Малёк авионики

Потолочная лампочка доживала последние дни и нервно мерцала над входом на техническую палубу. Она освещала узкий коридор, завершающийся такой же узкой переборкой, испещрённой неровными металлическими заплатами, порыжевшими по краям. Вход этот начинался с высокого порога, который нужно было преодолеть, чтобы попасть в длинное, широкое помещение дроновой палубы. По обеим стенам мостились ряды дроновых капсул и технических ящиков. Провода разного размера и длины лежали и свисали отовсюду. Об них регулярно кто-нибудь спотыкался и, матерясь, проходил мимо. Здесь ряды потолочных ламп перемежались с широкими металлическими переборками под потолком, на которых также были намотаны широкие стяжки проводов, ведущие в недра крейсера.

Где-то в глубине, за стеллажами, ровно и низко гудело охлаждение. Этот гул не замечали. К нему привыкли. Но когда он смолкал — становилось страшно. Время от времени гул перебивало короткое шипение пневматики — где-то открывался и закрывался замок капсулы. Потом ритмично щёлкал диагностический сканер.

Пахло горячим металлом и чем-то сладковатым — охлаждающая жидкость подтекала где-то в третьем ярусе.

Ряды капсул уходили к дальней переборке, где темнел зев катапульты. Капсулы стояли плотно, ярус над ярусом, вплотную друг к другу. Одна была вмята сбоку. Другая — заклеена скотчем. Третья — с надписью маркером: «Не трогать. Сдохнет.» На четвёртой, у самого стеллажа, белели свежие царапины от осколков — и чёрная полоса копоти по краю люка. Вдоль рядов, по полу, тянулись рельсы — две узкие металлические полосы, отполированные до блеска колёсами транспортных тележек. Рельсы уходили от стеллажей к катапульте и обратно, описывая широкую дугу через всю палубу.

Здесь была жизнь. Она не лоснилась чистотой, выглаженной формой и нескрываемым пафосом, как на капитанском мостике. Среди ржавчины, вони и непрекращающегося гула отчётливо прослеживалось желание жить у любого организма.

Крейсер «Челомей» бороздил бескрайний космос около жилой системы и не вступал в конфликты с крупными корпорациями из-за своего небогатого содержимого.

Катерина наспех сушила голову полотенцем и бежала по узкому тёмному коридору, спотыкалась о высокий порог и влетала птицей на палубу, раскинув руки. Ей всегда было стыдно перед старшим механиком Елизаветой Сергеевной, которая снисходительно оглядывала нелепый вид стажёра: незастёгнутый комбинезон, непокрытые мокрые волосы на голове, зубную пасту каплями, застывшую на подбородке и груди, недоеденный бутерброд в руке. Она регулярно просыпала планёрки, не успевала запоминать дневные задачи смены, путала расположение капсул дронов и не могла отличить одну модель от другой.

— На чёрта она мне? — ворчала Елизавета Сергеевна.

Катерина виновато улыбалась, но поделать ничего не могла. В голове с момента её назначения было пусто, но теперь к этой беспомощной пустоте добавилось растущее чувство тревоги. Ещё ни разу Катерина не попадала в режим боевой готовности.

Елизавета Сергеевна была строгим и дисциплинированным руководителем, сдержанным во всём. Большие круглые механические часы, висевшие при входе на палубу, никогда не ошибались и принимали на смену Елизавету Сергеевну ровно в шесть. Она занимала свой пост и строго осматривала подчинённый состав инженеров-механиков, отмечая присутствующих. Каждую смену она снимала данные с дроновых капсул, заносила их в технический планшет и передавала на капитанский мостик. Раз в трое суток лично присутствовала на офицерской планёрке на верхних палубах. Она досконально изучала состояние каждой машины, каждой катапульты, фиксировала каждое отклонение. Иной раз сама бралась за починку важных модулей, с удовольствием вскрывая дроновые внутренности и копошась в них отвёртками.

Катерину она не любила. Ответственность за неё брать не хотела. Каждый раз, когда речь заходила о Катерине, внутри всё протестовало. Она столько раз представляла, как высаживает сестру на следующей остановке и та улетает в родные казематы доучиваться, но так ни разу и не смогла посодействовать её отставке с должности стажёра-механика.

После утренней планёрки в одну из смен на дроновую палубу ступила нога старпома Денисова в лакированном и начищенном до блеска сапоге. Нога эта немедленно запнулась о высокий порог, и старпом пролетел добрый метр, прежде чем растянуться посреди грязного, ржавого, залитого маслом и охлаждающей жидкостью пола. Он поднялся и с раздражением огляделся.

— Лизавета Сергеевна!

Елизавета оторвалась от технического планшета и прислушалась.

— Товарищ Морозова!

Катерина выглянула из-за огромной развороченной дроновой капсулы, которая зияла внутренностями на ремонтном стенде.

— Товарищ Денисов, — робко позвала она, — Елизавета Сергеевна у катапульт, она вас не может слышать.

— По уставу обращайтесь, стажёр, — поморщился старпом и прошёл мимо, сторонясь.

Старпом ушёл. Гул охлаждения тянулся ровно, как будто ничего не случилось.

Катерина стояла у развороченной капсулы, держала отвёртку и не знала, куда её деть. Она сделала шаг к разъёму, протянула руку — и замерла, потому что не была уверена, что этот.

Елизавета Сергеевна встретила Денисова холодным молчанием. Он замялся под её суровым взглядом.

— Лизавета, нас перебрасывают в следующий сектор.

— Обещали дозаправку на станции, — Елизавета оставила планшет и скрестила руки на груди.

Старпом опустил взгляд и втянул голову. Елизавета смотрела на него — ровно, без выражения.

— Не можем останавливаться. Капитан отдал приказ.

— А мне как быть? Мне охладитель нужен, масло и выходной. Мне и моим людям.

— Я довёл до твоего сведения приказ, — тише сказал Денисов и робко посмотрел на неё.

Елизавета Сергеевна ещё пуще нахмурилась. Ей была противна его форма — гладкая, чистая, ни пятна, ни морщины. Как будто он не жил в ней.

— По уставу, товарищ Денисов.

Он открыл рот, но ничего не сказал. Развернулся и пошёл к переборке — быстро, почти бегом, не оборачиваясь.

Катерина с любопытством наблюдала за их разговором. Но взгляд Елизаветы Сергеевны упёрся в неё — зло, коротко. И Катерина исчезла за ремонтируемой капсулой.

Через час Катерина окончательно доломала несчастную капсулу и со злостью пнула металлическую оболочку. Она уже ничего не понимала в микросхемах и проводах внутри. К кому бы из механиков она ни обращалась, никто не помогал — только ворчали и проходили мимо. Так она дошла до Елизаветы Сергеевны.

— У неё третий разъём искрит, — Катерина ткнула отвёрткой в сторону капсулы. — Я перебрала контакты, но там ещё…

Елизавета Сергеевна не обернулась. Протянула руку, забрала отвёртку, присела у разъёма. Панель щёлкнула, открылась.

— Второй, — сказала она. — Ты снимала питание с четвёртого, а короткое — со второго.

— Я думала…

— Ты не думала. Ты снимала.

Она вернула отвёртку и пошла к своему планшету.

Катерина осталась над капсулой. Панель открыта. Разъём цел. Всё работало.

Елизавета Сергеевна уже отвернулась к планшету, когда гул охлаждения дрогнул — на полсекунды, коротко, как будто споткнулся. Она подняла голову. Сканер сбился с ритма и щёлкнул дважды подряд.

— Всем приготовиться, — сказала Елизавета. Голос был ровный, чужой. Она схватила в одну руку планшет, в другую — Катерину за шиворот и пошла к пультам управления катапультами. Быстро. Не бегом. У панели развернула сестру лицом к экрану.

— Следи за индикаторами. Упадут — жми вот сюда. Мне.

Катерина растерянно смотрела на старшего механика.

— А что происходит?

— На нас напали.

Мгновение — и верхний свет сменился красными мигающими лампами на полу и стенах. Катерину затрясло. Осознание накатило разом — и она, заикаясь, спросила:

— Лиза, а делать-то что?

— Успокоиться.

— А если…

— Не если.

Елизавета повернулась к ней спиной, сделала пару шагов и бросила через плечо:

— Страшно — иди в каюты.

Гул вернулся — неровный, тяжёлый. Где-то далеко, за переборками, корпус дрожал. Елизавета уже стояла у пульта катапульты — руки в железе, спина прямая. Катерина — у панели индикаторов, планшет в руках, глаза на цифрах.

Работа началась.

Далее в разрастающейся суматохе под громкие щелчки запуска дронов были слышны только переругивания механиков, напряжённый скрежет железа, стук набоек ботинок по металлическому полу, шипение затворов катапульт, клацанье дроновых капсул.

Катерина смотрела на индикаторы. Три зелёных. Один жёлтый. Жёлтый — это ничего. Жёлтый — это норма. Жёлтый — это… Жёлтый — это боезапас. Половина.

Индикатор мигнул. Красным.

Она не успела нажать. Елизавета уже была рядом. Рука — на кнопке. Другая — на её руке. Коротко. Зло.

— Поздно.

И — обратно к пульту.

«Поздно» — стучало в голове. Раз. Другой. Третий. Катерина заправила выбившиеся пряди за уши и ещё сильнее вперилась взглядом в монитор. Кажется, стоит моргнуть — и всё пропало.

— Заглушка в третьей секции на двадцать шестом пролёте не сработала, — крикнула Елизавета, но никто не среагировал — все были заняты.

Катерина натужно вглядывалась в индикаторы, когда её за плечо тронула Елизавета.

— Третья секция, двадцать шестой пролёт.

— А как же здесь…

— Я посмотрю сама.

Не чувствуя ног, Катерина неслась среди ровных рядов пустых капсул и считала. На двадцать шестом сбилась, вернулась, досчитала. Остановилась.

Капсула висела в стеллаже — третья секция, второй ярус. Манипулятор стоял рядом, под потолком, ждал. Она на него даже не взглянула. Подставила стремянку, шагнула наверх — и потянула на себя. Та подалась не сразу. Магнитный замок удерживал её на месте, но Катерина знала хитрость с первого дня на «Челомее». Замок поддался, и капсула выехала из убежища. Под её тяжестью Катерина скатилась с лестницы и упала на спину, удерживая хрупкий корпус в руках.

Она больно ушибла спину и затылок, но даже не пикнула. Руки тряслись и потели, язык прилип к пересохшему нёбу, а дыхание будто стало совсем редким.

— Морозова, — крикнули с другого конца палубы, — я не вижу тридцать седьмого на мониторе.

— Сейчас!

Она отволокла мёртвую капсулу на ремонтный стенд и, еле сдерживая дрожь в конечностях, принялась вскрывать её, с трудом попадая отвёрткой в нужные разъёмы.

Катерина сняла панель и замерла. Внутри — обугленные жгуты, оплавленные разъёмы, чёрная пыль на стенках. Тридцать седьмой сгорел.

Она не знала, что с этим делать. Знала только, что надо что-то делать.

За спиной — шаги. Быстрые. Елизавета.

— Что ты тут вошкаешься?

Елизавета оттолкнула её от капсулы и заглянула внутрь.

— Можно в утиль.

— Я могу заменить.

— Нет.

Катерина не отступила. Блок стабилизации — вот что сгорело. И она знала, где взять такой же: на четвёртом ярусе, в разбитой капсуле. Она сама её разбирала вчера. Плата была целая. Она держала её в руках.

Она упрямо набычилась на сестру и припустила мелким шагом к списанной капсуле. Елизавета больше не обращала на неё внимания. Её громкие команды разлетались по палубе и достигали каждого механика. Она контролировала ситуацию — спокойно и без лишних движений. Сестра её не интересовала.

Катерина достала списанную капсулу и открыла. Вот тот самый блок, который идеально подойдёт тридцать седьмому. Она его выковыряла. Слишком сильно — плата хрустнула, но уцелела.

— Потерпи, миленький, — шептала Катерина, пока несла блок к ремонтному стенду, — сейчас я тебя подлатаю, и полетишь.

Она положила плату на стенд, взяла паяльник. Руки тряслись. Катерина прижала левую ладонь к столу, чтобы не дрожала, и поднесла жало к трещине. Олово капнуло не туда. Она смахнула его рукавом и попробовала снова.

— Не так.

Елизавета стояла рядом. Когда подошла — Катерина не слышала. Сестра взяла её руку — свою поверх её, — развернула жало чуть влево, ближе к краю.

— Веди от края. Не тыкай.

И отпустила.

Катерина повела. От края. Медленно. Олово легло ровно — тонкой полоской. Плата была цела. Она с гордостью глянула на сестру. Уголок губ Елизаветы дрогнул.

Спустя ещё два часа интенсивной атаки всё стихло. Елизавета Сергеевна связалась с мостиком и, повесив трубку, сказала:

— Всё. Отбились.

Механики вяло поаплодировали. До конца смены было ещё далеко, а перед ними стояла большая задача — уборка палубы. Многие дроны вернулись целыми, но в основном лежали свалкой у ремонтных стендов. У одного не хватало половины корпуса — и ствол пушки торчал из-под обломков, чёрный, оплавленный.

Катерина оглядывала людей. Никто не кричал. Никто не обнимался. Кто-то уже тащил тележку. Кто-то пил кофе. Сердце у неё всё ещё заходилось, и она никак не могла его унять.

Ровно в два Елизавета Сергеевна отложила паяльник и поднялась со стула. Пригладила волосы, кивнула смене — и вышла, оставив палубу на старшего смены.

Катерина возвращалась через палубу — уже почти пустую. Свет горел вполсилы. Гул тянулся ровно. У самого выхода она увидела капсулу. Ту, которую доломала утром. Панель всё ещё была открыта.

Она остановилась. Присела. Закрыла панель — тихо, аккуратно. Потом встала и пошла к порогу. Споткнулась — как всегда. И вышла.

Свет на палубе горел ещё долго. Гул тянулся ровно. Кто-то из ночной смены уже катал тележку. Всё шло как обычно.