась высокая фигура в расстёгнутом дорожном сюртуке. Генерал Скобелев вошёл в комнату, едва переставляя ноги. Измученный бессонницей, удушливой московской жарой и бесконечным, давящим чувством изоляции, он казался раненым, загнанным зверем. На его лице не осталось и следа от былой азиатской или парижской спеси, а только серая, мертвенная бледность. Он швырнул фетровую шляпу на кресло и, тяжело вздохнув, опустился на бархатный диван, подперев голову руками.
Шарлотта, стоявшая у окна, вздрогнула всем телом. В её пальцах, спрятанный в складках кружевного платья, лежал тот самый янтарный флакон. Руки девушки крупно дрожали, а к горлу подкатывал липкий, удушливый ком.
– Лотта... – не поднимая головы, глухо произнес Скобелев. – Принеси вина. Мне душно. Словно вся эта проклятая Москва стянулась петлей вокруг моей шеи. В клубе сегодня генералы отворачивались, стоило мне подойти. Питерские газеты пишут, что я сошёл с ума. Воронцов празднует победу. Меня предали, Лотта. Все. До единого человека.
Шарлотта медленно подошла к столику, где в серебряном ведёрке со льдом стояла запотевшая бутылка шампанского. Каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги налились свинцом. Она взяла хрустальный бокал, повернулась спиной к генералу и, закусив губу до крови, приподняла флакон.
Три капли прозрачной, маслянистой жидкости бесшумно упали на дно хрусталя. Аконит из британской Индии.
Она налила шампанское. Пена зашипела, скрывая смертоносный экстракт. Повернувшись, Шарлотта подошла к дивану и протянула бокал Скобелеву.
Генерал поднял на неё свои серо-голубые глаза. В них было столько бескрайней, детской веры и благодарности, что Шарлотте захотелось закричать. Он взял бокал, но пить не стал. Вместо этого он поймал её свободную руку и прижал её к своим губам.
– Спасибо тебе, – тихо сказал «Белый генерал». – Если бы не ты, я бы пустил себе пулю в лоб еще на перроне в Петербурге. Ты единственная чистая душа в этом вертепе. Я перепишу «Индийский план». Воронецкий поможет. Мы достучимся до государя. Россия ещё умоется слезами, когда поймёт, кто её настоящий враг.
Слова Скобелева резали Шарлотту без ножа. Внутренний надрыв достиг предела. Она смотрела на бокал в его руке и понимала, что через минуту этого великого, наивного человека не станет. И убьет его она. Не Кортленд, не Воронцов, а она – женщина, которой он доверил свою жизнь.
– Мишель... подожди, – её голос сорвался на испуганный шёпот. Она попыталась перехватить бокал. – Не пей. Прошу тебя, не надо.
Скобелев удивленно нахмурился, удерживая хрусталь.
– Что с тобой, Лотта? Ты вся дрожишь.
– Мишель, послушай меня! – Шарлотта упала перед ним на колени, судорожно хватая его за колени. Слёзы хлынули из её глаз, размазывая дорогую парижскую тушь. – Тебе нельзя здесь оставаться! Беги! Уезжай из Москвы прямо сейчас! Они повсюду... Они следят за каждым твоим вздохом! Англичанин... Кортленд... Он заставил меня!
Генерал замер. Его тело мгновенно напряглось, а взгляд снова стал пугающе трезвым и стальным, как на поле боя в Азии.
– Что ты говоришь, Лотта? При чем тут Кортленд?
– Я должна была... – Шарлотта задыхалась от рыданий, указывая трясущимся пальцем на бокал. – В вине... Там яд, Мишель! Он держит в заложниках мою мать в Мюнхене! Если бы я не сделала этого, он бы убил нас обеих! Прости меня... Господи, прости меня!
Скобелев медленно опустил взгляд на искрящееся шампанское. В его голове в одно мгновение выстроилась вся страшная цепочка: обгоревшие бланки Геок-Тепе, покушение в Париже, ледяная улыбка Кортленда в отеле «Континенталь» и циничное предательство Воронцова. Измена подобралась к нему с самой неожиданной стороны через нежные руки женщины, у которой он искал спасения.
Он не ударил её. Не закричал. Михаил Скобелев просто разжал пальцы.
Хрустальный бокал упал на ковер. Раздался тонкий звон, и отравленное вино темным, зловещим пятном растеклось по роскошной ткани, мгновенно впитываясь в ворс.
Генерал медленно поднялся с дивана, тяжело дыша. Его лицо превратилось в суровую, ледяную маску.
– Значит, игра окончена, – глухо произнес он, потянувшись к кожаному саквояжу, где лежал оригинал «Индийского плана». – Воронецкий был прав. Нам нужно было уходить ещё вчера.
Но уйти «Белому генералу» было не суждено.
Из-за тяжёлой бархатной портьеры будуара, плавно и бесшумно, как настоящий призрак, выросла высокая фигура в чёрном жилете с засученными рукавами. В его руке, затянутой в перчатку, хищно поблескивал обнаженный четырехгранный стилет, выдернутый из трости.
Уильям Кортленд зловеще улыбнулся, делая шаг вперед.
– Вы правы, генерал. Игра действительно окончена. Но ваша пролётка уже никуда не поедет.
Скобелев медленно перевел взгляд с Кортленда на разбитый бокал, а затем на Шарлотту, которая в ужасе сжалась на полу, закрыв лицо руками. «Белый генерал» не сделал ни единого движения к саквояжу. На его лице, только что отражавшем ярость, вдруг воцарилось леденящее, страшное спокойствие. Он понял, что круг замкнулся. Без жандармского оцепления, без верного Воронецкого, преданный собственной страной и запертый в номерах с издевательским названием «Англия», он был обречён.
– Вы хорошо подготовили сцену, мистер Кортленд, – глухо, но со стальной усмешкой произнес Скобелев, выпрямляя спину и расправляя широкие плечи. – Даже жандармов убрали руками Воронцова. Чистая кабинетная работа.
– Благодарите вашего товарища министра, генерал. Он оказался на редкость разумным политиком. Страна не должна истекать кровью из-за фантазий одного человека, – Кортленд сделал плавный шаг вперед, не отводя острия стилета от груди Скобелева. На бледном лице британца не было и тени сомнения. – Жаль, что фройляйн Альтенроз оказалась столь сентиментальной. Придётся обойтись без красивой легенды о «внезапном параличе сердца от бурной ночи». Но результат останется прежним.
Кортленд резко вскинул руку со стилетом для удара, но в этот момент Скобелев, чье сердце уже сдавливал страшный, удушливый спазм от запредельного нервного перенапряжения последних месяцев, покачнулся. Лицо «Белого генерала» мгновенно посинело, он схватился рукой за левую сторону груди. Хваленое здоровье бога войны, подорванное чумными песками Азии и бессонными ночами, выдало смертельный сбой без всякого аконита. Огромный многотонный маховик его жизни просто остановился.
Скобелев тяжело, со свистом выдохнул и рухнул обратно на бархатный диван. Его глаза стекленели, устремившись в потолок, а пальцы в белой перчатке судорожно скрючились.
Кортленд замер. Он осторожно приблизился, снял перчатку и кончиками пальцев коснулся шеи генерала. Пульса не было. Британский агент брезгливо поморщился и опустил оружие. Смерть Скобелева наступила сама, избавив его от необходимости пачкать сталь.
– Тем лучше для Уайтхолла, – пробормотал Кортленд по-английски.
Он стремительно повернулся к столу, схватил кожаный саквояж Скобелева и рывком вскрыл его. Среди личных вещей и карт Азии его пальцы мгновенно нащупали то, ради чего Корона развязала эту тайную войну – плотную, тяжёлую папку, перевязанную георгиевской лентой. Оригинал «Индийского плана». Документ, способный перевернуть карту мира.
Кортленд вытащил папку, прижал её к боку и бросил ледяной взгляд на плачущую Шарлотту.
– Живи пока. Но если пикнешь хоть слово контрразведке, тебя найдут на дне Хитровских болот.
Британец бросился к выходу из номера, но не успел он коснуться дверной ручки, как с коридора донесся яростный топот сапог и треск выламываемых дверей соседних комнат. Воронецкий и Сухов пробивались на третий этаж. Путь к главному выходу был отрезан.
Входная деревянная дверь разлетелась со второго удара. Кованый каблук армейского сапога унтера Сухова вынес замок вместе с мясом и щепками.
Воронецкий влетел в затянутую фиалковым дымом гостиную первым, почти стелясь по полу. Его фрак был насквозь пропитан Хитровской грязью и ливнем, с полей фетровой шляпы стекали крупные капли, а в вытянутой руке застыл взведенный «Смит-Вессон».
– Ни с места, Кортленд! – рявкнул капитан, срывая голос до хрипа.
Первое, что выхватил его взгляд в полумраке комнаты, была Шарлотта. Немецкая кокотка выла, забившись под трюмо и обхватив голову пальцами. Второе – диван. Там, неестественно откинув голову на бархатный валик, неподвижно лежал генерал Скобелев. Его лицо было сине-серым, а пальцы в белой перчатке застыли в судорожном изломе.
Кортленд стоял у раскрытого саквояжа, прижимая к левому боку заветную папку с георгиевской лентой. Британский агент среагировал со скоростью атакующей гадюки. Не тратя доли секунды на пустые разговоры, он крутанул в руке четырехгранный стилет и швырнул его прямо в лицо Воронецкому, одновременно бросаясь наперерез.
Родион едва успел дёрнуть головой. Узкое стальное жало со свистом чиркнуло по тулье шляпы, сбив её на пол. Капитан нажал на спуск «Смит-Вессона». Желтая вспышка дымного пороха на секунду озарила комнату, пуля разнесла в мелкие брызги стоящий на комоде хрустальный графин, но Кортленд уже ушёл с линии огня.
Многотонным тараном британец врезался в Воронецкого, сбивая его с ног. Револьвер вылетел из руки капитана, со звоном улетев под кровать.
Два тела сплелись в яростной рукопашной схватке. Они покатились по дорогому паркету, круша на своем пути журнальный столик, стулья и топча пролитое по ковру отравленное шампанское. Это не был честный бокс, это была «матросская драка» на уничтожение.
Кортленд, чье лицо было залито потом, действовал профессионально с ледяным хладнокровием. Он навалился сверху, вдавливая свои пальцы прямо в горло Воронецкого, пытаясь перекрыть тому кислород. Родиону нечем было дышать, перед глазами поплыли багровые круги, а в ушах зашумело.
«Плевна... Геок-Тепе... Скобелев... Воронцов...» – обрывками мыслей вспыхнуло в затухающем мозгу капитана. Умирать здесь, в номерах на Петровке, он не имел права.
Собрав последние силы, Воронецкий резко выгнул спину мостом и с силой ударил британца лбом прямо в переносицу. Раздался сухой, мерзкий хруст ломающегося хряща. Кортленд вскрикнул по-английски, его хватка на горле Родиона на секунду ослабла. Капитан мгновенно освободил правую руку и наотмашь, со всей яростью, впечатал кулак в бровь ликвидатора.
Кровь хлынула из рассечения Кортленда, мгновенно заливая ему левый глаз. Британец зарычал от боли и слепоты, теряя равновесие.
Воронецкий перехватил инициативу, подмял англичанина под себя и попытался вырвать папку, которую тот до сих пор судорожно сжимал локтем. Ткань папки затрещала, георгиевская лента порвалась. Несколько листов «Индийского плана», исписанных аккуратным почерком Воронецкого, вывалились на пол, мгновенно пропитавшись вином из разбитого бокала.
Кортленд понял, что время упущено, а в дверях уже стоял унтер Сухов с обнаженным тесаком. Британский «Призрак» принял единственное верное решение. Из последних сил он резко оттолкнул Воронецкого ногами в живот, вскочил на подоконник открытого окна, вынося головой и плечом хлипкую деревянную раму, и сиганул вниз, прямо в ревущую московскую грозу, на крышу стоявшей в Столешниковом переулке закрытой пролётки.
Воронецкий, шатаясь и хватаясь за травмированное горло, подполз к окну. Снизу донёсся истошный крик кучера, свист кнута и яростный цокот копыт по размокшей булыжной мостовой. Пролётка на полной скорости уносилась в сторону Большой Дмитровки, увозя раненого, но живого ликвидатора Уайтхолла.
Капитан медленно опустился на колени у подоконника. Его рвало желчью от удушья, из носа капала кровь. Он повернул голову. На полу, среди осколков хрусталя и луж отравленного вина, лежала заветная папка, из которой сиротливо торчали карты Памира. Оригинал «Индийского плана» остался в России. Но цена за эту бумагу была непомерно, страшно велика. На диване, устремив стекленеющий взгляд в потолок, лежал мертвый «Белый генерал».
Капитан Воронецкий поднялся с колен, опираясь на подоконник. Каждый вдох давался с хрипом, разодранное Кортлендом горло горело. Шатаясь, Родион подошел к дивану, на котором замерло тело генерала Скобелева.
В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь глухими рыданиями Шарлотты под трюмо и шумом дождя за разбитым окном. Унтер Сухов, тяжело дыша, опустил тесак и снял картуз, не смея поднять глаз на покойного командира.
Воронецкий опустился на одно колено прямо в лужу пролитого вина. Его израненные, покрытые шрамами пальцы коснулись плотного картона. Он бережно, словно святыню, подобрал с пола разорванную папку. Из неё едва не вывалились исписанные листы того самого «Индийского плана», за которым охотился весь Уайтхолл.
Этот документ больше не был просто аналитической запиской для царя. Теперь это был завещаный долг, скрепленный смертью.
Капитан прижал план к груди, пряча его под подкладку мокрого, разорванного на Хитровке фрака. Он поднял взгляд на Скобелева. Лицо генерала в полумраке казалось высеченным из мрамора.
– Мы спасли его, Михаил Дмитриевич... – тихо, едва слышным шёпотом произнёс Воронецкий. – План остался в России. Даю вам слово дворянина, что государь увидит эти бумаги.
Воронецкий резко выпрямился и повернулся к Сухову. Глаза капитана снова превратились в две холодные, стальные щелки контрразведчика. Жалость и скорбь умерли, уступив место леденящей исполнительной ярости.
– Сухов, остаешься здесь. Запри двери. Никого из коридорных и местной полиции не пускать, пока я не вернусь. Шарлотту стеречь как зеницу ока. Она наш главный свидетель.
– А вы куда, ваше благородие? – унтер встревоженно посмотрел на окровавленное лицо капитана.
Воронецкий подобрал с пола свою сбитую шляпу и нащупал под кроватью рукоять «Смит-Вессона», возвращая его в карман.
– На Николаевский вокзал, Сухов. Кортленд ранен, его левый глаз залит кровью. В Москве ему прятаться негде, все его явки на Хитровке мы вскрыли. Прямо сейчас он мчится к утреннему курьерскому поезду на Санкт-Петербург, чтобы уйти на Балтику. Я догоню эту британскую тварь. Даже если мне придется перевернуть весь перрон.
Воронецкий развернулся и стремительным шагом вышел из разгромленного номера, оставляя позади роковую «Англию». Впереди была финальная охота в грозовой Москве.

25 июня 1882 года. Москва. Площадь Николаевского вокзала. Около четырех часов утра.

Предрассветное небо над Каланчёвским полем налилось тяжёлым свинцовым цветом. Ливень, терзавший Москву всю ночь, превратился в мелкую, секущую водяную пыль. Грязные потоки воды бурлили в сточных канавах, размывая булыжную мостовую площади.
Пролётка остановилась у самого входа в пассажирский терминал. Капитан выскочил из её дверей, едва не упав на скользком деревянном настиле. На нем больше не было фрака. Он сбросил его еще в карете, оставшись в мокрой насквозь жилетке и грязной рубахе. Правая рука капитана, покрытая шрамами от азиатских ожогов, судорожно сжимала серебряный набалдашник тяжелой трости. Опухшее после удушения горло хрипело, а каждый шаг отзывался тупой болью в ребрах. Но Воронецкий не чувствовал боли. Его вёл чистый, рафинированный адреналин охотника.
В залах вокзала стоял привычный привокзальный гул, смешанный с запахом махорки, мокрых шинелей и дешёвых пирогов. Пассажиры утреннего курьерского поезда на Санкт-Петербург, лениво двигались к выходу на платформу.
Воронецкий пробивался сквозь толпу как ледокол. Его лицо в потеках засохшей крови, разорванный ворот рубахи и дикий взгляд, заставлял редких вокзальных жандармов пятиться назад. Капитан сканировал толпу. Он искал человека, который двигался слишком быстро. Человека, который прятал лицо.
И он увидел его на самом выходе к поездам.
Высокий мужчина в длинном дорожном плаще с глубоким капюшоном быстро шёл в сторону стоящего у перрона состава первого класса. Он слегка прихрамывал на правую ногу, а левую сторону лица закрывал повязанный поверх головы плотный шёлковый шарф. Кортленд пытался скрыть разбитую Воронецким бровь и сломанный нос. В правой руке, лишенной привычной жёлтой перчатки, британец сжимал кожаный саквояж, в котором лежали подложные документы.
– Кортленд! – хрипло, сорванным голосом крикнул Воронецкий, вскидывая трость.
Британец вздрогнул и резко обернулся. Из-под складок мокрого шарфа на Родиона глянул один единственный серый глаз, полный дикого, звериного удивления. Кортленд не мог поверить, что русский жандарм оправился после удушения так быстро и нагнал его на самом краю спасения.
Ликвидатор Уайтхолла не стал испытывать судьбу. Он рванулся вперёд, расталкивая сонных носильщиков с баулами, и прыгнул на подножку уже тронувшегося вагона первого класса. Поезд, издав глухой, зловещий гудок, медленно покатился вдоль перрона, набирая ход.
– Назад! Расступись! – Воронецкий сделал пять огромных прыжков, пролетая мимо ошарашенных проводников.
Он настиг вагон Кортленда в самом конце платформы, когда состав уже выходил из-под навеса вокзала под утренний дождь. Капитан совершил отчаянный прыжок и мёртвой хваткой вцепился в железные поручни хвостового тамбура. Его ноги поволокло по мокрым доскам перрона, но Родион удержался. Подтянувшись на израненных руках, он взлетел на железную площадку.
Дверь тамбура была заперта изнутри. Через мутное стекло Воронецкий увидел лицо Кортленда. Британский агент стоял в узком коридоре вагона, тяжело дыша. Его плащ был распахнут. Понимая, что русский капитан не отстанет, Кортленд залез рукой во внутренний карман, вытащил небольшой предмет и со всей силы швырнул его в стекло двери.
Стеклянная панель с треском разлетелась на сотни мелких брызг. Но Кортленд не стрелял. На железный пол тамбура, прямо к ногам Воронецкого, со звоном выкатился тяжелый предмет.
Поезд резко дернулся на стрелке, входя в крутой поворот. Сильнейший толчок швырнул Воронецкого на колени. Когда через секунду он поднял голову и выбил остатки стекла, коридор вагона был пуст. Кортленд ушёл вглубь состава, где среди высокопоставленных пассажиров первого класса и иностранных дипломатов контрразведчик не имел права устраивать бойню без официального ордера. Поезд уносил Призрака на Балтику, к английскому броненосцу, который уже ждал его в нейтральных водах Кронштадта.
Воронецкий тяжело опустился на колени на мокрую железную площадку конечной площадки поезда. Поезд уходил, стуча колесами на стыках рельсов, растворяясь в сером мареве подмосковных лесов. Капитан упустил исполнителя. Физически Кортленд переиграл его на этой стрелке.
Родион опустил взгляд вниз. У его правого сапога, поблескивая в скудных лучах утреннего рассвета, лежал тот самый предмет, который Кортленд швырнул перед уходом.
Это был тяжелый золотой перстень-печатка с вырезанным на полудрагоценном камне старинным гербом. Гербом рода Воронцовых-Вельяминовых.
Кортленд сбросил балласт. Убегая, британский ликвидатор хладнокровно избавился от улики, которая связывала его с петербургским нанимателем. Это был как прощальный подарок «Призрака». Кость, брошенная русской ищейке, чтобы та переключила свое внимание на внутреннюю контрразведку.
Воронецкий медленно поднял тяжелое золото с пола. Его пальцы, покрытые шрамами, крепко сжались. Он спрятал перстень в карман жилета рядом с отцовскими часами.
У него не было Кортленда. Но в его руках была улика, указывающая на личность заказчика. Настоящая голова гидры сидела не в Лондоне. Она сидела на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге. Капитан медленно поднялся, держась за перила площадки. Охота на исполнителя была окончена. Начинался финальный акт возмездия.

Июль 1882 года. Санкт-Петербург. Набережная реки Мойки. Третий час ночи.

Середина лета выдалась сырой и холодной. Над тёмной, маслянистой гладью Мойки стлался удушливый, плотный туман, скрадывавший очертания мостов и гранитных набережных. Редкие капли дождя разбивались о стёкла массивных окон роскошного особняка графа Воронцова-Вельяминова.
В кабинете товарища министра иностранных дел царила леденящая тишина. Лишь мерно и тихо потрескивали дрова в камине. Граф Воронцов сидел в своём глубоком кожаном кресле. На нём был безупречный домашний шелковый халат английского покроя. В тонких пальцах с идеальным маникюром он держал свежий, ещё пахнущий типографской краской выпуск газеты «Правительственный вестник». На первой полосе в чёрной траурной рамке красовался портрет Михаила Скобелева. Крупный заголовок гласил: «Внезапная кончина национального героя от паралича сердца».
Воронцов медленно откинулся на спинку кресла и сделал глоток остывшего чая. Его породистое лицо с аккуратной бородкой-эспаньолкой выражало абсолютное, леденящее спокойствие циника. Задача была выполнена. Британский флот не войдет в Балтику, Кронштадт не будет заблокирован, а миллионы русских солдат не погибнут в чужих азиатских песках из-за амбиций одного возомнившего себя Бонапартом солдафона. Империя была спасена. Цена в одну человеческую жизнь казалась графу ничтожно малой.
Вдруг тяжелая дубовая дверь кабинета тихо, почти беззвучно скрипнула.
Воронцов нахмурился, не оборачиваясь. Он не вызывал слуг и терпеть не мог, когда нарушали его ночной покой.
– Я же просил не беспокоить меня до утра, – вкрадчиво, с привычным аристократическим пренебрежением произнес граф.
– Ваши слуги спят, граф. И больше вам никто не поможет, – раздался от двери тихий голос, от которого веяло ледяным холодом.
Воронцов резко обернулся, его рука инстинктивно дернулась к серебряному колокольчику на столе.
В тени у дверного проема стоял капитан Воронецкий. Его дорожное пальто было насквозь пропитано питерским дождем, с полей фетровой шляпы стекала грязная вода, а лицо казалось каменной маской мертвеца. Шея капитана была туго перемотана чистой белой повязкой, скрывавшей следы пальцев Кортленда, а под глазами залегли чёрные тени от многодневной бессонницы. Но его серые глаза горели тем самым пугающим, стальным блеском, который Воронцов видел только на портретах боевых офицеров.
– Вы... – Воронцов медленно убрал руку от колокольчика, восстанавливая самообладание и поправляя золотое пенсне. – Капитан Воронецкий. Кажется, вам было высочайше рекомендовано оставаться в Москве. Вторжение в мой дом грозит трибуналом, капитан. Вы понимаете, кто перед вами?
– Я слишком хорошо знаю, кто передо мной, граф, – Воронецкий сделал три медленных шага вперед. Тяжелая трость со стальным сердечником сухо стукнула о паркет. – Передо мной сидит Иуда. Человек, который продал лучшего генерала империи, координировал действия британского ликвидатора и ударил собственную армию в спину.
Капитан подошёл вплотную к массивному столу. Медленным, подчеркнуто бережным движением он залез под подкладку мокрого сюртука и вытащил плотную, разорванную картонную папку, перевязанную георгиевской лентой. Документ со стуком лег на полированное дерево прямо перед Воронцовым.
– Оригинал «Индийского плана». Он остался в России, – тихо произнес Воронецкий. – Через два часа этот документ ляжет лично на стол императору Александру III через его верного адъютанта, минуя ваш предательский МИД. Игра Кортленда сорвана.
Воронцов даже не взглянул на бумаги. Он лениво откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась презрительная усмешка уставшего от жизни гроссмейстера.
– Вы идеалист, Воронецкий. Глупый, окопный идеалист, – вкрадчиво произнес граф, глядя на контрразведчика сквозь стекла пенсне. – Вы судите о мире категориями полковой чести. А я сужу категориями выживания государства. Скобелев был пороховой бочкой с зажжённым фитилем. Его парижские речи едва не подожгли Балканы. Наш флот сгнил бы в портах под ударами британских броненосцев, а казна опустела бы за месяц. Я спас миллионы жизней русских солдат, пожертвовав одной. Моя совесть абсолютно чиста. И закон на моей стороне. У вас нет против меня ничего, кроме ваших жандармских догадок. Царь никогда не поверит какому-то капитану из Туркестана.
– Догадок? – Воронецкий тонко, зловеще улыбнулся.
Он запустил левую руку в карман жилета и вытащил тяжелый золотой предмет. С тихим металлическим звоном на стол, прямо поверх карт Памира, покатился перстень-печатка с фамильным гербом Воронцовых-Вельяминовых.
Граф мгновенно осекся. Его холёное лицо вытянулось, а пальцы, сжимавшие фарфоровую чашку, задрожали так сильно, что чай выплеснулся на скатерть. Он узнал свою печатку, которую передал Кортленду в качестве абсолютного мандата доверия.
– Кортленд ушел, – Воронецкий наклонился над столом, так что Воронцов почувствовал запах махорки, речной сырости и пороховой гари, въевшийся в одежду жандарма. – Ушел на английском корабле. Но перед уходом он хладнокровно выкинул эту вещь мне под ноги, как балласт. Он сдал вас, граф. Британцы не прощают ошибок своим марионеткам.
Воронцов молчал. Впервые за всю свою блистательную карьеру он не знал, что сказать. Его ледяная уверенность в собственной безнаказанности рассыпалась в прах.
– Вы правы в одном, – продолжил Воронецкий, и его голос опустился до леденящего шепота. – Официального суда над вами не будет. Государь примет «Индийский план», но смерть генерала Скобелева останется «естественной», чтобы не позорить имя империи на весь мир. Вы сохраните своё кресло, свои ордена и свой веджвудский фарфор. Но отныне, граф... игра меняется.
Капитан бережно забрал папку с документами со стола, и положил золотую печатку обратно себе в карман.
– Каждый ваш шаг, каждое ваше зашифрованное письмо, каждый визит к английскому послу будут под моим личным прицелом. Я заставил ваших московских жандармов дрожать, и я заставлю дрожать вас. Вы победили в Кронштадте и на Петровке. Но наша Большая игра только начинается. И поверьте, я умею играть в долгую.
Воронецкий резко повернулся и стремительным, бесшумным шагом вышел из кабинета, растворившись в полумраке коридора.
Граф Воронцов-Вельяминов остался один. За окном, в густом балтийском тумане, послышался пронзительный, зловещий гудок уходящего в море корабля. Граф посмотрел на то место, где минуту назад лежала главная улика его предательства и впервые в жизни почувствовал, как к его горлу подступает леденящий, настоящий страх. Капкан заговора захлопнулся, но ищейка уже встала на его след.