Пожиратель мёртвых

Пожиратель мёртвых

Сборник:Туманный предел - 1

Всякий, кто отбарабанил в органах хотя бы три года, неизбежно избавляется от двух вещей, от юношеского романтизма и от веры в то, что человечество — это вершина эволюции. Да, насчет вершины я бы поспорил, насмотревшись на результаты пьяных поножовщин в пригородных бараках, а вот насчет романтизма… Скажем так, когда тебе регулярно приходится дежурить на местах, где очередной неудачник решил досрочно рассчитаться с жизнью, мир быстро теряет свои пастельные краски. Твоё дело, выставить оцепление, отогнать зевак, дождаться труповозку с экспертами и следить, чтобы местная детвора не растащила улики. Мир после этого становится простым, как устав ППС, и серым, как осеннее небо.

Но есть и третья штука, о которой в дежурке вслух говорить не принято. Чтобы за сумасшедшего не приняли и на комиссию в ведомственную поликлинику не отправили. Мир, при всей своей серости и изученной вдоль и поперёк мерзости, иногда выкидывает такие фокусы, от которых у видавших виды оперов шевелятся волосы. Официальная наука может сколько угодно рассуждать о классификации видов, биологии и законах физики, сидя в тёплых ленинградских или московских кабинетах. А на земле, где-нибудь в глухом углу N-ской области, посреди раскисшего чернозёма и осин, порой шевелится такое, чему и названия-то в учебниках нет. И сталкивается с этим не профессура, а обычный наряд патрульно-постовой службы, у которого из аргументов, только штатный «Макаров» с восемью патронами в магазине, укороченный автомат на ремне да рация, шипящая матерным голосом диспетчера.

В тот октябрьский вечер девяносто пятого года туман лег на город так плотно, словно кто-то плеснул парного молока на раскалённую сковороду. Наш райцентр, дыра дырой. С одной стороны к городскому кладбищу подступала промзона, длинные, унылые бетонные заборы овощебазы, склады мебельной фабрики, вечно пахнущие опилками и олифой, да ржавые ангары «Сельхозтехники». С другой стороны, прямо через дорогу, наступал новый микрорайон. Серые панельные девятиэтажки, которые в эту темень и туман казались глухими скалами. Из их окон тускло горели желтые точки. Там протекала мирная жизнь. А здесь, на стыке складов и погоста, в такую погоду всё окончательно превращалось в декорацию к повести об унынии.

Наша служебная «Нива» ВАЗ-2121, белая, с синей полосой на борту, уже изрядно побитая жизнью, натужно выла раздаткой, пробивая фарами мутную белёсую взвесь. В салоне пахло табаком и моторным маслом, которое сифонило откуда-то из-под рычагов коробки передач. На заднем сиденье, сиротливо звякая антабкой о пряжку ремня, лежал укороченный автомат АКС-74У, наш единственный весомый аргумент на случай, если местная братва решит устроить очередную стрелку в неположенном месте.

Напарник мой, Витёк, парень из местных, крепкий, как вологодский шкаф, но упрямый и туповатый, крутил баранку, хмуро разглядывая дорогу. Витёк служил второй год, числился в отличниках боевой и политической, но ума это ему не добавляло. В голове у него всё было разложено по полочкам. Тут жулики, тут начальство, тут водка, тут бабы. Третьего измерения он не признавал.

— Слышь, Савельич, — пробасил он, не отрывая взгляда от прыгающих в тумане пятен света. — Опять дежурный какую-то лажу гонит. Ну какие на городском кладбище визги? Молодежь небось портвейном заправилась, залезла на ограду да воет от избытка чувств. Помнишь, как в прошлом году аккурат на Покров мы тут компашку принимали? Сатанисты хреновы.

Я хмыкнул, выпуская струю дыма. Тот случай я помнил отлично. Придурки из местного ПТУ начитались каких-то заграничных брошюр про черную магию, притащили на погост две канистры пива, кассетный магнитофон «Весна» и трех девиц облегчённого поведения из привокзального микрорайона. Когда мы их крутили в секторе свежих захоронений, эти нимфы были абсолютно голыми, несмотря на пронизывающий октябрьский заморозок, а двое патлатых парней пытались изображать из себя жрецов и что-то мычали. Мы тогда знатно повеселились, оформляя этих юных коз за мелкое хулиганство. Обычная бытовуха, приправленная малолетней дуростью.

Наше городское кладбище, объект живой, если можно так выразиться о месте упокоения. Тут и старые, еще довоенные могилы на окраине, у самых складов, и свежие, еще пахнущие смолой сосновые кресты с лакированными табличками ближе к дороге. Хоронят тут каждый день. Город-то умирает потихоньку, тащит сюда свои печали.

— Ты, Витя, не путай хрен с пальцем, — отозвался я, поправляя кобуру на ремне. — Жильцы из новых девятиэтажек прямо на кладбищенский забор окнами выходят. Народ и так на взводе после разборок на оптовом рынке. Если уж они в дежурку оборвали телефон, значит, там не просто малолетки воют. Там орут так, что у людей собаки в квартирах скулят. А им завтра на работу.

Рация под приборной панелью коротко хрюкнула, захлебнулась статическим треском, а потом из динамика прорезался простуженный, злой голос дежурного, капитана Зубова:

— Двенадцатый, я… тридцатый. Вы где там плететесь? Заявительница с шестого этажа снова звонила. Говорит, звук такой со стороны свежих могил, будто живую свинью пилой пилят, аж зубы сводит. Настоятельно требует принять меры. Прием.

Витёк снял тангенту, нажал кнопку:

— Тридцатый, я Двенадцатый. Подъезжаем к центральным воротам, как раз напротив овощебазы. Видимость хреновая, метра три. Проверим, доложим. Конец связи.

Мы свернули с разбитого асфальта на раскисший проселок, идущий вдоль бетонного забора складов. «Нива» тут же вильнула кормой, но полный привод и короткая база спасли. Машина упрямо поползла вперёд, меся колесами жирную глину.

Автомобиль ткнулся бампером в раскрытые железные ворота кладбища. Витек заглушил двигатель. Фары погасли, и нас тут же накрыла такая глухая, плотная тишина, какая бывает только на погостах в сырую осень. Даже собаки со складов почему-то молчали, хотя обычно лаяли на любой шорох. Только капли воды мерно и тяжело шлепали с веток тополей по железной крыше нашей «Нивы». Туман вокруг стоял плотный, осязаемый, словно мокрая вата, пахнущий тухлой капустой с овощебазы и сырой землёй.

— Вылезай давай, — тихо сказал я, перекидывая ремень АКС-74У через плечо.

Автомат привычно лег на грудь, палец сам нашел предохранитель.

— Фонарь возьми, тяжелый который. И аккуратнее под ноги смотри.

Мы вышли в сырую темень. Ночной воздух оказался на удивление холодным, изо рта валило густым паром. Влага моментально осела на плотной ткани бушлатов мелкими блестящими каплями. Я достал свой тактический фонарик, тяжелый, в алюминиевом корпусе, и посветил вперед. Луч света увяз в тумане уже через три-четыре метра, превращая всё вокруг в дрожащее, обманчивое марево.

Мы прошли через калитку. Металл жалобно и громко звякнул, нарушая тишину. Мы двинулись по центральной аллее, широкой тропе, засыпанной когда-то гравием, а теперь превратившейся в сплошное месиво. По обе стороны от нас в тумане смутно проступали силуэты оградок. Старые, покосившиеся железные прутья со стороны мебельных складов сменялись новыми, ухоженными гранитными цоколями ближе к новостройкам.

Мы прошли метров сто, углубляясь в сектор, где хоронили в последние месяцы. Туман здесь, между плотно стоящими памятниками, казался еще гуще. Пахло прелью, мокрой древесиной и почему-то… сырой землей, которую вывернули совсем недавно. Настоящей пахотой пахло.

И тут до нас долетел звук. Витёк замер так резко, что я чуть не уткнулся ему в широкую спину. Истошный, высокий, металлический скрежет разрезал глухую тишину. Это не было похоже на человеческий крик. И уж точно это не были пьяные малолетки из ПТУ. Так визжит тяжело раненный крупный зверь, которому ломают кости, но при этом в звуке проскальзывали какие-то булькающие, утробные ноты. Будто существо захлебывалось собственной яростью или голодом. Звук шел откуда-то из глубины между рядами, метрах в тридцати от нас, со стороны свежих могил. Но из-за плотного тумана определить точное направление было невозможно, так как эхо рикошетило от гранитных плит и глухих заборов складов, размазывая визг по всему сектору.

— Мать моя женщина… — тихо, одними губами прошептал Витек.

Я почувствовал, как от него повеяло мгновенным, острым страхом.

— Савельич, это что за пакость? На собаку не похоже. На кабана тоже…

— Тихо ты, — шикнул я на него, снимая автомат с предохранителя.

Негромкий сухой щелчок затвора прозвучал в тишине на удивление весомо.

— Шаг короче. Оградками не греми. Идём аккуратно.

Мы сошли с центральной дорожки на узкую тропку между могилок. Под берцами чавкала жирная, липкая грязь. Влага капала с веток искусственных венков, шуршала по пластиковым листьям. Визг прекратился так же внезапно, как и начался. Вместо него из тумана донеслось тяжелое, натужное сопение и странный, влажный звук, будто кто-то с силой втыкал лопату в густую, раскисшую глину или рвал плотную ткань.

Мы продвигались вперед буквально наощупь. Я держал луч фонаря низко, у самой земли, чтобы не выдать нас раньше времени, если там орудуют обычные сатанисты или вандалы, которых в эти годы развелось как грязи. Но сквозь привычный запах кладбищенской сырости вдруг пробилось совсем другое, нечто резкое, приторное, удушливое, от которого мгновенно запершило в горле. Так пахнет парное, еще теплое мясо, смешанное с болотной гнилью и медикаментами.

Еще пять шагов. Туман впереди на мгновение качнулся, и луч моего фонаря выхватил кучу свежей, жирной земли, выброшенной прямо на ухоженную дорожку между могилами. Кто-то копал. Копал быстро, яростно и явно не заботясь о тишине. Самого копающего за пеленой тумана и завалом из свежих венков пока видно не было, но хриплое, утробные вздохи доносились уже буквально из-за соседней оградки.

Я поднял руку, призывая Витька замереть, и покрепче перехватил цевьё автомата. Палец лег на спусковой крючок.

То тошнотворное амбре, которое ударило в ноздри секундой позже, перечеркнуло последние сомнения, что на погосте орудовали не живые люди. Живой человек, будь он трижды конченым наркоманом, потрошителем или сатанистом, такую вонь источать не заставит. Сквозь туман, плотный, как кисель, пробился тяжелый, концентрированный дух разложения, густо перемешанный с запахом парной свинины и формалина. Меня, признаться, по первой и завертело. Желудок предательски сжался, во рту разлилась кислая слюна. Я крепко сжал зубы, и заставил себя дышать ртом. Медленно, неглубоко.

Сделав еще пару шагов по жидкому месиву, мы вышли на небольшой пятачок между двумя свежими оградками. И тут фонарь выхватил то, от чего даже у Витька, с его непробиваемой психикой деревенского быка, дыхание перехватило с характерным свистом.

Под ногами лежали остатки деревянного гроба. Доски были не просто взломаны ломиком, а их словно рвали мощными гидравлическими клещами. Толстая сосна расщепилась в щепки, обивка из дешевого красного материала свисала грязными лохмотьями, вымазанными в жирном черноземе. Сама могила напоминала воронку от небольшого снаряда. Земля была выброшена наружу ровными, тяжелыми пластами, и на этих пластах… покоилось то, ради чего кто-то проделал всю эту титаническую работу.

Жертвой этого ночного визитера стала женщина. Судя по остаткам сиреневого платья и кружевному савану, похоронили её совсем недавно, может, день или два назад. И её жрали. Жрали истово, с тупой, животной жадностью.

В метре от развороченной ямы, у самого основания соседнего гранитного памятника, валялась оторванная по колено нога в капроновом чулке. Чуть дальше, в кустах увядшей сирени, тускло белела восковая голова с растрёпанными седыми волосами. Лицо покойницы застыло в посмертной маске абсолютного покоя, что выглядело особенно дико на фоне творящегося вокруг ада. Повсюду в грязи были разбросаны мелкие фрагменты, обглоданные пальцы, похожие на жёлтые сучки, обрывки плоти и белесые обломки ребер. То, что осталось от туловища, растерзанный, пустой кокон грудной клетки, сиротливо чернело на дне разрытой могилы. Сердцевина была выедена начисто.

Я скосил глаза на Витька. В луче моего фонаря его лицо казалось не просто бледным, а оно отливало какой-то нездоровой зеленью. Губы парня дрожали, а тяжелый металлический фонарь в его руке ходил ходуном, выхватывая из тумана то кусок сиреневого платья, то белесую кость. Мы переглянулись. В глазах напарника не осталось и следа прежней спеси про «пьяных малолеток» или «сатанистов». Там плескался первобытный, чистый ужас человека, который вдруг осознал, что привычные правила игры больше не действуют. Я коротко кивнул ему, призывая держать себя в руках, хотя у самого под бушлатом спина мгновенно стала мокрой и холодной.

А из тумана, метрах в пятнадцати дальше по проходу, снова донесся звук. Он то затихал, переходя в утробное, довольное чавканье и хруст хрящей, то возобновлялся с новой силой, этот мерзкий, высокий визг, похожий на скрежет пилы по металлу. Существо не ушло. Оно просто закончило с одной могилой и теперь с той же яростью вскрывало следующую, буквально в нескольких шагах от нас. Тварь работала споро, уверенно. Было понятно, что для нее это не первый и далеко не последний визит на этот шведский стол под открытым небом.

Пока мы стояли, замерев в этой кровавой каше, мой мозг, оттренированный годами следственной работы, судорожно пытался подобрать рациональное объяснение происходящему. Ментовская привычка, всему искать статью УК или хотя бы биологический вид.

Может, медведь-шатун забрел со стороны дальних болот? Глупость. Медведи в наших краях, редкость чрезвычайная. Да и не станет здоровый хищник раскапывать двухметровые могилы ради гнилого мяса, когда вокруг полно овец в частном секторе. Волки? Стая бродячих псов со складов овощебазы? Снова мимо. Собаки могут обглодать то, что лежит на поверхности, но разворотить сосновый гроб и выкинуть тонну прессованной глины им просто не под силу. Тут нужна была физическая мощь хорошего экскаватора. Сумасшедший маньяк-некрофил с лопатой? Я вспомнил характер рваных ран на досках гроба и разбросанные пальцы. Ни один человек, будь он хоть трижды психопатом с силой тяжелоатлета, не способен грызть кости до состояния трухи и отрывать конечности голыми руками.

Все логические построения рассыпались в прах, оставляя внутри липкое, нехорошее предчувствие. В сознание заползала совсем уж дикая, несусветная чертовщина, из тех историй, что травят по пьяни старые охотники в леспромхозах. Но я гнал эти мысли прочь. Существо, кем бы оно ни было, дышало, чавкало, ломало доски и пахло вполне осязаемой мертвечиной. А значит, оно было материальным. Плотским. И его можно было убить.

Я поудобнее перехватил холодное цевье АКС-74У, плавно перевел флажок предохранителя на одиночные и сделал первый шаг вперед, прямо в белесую стену тумана, навстречу непрекращающемуся визгу.

Мы продвигались вперед по узкому междурядью, едва не задевая мокрые оградки. Шаг. Еще шаг. Туман впереди закручивался ленивыми кольцами, будто неохотно уступая нам дорогу. Метрах в десяти послышался очередной глухой удар, и из серой хмари прямо к моим сапогам вылетел тяжелый, мокрый ком глины. За ним еще один.

Мы вышли к очередной разрытой могиле. Эта была вскрыта примерно наполовину. Из ямы, глухо ухая и сопя, как паровоз на подъеме, кто-то яростно вышвыривал землю наружу. Падальщик почуял нас мгновенно. Не успел я направить луч фонаря прямо в раскоп, как швыряние прекратилось. Наступила короткая, звенящая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра со стороны товарной станции. А затем гадина начала выбираться на поверхность.

Она выползала тяжело, цепляясь за края ямы своими уродливыми, неестественно толстыми передними конечностями. Вот тогда-то мы и разглядели её в упор. Размером тварь была с хорошую немецкую овчарку, но на этом любое сходство с земной фауной заканчивалось. Это была дикая, кошмарная помесь крота и какого-то приземистого, недоразвитого медведя. Глазок у нее почти не было. Только две крошечные, затянутые мутной пленкой щёлочки глубоко в складках бледной, серой кожи. Шерсть росла редкими, жёсткими пучками вдоль мощного загривка. Зато передние лапы представляли собой настоящие живые заступы, широченные, с плоскими роговыми когтями толщиной в палец, которыми она с легкостью крошила грунт. При этом задняя часть тела выглядела поджарой, сухой, с сильно согнутыми, мускулистыми ногами, напоминающими лапы саранчи.

Прямой свет наших фонарей ей явно пришелся не по вкусу. Тварь зажмурилась, затрясла массивной головой, издавая утробное, злобное шипение. Из широкой кожистой пасти, усаженной плоскими жёлтыми пластинами зубов, брызнула густая пенистая слюна. Гадина начала злиться. Она припала к земле. Ноздри судорожно расширились, втягивая воздух, а задние лапы-рычаги заметно напряглись, вжимаясь в грязь.

У Витька нервы сдали окончательно. Вместо того чтобы ждать команды, он вскинул свой ПМ и с истошным матерным криком начал палить в темноту.

Грохот выстрелов в замкнутом пространстве между оградками ударил по ушам. Сухой, хлесткий лаг девятимиллиметровых, раз, два, три. Пули в тумане пошли сдернуто, со страху. Одна или две, судя по влажному шлепку, зацепили гадину, но попали куда-то вскользь, ближе к жирному седалищу.

Тварь взвизгнула, тонко, пронзительно, как ржавое железо по стеклу. Кажущаяся медлительность этого подземного мешка с мышцами исчезла в долю секунды. Используя свои мощные задние лапы, она резко, словно взведенная пружина, прыгнула вперед. Скорость была бешеной. Я успел заметить лишь смазанный серо-бурый силуэт, пробивший пелену тумана.

— Назад! — рявкнул я, но Витек даже не успел отпрянуть.

Тварь налетела на него в воздухе. Раздался глухой, страшный удар и дикий, полный неподдельной боли крик напарника. Острые когтями-лопатами гадина с ходу, единым махом распахала ему правое плечо, буквально разрывая плотное сукно бушлата вместе с мясом и сухожилиями. Витька отбросило на металлическую ограду, ПМ вылетел из его пальцев, а сам он повалился в грязь, зажимая искалеченную руку, которая висела теперь на одних честных словах и лохмотьях формы.

Существо, по инерции пролетев дальше, разворачивалось для нового броска прямо на меня. Времени на прицеливание не было вообще. Я инстинктивно рухнул боком в раскисшую кашу, перекатился через какую-то повалившуюся тумбу, спасая автомат от грязи, и рванул затвор.

Укороченный АКС забился в руках, выплевывая огненные вспышки в серую сырость. Одиночными я бить уже не мог. Просто зажал спуск на переводчике огня. Грохот калибра 5.45 на секунду оглушил. Первые несколько пуль ушли в молоко, срезая ветки кустов и выбивая гранитную крошку из соседнего надгробия. Но затем ствол повело чуть ниже. Короткая очередь прошила тварь насквозь. Одна из пуль, судя по хрусту, перебила ей переднюю лапу-лопату.

Гадина снова взвизгнула, но уже не яростно, а испуганно, захлебываясь собственной кровью. Свинец доказал ей, что двуногие хозяева этого места умеют огрызаться. Но, несмотря на тяжелые ранения и перебитую конечность, умирать она не собиралась. Ловко, с невероятной быстротой перебирая уцелевшими лапами, она прижалась чуть ли не брюхом к жидкой земле и ходко, воровски устремилась прочь, мгновенно растворившись в густом тумане. О её бегстве напоминал лишь тяжелый хруст ломаемого кустарника да чавканье грязи, которое быстро затихло где-то в стороне глухих бетонных заборов овощебазы.

Я поднялся на колени, тяжело дыша и не выпуская автомат из подмышки. Ствол курился едким пороховым дымом, пальцы на цевье мелко дрожали. Вокруг снова воцарилась эта проклятая, мертвая кладбищенская тишина. Честно скажу, у меня даже мысли не возникло бросаться за этой тварью следом в туман. Искать вслепую раненого, озверевшего подземного хищника среди могил, это было бы чистым, незамутненным самоубийством.

Я перевёл взгляд в сторону. Кровь у Витька хлестала знатно, ярко-алая, пульсирующая, толчками бьющая из разорванной артерии. Плотное сукно бушлата намокало на глазах, превращаясь в тяжелую черную тряпку. Напарник уже не орал, а только сипло, по-птичьи хрипел, ловя ртом сырой воздух, и мелко сучил ногами в жидкой грязи. Лицо его в свете упавшего фонаря стало белым.

Тут у любого гражданского умника голова пошла бы кругом, но у меня в подкорке мгновенно включился старый, забитый годами мирной службы рефлекс. В восемьдесят шестом под Баграмом наш БТР поймал «итальянку», противопехотную мину. Моему взводному тогда точно так же, до кости, разворотило левое плечо осколком. Там я быстро усвоил, что если рвет крупный сосуд, то у тебя есть от силы минуты три, пока его мотор не погонит воздух по пустым магистралям. Сентиментальность в сторону. Трогать руку и пытаться вправить кость нельзя, сделаешь только хуже, а вот пережать фонтан ты обязан.

Я упал перед Витьком на колени, наплевав на раскисшую глину под штанами. Своим ремнем тут было не обойтись, так как долго. Я нащупал на его поясе штатный резиновый жгут, который мы по инструкции обязаны были таскать в кармашке аптечки, зубами сорвал упаковку. С силой, до треска в собственных суставах, я завел резину под самую подмышку раненого и затянул в три оборота, фиксируя узел. Кровяной фонтан унялся, сменившись ленивым, редким соком. Витёк дернулся, хрипнул еще раз и окончательно отключился. Дышал он хреново, со свистом, но пульс под челюстью еще теплился, вялый, нитевидный,.

Я выпрямился, вытирая окровавленные пальцы о штанину, и сорвал с плеча рацию. Голос мой, против ожидания, звучал ровно, сухо, хотя внутри всё еще подрагивало от адреналинового отходняка:

— Тридцатый, я Двенадцатый. Срочно «скорую» и дежурную группу на южный сектор городского кладбища, к забору овощебазы. У нас «трехсотый». Нападение крупного хищного животного, предположительно бешеного медведя или волка с кабаном. Повторяю: напарник тяжело ранен, сильная потеря крови. Животное ушло в сторону промзоны. Ранено моим огнестрелом. Как поняли? Прием.

Рация пару секунд пошипела, а потом Зубов в дежурке выдал такую тираду, от которой у любой институтки завяли бы уши. В его сытом кабинете новость о медведях на городском погосте прозвучала как бред сумасшедшего, но мой тон и упоминание автомата заставили его заткнуться.

— Двенадцатый, принял, — рявкнул Зубов. — Отправляю всех, кто на колесах. Держитесь там.

И началось тягучее, липкое ожидание. «Скорая» в те годы — это отдельная песня. Бензина нет, машины раздолбанные, врачи пуганые. Сине-красные проблесковые маячки прорезали туман со стороны Железнодорожной только минут через двадцать пять. Все это время я стоял над Витьком, держа автомат наизготовку и вслушиваясь в шорохи. Туман словно издевался, качался, принимал уродливые формы, заставляя меня то и дело вскидывать ствол АКС к плечу. Но гадина не вернулась. Она оказалась умнее обычного зверя. Получив порцию свинца, поняла, что человек умеет кусаться.

Витька увозили на «Рафике», с подвывающей сиреной. Врач со «скорой», заспанный парень в халате, только покачал головой, осматривая лохмотья на плече: «Если до хирургии довезем, то будет чудо. Но руку под ампутацию, без вариантов. Там все нервные пучки в труху перетерты».

Довезли. Витёк выжил, хоть и остался инвалидом, комиссованным подчистую. Через полгода уехал к матери в деревню, запил, и больше я его не видел. Думаю, оно и к лучшему, с такими ранениями в органах делать нечего.

А на кладбище ближе к полуночи прибыла следственная группа. Возглавлял её мой старый знакомый, капитан Семеныч, тёртый опер, у которого за плечами было столько раскрытых мокрух, что его удивить можно было разве что пришествием марсиан.

Мы стояли с ним у той самой, второй могилы, где я расстрелял магазин. Туман потихоньку рассеивался, прижимался к земле, оголяя масштабы ночного погрома. Эксперт с фонариком уныло фиксировал растерзанные останки покойницы, а мы с Семенычем курили одну за одной, глядя на глубокие борозды в раскисшей глине.

— Ну и что ты мне тут лепишь, Савельич? — тихо спросил Семеныч, стряхивая пепел прямо на полуразрушенный гранитный цоколь. — Кабан, говоришь? Медведь? Ты эти сказки для Зубова оставь, чтоб рапорт закрыть. Ты посмотри на ширину гребка. Тут когти, как штыковые лопаты. Следы смазанные, тяжелые. Тварь твоя на пузе шла, а задними лапами толкалась так, что мраморную плиту вон там сколола.

— Что видел, то и пишу, — угрюмо отозвался я, трогая остывший ствол автомата. — Мне за зоологические открытия оклады не доплачивают. Она материальная, плотная. Пахнет мертвечиной и аптекой. Мои пули её взяли, кровь вон, черная, до самого забора вела.

След мы действительно нашли. Гадина, волоча перебитую лапу, уползла к дальнему краю погоста, где бетонный забор мебельного склада примыкал к дренажной канаве. Там, прямо под основанием плиты, обнаружилась свежая, широкая нора. Ход уходил глубоко под землю, под углом градусов в сорок, прямо в темноту старых городских коммуникаций и заброшенных теплотрасс, которые строили еще при Сталине. Из дыры тянуло тем самым приторным, сырым духом.

Семеныч посветил туда фонариком, сплюнул и выключил свет.

— Короче так, земляк, — сказал он, пряча руки в карманы куртки. — Начальство эту историю решило прикрыть от греха подальше. Город и так бурлит. Разборки, рэкет, у людей зарплаты по полгода нет. Если сейчас пустить слух, что на городском кладбище из-под земли вылезает урод и жрет покойников, то у нас тут такое начнется. Штурмом райотдел возьмут. Пишем: бешеный крупный хищник. В промзоне объявим карантин. Скажем, что волки из дальних лесов из-за бескормицы вышли. Нору эту… я парней из ЖКХ припасу. Они туда три самосвала жидкого бетона зальют к утру. И забудь.

— Забыть-то я забуду, Семеныч, — пожал плечами я тогда, глядя на серые коробки девятиэтажек через дорогу, где в окнах уже начинали гаснуть редкие огни. — Только бетон ваш — это так, пластырь на гнилую язву. Эти коммуникации под всем городом идут. И под овощебазой, и под жилыми домами. Если эта пакость там живет и плодится…

Начальство рапорт приняло без лишних вопросов. Историю замяли споро, как это умели делать в девяностые, когда на носу были очередные выборы и приезд губернатора. Нору зацементировали, дело сдали в архив под грифом «нападение диких животных».

Прошло уже много лет, милиция сменила вывеску на полицию, а я давно вышел на пенсию. Сижу себе на даче, ловлю карасей, копаюсь в теплице и в ус не дую. Тварь та больше на городском кладбище не появлялась, да и вообще в наших краях о ней никто никогда не слышал. Понятия не имею, куда она делась. Может, сдохла в тех коллекторах от моих пуль. Всё-таки калибр 5.45 на близком расстоянии штука серьезная. Кровью она там исходила будь здоров. А может, отлежалась и ушла по глухим подземным ходам дальше в леса, подальше от людей, которые умеют огрызаться свинцом. О других подобных случаях я за всю свою службу больше ни разу не слышал, ни по сводкам, ни по оперативным каналам. История растворилась в безумных девяностых вместе с другими тайнами, которых на нашей земле хватает.