Fuimus-мы были

Посвящается памяти Шалвы Муджири

198... год, Марокко
Агадир — южный, почти крайний город Марокко, горячий и страстный, пьяный и переполненный восточными приключениями, залитыми реверансами оранжевого африканского солнца; приключениями, которым были нипочём ни возраст, ни порок, ни бесстыдный эротический романтизм, ни любопытство чёрных, прекрасных женских глаз, а их скулы, полные солёной воды, словно были отравлены томительной болезнью, тревогой, волнением и гипнотическими мистериями.
Агадир — почти миллионный город региона Сус — был выставлен перед пассажирами и путешественниками, словно драгоценность Марокко. Большинство из них были страстными поклонниками городского порта — большого и шумного морского убежища с коммерческими пространствами, способными принимать огромные суда. Его феерия больше напоминала фантастический 4D-рисунок, чем реальное пространство.
Короче говоря, даже ошибки двадцатого века не смогли лишить Агадир его экзотического силуэта, а руины старого города после землетрясения гораздо больше напоминали доисторических павших динозавров, чем разбросанный пейзаж из камней и валунов.
Французский язык — живая ласточка Марокко — носился здесь во всём богатстве своей поэзии, а на закате, когда солнце становилось кроваво-красным, он звучал словно приглушённый блюз:
— Прощай, прощай, перерезанное горло солнца...
И вот в Port d’Agadir входит прекрасный и таинственный, словно «Летучий голландец», Eugenio Costa — океанский лайнер, плавающий сказочный кит, готовый взобрать на своё тело до 1600 пассажиров и объявить им незабываемое путешествие:
Агадир — Касабланка — Канарские острова — Мадейра — Испания — Марсель.
Из Атлантики — в Средиземное море.
Корабль был построен в пятидесятых годах XX века и не отличался ни соблазнительной роскошью, ни убогой нищетой. Его палубы среднего стандарта были словно обёрнуты ночами Шахерезады, а горячие сумеречные love stories и пронзительная хроника раскрывающихся историй зависели лишь от персонажей.
В девять утра на корабль поднялись трое знакомых между собой мужчин.
Арчил — лет тридцати пяти — сорока, атлетически сложенный, с европейским, чисто выбритым лицом и манерами интеллигента.
Лазаре — также грузинского происхождения, семидесяти — семидесяти пяти лет, врач-психиатр.
И Роберт Свобода — американский индиец, факир, садху, известный писатель, поэт и ищущий мистик.
В агентстве морских перевозок покупка билетов на корабли, следовавшие в Европу, в эту августовскую палящую жару всегда была проблемой. Клерки в основном пожимали плечами и выражали сожаление.
У «Eugenio Costa» было три палубы, а каютные помещения, более или менее комфортные, были большой проблемой.
В день отплытия, почти в последний момент, марокканский клерк сообщил троим приятную новость:
— Я могу найти вам одну каюту. Не очень комфортную, под палубой, примерно посередине. Двухместную. Правда, туда без проблем можно поставить ещё один раскладной шезлонг.
Троим мужчинам, уже успевшим сблизиться — их познакомили порт Агадира и марокканская жара, — не пришлось долго колебаться. И вскоре они стали обитателями аккуратного тела «Eugenio Costa».
Не оставляло сомнений, что каюта находилась недалеко от машинного отделения. Тусклый свет, проникавший через иллюминатор, дополнялся спокойным жёлтым светом бра, висевших на двух стенах прямоугольной комнаты.
Корабль напоминал притихшее летающее чудовище, прилёгшее отдохнуть, огромную горячую массу, наполненную паром, на которой люди копошились, словно насекомые, и только и ждали, когда дракон начнёт своё обычное движение.
Двигатели корабля едва начали движение, как первая вибрация показалась похожей на рёв предводителя ассирийцев перед началом битвы...
Словно Атлантика хлопнула корабль солёной ладонью по бортам и пожелала ему счастливого пути — старая гения океана, для которой единственным достойным уважения божеством было время, с которым её связывала страстная непрерывность, сопровождаемая головокружительным джазом и блюзом великолепной луны...
Как и договорились, Роберт занял раскладной шезлонг, а Арчил и Лазаре расположились на кроватях.
«Eugenio Costa» уже спокойно шёл по волнам Атлантики.
Ночное небо превратилось в карту иллюстраций из звёзд и сияло необыкновенно ярко.
— Друзья, не перекусить ли нам? — с улыбкой спросил Лазаре. — Кажется, я немного проголодался. Нам предстоит провести вместе на корабле почти десять дней. Думаю, время мы проведём приятно, на этом плавучем острове. Я, как психиатр, уже жду не дождусь возможности заняться своим любимым делом — наблюдать за людьми.
— Насколько я понимаю, вы грузины, — вступил Роберт. — Удивительно, но моя прабабушка сама была княжной, из Абхазии, из рода Дадиани. Именно поэтому, а ещё из-за зова крови, я досконально изучил вашего-моего «Витязя в тигровой шкуре» и был потрясён гением и мудростью Шоты Руставели. Это произведение своей космогонией происходит из семьи индийских «Вед» и обладает ужасающей силой устрашающего знания!
Когда я открыл для себя Важу Пшавелу, мне было пятнадцать. Я до сих пор помню, как заперся в своей комнате и плакал над его «Гостем и хозяином». Важа Пшавела не был человеком человеческой расы. Он был риши — божественным духом с великой миссией.
Лазаре и Арчил с довольной гордостью слушали Роберта.
Лазаре тоже не заставил себя ждать:
— Я, Роберт, тоже могу порадовать вас знаниями индийской историографии и мистицизма. Я двадцать лет изучаю чудо Индии, хотя так и не смог подняться выше уровня первоклассника...
— А я, — со смехом вступил Арчил, — могу осчастливить ваши блистательные умы знаниями индийского права, господа. Тем более что два года назад я выиграл большое дело для одного бомбейского миллионера-благотворителя — так сказать, дело олигархического происхождения. Он оказался хорошим человеком, помогал детям.
Все трое друзей от души расхохотались.
— Вот тебе и карма, — добавил Роберт.
Ресторан третьей палубы был устроен изящно: огромный монументальный зал, яркого света хватало и внутри, и снаружи, хотя никого он не беспокоил.
В центре зала, возле большого белого рояля, сидел пожилой афроамериканский пианист и играл великолепный джаз.
Удивительно было то, что акустика джаза совершенно не мешала разговорам гостей, и в зале не было ни одного недовольного лица.
Раскрашенные макияжем милфы напоминали работы Тулуз-Лотрека; когорта ищущих женщин всеми возможными способами старалась максимально привлечь внимание мужчин к известным выпуклостям тела.
Арчил и Лазаре выбрали суши. Роберт предпочёл вегетарианское блюдо.
Все трое заказали ирландский виски.
Атлантика, джаз, виски — компиляция трёх удовольствий.
Алкоголь и приятные вибрации сделали своё дело, и резервуар сознания трёх мужчин медленно наполнился. Несколько часов пролетели быстро. Корабельный ресторан и ночью оставался гостеприимным, и посетители не спешили его покидать.
— Давно я не чувствовал себя настолько свободно и спокойно, — сказал Арчил.
Он был всемирно известным адвокатом. Ему доверяли за знания, компетентность, честность и за то редкое качество, которое позволяло быстро успокоить клиента, снять страх, заставить его говорить, быстро осмыслить факты — то, что в экстремальной ситуации бывает чрезвычайно необходимо и решающе важно.
Он владел специальными технологиями ведения разговора, когда собеседник раскрывается до конца и объявляет тебе абсолютное доверие...
Именно здесь проходит демаркационная линия между злом и благородством. Подобными технологиями завоевания доверия владеют и люди со злыми намерениями. Они обрабатывают клиентов и... если соглашение не стоит больших денег или клиент богат преступлениями, а не деньгами, адвокат продаёт того, кого должен защищать.
Это отвратительная и мерзкая игра.
Рассказ клиента адвокату проходит по линии исповеди, и более того — он рассказывает такое, чего верующий человек не рассказал бы или не смог бы рассказать даже своему духовнику.
Здесь слушающий — не просто слушатель, но и шахматист, который тщательно измеряет каждый дюйм факта, раскладывает его, расчленяет, соединяет, включает, разглаживает, меняет ему цвет, наблюдает за ним через щёлочку логики, стирает грязное и часто кровавое, отвратительно грязное бельё клиента в стиральных машинах мировой прецедентной истории, а затем хранит всё это лишь на полках собственного сознания, защищённым от любого естественного или сверхъестественного прикосновения.
Целые эшелоны запечатанной, похороненной информации хранятся в анналах удивительно вместительного разума подобных адвокатов.
Он обречён быть пьяным от постоянной трезвости и трезвым даже в тисках любого воздействия.
Арчил К...и был гениальным адвокатом. Он это знал. И именно это знание позволяло ему сохранять простоту, удивительное спокойствие, сострадание и способность мгновенно передавать свою действенную компетентность другим.
— Как я вижу, у тебя пустая карма, Арчил, — отозвался Роберт. — Заслуга, которая окрашивает твою повседневность, друг мой. Карма — это мешок заслуг, откуда ты не помнишь, что именно взял. То есть ошибиться для тебя — не просто искушение, а желание и реальное намерение множества существ, подстерегающих тебя.
— Роберт, ты буддист или кришнаит? — тепло спросил Арчил.
— Просто ищущий, Арчил, мой добрый друг. Ищущий. То, что ты ищешь в людях, я ищу в существах, душах, богах и богинях. Я садху, который живёт любовью к миру, к учителю, к моему гуру и к богам. Мне ничего не нужно, кроме знания, что моя «Ма» — Мать-Богиня Тара — двадцать четыре часа рядом со мной, а я с ней. Мой гуру — мой духовный отец. Я его сын.
Вы, насколько я знаю, христиане. Уверен, что вы любите Христа. Хотя для многих христиан Иисус — лишь герой Библии, Евангелия. Так же, как для множества индуистов Шива, Кришна, Ганеша — всего лишь герои эпоса, которым нужно оказывать почести тысячами подношений и церемоний.
Но всё это уловка, трюк, самоиндульгенция.
Они одурманивают и себя, и других — как многие христиане или мусульмане, для которых Господь является лишь ортодоксальным божеством, провозглашённым на бумаге, безусловным идолом, которого они нигде, ни в ком и никак не способны воспринять.
Я, индуист, богатый американец, сын Шивы, утверждаю вам: Иисус Христос — Бог, любовь и огонь, жизнь и смерть миров и галактик. Иисус — живой Бог.
И горе тому, кто будто верит, будто видит, будто знает, будто переживает, будто служит, будто любит, будто пылает благодарностью — но на самом деле ничего этого никогда не делает.
Карма бывает жестокой и доброй. Она ничего у тебя не отнимает и ничего тебе не прощает.
Человеку многое дано, а отдаёт он мало. Ему многое доверено, ему отдали на попечение огромное стадо овец, а он рядом со стадом устроил костёр для шашлыка и, словно гиена, грызёт кости живых.
— Из тебя вышел бы прекрасный психотерапевт, Роберт Свобода, — тепло заметил Лазаре. — Я слушаю тебя и верю в твою искренность.
Я эксперт по бихевиоризму — этой тяжёлой для восприятия концепции, которая говорит о девяностопроцентном совпадении поведения крысы и человека. И не только говорит — она доказывает это живыми экспериментами и прикладной диалектикой.
В беде, в опасности огромное количество людей ведёт себя как крыса, попавшая в лабиринт.
Это удивительное наблюдение наполнено отвратительными последствиями и в реальности представляет собой искусство управления людьми.
Пять дней поглотил океанский штиль.
Атлантика словно сдерживала себя, не позволяя волнам раскачивать корабль, и готовила пассажиров «Eugenio Costa» к особому спектаклю.
Трое мужчин, уже по-настоящему подружившихся, получали особенное удовольствие после вечерней трапезы, когда палуба превращалась в маленький сказочный мир, где сходились люди самых разных габаритов, пола, языка и диалекта, возраста и изобилия желаний.
— Народ собрался и готов к разврату, — со смехом объявлял каждый вечер седой, кудрявый садху.
Психиатр тоже довольно поглаживал аккуратную белую бороду с усами и с удовольствием наблюдал за мизансценой палубы.
А Арчилу каждый вечер угощал великолепной кубинской сигарой.
Представление постепенно набирало силу.
Семьи с детьми. Молчаливые пассажиры, награждённые необходимостью пристального взгляда. Аристократические старые проститутки с украшениями, выложенными на груди, словно сервировочный набор. Милфы, больные беготнёй глаз, бездарно разодетые и пахнущие резкими дешёвыми духами.
Француз, жокей Алекс — ниже среднего роста и лёгкий настолько, насколько требовала его профессия; он больше напоминал подростка пятнадцати-шестнадцати лет, чем мужчину тридцати.
Как выяснилось, им заинтересовался Роберт, страстно увлекавшийся лошадьми, и оба с удовольствием спорили о положении головы и шеи лошади в момент пересечения финишной черты.
Рабочие-эмигранты из разных стран делали свои будущие ставки на Европу и с надеждой наблюдали виртуозный полёт птиц-фрегатов.
Лазаре особенно сблизился с корабельным врачом Сесаром — семидесятилетним, крепко сложенным французом-евреем, который вот уже сорок лет был морским волком и гражданином Франции, кавалером ордена Почётного легиона, великолепным хирургом, переполненным всевозможным медицинским и военным опытом.
И, как сам он хвастливо утверждал:
— Неизведанной тропы в хирургии и экстренных ситуациях для меня не существует.
На «Eugenio Costa» не существовало тех различий, которые на суше создавали дом, автомобиль, престижная работа или деньги.
С наступлением сумерек корабль постепенно погружался во тьму и гнал пассажиров в штиль изолированного пространства.
И начиналось очередное ежедневное представление в местах скопления людей, где деньги, разум, пол, адреналин, тестостерон и глупость соревновались в трансляции прикладного существования.
А в полночь, как утверждал Арчил, был слышен саркастический смех луны — судьи, ожидающего ночного процесса.
Процесса, где обвинителем были сумерки, адвокатом — Атлантика, а обвиняемым — корабль, замерший в штиле.
Адвокат любил поэзию, и очередная порция шотландского виски Сен-Жон Перс тут же прилипала к языку:
«Меня кружит
опьяняющий аромат,
и то, что существуют вещи,
пробуждает сомнение...»
На седьмой день, в десять часов вечера, Арчил, Лазаре и Роберт отправились в ресторан корабля, точнее — в лаунж-бар рядом с рестораном, где недостаток разнообразия блюд компенсировала алкогольная компиляция из множества напитков и коктейлей.
С самого утра Лазаре в каюте держался рукой за сердце и тихо уговаривал его:
— Тише, успокойся, моё старое, пропитанное множеством ядов сердце, хотя и наполненное любовью и благодарностью. Прошу тебя, ещё не убегай. Ещё нет...
Лазаре не был сентиментальным стариком и не жаловал самоиндульгенций.
— Сегодня я вспомнил одну интересную, совершенно реальную историю, — начал Роберт. — Это действительно произошло в Уганде. Там один сумасшедший тип находил в джунглях горилл, усыплял их специальной пулей с транквилизатором, а затем...
Он наряжал их во фраки или надевал на них брюки с пиджаками и галстуками. После пробуждения гориллы в костюмах продолжали бродить по джунглям.
А если учесть, что рядом находилось множество человеческих поселений, плюс туристы-экстремалы, можете представить себе шок человека, увидевшего аккуратно одетую во фрак гориллу.
Как говорят, этот удивительный сумасшедший занимался этим шесть месяцев и превратил минимум двухсот самцов горилл в желанных Маркусов старых джунглей...
Все трое друзей одновременно разразились хохотом.
— Поистине неисчерпаемо вредна человеческая натура...
В ту ночь друзья успели как следует разбавить кровь ледяным виски.
Внезапно Лазаре снова схватился за сердце. Лицо его исказилось, он крепко сжал грудь:
— Дай мне ещё три дня... Не здесь, прошу...
Арчил мгновенно вскочил и потребовал позвать врача.
Роберт взял в обе руки дрожащую, покрытую холодным потом руку Лазаре, наклонился и прошептал старику на ухо:
— Друг мой, скажи. Вынеси это наружу. Я готов, я помогу тебе. Тебе не будет трудно, обещаю. Посланный Христом уже здесь. Не бойся. Ты и так слишком долго хранишь это. Разотри в пыль эту кармическую паутину и отдай её Атлантике.
Лазаре покрасневшими глазами, полными благодарности, посмотрел на садху, словно точно понял, что тот имел в виду.
— Хорошо. Давайте спустимся в каюту, — попросил Лазаре и попытался встать.
Пронзительная, сильная боль сразила его. Арчил тут же подхватил его.
Доктор Сесар уже был рядом. В руке он держал небольшой металлический саквояж.
— Прошу, сидите, — процедил Сесар.
После проверки пульса и прослушивания сердца фонендоскопом он тихо и спокойно спросил:
— Коллега, месье Лазаре, у вас был инфаркт, верно?
— Да, угадали, — улыбнулся Лазаре врачу. — Был. И целых три раза.
— О-о, у вас тяжёлый анамнез, месье, полный боли, — добавил Сесар.
Он открыл саквояж, привычным движением достал ампулу и быстро сделал укол.
— Месье Сесар, что вы ему ввели? — вежливо спросил сильно встревоженный Арчил.
— Морфин, господа. Морфин. Гениальная химическая пиявка, которая упорядочивает движение крови и мгновенно снимает шоковую боль.
— Вы думаете, что снова...?
— Я не думаю, месье адвокат, — ответил Сесар. — Я просто наблюдаю. Эти глаза многое видели. Я уже не хочу доверять даже глазам — телом чувствую, что происходит.
В данный момент имеются признаки острой сердечной недостаточности и ишемии.
— Доктор, коллега, — обратился он к Лазаре, — я от вас ничего не скрою. Вы знаете больше меня.
Лазаре кивнул и снова попытался встать.
— Нет, — отрезал Сесар. — Перевезём вас на носилках в знаменитый корабельный лазарет. Сейчас лишние движения нам ни к чему.
Он улыбнулся:
— Бог с нами, господа. Бог и океан.
Была полночь, когда инфаркт Лазаре, по всей вероятности, подтвердился.
Маленькая комната лазарета постепенно наполнялась солёной чистотой полуночной Атлантики.
— Пришло время. Я должен рассказать то, чего не рассказывал никогда — вот уже сорок пять лет.
Как исповедь.
Великим христианином я не был. Иисус меня простит.
Ты, мой садху, индийский сын Божий, как духовный иерарх прими мою историю.
— Я готов, — тихо произнёс Роберт.
— Вам нельзя тратить лишнюю энергию, месье Лазаре. Может быть, потом...
— Нет, месье Сесар, — обратился к нему Роберт. — Это не тот случай. Напротив, для доктора Лазаре это необходимый ритуал. Я помогу ему. Я знаю как и зачем.
Сесар посмотрел на Роберта с некоторым удивлением, однако больше никто не возражал.
Словно в палате находилось ещё какое-то существо.
Все чувствовали необычную энергию — острую, невероятно огромную, но тёплую и любящую.
Этому не требовалось объяснения.
Оно просто было.
— К сожалению, я не могу оставить вас. Простите. Я должен наблюдать, — растерянно пробормотал Сесар.
— Нет, что вы. Оставайтесь. Доктор Лазаре тоже не будет против вашего присутствия. Напротив — круг замыкается.
— Я грузин. Кавказец. Из Грузии, — начал Лазаре.
— Я родился и вырос в Тбилиси, в моём любимом и мистическом городе, в семье аристократов среднего достатка.
Мать была госпожой Кора;нгозашвили, отец — Багратион, Иорам Багратион, чистой королевской крови.
В двадцатые — тридцатые годы в Грузии было довольно тяжело, — вздохнул доктор Лазаре.
После прихода большевиков в страну, из недавно созданного Советского Союза, моих родителей вскоре арестовали и увезли в неизвестном направлении — тогда, к несчастью, в пресловутых «столыпинских вагонах».
С тех пор мы с моей маленькой сестрой Магдой больше никогда не видели ни мать, ни отца.
В наш дом на Вере переехала моя тётя. Она взяла на себя воспитание, заботу и содержание племянников.
В семнадцать лет я впервые влюбился, — продолжил Лазаре.
Это была сильная, потрясающая любовь. Её звали Нино, ей было шестнадцать. Она тоже меня любила.
Каждая минута друг без друга была адом.
Наша любовь ограничивалась поцелуями в лоб, и иначе я её даже представить себе не мог.
Моя прекраснейшая девочка была нежной, хрупкой и лёгкой, словно фея.
Иногда, когда я смотрел на неё, мне даже становилось трудно поверить, что она человек — настолько она была наполнена любовью и состраданием ко всему живому.
Моя девочка любила всех, жалела нуждающихся и часто выносила из дома даже последний кусок хлеба.
Короче говоря, всю историю нашей любви знал Тбилиси.
Мы заглядывали друг другу в глаза и ходили, взявшись за руки, словно маленькие дети.
Она удивительно рисовала, вышивала, писала стихи.
Она была моим живым образом.
А быть рядом с Нино было для меня подобно необходимости дышать. Когда её не было, я задыхался.
Друзей у меня хватало, — Лазаре вытер вспотевший лоб.
Я ходил в секцию бокса, и мне предсказывали хорошее спортивное будущее.
Но один друг был для меня особенным.
Его звали Шалва. Фамилия — Муджири.
Тогдашние улицы Тбилиси были полигоном самоопределения для молодых парней.
Случались и рукопашные драки — без всякого оружия и без злобы.
Отношения между парнями регулировала мораль. Мужская мораль.
Большим позором считалось поднять руку даже на непримиримого врага или оскорбить его, если тот в этот момент находился с женщиной или был поражён какой-нибудь болезнью.
Мужественные парни называли друг друга «старыми парнями».
Подобное отношение к миру было мультикультурным: оно существовало и в Америке, и в европейских странах. Россия тоже не отставала от этих правил чести, существование которых было абсолютно отделено от криминала.
Шалва был удивительным парнем — чистым и верным по природе.
Он никогда не унижал слабого или трусливого, даже ценой собственной жизни.
Он ненавидел несправедливость и не умел отступать.
Он не был ни мускулистым, ни выдающимся бойцом.
Напротив — худощавый, выше среднего роста, черноглазый парень, которому казалось, что весь мир принадлежит ему, и у которого было множество мыслей об успешном и интересном будущем.
Шалву воспитывала мать-одиночка. Она была учительницей математики и шахматным мастером.
Она привила любовь к шахматам и ему, и он играл блестяще.
— Стратегия — великая вещь, — смеясь, говорил Шалва.
И действительно, даже мелочи он планировал тщательно и стратегически.
Мою Нино он называл младшей сестрой и везде, перед всеми открыто носил этот статус брата.
Мне исполнилось двадцать два, и я понял, что то, чего я хотел — я имею в виду учёбу, — в условиях тогдашнего Советского Союза невозможно.
Меня захватывал европейский психоанализ: Фрейд, Юнг, Юм.
Да и вообще человеческая психика была для меня мистерией — живой и таинственной.
Один пожилой абхазский профессор, наш сосед, научил меня технике быстрого чтения. Благодаря этому я мог читать по одной книге в день.
Моя жизнь состояла из двух частей:
Нино и книга.
Мою сестру дядя увёз в Москву, и там она занялась лингвистикой.
Короче говоря, друзья мои, я решил уехать в Германию и основательно продолжить образование.
В то время между Германией и Советским Союзом не было ничего особенно напряжённого.
И, о чудо, моя первая же просьба о разрешении покинуть страну для продолжения учёбы закончилась согласием.
Мы с Нино, конечно, планировали отъезд вместе.
В глазах счастливой пары уже мерцал огонь будущего счастья.
Однако...
Судьба решила иначе.
В тот день мы с Нино стояли на перроне железнодорожного вокзала с небольшим багажом в руках.
Шалва провожал нас.
Он был счастлив:
— Посмотрите, каких сестру и брата я имею! Будущие корифеи и профессора!
В вагоне, направлявшемся к польской границе, было всего шесть человек. Все молодые и полные надежд.
Вдруг в купе вошли два чекиста и один милиционер.
Я почувствовал, что что-то происходит, и меня охватил нервный озноб.
— Товарищ Лазаре Багратион и Нино Гавашели — это вы?
— Да, — ответили мы.
— Гражданка Нино Гавашели, прошу вас покинуть поезд. Вам отказано в выезде из страны, — отчеканил один из чекистов.
— Да как же? Как? Почему? Наши документы в порядке!
Я полез в карман, намереваясь предъявить документы.
— Не нужно. Мы всё знаем, — вмешался рыжеволосый офицер. — Час назад изменились детали вашего отъезда.
— Вы едете учиться, товарищ Лазаре. А гражданка Нино Гавашели, ваша невеста, остаётся.
Надеюсь, в этом нет трагедии. Думаю, она вас дождётся и останется достойной советской гражданкой.
Это было похоже на ощущение смерти, — вздохнул Лазаре.
Я побледнел, потемнело в глазах.
Мне казалось, что рушится мир.
Я почувствовал страшную боль и обессиленно опустился на сиденье купе.
— Тогда я тоже останусь! — отчаянно выкрикнул я.
В этот момент Нино обняла меня и прошептала:
— Уезжай. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Если ты сейчас останешься, наша мечта закончится. Твоя и моя. Ты понимаешь?!
У Нино был родственник в органах безопасности. Именно он помогал нам собирать документы и получать разрешение — высокопоставленный и достаточно влиятельный человек.
Она надеялась на него и теперь.
— Поверь мне, это какое-то недоразумение. Несколько дней — и я тоже тебя догоню, — снова обняла меня Нино.
Видно было, что старому Лазаре трудно дышать.
Сесар не сводил внимания с коллеги, незаметно следя, чтобы ничего не пропустить.
— Пять лет, проведённых в Германии, были похожи на кошмар.
На медицинский факультет я поступил без проблем. Знание трёх языков тоже сослужило мне хорошую службу.
Студенческая Германия оказалась интересной и целеустремлённой, но меня интересовали только учёба и книги.
Моя любовь, моя Нино постоянно стояла перед глазами.
Меня никто и ничто больше не интересовало.
Я превратился в старого, вечно суетящегося брюзгу, который всё время ворчит и со всеми спорит.
Это не была тоска.
И не были мысли, наполненные страстью.
Нет.
Это было нечто более мистическое.
Я уже в десятый раз читал «Мистерии» Кнута Гамсуна и словно находил там какие-то знакомые ноты.
Нино была моей второй частью.
Я знал это сразу после нашей встречи.
Такая часть встречается настолько редко, что, если перевести это на число всего человечества, им можно почти пренебречь.
Поначалу это ещё было терпимо.
Успешный студент, я занялся научными наблюдениями.
Наблюдение за человеческой психикой было тем, что временно приглушало конвульсии моего собственного мозга.
Я ездил на лекции Фрейда по всей Европе.
Но и это вскоре мне наскучило.
Ежедневное ожидание того, что Нино приедет, всё больше походило на тропическую болезнь — лихорадку, с ознобом и жаром в животе.
Как будущий доктор я знал: это не болезнь, поражающая тело.
Это напоминало фрагментарное безумие сознания.
Я был похож на человека, вычерпанного любовью и одиночеством.
Я чувствовал, как исчезаю в пасти тьмы и неопределённости.
Моя пустота на самом деле не оставляла мне даже пустого кубического сантиметра...
...В Европе начиналось Рождество, когда в Берлине я случайно столкнулся с Нуцой — дочерью моей тбилисской соседки, тёти Циры.
В то время Европу сковали сильные морозы. Я почти не выходил из своей съёмной норы.
И вот тем вечером, когда я спустился купить сигареты, передо мной появилась Нуцико.
Я очень обрадовался её встрече.
Когда-то худенькая весёлая девочка выросла и успела превратиться в молодую женщину.
Конечно, я пригласил Нуцу домой и пообещал помочь ей во всём.
И именно тогда я услышал историю, которая не просто разорвала меня пополам, но начала предлагать мне новую судьбу.
Конечно, прежде всего я стал расспрашивать Нуцу о моей Нино.
И вот что узнал.
На следующий день после моего отъезда Нино обратилась к своему родственнику.
Но его уже перевели в Москву, и найти его след было практически невозможно.
Через шесть месяцев умерла мать Нино, и она фактически осталась одна. Отец умер давно.
Помогать ей взялся мой друг Шалва.
Он навещал её каждый день и помогал ей как родной брат.
Каждый день они спрашивали о моих делах.
Однако, как выяснилось позднее, множество писем и посылок, которые я отправлял, оседали на почте, обслуживавшей границу Советского Союза, и бесследно исчезали.
Через три года Шалва встретил Нино на празднике у её знакомых и... перед глазами всех присутствующих заявил, что собирается жениться на Нино Гавашели.
Причина тоже была названа:
«Невеста моего друга никогда не станет женой другого мужчины. Я сам должен на ней жениться».
С моего отъезда прошло уже семь лет.
Я был достаточно перспективным доктором, известным в академических психиатрических кругах.
Конечно, советская служба безопасности прекрасно знала, что обратно я не вернусь.
Это стало очевидно уже через три года после моего отъезда — именно столько времени было достаточно, чтобы объявить меня предателем и врагом.
И, разумеется, возвращение означало бы немедленный арест.
После удивительного объяснения Шалва Муджири пришёл к выводу, что не позволит судьбе подвергнуть вульгарной децимации любовь своего друга детства и берёт на себя статус честного христианского супруга, друга и защитника.
Нино ошеломлённо слушала Шалву, которого когда-то признавала братом, и по её щекам текли слёзы.
Через шесть месяцев после этого потрясающего вечера — именно столько времени Нино попросила, надеясь, что я всё-таки появлюсь, — Шалва Муджири и Нино Гавашели обвенчались в Сионском соборе.
Церемония венчания была проведена по всем христианским правилам, и протоиерей Исаия признал Шалву и Нино мужем и женой.
В тот день Шалва отправил супругу домой, а сам напился до беспамятства.
Праздника не было.
Как рассказывала Нуца, Шалва всем опротивел.
Город окрестил его поступок хитростью, поведением очень плохого парня, плохого друга и фальшивого человека...
Лазаре горько улыбнулся, отпил воды и быстро продолжил, словно доведение истории до конца было для него сейчас важнее всего.
— ...В психиатрии существует так называемое состояние пациента, человека, которое называется «синдромом Котара».
Это состояние, при котором живому человеку кажется, что он умер.
При этом он продолжает жить как другой человек: действует, работает и часто имеет жену и детей.
Но ему кажется, что от собственного тела исходит резкий запах разложения, а глаза окружающих людей превращаются для него лишь в расфокусированные, стёртые кадры, наполненные ложной относительностью и угрожающими движениями.
Последнее — трюк шизофрении и самостоятельно объявленная хронология собственной смерти.
С того вечера я знал, что внимание злой волшебницы из страны Оз больше не обойдёт меня стороной.
Более того — она становилась моим постоянным проводником.
Я сравнивал себя с чёрным вороном, падающим в пропасть, хотя до мельчайших подробностей знал все склоны этого падения.
Я объявил себя гражданином оранжевого мира и убедился, что ничему нельзя верить из того, что признаёт субконтинентальное значение живых.
Ночами я начал бродить по узким улицам Тюбингена и шептал:
— Этого мира не существует!
Я искал помощи у чего-нибудь или кого-нибудь, хотя знал каждую молекулу невозможности и её беззаботность.
Сознание пришло к выводу, что гибель заключена в самом существовании предложенных возможностей.
Все воспоминания, связывавшие меня с Нино, я превратил в углы огромной старомодной комнаты без занавесок и жалюзи.
В одном из углов должен был стоять мой друг — как раньше, как всегда.
Но он перепутал место встречи.
Дал мне понять, что ждать протянутой руки абсурдно, что никакой истины не существует.
Более того — нет даже доказательства, что чьё-либо подобное ожидание когда-нибудь завершилось успешно.
Я, Лазаре Багратион, стал самопровозглашённым гражданином Котара и доказал, что любовь — это огромный, рентгеноподобный, массивный матричный аппарат, излучающий самые успешные трюки — лучи любви, чтобы регулировать иллюзии видимых вращающихся шутов, управляя их чековой полнотой и сытостью.
Мой друг, мой брат Шалва превратился для меня во врага, вышитого фальшивыми орнаментами.
Я воспринимал его предательство как абсолютный крах всего, чему верил.
Моё сознание, захваченное этой разрушительной идеей, начало воспринимать физическое уничтожение как закономерность борьбы за существование.
Я начал отождествлять всё сущее — бытие, добро, зло, смерть, рождение, сострадание, гнев и недоверие, поддержку и самопожертвование — с канализацией сознания и познания, грязной, наполненной нечистотами...
Но я не мог понять, зачем Богу нужна канализация.
Мой мозг — этот дар рептилий — начал разделять и сепарировать периферии, разложенные вокруг меня.
А я сам стал сепаратистом и начал думать о необходимости отделить душу от тела — при условии, что живой организм продолжает существовать.
Разум упрямо убеждал меня, что душа не нуждается в теле и наоборот, а вместе и по отдельности они оба являются паразитами.
Любовь к Нино я намеревался сохранить до последнего дыхания.
Я создал театр теней её прекраснейших глаз и отчаянно пытался форсировать мумификацию этого театра.
Я распадался — часть за частью, фрагмент за фрагментом.
И мой распад был тотальным.
Лазаре внезапно задрожал, и из его глаз хлынули слёзы.
Это был не плач.
Это был стон сильного мужчины, который за одну жизнь пережил рождение дважды.
Арчил, Роберт и Сесар смотрели на трансляцию цунами человеческой души и чувствовали, что этот кровоточащий фрагмент истории ещё не достоин эпилога — прежде чем наступит подготовка к потрясающему видению света.
Внезапно Лазаре попросил помочь ему подняться.
— Друзья, прошу, выведите меня на палубу. Ради Бога.
С детства я знал, что мой последний вдох будет наполнен солёным очарованием.
И вот пусть это исполнится.
Атлантика, корабль и я — для меня честь быть с вами.
Позвольте мне отдать последнюю часть исповеди и передать океану её удивительную живопись.
Мужчины молча переглянулись.
Даже доктор Сесар не возражал против того, чтобы вывести на палубу своего удивительного пациента и коллегу.
Через несколько минут Лазаре, устроенный в мягком шезлонге с чуть приподнятой головой, всем телом вдыхал удивительную симфонию ночного океана.
— Дорогие мои, я склоняю голову перед вашей сердечностью.
Я оказался плохим, маленьким, трусливым человеком, наполненным жестокостью.
Я оказался негоден даже для дружбы.
И Господь показал мне это всей своей отцовской любовью.
Трусливое, беспомощное существо, отвергшее того, кто без сожаления и без раздумий отдал себя ради него.
Маленький неверующий человек, чья слепота стала для него страшным грехом...
Шалва... Шалва... Шалва...
Где бы ты ни был, я знаю — ты слышишь.
Прости меня, друг.
Прости своего слабого и слепого Каина.
Я убил тебя в своём сердце тогда, когда ты умер ради меня и моей любви...
Глаза старого профессора снова наполнились слезами.
Но теперь в них светилось что-то иное.
— Наконец-то он себя простил, — тихо прошептал Роберт Арчилу.
— Позвольте мне продолжить, — спокойно произнёс Лазаре.
— Шалва публично, перед всем миром, перед всеми людьми, обвенчался с Нино.
Богобоязненный молодой человек признал перед Христом Нино своей женой и объявил о своей верности ей до смерти.
Прошло несколько лет после венчания, когда жена Шалвы захотела продолжить учёбу за границей.
Она с отличием окончила Тбилисский факультет лингвистики, и её желание продолжить образование было вполне логичным.
Для сбора материалов к диссертации, как великолепный германист, она захотела поехать в Германию.
В то время в подобных случаях желающему выехать за границу требовался поручитель.
Шалва и Нино уже пять лет были мужем и женой.
Шалва был надёжным и прекрасным поручителем — как венчанный супруг и как надёжное доказательство того, что ничего не осложнится.
Нино приехала ко мне в Германию вечером.
В руках у неё было письмо Шалвы Муджири...
Лазаре дрожащей рукой достал из нагрудного кармана маленький портмоне.
Из него он вынул выцветшую, но бережно сохранённую карточку.
— Арчил, — обратился Лазаре, — пожалуйста, прочти вслух.
Я хочу услышать тебя издалека.
Издалека и заново.
На некоторое время стань моим Шалвой Муджири.
— Вы уверены, господин Лазаре, что хотите этого? — спросил Арчил.
Старик молча кивнул.
Арчил взял карточку, осторожно развернул её и прочитал вслух:
«Друг мой, посылаю тебе невесту — неприкосновенной.
Больше я ничего не могу.
Христос да благословит вас».
Роберту Свободе и Сесару перевод не понадобился.
Каким-то образом оба поняли содержание записки и ошеломлённо смотрели на Лазаре.
— Мы с Нино прожили вместе сорок лет, сладкой супружеской жизнью.
Моя прекрасная фея в прошлом году отошла к Господу.
Она ушла спокойно, с улыбкой на лице.
Она подарила мне троих замечательных детей — двух сыновей и одну дочь.
Дочь замужем во Франции.
И именно к ней я собирался...
В Марсель.
— Господин Лазаре, я хочу спросить вас: как сложилась судьба Шалвы Муджири? Вам что-нибудь известно о нём? — спросил Арчил.
Лазаре вздрогнул.
На несколько мгновений воцарилась тишина.
Прекрасный диск полной луны покачивался на кудрявых волнах Атлантики, словно лимонный плод, принесённый в жертву прекрасной богине Таре.
— Через шесть месяцев после того, как Шалва отправил Нино в Германию, его арестовали.
И с тех пор мы больше не смогли найти его следа...

Через четыре дня в порту Марселя с борта «Eugenio Costa» сошли двое мужчин:
гениальный грузинский адвокат Арчил К...и
и
великий индийский садху Роберт Свобода.
В порту тело Лазаре Багратиона встретила небольшая процессия, состоявшая из его детей и внуков.

  О смерти деда и отца им сообщили через информационную службу «Eugenio Costa».


P.S.
Герои, упомянутые в рассказе, действительно существуют.