Гротвинский эксперимент. Глава 37

ГЛАВА 37
В эпоху своего расцвета ЭСИ не просто выглядела величайшей державой планеты — она действительно была ею, воплощая в себе силу, которой не могло противостоять ни одно государство. Фундамент этого могущества возвёл «отец Х»: именно он распахнул дверь в атомный век, научившись извлекать дремлющую в ядре атома колоссальную энергию и направлять её не только на создание оружия, но и на мирное использование.
Но величие «отца Х» не исчерпывалось научным гением. Он был ещё и пламенным идеологом, чьи идеи скрепляли державу не хуже стальных балок. Его труды, провозглашавшие превосходство ЭСИ над «загнивающим Западом», и учение об эгалитаризме как неизбежном будущем человечества дышали той же внутренней мощью и глубиной, что и его научные открытия. В них чувствовалась та же непреклонная логика — только обращённая не к формулам, а к сердцам и умам миллионов.
Построенный «отцом Х» Добнинск не был похож ни на один из городов ЭСИ — он словно шагнул из мечты в реальность, став воплощением «прекрасного города будущего». Здесь «идеологически просветлённые люди» не просто жили и трудились — они существовали в особой пространственной гармонии, где каждая линия, каждый объём провозглашали «торжество зодчества нового типа».
Куда ни кинь взгляд — повсюду пульсировал дух эпохи. В воздухе будто витали «крылатые» изречения «столпов» эгалитаризма, а лозунги, актуальные для своего времени, становились частью городского пейзажа, сливаясь с архитектурой в единый выразительный язык. Уличные фонари, стилизованные под даты съездов партии, отбрасывали ровный свет на гранитные мостовые, где прямо в камень были вписаны строчки из резолюций ЦКЭП. Жилые кварталы выстраивались в строгой цифровой последовательности, а стены домов украшали тематические граффити — не просто рисунки, а визуальные манифесты  этой  эпохи.
Особую выразительность городу придавали общественные здания: с западной стороны они сдержанно демонстрировали ряды мелких окон — намёк на существующие отношения, а с северной раскрывались огромными витражами, воспевающими достижения эгалитаризма. Эти витражи казались окнами в иной мир — яркий, торжественный, устремлённый вперёд. И в этом контрасте, в этой продуманной асимметрии, и рождалось ощущение подлинного шедевра — города, который не просто фиксировал идеалы времени, а сам становился их живым, дышащим воплощением.
На поддержание этого образцового облика уходили колоссальные средства — куда больше, чем на любой другой населённый пункт в пределах империи. Город держали как витрину, как наглядное доказательство того, сколь далеко шагнула страна по пути созидания нового строя. Потому-то внезапное и резкое сокращение финансирования атомного института ударило по Добнинску особенно больно — гораздо ощутимее, чем по другим крупным городам ЭСИ.
Как только роль атомной бомбы во внешней политике государства заметно уменьшилась, а свежеобразованная КСИ взяла твёрдый курс на сокращение ядерных арсеналов, вокруг института «отца Х» закрутилась суета, в которой всё труднее было отличить деловую хватку от откровенного хищничества. Разные люди, не слишком разборчивые в средствах, спешили урвать своё: авантюристы и спекулянты тянули руки к оборудованию, к кадрам, к уникальным наработкам. Большую часть, разумеется, прибрали к рукам военные, прикрываясь «благими целями» и соображениями государственной важности. Да только и само Минобороны переживало не лучшие времена: рассчитывать на то, что оставшееся после «отца Х» наследие будет использовано разумно и по назначению, не приходилось.
Именитых физиков, чьи имена были известны далеко за пределами страны, постепенно вытесняли из привычной среды. Одних направляли преподавать во второсортные учебные заведения, где их опыт оказывался почти не востребован; других настойчиво подводили к мысли о досрочной пенсии; третьих мягко, но непреклонно подталкивали к отъезду за границу — лишь бы не звучали на каждом углу горькие слова об утраченных перспективах и отсутствии «будущего». И в этой тихой, будничной расправе над наукой было что-то особенно тягостное: не громкое крушение, а медленное, почти незаметное угасание большого дела, которому когда-то отдавали все силы.
Те немногие учёные, что остались в Добнинске, по большей части были вынуждены сменить профессию и род занятий. Среди них оказался и Андрей Степанов, которого в «новую» эпоху все стали звать попросту Завхозом. А ведь когда-то он подавал большие надежды: «отец Х» выделял его, всячески поддерживал и не раз говаривал, что однажды Степанов займёт его место. Но судьба распоряжается человеком по-своему, и спорить с ней не приходится.
Степанов не уехал из Добнинска по одной простой причине: каждое воскресенье он ходил с цветами к могиле «отца Х». Памятник был выполнен в духе любимых учителем канонов — с гранитным основанием и мраморным бюстом, идеологически безупречный и строгий. После торжественного открытия и митинга «благодарных горожан» о мемориале быстро забыли. Грязь и запустение царили вокруг, и лишь Степанов, как мог, ухаживал за местом. Часто он плакал, глядя на памятник, и мысленно беседовал с учителем, пытаясь отыскать ответы на вопросы, что терзали душу.
Из научного корпуса института Андрей перешёл в хозяйственный: там платили больше, а риск увольнения казался куда ниже. Но расстаться с наукой он не мог — и не только из-за врождённой тяги к познанию. Ему было невыносимо думать о том, как он объяснит своё «предательство» учителю во время воскресных посещений его могилы.
Со временем выяснилось, что Степанов — не единственный, кто хранил верность памяти «отца Х» и оставался предан идеалам эгалитаризма. К памятнику всё чаще стали приезжать люди — поодиночке и целыми группами: и состоятельные, и небогатые, и те, кто выглядел как представители высшего света, и те, в чьём облике сквозила суровая, почти бандитская прямота. С некоторыми из них Степанов сошёлся, завязались разговоры, потом и отношения.
Очень скоро Андрей понял, что в обществе формируется особая прослойка — люди, остро тоскующие по былому величию ЭСИ, по тем временам, когда страна «ядерной рукой» держала весь мир в напряжении. Нынешнее положение аморфной КСИ, во всём уступающей Западу, вызывало у них сильнейшее раздражение. Неудачи экономики они напрямую связывали с тем, что у государства не осталось ясной, объединяющей идеи. Стали появляться группы, где всерьёз обсуждали необходимость переосмыслить теорию эгалитаризма и приспособить её к современным условиям. Звучали слова о реванше, об «исторической несправедливости», о том, что нужно любой ценой — пусть даже через войну — вернуть Северу господство над Западом. Только так, по их мнению, экономика вновь обрела бы прежнюю мощь и смогла решать все стоящие перед страной задачи.
И вот личность «отца Х», казалось бы, преданная забвению, снова начала обретать вес и популярность. Степанов, побывав на нескольких закрытых собраниях и выступив там с горячими, искренними речами, неожиданно для себя стал заметной фигурой в этих «кругах».
Вскоре Андрею поступило предложение фактически возглавить институт и постараться сохранить перспективные военные разработки «отца Х». Требовалось уберечь их от уничтожения в рамках программы «продовольствие в обмен на разоружение», которую западные силы, по общему убеждению, навязали северянам, стремясь заполучить богатства и земли родного отечества.
Андрей согласился без колебаний. Однако план, который ему изложили, оказался куда сложнее, чем представлялось поначалу. Бюджетных средств институту не выделили вовсе. Степанову предстояло самому добывать деньги — всеми возможными и даже невозможными способами, подобно тому, как действовали основатели эгалитаристической партии в первые годы становления ЭСИ.
Андрей искренне удивился и признался своим новым знакомым, именовавшим себя камрадами, что не знает, с чего начать. И вскоре в Добнинск приехали две девушки-близняшки, обе — модельной внешности, обе откликались на имя Наташа. Для простоты одну звали Нашей Большой, или просто Большой, а другую — Наташей Маленькой, или просто Маленькой. Они поселились в трёхкомнатной квартире Степанова, заняв две комнаты, которые раньше служили ему гостиной и библиотекой. Андрею из «милости» оставили самую неудобную комнату. Но ради торжества горячо любимых идей он был готов на любые лишения.
«Наташки» привезли с собой чемодан наличности в валюте. Андрею недолго пришлось гадать, на что пойдут эти деньги. Девушки сразу взяли дело в свои руки и отправили Степанова в налоговую — оформить предприятие. А следом велели выкупить у города вместе с большим участком земли заброшенное здание огромного идеологического центра «отца Х». Здание выглядело настолько специфичным, с его монументальными формами и пафосной архитектурой, что из всех появившихся в Добнинске «капиталистов» на него никто не зарился: слишком громоздкое, неудобное, чужое для новой прагматики.
Однако Андрей за короткий срок сумел придать центру «живой вид». Он по мере сил восстановил функциональность здания — и снаружи, и внутри. Где мог, подновил фасады, где мог — заделал трещины, вернул хотя бы видимость порядка. И в тех самых комнатах, где когда-то проходили партконференции, где звучали речи о будущем человечества и о торжестве эгалитаризма, теперь вместо библиотечного оборудования и учебных классов появились игровые автоматы, рулетки и столы для игры в карты. В зале съездов открылся ночной клуб: с дискотекой, баром и рестораном, где музыка гремела до рассвета, а воздух становился густым от дыма и  эмоций.
На участке рядом со зданием вытянулись длинные рыночные ряды, чуть дальше возник автобазар, а за ним — ряды вагончиков со строительными материалами. Место сразу стало востребованным и модным. Днём здесь торговали, заключали сделки самого разного рода, порой даже такие, о которых в прежние времена и помыслить было нельзя. Ночью тут развлекались, давая волю тем самым человеческим слабостям, которые в эпоху ЭСИ считались недостойными и чуждыми строителю справедливого  общества.
Большой оборот денег неизбежно привлёк бандитов и рэкетиров всех мастей. В Добнинске быстро прижились новые слова: «стрелка» и «бригадир». «Стрелка» означала встречу в условленное время, где решались вопросы силой или угрозой силы. «Бригадир» — человек, стоящий во главе небольшой группы и имеющий право говорить от её имени. Посещение «стрелки» считалось делом чести, а слово бригадира было законом.
Бывший идеологический центр получил в народе прозвище «Берёза». Так и говорили: «Пойдём в „Берёзу“», «Сегодня буду в „Берёзе“ на стрелке». И эти самые «стрелки» происходили возле и внутри «Берёзы» круглосуточно. Даже случайный посетитель, неискушённый в местных порядках, мог заметить на рынке или в казино бригадиров, которые «перетирали вопросы»: иногда — о коммерческих делах, но куда чаще — о контролируемых территориях, о мнимых или настоящих «оскорблениях», о том, кто кому перешёл дорогу.
Однажды вечером Степанов стоял у входа в казино и смотрел, как сумерки ложатся на облупившуюся лепнину, на поблёкшие рельефы, на всё то, что ещё недавно казалось вечным. В груди у него всё сжималось от горечи. Он думал о том, что наступившая эпоха рождает в нём не надежду, а отчаяние. Ему хотелось верить, что всё это — лишь временная мера, что за внешней пошлостью прячется большая цель, ради которой можно потерпеть и закрыть глаза на многое.
К нему подошла Наташа Большая — в короткой кожаной куртке, с пачкой документов в руках. Щёлкнула зажигалкой, и на мгновение её лицо осветилось холодным светом, в котором не было ни мягкости, ни жалости, только деловая собранность.
— Андрей, надо сегодня подписать бумаги на поставку игровых автоматов, — сказала она.
— Опять автоматы? — тихо спросил Степанов. — У нас и так весь город тянет к нам, как магнитом. Люди последние деньги несут…
— Это бизнес, Андрей, — ответила Наташа, чуть смягчив тон. — Ты же сам говорил, что ради науки можно на всё пойти. А наука сейчас стоит дорого. Думай о том, что скоро мы сможем зарегистрировать в Добнинске частный военный исследовательский центр — первый в стране, крупнейший в мире. Ты войдёшь в историю как основатель. Разве эта мысль не должна тебя согревать?
Он кивнул, не споря. Но в груди всё равно что-то сжималось, и он не мог отделаться от чувства, будто идёт по тонкой грани между высокой целью и чем-то постыдным, чего раньше за собой не знал. Ему хотелось верить, что это действительно ради науки и обороноспособности страны, а не ради того, чтобы казино работало как швейцарские часы, превращая жителей города в неконтролирующих себя лудоманов.
Позже, на «стрелке» у рыночных рядов, Степанов наблюдал, как два бригадира, стоя под неработающим фонарём, в свете автомобильных фар тихо, почти шёпотом, что-то обсуждали. Один из них, с тяжёлым золотым перстнем на пальце, бросил в сторону Степанова короткий взгляд — уважительный, настороженный.
— Завхоз держится особняком, — проговорил бригадир, не глядя на собеседника. — И «крыша» у него серьёзная. Лучше не лезть.
Второй кивнул, соглашаясь, и в этом разговоре было что-то похожее на признание, которого Степанов никогда не искал, но которое теперь приходилось носить как неудобную данность.
А по воскресеньям, с утра, когда город ещё спал и над пустыми улицами висела особая, почти звенящая тишина, Андрей снова шёл к могиле «отца Х». Он шагал по пустынным переулкам, где старые липы стояли, будто застывшие в недоумении перед наступившем в стране временем, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ритмом. На кладбище было тихо, только ветер шелестел в сухой траве да где-то далеко, за оградой, слышался гул проезжавшей машины — чуждый, резкий звук, лишний в этом месте.
Он ставил свежие гвоздики, стряхивал пыль с гранитного постамента, бережно протирал мраморный бюст тряпицей, которую всегда приносил с собой в кармане. А потом тихо, одними губами, начинал исповедовать статуе свои грехи. Это был не отчёт о делах недели, а настоящая исповедь — тяжёлая, выстраданная, где каждое слово давалось с усилием.
— Прости, учитель, — шептал Андрей, опустив голову и чувствуя, как холодный ветер шевелит волосы и пробирается под воротник пальто. — Прости, что я оказался не таким, каким ты хотел меня видеть. Что вместо лабораторий и расчётов я теперь считаю выручку, вместо формул — подписываю накладные, вместо поиска истины — выстраиваю схемы, чтобы удержать на плаву то, что ещё можно спасти. Я помню, чему ты учил: наука — это не только открытия, это ещё и ответственность перед страной, перед людьми, перед будущим. И я пытаюсь нести эту ответственность, хоть и делаю это теперь совсем другими средствами.
Он замолкал, прислушиваясь к тишине, и продолжал уже тише, будто стыдясь собственных слов:
— Иногда мне кажется, что я предаю всё, чему ты меня учил. Что эти игровые автоматы, эти клубы, эти рыночные ряды — это не путь к силе, а путь к её разрушению. Люди несут сюда последние деньги, теряют головы, забывают о работе, о семье, о том, ради чего вообще стоит жить. А я стою рядом и делаю вид, что это просто «бизнес», что это временная мера. Но как понять, где кончается временное и начинается постоянное? Как не потерять себя в этой суете?
Андрей снова замолкал и, собравшись с духом, продолжал:
— Я делаю это ради того, чего мы хотели достичь, — ради процветания родины, ради того, чтобы наша сила не исчезла, не растворилась в этой суете. Пусть методы теперь другие, пусть они кажутся грязными, но цель та же: сохранить и преумножить то, что ты строил. Я не предаю дело, я пытаюсь его спасти… хоть так, хоть этим путём. Прости, если звучит как оправдание. Но мне больше некому это сказать. Никто не поймёт, никто не услышит, никто не посмотрит на всё это моими глазами.
Ветер шевелил сухие травинки у подножия памятника, и Степанову казалось, что мраморный бюст чуть наклоняет голову, слушает, понимает и прощает. В этом молчаливом согласии было что-то спасительное: будто учитель, даже теперь, даже сквозь безразличие камня, давал ему право продолжать, не опускать руки, не сдаваться перед тем, что казалось несправедливым и уродливым. И Степанов уходил с кладбища уже не с той тяжестью в груди, с какой приходил, — а с тихой, упрямой решимостью, которая помогала ему держаться на ногах в этом новом, чужом мире.
Справедливости ради надо отметить, что Степанов не смог бы продержаться в этом бурлящем бандитском «море», с его «понятиями» и «быкующими братками», ни дня, если бы не подчиняющаяся ему военизированная охрана института и «крыша» в лице «камрадов». Он старался всегда быть «над схваткой»: не принимал ничью сторону, пользовался уважением и авторитетом у всех — и в то же время ни у кого, поскольку никакого участия в существовании созданного им  «мира», не принимал.
Однако, несмотря на всю харизму Степанова и его крепкую «крышу», большое прибыльное казино всё равно никак не могло избежать регулярных попыток сменить в нём «власть». Слишком много людей мечтало отстранить «камрадов» и Степанова от созданного ими детища, а то и вообще «выкинуть» их из института и города.