Облака барашки. Счастье в солнечном дне

Я сижу на деревянной скамейке у палисадника. Запрокинув голову, подставляю лицо палящему солнцу. Грациозно и не спеша плывут надо мной белые облака — заблудившиеся барашки в бескрайней синеве неба. Знойный воздух и скрип старых качелей. Триумф и красота зрелого июльского дня. Жаркая макушка лета.

В гуще смородиновых кустов — большое цинковое ведро, доверху наполненое налитыми солнцем ягодами. Дети — девочка, почти подросток и вихрастый мальчуган, в зарослях смородиновых кустов.  В руках кружечки. Чёрные бусины свисают новогодними шарами, поблёскивая в зелени листвы.

Маленькие пальчики ловко срывают сладкую, с кислинкой, ягоду — лучшее лакомство для деревенской детворы. Одну в рот, другую в кружку, где она глухо ударяется о дно.

Заглядываю в кружку сына: там сиротливо перекатываются три ягодки да охапка зелёных листьев вперемешку с веточками. Он срывает всё вместе.

В пушистом ореоле выцветших волос — загорелые носы в рыжих крапушках веснушек и смешливые карие глаза. И над всем этим — звонкий голосок, вплетающий в шорох листьев слова какой-то песни.

Дочка этим летом отдыхала в лагере, который основали немцы-меннониты. Они приезжают на Южный Урал в ещё оставшиеся немецкие сёла, а вожатые у них из Германии. По утрам дети в лагере поют псалмы. Оттуда дочка и привезла эту незамысловатую песенку положенную на библейский сюжет. На её тоненькой шейке под почти прозрачной кожей мерно пульсирует синяя жилка.

— Я маленькая овечка-а-а, — выводит она, — я иду за ни-и-им. Узкою тропо-о-ою, в город Иерусали-и-им…

У меня было другое детство. С пионерскими клятвами и речёвками дружины, подъёмами флага и алыми галстуками, которые мы гладили так старательно, будто от этого зависела судьба страны. Мы весело маршировали под барабанный бой и радостное сипение пионерского горна. Мы распевали «Взвейтесь кострами…», и искренне верили, что портрет Ильича на стене — это навсегда. Моё пионерское детство давно растворилось в тумане лет и выцвело, как старая фотография. А здесь, на стыке тысячелетий, — агнец Божий…

Нестройным эхом, смешно коверкая слова, ей вторит срывающийся голосок трёхлетнего брата:
— Я ма-аленький ове-е-енец, я-а-а иду за ни-и-и-им. Узкою топе-е-енью в го-о-лод Усаи-и-и-им.

— Ты неправильно поёшь, — поправляет его сестра.
— Почему неплавильно? — он удивлённо вскидывает на неё чумазое лицо.
— Потому что надо петь не «овенец», а «овечка».

Малыш растерянно хлопает ресницами, трёт рукой щёку, лишь размазывая грязь, и наконец решительно заявляет:
— Но я же мальчик! Значит, я не овечка. Овечка — это девочка. А я… я овенец!
— Нет такого слова, — смеётся дочь.

Сын на мгновение задумывается. У него нежное, ангельское лицо. Он смотрит на сестру, его пухлые губы беззвучно шевелятся, словно он молится невидимому богу, а потом упрямо чеканит:
— А я всё равно буду петь «овенец»! Это моё слово. Оно клутое!

Дочь вздыхает тяжело, по-взрослому, будто на её хрупкие плечи свалились все тяготы нашего шумного двора.
— Ну какое ещё «клутое»? Неправильно это, понимаешь?
— Плавильно! — малыш вытягивает шею, как гусёнок, и снова заводит, старательно выводя гласные: — Я ма-аленький ове-е-енец…

Из-за смородинового куста доносится голос бабушки:
— Балам, оставь его. Пусть поёт как хочет. У него слово своё, детское. А детское слово — святое.

Малыш сияет. Глаза — две спелые вишни, полные торжества.
— Видишь? Бабушка сказала, можно!

Дочь уже было открыла рот, чтобы продолжить свою «правильную» лекцию, но тут солнце пробилось сквозь листву, позолотило грязную щёку брата, подсветило смешной вихор на макушке — и вся строгость вмиг испарилась.
— Ладно, — сдаётся она, едва заметно улыбаясь. — Пусть будет «овенец». Только не ори так, а то куры от твоего пения совсем ошалеют и перестанут нестись.

Малыш расплывается в широкой улыбке и, не давая ей опомниться, спрашивает:
— А за кем овечки идут?

Дочь на секунду задумывается. Видно, как в ней борются детское желание ответить попроще и то, чему её учили в лагере, — дать умное, взрослое объяснение. Наконец она ставит кружку на землю, расправляет плечи и произносит с торжественной важностью, в которой проскальзывает трогательная детская интонация:
— Понимаешь, это как будто про нас… Ну, про людей. В Библии люди — как овечки, а Бог — наш пастух. Овечки идут за ним.

— Как коза за бабушкой? — тут же уточняет сын, мгновенно переводя всё в понятный ему мир.

— Ну… почти, — улыбается дочка, стараясь не рассмеяться. — Только Бог смотрит за всеми сразу. Он добрый. Любит всех, даже если кто-то убежит в лес или съест все ягоды и не положит в ведро.

Брат слушает её серьёзно, потом оглядывается на смородиновые кусты, будто проверяя, не прячется ли там, в тени, этот невидимый пастух.
— А если я убегу далеко, он меня найдёт?

— Найдёт, — уверенно кивает сестра. — Он же всё видит. Даже если ты спрячешься за кустом и будешь сидеть тихо-тихо.

— Даже если я буду есть листья? — шепчет сын, косясь на зелёную охапку в своей кружке.

— Даже если будешь есть листья, — снова улыбается дочь. — Но лучше всё-таки ягоды.

— А еще вожатые говорили, — она наклоняется ближе, переходя на таинственный шепот, — что Бог видит всё сверху. И если кто-то шалит, может наказать. Не сразу, конечно, но потом обязательно напомнит: «А ну-ка, кто тут без спросу конфету взял?»

— Наказать? — сын округляет глаза. — А как?

— Ну, не знаю, — пожимает плечами дочь. — Может, всё пойти наперекосяк. Хотел прыгнуть — ногу подвернул. Хотел проскочить мимо вожатой — а она как раз из-за угла. Это и есть наказание. Как будто Бог говорит: «Я всё вижу!»

— Ой… — сын опасливо оглядывается. — Тогда я вообще ничего не буду делать.

— Да не надо ничего не делать, — смеётся сестра, тут же снова становясь серьёзной. — Просто не шали. Будь хорошим, и всё будет нормально.

— Ладно… — тянет сын, всё ещё настороженный. — Тогда я буду хороший овенец. И не буду шалить.

Дети снова фальшивят вразнобой. Сын поёт так старательно, будто сдаёт экзамен на самого послушного ребёнка в мире. Дочь подпевает вполголоса, прикрыв рот ладошкой — сдерживает смех, чтобы не испортить торжественный момент.

Вдруг ветер, словно подслушав их, подшучивает: срывает сухую ветку и бросает малышу под ноги. Сын замирает, оглядывается, и из-за кустов доносится его озадаченный голос:
— Ого… А кто это в меня ветками кидается? Бог, что ли?

Задрав голову, он вглядывается в синеву, надеясь разглядеть ответ. Но небо молчит — по-летнему равнодушное к детским вопросам. Поняв, что ждать нечего, сын решает, что тема закрыта.  С комичной серьёзностью отряхивает шорты, поправляет съехавшую на нос бейсболку и, как ни в чём не бывало, шагает дальше по тропинке.

Он идёт вдоль раскидистых кустов и звонко поёт, завершая этим симфонию летней благодати:
— Я ма-аленький ове-е-енец, я-а-а иду за ни-и-и-им… Узкою топе-е-енью в го-о-лод Усаи-и-и-им…

Соломенные кончики волос, чумазые мордашки и духмяные смородиновые дни жаркого июля. Воздух густо напоён ароматом нагретой полыни и выжженной на солнце травы. Я сижу на деревянной скамейке у палисадника, и вдруг отчётливо понимаю: счастье — вот оно. Негромкое, не праздничное, а родное и уютное, похожее на запах печного дыма и парного молока. Оно подкрадывается исподволь, словно случайный тёплый луч, скользнувший по лицу. И в этот момент кажется, будто само лето обнимает тебя за плечи: всё на своих местах, всё правильно.

Казалось, я физически ощущала под ногами всю планету. В один миг уместилось всё: прошлое, шелестящее в памяти добрыми воспоминаниями, туманное, но сулящее радость будущее и размеренное, глубокое дыхание земли.

«Да, да, — повторяю про себя. — Вы мои овенцы. Мои маленькие белые барашки».

Половодье чувств — безудержное и нежное, и так спокоен и незыблем этот летний день. Сладко ноет под ложечкой, словно на пороге долгого, чудесного пути.

А высоко в лазури, словно на бескрайнем лугу, небесный пастух лениво погоняет белоснежные стада кучерявых облаков.

Я жмурюсь от слепящего солнца и шепчу, как молитву:
— Всё хорошо. Всё будет хорошо.

И ведь правда — всё было хорошо. А этот летний день, сотканный из золотого света и детских песен, навсегда остался в памяти светлой меткой на сердце.