В чём правда, брат

I

Его звали Лев, и он сидел на берегу Финского залива в сентябре, когда вода становится цвета старого свинца, а ветер с моря пахнет не солью, а чем-то древним, неразложившимся. Справа, на скамейке, сидел его брат Никита. Между ними стояла бутылка водки, открытая, но нетронутая - так, для компании, для правды.
- В чём правда, брат?- спросил Лев, и это не было вопросом. Это было началом длинного монолога, который он готовил, кажется, всю жизнь.
Никита не ответил. Он умел молчать так, что молчание становилось плотнее слов. Лев взял бутылку, налил в стакан, поднёс к губам, но не выпил. Поставил.
- Я ведь- сказал он,- был на трёх работах. На первой мне говорили: вот законы, вот явления, вот проверено опытом. Бытовая истина. Двадцать лет всё подтверждается, а на двадцать первый - бац, и уже не подтверждается. Плутон был планетой - перестал быть. Атом был неделимым - разделили. Что изменилось? Мир? Нет. Меняется знание. А мы его зовём истиной. Как пьяница зовёт забор фонарём, пока не протрезвеет.
Никита посмотрел на залив. Чайка пролетела низко, почти касаясь воды крылом.
- Птица,- сказал Лев, проследив его взгляд.- Птице не нужна истина. Ей нужен ветер. Она на нём летит, и ветер для неё- всё. Не закон аэродинамики, а сам ветер. Вот я и думаю: может, истина - это не то, что мы знаем, а то, на чём мы летим?

II

Лев был биологом. Точнее, был им когда-то - пока не начал задавать вопросы, на которые в биологии не отвечают. Он изучал сплайсинг, альтернативный, тот, при котором один ген может дать десятки белков, и эта избыточность казалась ему не механизмом, а замыслом. Словно природа не знала, что она хочет сказать, и потому говорила всё сразу - как человек, который, пытаясь выразить главное, бормочет сто версий, и каждая немного правда, и каждая немного ложь.
- Понимаешь, - говорил он Никите, - сплайсинг - это когда текст режут и склеивают заново. Интроны выбрасывают, экзоны сшивают. И каждый раз получается новый смысл. Как будто одна и та же книга читается разными людьми, и каждый вырезает лишнее, а оставляет своё. Но кто решает, что лишнее? Белки. Маленькие, слепые белки. Они не знают истины. Они просто делают. И получается - жизнь.
Он замолчал. Ветер усилился.
- А мы, - продолжил он тише, - мы тоже режем и склеиваем. Только не РНК, а реальность. Выбираем, что оставить, что выкинуть. И называем результат - истиной. Философской, духовной, бытовой - какой угодно. А по сути - это всегда сплайсинг. Всегда альтернативный. Всегда избыточный.

III

Никита был священником. Нет - не был. Он учился в семинарии, но не дошёл до сана, потому что на третьем курсе усомнился. Не в Боге - в словах о Боге. Он увидел, что истина, которую ему преподавали, была не истина, а язык. Особый, выверенный, красивый язык, на котором можно сказать что угодно и всё будет звучать истинно - потому что язык этот создан для истинности звучания, а не для истинности содержания.
- Я ушёл, - сказал Никита, и это было первое, что он произнёс за вечер. - Потому что понял: Истина как одно из имён Божьих - это не то, что можно выговорить. Как только ты говоришь «Истина», ты уже врёшь. Не потому что лжёшь, а потому что слово меньше того, что оно значит. Как стакан меньше моря, которое в него наливают.
Лев посмотрел на брата.
- Значит, Истину нельзя сказать?
- Сказать нельзя. Но хочется. И мы пытаемся. И от этого возникают противоречия. И эти противоречия - не ошибка, а признак того, что мы ещё живы. Мёртвое не противоречит. Мёртво- гладкое.

IV

Водка в стакане выдохлась. Лев выпил её залпом, будто лекарство, и поморщился.- А Боги? - спросил он.- Вот ты говоришь - одно из имён Божьих. А если Богов нет? Если мы придумали их, чтобы объяснить то, что не можем вынести? Что истина - это просто способ не сойти с ума от бессмысленности?- Может, и нет, - согласился Никита. - Может, Богов нет. Но тогда кто играет нашим сознанием? Кто посылает любовь и смерть? Ты сам говорил про сплайсинг: слепые белки режут и склеивают, не зная истины, и получается жизнь. Может, Боги  - это такие же белки. Может, они тоже не знают истины, а просто делают. И то, что получается, - это мы. И наша боль. И наша любовь. И наша водка на берегу залива.
Лев засмеялся. Смех был короткий, сухой, как треск ветки.
- Боги как белки сплайсинга. Это хорошо. Это, пожалуй, самое честное, что я слышал о Богах.

V

Ночь упала на залив не сразу, а по частям - сначала серая, потом тёмно-синяя, потом чёрная, и звёзды проступили, как проступает смысл в тексте, который читаешь не первый раз. Лев думал о Булгакове. О том, как Михаил Афанасьевич писал свой роман, и морфий разливал по сосудам не истину, а туман, в котором истина мерцала, как бледная искра в мокрых дровах. И Владимир Высоцкий - тоже. Голос рвущийся, хриплый, будто он пел не голосом, а разорванной душой, и наркотики были не причиной, а симптомом: симптомом того, что человек ищет внутри себя то, чего нет снаружи.
- Раздвоение личности, -  сказал Лев. - Вот что это. Обращение к внутреннему «я» - это разговор с собой. А разговор с собой - это уже двое. А двое - это уже шизофрения. Булгаков знал это. Поэтому роман - не о дьяволе, а о расщеплении. О том, как человек режет себя на Мастера и Маргариту, на добро и зло, на веру и безверие, и склеивает, и режет снова - сплайсинг, сплайсинг - и каждая версия правдивее предыдущей, и каждая лживее.
- Ты думаешь, - сказал Никита, - шизофрения - это болезнь? Может, это единственное честное состояние? Когда ты перестаёшь быть одним, перестаёшь врать одним голосом. Становишься многоголосым. Как хор. Как мир.
- Как мир, - повторил Лев.

VI

Они сидели молча. Чайка давно улетела. Бутылка опустела. Залив лежал перед ними чёрный, тяжёлый, как фраза, которую не удалось закончить.
Лев думал: Истина - это не то, что есть. И не то, что мы знаем. И не то, что мы можем сказать. Истина - это то, что происходит, пока мы пытаемся её сказать. Как полёт птицы: не точка отправления, не точка прибытия, а само движение между. Ветер, треплющий перья, и крыло, рассекающее воздух, и мгновение, когда птица висит между небом и землёй, и в этом зависании - всё. Вся истина. Вся ложь. Всё.
Никита думал: Божественная Истина - это красота и вечная основа мира. Но кто сказал, что основа - неподвижна? Может, основа - это движение. Может, красота - это не покой, а полёт. Может, Боги не владеют истиной, а летят в ней, как птицы в ветре, и мы - перья, которые они роняют, и каждое перо - частица истины, и ни одно перо - не истина.
- Брат, - сказал Лев.
- Брат, - ответил Никита.
Они не обнялись. Они просто сидели рядом, и между ними не было ни философской истины, ни духовной, ни бытовой. Между ними была тишина, и тишина была правдивее всех слов, потому что тишина не врёт.

VII

Утром Лев пришёл в лабораторию. Сел за микроскоп. Посмотрел на клетку, делящуюся, - маленькую, слепую, не знающую истины, просто живущую. И подумал: вот она - истина. Не в том, что клетка знает. А в том, что клетка делает. Делит. Режет. Склеивает. Живёт. И не спрашивает, зачем.
А потом он записал в блокноте, которым не пользовался никогда - потому что записи были для тех, кто верит в слова:
«Читать надо не затем, чтобы противоречить и опровергать; не затем, чтобы принимать на веру; и не затем, чтобы найти предмет для беседы; но чтобы мыслить и рассуждать. Ибо повод к разговору - это ветер, а полёт мысли - это птица. И истина - не ветер и не птица. Истина - полёт».
Он закрыл блокнот. Вышел из лаборатории. Небо было серое, петербургское, низкое, как потолок в дешёвой комнате. Но где-то за ним, за облаками, за свинцом, - было синее. Он знал это. Не верил - знал. Как знает птица, что над туманом есть небо.
И полетел.