Германия. ГДР. 1959 г. Капитан Сидоров. Пастернак

Начало мая. Не жарко и не холодно. Лучшего времени для строевой подготовки не придумаешь. К ней располагало и бетонное поле – остаток аэродрома. Да и командир полка полковник Сиволапов питал к ней слабость, призывая при каждом удобном случае «прививать личному составу навыки выполнения строевых приёмов». На месте и в движении. С оружием и без. «Пусть солдат, заканчивая службу, унесёт с собой на гражданку опрятность, выправку, молодцеватый вид. Пусть он научится не только ходить по-военному, но и по- военному стоять».

Вы думаете, выполнить команду «Смирно!» так уж и просто? Капитан Сидоров, виртуоз строевой подготовки, Паганини, по определению майора Гусова, обучал солдат, как встать по стойке «Смирно!» на 16 счётов. По команде «Делай - Раз!» - выпрямиться, «Делай - Два!» - каблуки вместе, «Делай - Три!» - носки врозь, и так далее до счёта «Четырнадцать!», когда надлежало вытянуть шею, на «Пятнадцать!» - приподнять подбородок, а на «Шестнадцать!» требовалась «ясность во взоре», что на деле предполагало «широко раскрытые глаза с устремлённым вдаль взглядом». Это что касается «Смирно!». Команда «Равняйсь!» куда сложнее. Одно только «Правое ухо выше левого!» чего стоило, каких педагогических ухищрений со стороны Сидорова и каких солдатских мук! А там ещё «видеть грудь четвёртого человека»! «Че – твё – рта – ва», - скандировал капитан. – Не пятого, не шестого!» Или послушайте его, когда он преподаёт науку исполнения команды «Напра – Во!». И не думайте, пожалуйста, что «Нале – Во!» - это одно и тоже, только в другую сторону. С левой стороны груди у человека сердце, а с правой – его нет, и уже это, объяснял Сидоров, определяет «принципиальную разницу». Оказывается, поворот налево солдат «производит быстрее», чем поворот направо, и это непорядок. А уж если левша в роте, то хоть караул кричи: «налево он крутанёт– я ещё рот не закрою». Зато «направо – левша что твой дед на печи».

Мы, офицеры-суворовцы, в споры с ним не вступали, ибо ходили у него в любимчиках и не хотели его расстраивать. Он нередко приглашал нас на свои занятия, то продемонстрировать, как он говорил, «искусство строевого шага», то показать выполнение наиболее сложных, по его мнению, команд, вроде «На пле – Чо!», или «К но – Ге!» Капитан Сидоров нас не просто жаловал, он нами восхищался: «Строевой шаг – высшая математика строевой подготовки, а для них – обращался он к солдатам, показывая на нас пальцем – это как дважды два. Они, можно сказать, с пелёнок в строю ходят».

Метафора не сказать чтоб очень нам приятная. Но Сидоров и не нам её адресовал. В ней отражался идеал капитана. «Строй, - Сидоров любил пофилософствовать, - есть совершенная форма порядка. Там где строй, там никогда не будет бедлама». На комсомольском собрании младшего офицерского состава его поддержал замполит Оберемко: «Прав капитан Сидоров, так много внимания уделяющий строевой подготовке. Строй – понятие созидательное: строительство, стройка, строение. Возьмите, например, «великие стройки коммунизма»! А что такое наше социалистическое общество, как не «надстройка»? Надстройка над производительными силами, над базисом. Мы говорим «строители коммунизма», «построение коммунистического будущего». Корень всего – строй. Ведь и сам коммунизм, светлое будущее всего человечества, есть не что иное, как строй, хотя и социально-экономический. Вот Первомай наступает. У всех нас, советских людей, – предпраздничное настроение. Опять-таки «строй» - на-строение! А Вы, Краснов, чего улыбаетесь?

-А для него слово «строй» это про стройных девушек. Гусов, сидя в президиуме, и шутил, и по обыкновению язвил на наш счёт. – Вы у них спросите, у суворовцев. Они и отпираться не будут.

-Ну, это Вы напрасно. Лейтенант Краснов и его друзья - – отличные строевики, - привстал с места в зале Сидоров, защищая своих любимцев.

-Отличные-то они отличные, да вот о чём они больше думают – о строевой подготовке или о танцульках в Ха-О? (От «Handelsorganisation», единственный в городе ресторан в городке Хагенов неподалёку от нашего гарнизона).

-С понедельника по субботу – о строевой. Как положено, - откликнулся Сак. ¬– А уж в выходные - не обессудьте! К тому же в Ха-О, товарищ майор, вы меня не видели.

Правду сказать, о строевой и думать особенно не надо было. Семь лет Суворовского училища, три года Офицерского в строю каждый день, все перемещения строевым шагом, не говоря уж о занятиях по строевой подготовке. В Офицерском только стрельбище занимало больше времени, чем плац. То есть «строевая» не требовала размышлений, не грузила голову, она сама собой. «Танцульки» в ХаО – другое дело. Твнцульки значит девушки. И танцевать мы умели. В Суворовском с 10 до 17 лет еженедельно урок танцев. Правда, танцы такие, будто нас готовили к выступлениям в дворянском собрании – полонез, мазурка, па-де грас, па-де патинер, но слава Богу, и вальс. Кто из нас танцевал лучше, кто хуже, но ведь за семь лет и лошадь танцам научишь. А современные ( 50-е годы – время массового увлечения  рок-н-роллом) мы и без учителей, в охотку освоили среди первых. Так что уж, конечно, и я, и Сак с Брагой с нетерпение ждали каждых выходных. Я же особенно, поскольку до фанатизма увлёкся немецким, а в Ха-О уже сложилась смешанная компания: Пауль, Карл, Барбель, Лени, Ингрид и мы трое – Брага, Сак и я. Ингрид мне очень нравилась, но она приходила с Карлом, так что главным для меня оставалось общение.
 
Была суббота. Немецкие знакомые раньше вернутся с работы, и мне удалось закруглить свои занятия так, чтобы оказаться в Ха-О к открытию и ждать их там. Надо было успеть привести себя в порядок. Я отгладил брюки – стрелки должны были быть острыми как бритва, выблестил латунные пуговицы мундира, и без того похожие на светящиеся фонарики, почистил ботинки от пыли, которой там  не было, смазал их тонким слоем гуталина и надраил так, что они не менее пуговиц излучали сиянье, оделся во всё это великолепие и с удовольствием предстал перед зеркалом. Дверь распахнулась – я увидел в зеркале Звягу.

-Переодевайся! – заявил он мне, улыбаясь не без злорадства. -Форма одежды повседневная. Гимнастёрка, брюки-галифе, сапоги. Сидоров зовёт.

-Тьфу-ты! Я пытался отговориться. Подошёл Сак, и они вдвоём уломали меня: мол, в Ха-О пойдём вместе, никто там всё равно так рано не появится, а с Сидоровым надо дружить: его начальство любит, и он в случае чего наши самоволки прикроет: «Где были вчера вечером? – У Сидорова». И весь разговор. Он впервые домой к себе приглашал: «корн ваш – закусь моя!»

Мы вышли на плац – вся наша кадетская команда – и выстроились шеренгой по росту. Шесть человек. Я думал, раз суббота, то он устраивает представление для начальства. Но нам надлежало в который раз выступить перед его ротой в роли тех картинных молодцев, каких изображают на страницах иллюстрированных пособий по строевой подготовке. Сидоров объявил, что мы покажем сегодня выполнение рядя команд в составе отделения.

-Отделение, р-р-равняйсь! И-и-рна-а! Шага-а-а-ам Арш!

Педант во всём, что касается строевой подготовки, Сидоров, как многие другие «офицеры-шпаки» (т.е. не суворовцы), произносил команды так, что непосвящённым иной раз и не догадаться было, про что это он вопит. Понятно: «Смирна!», а не «Смирно!». Тут при всём желании не поокаешь. Но почему «И-и-рна-а!»? И чем «арш!» лучше «марш!»? Мы, кадеты, не любили искажённых команд. Впрочем, Сидорову мы их прощали, а Сак даже нашёл объяснение. Мол, если у других вопль вместо команды был эдаким шиком, способом выпендриться, то у Сидорова он не был нарочитым. «У него перед строем душа возбуждается, вопля требует», - говорил Сак. – Ему мало выкрикнуть. Ему надо провопить».

Жаль, на киноплёнку нас не снимали, и мы не видели себя со стороны. Синхронность движений, однако, гарантировалась многолетней тренировкой, и каждый удар шести подошв о бетон бывшего аэродрома с первого шага звучал единым, резким, мгновенным «Бум!»

Ладонь правой руки Сидорова задёргалась в такт, сжимаясь в кулак и разжимаясь. И вот уже в ритме победной поступи его любимцев зашевелились губы, задёргались щёки, начал открываться на вдохе и закрываться на выдохе рот:

-Хоп. Хоп. Хоп. Хоп. Р-р-р-руго-о-ом Арш!

Мы выполнили команду.

- Вы видели?! Видели?! – торжествовал капитан перед строем роты. – Вы видели поворот?!

И в нашу сторону:  А ну, дорогие, ещё раз: А-аатделение, р-р-руго-о-о-ом Арш!

Так продолжалось минут пять – не более. Наш восторженный почитатель устроил затем, как он сказал, краткий разбор, попросив нас показать выполнение команды «Кругом Марш!» в замедленном варианте. Что-то вроде стойки «Смирно!» на 16 счётов.Только с пространными комментариями: «В этом положении правая нога поднята на максимальную высоту, вытянута и напряжена, как струна, коленка ушла вниз, носок оттянут. Левая рука полусогнута в локте, кисть сжата в кулак у пряжки…» Мы пока он комментировал принятую нами позу, не шелохнувшись, как цапли, стояли на одной ноге, чуть приподнявшись на носок, и это было для Сидорова предметом отдельного восхищения: «Во как они стоят, во как стоят! Кто из вас, - обращался он к солдатам своей роты, - продержится так хотя бы пять секунд?!»

Он выстроил за нами шеренгу солдат, приказав им повторять всё в том же замедленном ритме каждое наше движение.

-Ну, нет, не то, не то!– раздражался капитан. – Краснов, ну, что мне с ними делать?!»

Рота выстроилась в колонну – повзводно, каждое отделение – шеренга. Мы в роли инструкторов разошлись по отделениям. Но Сидоров хотел слишком многого и от нас, и от своих подчинённых: у кого-то из солдат руки от перенапряжения ходили взад-вперёд как рычаги механического человечка, у других плетьми болтались вдоль туловища, коленки на вытянутой ноге никак не хотели выпрямляться, оттянуть носок как следует, не позволяли солдатские кирзовые сапоги.

-Неплохо получается, товарищ капитан, - сказал Сак, как только роту распустили на перекур. Капитана надо было приободрить, иначе он нас не скоро оставит в покое.

-Вы думаете?

-Совсем неплохо», - подтвердили мы. – Даже хорошо.

-А всё-таки что плохо? Что особенно плохо?

Тема была опасной: нам грозила бесконечная работа по исправлению недостатков. Но Сак, первый из  любимцев Сидорова, знал, что и как сказать:

-Плохо только одно: всем солдатам не хватает гибкости. Некоторые и вовсе как на ходулях ходят. Но это вопрос общей физподготовки, координации движений. Солдатам по 18-20 лет, гибкость они уже не приобретут. А тот строевой шаг, которого вы хотите, требует жёстких движений от гибких людей.

-Правильно вы сказали, Краснов. Ох, как правильно! Жёсткие движения гибких людей.

Капитан, казалось, сделал для себя открытие, и очень ему обрадовался.

-Рота-а-а, – раздался его крик, – в две шеренги ста-а-новись!

Нам было пора идти в город, но Сидоров просил нас задержаться ещё на полчаса:

-Вы увидите, в колонне они у меня действительно неплохо ходят. 

Он прошёлся вдоль шеренг:

-А теперь и мы покажем класс товарищам лейтенантам. Они, что говорить, мастера. Но ведь и мы не лыком шиты. Правильно, я говорю?

Услышав нестройное «Так точно, товарищ капитан!», «Правильно!», Сидоров выстроил роту в колонну:

- Шагааам Арш!

Раздалась дробь первых шагов, и капитан поморщился: ему так хотелось удивить нас единым отрывистым первым звуком. Но постепенно удар по бетонному покрытию шести десятков подошв с набитыми на них железными пластинами становился всё резче и чётче: «Бууум. Бууум. Буум. Буум. Буум. Буум». Капитан шёл позади роты, то останавливаясь и отпуская её далеко вперёд, то нагоняя. Казалось, он и не глядел на своих подопечных: голова его склонилась вбок, он как бы прислушивался к равномерным ударам по бетонным плитам: «Буум. Буум. Бум. Бум. Бум. Бум».

-Ну, вот! Вот! – на лице его появилось что-то вроде улыбки.

-Ротаа! – Сидоров застыл на месте, всё так же глядя в сторону, голова вбок и вниз, но ненадолго: правая нога его задёргалась, сперва едва заметно, затем начала всё твёрже притоптывать в такт. Правая рука, прижатая в локте к туловищу, дирижировала всё более размашисто.

-Ротаа! Ротаа!

-Бум. Бум. Бум. Бум, - отвечала рота.

-Р-р-р-руго-о-ом Арш!

Рота приемлемо произвела манёвр, и снова:

Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум.

-Ротаа! Ротаа!

Бум. Бум. Бум, Бум.

-Ротаа! Ротаа! – капитан теперь уже вовсю размахивал правой рукой в такт движению:

-Нож-ку! Нож-ку! Ро-тааа! Нож-ку! Нож-ку! Ро-тааа!

Бум. Бум. Бум. Бум.

Лицо капитана побагровело. Когда рота маршировала мимо него, он перестал дирижировать. Он наклонился вниз всем туловищем, будто пытаясь заглянуть под подошвы солдатских сапог:

-Вы-шше! Вы-шше! Нож-ку! Нож-ку! Роо-таа!

«Рота» он произносил теперь по-другому, вроде бы даже просительно: «Роо-таа!» Мол, дай же ножку! Дай же, наконец, тот сокрушительный удар, так чтоб и бетон пробить солдатскими сапогами!

-Роота!  ота! Нноо-жку! Нноо-жку!

И снова, и снова «Кругом марш!», и те же гулкие «Бум. Бум». А командир, красный, вспотевший, уже совсем присел на корточки, опираясь о бетон кистью руки, в которой ещё и фуражку держал. Шея его вытянулась в крайнем напряжении, будто он тщился увидеть свою роту снизу, да это никак ему не давалось. Хриплым голосом он выкрикивал иной раз что-то совсем невнятное, похожее на «Ух!» или «Вух!».

-Роота! Роота! Нно-жку! Нно-жку! Ухх! Вухх!

Солдаты тоже вошли в азарт.

Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум.

-Ухх! Вухх! Роотаа! Нно-жку! Нно-жку! Роотаа! Дай-же-ножкуу! Дай-й-й! Дай-й-й!

В какой-то момент показалось, у него спёрло дыхание. Он задыхался: из горла вылетали только односложные «Ножк! Ножк! Рот! Рот! Ножк!»

Но вот что-то прорвалось в его груди, и над бетонным плацем раздался истошный вопль:

- Нноошкууу, роотаа! Роо-туу-шкааа! – капитан Сидоров лежал, ладони на уровни плеч, щека на бетонной поверхности. Так лежат, перед тем как отжаться на утренней зарядке.

После занятий он с нами не разговаривал. Старшина повёл роту в расположение, а её командир прошёл мимо нас молча. Точнее сказать, проплёлся. Лицо багровое, потное, портупея набок, гимнастёрка помята, тёмные разводы под мышками. Тьфу! Смотреть на него было тошно.

Когда мы вернулись в общежитие, Звяга достал из заначки бутылку дефицитной водки и заявил, что она как раз сгодится под настроение, он никуда не пойдёт.

-Ну, вот ещё! - ответил Сак - Побереги водку! По нынешнему случаю лучше напиться корном. Сидоров, вишь, ему настроение испортил! Если из-за Сидорова сидеть дома, то из-за Гуса – тем более. А там ещё Обер, Шахов, твой комбат, мой комбат… Что нам в Ха-О не ходить, что ли?! Давай, собирайся по-быстрому!

Я бы тоже остался дома. Было ощущение будто я весь в липкой грязи, и пока не прополоскался под водопроводным краном, мне всё мнилось, будто меня облапил потный Сидоров. Но мы уже опаздывали. Дорога в Ха-О была полосой препятствий: караулка, пост ГСМ, колючка, забор и шоссе, где негде спрятаться от машины начальства.

Впрочем, гарнизонные машины редко показывались в городе. Говорят, была инструкция не слишком мозолить глаза местному населению. Мишка Подкопаев – большой поклонник хагеновских мэдхен и доппелькорна – и вовсе дал нам гарантию безопасности. Его, как ту  щуку из басни Крылова, которую бросили в реку, назначили командиром комендантского взвода. Задачу поставили: переловить, наконец, карасиков – любителей самовольных отлучек. Мол, ты сам был таким, знаешь все ходы и выходы, мы тебе доверяем, оправдай доверие! Этим хитрым назначением и Мишка, и все мы были обязаны основателю советской педагогики Макаренко. «Педагогическую поэму» классика только что одолели в политотделе, и вдохновлённый ею Обер рекомендовал командиру полка Сиволапову направить Мишку для исправления командовать комендантским взводом. Первое, что сделал Мишка в новой должности – обучил водителя патрульной машины всякий раз, завидев своего командира или его друзей, симулировать мелкую поломку. Поднять капот и ковыряться в двигателе, пока самовольщики не скроются из вида.

В тот вечер, однако, нам не повезло. Мы уже приблизились к первым городским строениям, как навстречу нам вынырнул газик командира полка. Я вмиг среагировал, спрятавшись за забор. Сак тоже успел вовремя скрыться. На шоссейке остался Брага. Замешкался.

-Вы это куда? – из окошка остановившегося газика высунулась голова Сиволапова и с некоторым недоумением смотрела на Брагу.

-Да, товарищ полковник… - Брага замялся.

-Ну, говорите, говорите, Браженцев!

-Да вот капитан Сидоров приглашал. Неудобно как-то с пустыми руками!

-Так и что? Зайдите в гарнизонный буфет! Чего вам там не хватает?

-А там пиво да пиво. Вайнбрандта и то не допросишься. А Сидоров корн любит.

-Так Вы за корном?

-Так точно!

-Чтоб через час были в расположении!

Всё-таки Сиволапов – командир с понятием. Вадик Лесогоров, воронежский кадет из полка, расквартированного километров тридцать к югу, в Людвигслусте, рассказывал, что у них никакие самоволки невозможны, и в городе никто из офицеров не бывает. Он и верить не хотел, когда, приехав к нам с группой взводных делиться армейским опытом, услышал о нашей вольнице: «И по Хагенову шастаете?! И по ресторанам немецким ходите?! И с немками танцуете?! Кончайте заливать!»

Сиволапов уехал. Оставалось пожалеть Брагу. Бутылку корна в Ха-О он, конечно, выпросит. Но сидеть потом с Сидоровым и слушать его рассуждения о прелестях строевого шага, да ещё после сегодняшнего плац-экстаза! И знать, что в то же самое время мы пьём греческое вино в компании с немецкими приятелями, танцуем с немочками и слушаем неподражаемую Катерину Валенте!

- Ну, нет! Фиг-с два я пойду к Сидорову, - зло сказал Брага.

- Правильно! – поддержали мы, подсмеиваясь над ним. Чего расстраиваться?! Всё сложилось, как ты хотел. Ты ведь никуда идти не собирался. Вынь бутылку водки из загашника и вылакай её, чтоб она тебя больше не соблазняла!

Мы оказались всё-таки в числе первых посетителей Ха-О. Но наши знакомые не заставили себя ждать: через полчаса мы сидели за столиком почти всей обычной компанией. Мы были при деньгах и, может, потому к нам подсаживались временами и друзья наших приятелей

- Кто такой Пастернак? – спросила Ингрид едва закончилась обязательная часть -  приветствия и обычные «Как дела?» и «Что нового?» Вопрос был неожиданным.

-Наверное, не «кто», а «что», – ответил я. – Пастернак – огородное растение. Похожее на морковку , только белое, немного в желтизну. Не знаю, как оно называется по-немецки.

- Ах, нет, я не про растение. Нам в вечерней школе рассказывали: Пастернак – ваш поэт. Получил нобелевскую премию. Но не за стихи, а за антисоветскую книгу о революции.

Я вспомнил: несколько месяцев назад лектор из Москвы, просветивший офицеров полка насчёт международной обстановки, рассказывал нам что-то об антисоветской шумихе на Западе по поводу изданной там вредной книги некого московского стихотворца. Но поскольку ни его стихов, ни этой книги никто из нас не читал, то имя забылась тут же.

Я и ответил: какой такой поэт, если о нём у нас знать не знают? Его, Вы говорите, из союза советских писателей исключили? Значит за дело. Просто так не исключат.

- C фамилией Пастернак не в поэты. С такой фамилией надо в ботаники идти, в огородники, - поддержал меня Сак.

- А как будет «Kanone» по-русски? – Ингрид лукаво улыбалась. - Пушка, да?

- Сдаёмся! – засмеялись мы.

- А что, - Сак повернулся в мою сторону, - Сидоров, наверное, предпочёл бы Пушкина-артиллериста Пушкину-поэту.

Все мы в собравшейся компании были друг другу интересны. Война закончилась 14 лет назад – эту тему никто не трогал, а знакомство с иностранцами для молодых обычно увлекательно, когда языковый барьер не слишком высок. Болтали бы так допоздна. Но Сак в какой-то момент, шепнул мне, что пора заканчивать. А то перед Брагой, брошенным на целый вечер, некрасиво выглядим.

Мы вернулись в часть. Браги в общежитии не оказалось: конечно же, он у Сидорова. Присоединимся к ним – на всякий случай обеспечим себя алиби. Да ведь и впервые капитан приглашал нас к себе. У него больше командиры рот, а мы взводные. Честь он нам оказывает. Неудобно не идти.

Пьянка в комнате Сидорова только набирала обороты. И сам капитан, и его собутыльники, Брага в их числе, были всё ещё почти трезвыми. Шёл обычный русский спор с матом и криками до посинения, так что иностранцу показалось бы: сейчас они набросятся друг на друга с кулаками. На столе среди тарелок с закусками и бутылок со спиртным стояли пепельницы, заполненные окурками. В клубах дыма раздавались звучные имена: Сталин, Жуков, Хрущёв. Ругались насчёт 20-го съезда, доклада о культе личности, и на вечную тему о том, нужен ли России царь или не нужен. На нас поначалу даже особого внимания не обратили. Но когда хозяин встал нас поприветствовать и усадить за стол, спор затих вмиг, будто его и не было и никто никогда ни с кем не ругался. Выпили положенную штрафную, потом выпили все вместе, и я спросил, воспользовавшись паузой: - Кто слышал о поэте по имени Пастернак? Кому-то вспомнился московский лектор, обругавший этого ненавистника советской власти, кто-то сослался на то, что вроде бы есть огородный корнеплод c этим наименованием.

А что это он Вас вдруг интересует, этот поэт? – удивился Сидоров.

- Знакомые немцы о нём спрашивали.

- И что же Вы ответили?

- Ну, мол, есть такой антисоветчик. Но никакой не поэт. Рифмоплёт обыкновенный.

Тут пришла наша очередь удивляться.

- Не знаю, какой он антисоветчик, – говорил Сидоров. – «Доктора Живаго», которого упомянул лектор из Москвы, не читал. Но только странно: в 37-м вон скольких в лагеря отправили, каких и вовсе постреляли. Поэт, не поэт – неважно. Мандельштам под руку попался. Поэт. Был и нет его. Слышали такого?

О Мандельштаме никто не слышал.

- А Пастернака не тронули, - продолжал капитан. Пастернак, возможно, ошибся. Что-то не то написал. Бывает. Но поэт он всё-таки настоящий. Им и Горький восхищался. Алексей Максимович.

Горький был для нас непререкаемым авторитетом. Ещё бы: как нас учили в Суворовском, родоначальник соцреализма! Но удивляться пришлось ещё больше. Сидоров, тот самый, что несколько часов назад шокировал нас строевым ражем, вслух читал стихи Пастернака, о существовании которого остальные до недавнего времени и не подозревали:

«Приедается всё.
Лишь тебе не дано примелькаться.
Дни проходят,
И годы проходят,
И тысячи, тысячи лет.
В белой рьяности волн,
Прячась
В белую пряность акаций,
Может, ты-то их,
Море,
И сводишь, и сводишь на нет».

Ведь даже не Пушкина декламирует, не идейно выдержанное «Во глубине сибирских руд…» Читает неведомого нам, но только что раскритикованного по партийной и прочим линиям Пастернака. Знает про какого-то Мандельштама, отправленного на тот свет. И кто же этот любитель поэзии? Капитан Сидоров, окончивший не университет, а простое офицерское училище. Даже не кадет. Шпак. Тот самый, который завтра будет вопить во всю глотку «Правое ухо выше левого!».

Казалось, плац и поэзия несовместимы. Значит, всё-таки совместимы они?! В конце концов, вспоминали мы, возвращаясь под утро в общежитие, Лермонтов был таким же как мы лейтенантом – поручиком Тенгинского пехотного полка.

- Только он не был психопатом строевой подготовки, как Сидоров, – заявил Олег. – Не говоря о том, что армия была другая.

- Может, Сидоров никакой не психопат. – Нам с Брагой стало жалко капитана. – Да и не очень-то армия была другой.

- Да, Бог с ней, с армией! Бог с ним, с Сидоровым! Пусть себе сходит с ума, лишь бы нам не мешал!

Но он нам не мешал. Напротив. Алиби, за которым мы ходили к нему, понадобилось на следующий же день. Писарь Костя из штаба полка рассказал нам, как Оберемко жаловался на нас Сиволапову: по выходным они всякий раз в Ха-О. Вот и вчера там весь вечер просидели.

- Ничего не там. Их там не было. – Сиволапов обрадовался случаю подловить своего замполита на оплошности. – Они, я знаю, у капитана Сидорова собирались.

- Не может быть. У меня точные сведения.

- Вызови Сидорова.

Дальнейшее описал нам сам капитан.

- Вызывали к командиру полка. Вопросы задавал Оберемко. Про вас спрашивал. Где, мол, они были вчера вечером. Сказал, что у меня. Оберемко не поверил: «Весь вечер?»

- Повторяю: были у меня. Ушли часа в четыре утра.

- Не может быть!

- Может, может быть, - рассмеялся Сиволапов. – Тебя, Пётр Василич, твои осведомители лабудой кормят.

Сидоров предупредил нас: «Смотрите, ребята, поосторожнее. Кто-то вас продаёт».

Мы и сами задавали себе этот вопрос. Но кто?

Впрочем, те выходные запомнились не разбирательством у командира полка и не нашим алиби. Наверное, впервые я задумался над тем, насколько сложное существо – человек, и как мало я разбираюсь в людях. А они – вселенский непроходимый лес в каждом. Ведь вот солдафон. Ещё вчера смотреть на него нельзя было без отвращения: грязный, кликуша какой-то, псих, а может, извращенец. К тому же в почёте у начальства, что тоже не ахти как красило его в наших глазах. Так он при том знающий человек! Соображающий! Думает своей головой. Крамолы не боится. Убедителен, хотя высказывается не ортодоксально. Читает стихи, уважает – кого?  Поэта, о котором слова доброго не услышишь. И нас выгородил. Выходит: порядочный человек, благородный, прям-таки интеллигент! Хотя какой он интеллигент?! Трудно и слово такое вымолвить, говоря о солдафоне. А он солдафон?

Ни в какие схемы не вписывался капитан Сидоров. Ни на кого не был похож. Что говорить, наверное, самых своеобразных людей я встречал именно в армии