Иное измерение в кармане

Он писал новый роман…
И был -- этим романом.
Был – этим, что в романе… и ещё где-то и как-то, новым.
За окном же была – вероятно… разумеется… – погода, какая-то погода…
За стенами – и буквально и всячески -- было что-то и что-то, и что-то.
А он тогда -- писал, писал…
И в этот, уединённый, раз… особенно стыдился!
Мешало это ему или не мешало.
Стыдился:
Что редко звонит друзьям…
Что даже рад, когда подруга вечером занята…
Что не припасает новый анекдот для компании, если это случается, с братьями…
Он писал тогда свой новый роман – и, не скрыть, не отказаться, стыдился:
Что его не тянет включать телевизор…
Что проходя в городе мимо какой-нибудь стройки, не может, не принято, запросто спросить у любого рабочего, что и как тут у них задумано…
Разве что иногда -- пусть и в этом своём таком, подлинно диком, одиночестве – всё-таки вдруг горячо восклицал:
-- Почему же делают там газопровод? Его ведь всё равно взорвут!
И по этому поводу переживал…
И вздыхал…
Истинно -- резон для такой внезапной и конкретной эмоции… был прямо-таки за его плечом, где-то реально в его комнате.
Но снова, с бьющимся сердцем, окунался -- в текст, в текст…
Писал тогда он свой роман -- уже, как бывало с ним и раньше, замечая, что, расписавшись, пишет – что-то совершенно для себя же самого неожиданное… пишет – вроде бы о себе и о чём-то вокруг… и в то же время -- и не о себе, и не о всём вокруг происходящем…
А о некоем -- самом важном!.. и о таком самом важном, которое как-то – вообще! вообще!..
О чём невозможно -- немыслимо в другом виде и другим способом, кроме как в романе, выразить…
Иногда же вдруг – опять вдруг, неожиданно для самого себя, восклицая:
-- Строят-то строят тот мост. А ведь его потом будут взрывать и взрывать!
И расстраивался.
И охал.
Крутил головой – отмахиваясь, отгоняя от себя то, в его комнате, явное потустороннее. – Присутствие которого особенно ощутимо и даже навязчиво было всегда за его романными бдениями…
И -- писал и писал.
День за днём.
Месяц за месяцем.
Но опять…
О друзьях тех и братьях тех – вдруг, среди писания, вскрикивал:
-- Да они и сами не были б мне рады! Пережёваны уже своими жёнами и скоро будут ими проглочены …
И он злился на эти свои непрошенные, жёсткие и грубые, внезапные восклицания – на это иное измерение, которое – оказывается! – было не просто в его комнате, а даже у него за пазухой, у него в кармане.
И между прочим… или не между прочим: никому ведь на всём белом свете об этом, разумеется, не скажешь.
Хотя некоторые из тех его грёз – на тему невидимого присутствия – уже стали следовать и следовать… за опередившими их восклицаниями!..


…Наконец – наконец тогда стал он понимать и понимать.
Даже и вдобавок ко всему тому своему, для него привычному, неожиданному…
То, что он пишет сейчас, и всё им написано до этого, с первой до последней буквы, есть и было -- только об одном:
О его волнении!
Волнение же его есть и было… было и есть – о постоянном неустранимом вопросе… по сути и в конечном итоге -- о едином вопросе:
ЗАЧЕМ?!
Зачем Вселенной потребовалось, чтоб на Земле, или ещё где-то и как-то, -- вообще была жизнь? чтоб жизнь вообще была?
Зачем?..
Жизнь…
Чтоб была…
Значит – зачем-то!
Так – зачем?
И если этот вопрос разумен и задан разумным – ответ не может быть… не может быть другим:
Потому что вся сама по себе Вселенная есть Разум.
Да!
Именно так!
И тогда, в тот год, в те дни, – на этом месте писания -- он обнаружил себя… ничего не пишущим!
От этого успокаивающего разумного Понятного.
Он спросил себя и то – и то смертельно-страшное…
То, что может спросить саму себя… ну вот хоть эта пишущая машинка…
Спросил сам себя – холодно, хладнокровно: словно бы подслушал вопрос какого-то случайного прохожего к какому-то другому случайному прохожему:
Зачем он… занят этим своим занятием?.. зачем он пишет?.. зачем он когда-либо и чего-либо писал?..
Вот тебе и твоё волнение.
А и в самом же деле.
Раз Вселенная разумна – она не перестанет быть разумной.
И всё, что ни есть в ней, во Вселенной, не будет не по разуму и не по воле её, Вселенной.
Ни взрывы… ни смерти…
И никто в мире, ни родной, ни чужой, ни близкий, ни далёкий, не станет другим…
И сам он не станет каким-нибудь другим…
И значит…
Волнение!
Вернись волнение!
Ведь он-то, спасибо роману, от сей минуты знает, зачем Вселенной потребовалась жизнь…
Значит -- нужно.
Нужно!
Надо… начинать писать… какой-то другой… новый, новейший роман.
По её, Вселенной, – опять-таки выходит! – воле…

Ярославль, 7 августа 2026

(С) Кузнецов Евгений Владимирович