Карта ближайшего мира

В тот день я собирался говорить студентам об оценке риска.

Тема была привычная, почти уютная. По крайней мере, для меня. Когда много лет занимаешься рисками, постепенно привыкаешь к мысли, что любую опасность можно разложить по клеточкам таблицы: определить источник, путь распространения, экспонированную группу, вероятность неблагоприятного эффекта. Затем остаётся подставить значения в формулы, проверить единицы измерения и получить число, с которым уже можно разговаривать.

Число вообще удобный собеседник. Оно не перебивает, не требует патриотизма, не жалуется на несправедливость и не обвиняет тебя в отсутствии сочувствия. Правда, иногда врёт. Но почти всегда не по собственной воле, а потому что кто-то неправильно его измерил, не туда поставил запятую или заранее знал, какой результат хочет получить.

Я вошёл в аудиторию за несколько минут до начала. На доске оставалась надпись с предыдущего занятия:

«Факторы среды обитания».

Под ней кто-то нарисовал стрелку и приписал:
«А можно сменить среду?»

Ещё ниже другим почерком было добавлено:
«Можно. Но она всё равно тебя найдёт».

Я остановился перед доской, снял очки и перечитал. Почерк первой фразы был аккуратный, с правильным наклоном букв. Вторую реплику явно писали торопливо, вероятно уже после звонка. Получился законченный философский диалог, на который преподаватели нашей кафедры могли бы потратить отдельное заседание, три служебные записки и один проект междисциплинарной образовательной программы.

Студенты входили постепенно. Одни садились ближе к розеткам, другие — подальше от преподавателя, третьи занимали места, руководствуясь сложной системой личных отношений, которую ни один специалист по социальной психологии не смог бы описать без схемы рассадки.

Первой пришла Лиза — староста, человек, способный одновременно вести журнал посещаемости, переписываться с деканатом и объяснять соседу, какую работу следовало сдать позавчера.

— Доброе утро, — сказала она.
— Вы уверены, что доброе?
Она посмотрела на меня внимательно.
— Пока никто ничего не объявлял.

Это был ответ её поколения. Добрым считалось не то утро, когда светило солнце или не болела голова, а то, в котором ещё не произошло ничего окончательного.

За ней вошёл Артём. Он поставил на стол стаканчик кофе и спросил:
— Сегодня будет про канцерогенные риски?
— Если успеем.
— А про международные риски?
— Это на соседней кафедре.
— А у них есть формулы?
— Если есть, они их тщательно скрывают.

Студенты засмеялись. Я тоже улыбнулся, хотя вопрос Артёма попал точно в то место, о котором я старался утром не думать.

Перед выходом из дома я прочитал новости. Ночью снова куда-то летели беспилотники. Где-то горела нефтебаза. В другом месте сообщали о повреждении завода.

Комментаторы спорили не о том, плохо ли, когда горят предприятия и гибнут люди, а о том, чей пожар справедливее. Одни прикладывали фотографии, другие доказывали, что фотографии старые, третьи писали, что объекта вообще не существует, а четвёртые уже требовали немедленно ответить за объект, которого, по мнению третьих, не было.

Следом шла заметка о том, как британский самолет благополучно пролетел через российское воздушное пространство и приземлился в Китае. Я посмотрел на маршрут перелёта, потом на расписание электричек и подумал, что воздушные границы, как и многие земные законы, обладают избирательной плотностью. Для большинства они бетонные, для некоторых — чуть плотнее утреннего тумана.

После этого я выключил телефон, но новости не выключились. Они продолжали звучать внутри, как неисправный холодильник: вроде бы негромко, однако в тишине слышно.

Я посмотрел на студентов.
— Начнём с простого вопроса. Что такое приемлемый риск?

Поднялось несколько рук.
— Риск, который общество готово допустить, — ответила Лиза.
— При существующих социальных и экономических условиях, — добавил Артём.
— Если невозможно снизить его ещё больше без несоразмерных затрат, — сказала Даша с первого ряда.

— Хорошо. А кто решает, что риск приемлем?

Руки опустились.

В аудитории стало тихо.

— Эксперты? — неуверенно предложил кто-то.
— Государство, — сказал Артём.
— Общество, — возразила Лиза.
— Тот, кому не приходится рисковать, — произнёс с последнего ряда Илья.
Мы все обернулись.

Илья редко отвечал. Он был старше большинства одногруппников, до университета успел поработать фельдшером. Говорил мало, но обычно после его слов приходилось менять план занятия.

— Поясните, — попросил я.
— Если человек сам стоит рядом с источником опасности, он называет риск высоким. Если смотрит на него из кабинета, может назвать приемлемым. А если находится далеко и получает от этого выгоду, то риск иногда вообще перестаёт существовать.
— Очень категорично.
— Зато понятно.

Я хотел возразить, но не стал. Иногда преподаватель обязан защитить научную точность. Иногда — позволить студенту договорить то, что наука аккуратно обходит словами «фактор неопределённости».

Я подошёл к доске и написал:
«Кто оценивает?»
Ниже:
«Кто подвергается?»
И ещё ниже:
«Кто получает выгоду?»

— Эти три вопроса, — сказал я, — не заменяют расчёт. Но без них расчёт может оказаться вполне точным и совершенно бессовестным.

На последнем слове дверь открылась, и вошёл запоздавший Максим.
— Простите.
— Причина?
— Очередь на заправке.
— У вас машина?
— Нет.
— Тогда как вам помешала очередь?
— Автобус не мог проехать. Там машины в три ряда. Все решили, что бензин закончится.
— А он заканчивается?
— Пока нет. Но если все будут покупать, то закончится.
— Прекрасная иллюстрация обратной связи, — сказал я. — Садитесь. Вы не опоздали, вы принесли учебный материал.

Максим сел рядом с Артёмом и шёпотом сообщил:
— Один мужчина наливал в канистры. Штук десять.
— Готовится.
— К чему?
— Не знает. Поэтому ко всему.

Я сделал вид, что не слышу.

Когда-то и я готовился ко всему.

В девяностые годы у меня дома хранился стратегический запас из гречки, спичек, мыла, нескольких банок тушёнки и папки с дипломами. Папка казалась особенно важной. Всё остальное могло закончиться, испортиться или быть обменено, но документы подтверждали, что до наступления новой реальности я уже что-то знал и умел.

Правда, новая реальность относилась к нашим дипломам без прежнего почтения.
В университете задерживали зарплату. Сотрудники приносили из дома бумагу для принтера. На кафедре стоял электрический чайник с оголённым проводом, который следовало включать двумя осторожными пальцами и обязательно в присутствии свидетеля. Компьютер был один. Мы называли его персональным, хотя доступ к нему имели пятнадцать человек, а персональной у него была только способность зависать у каждого по-разному.

Я тогда преподавал молодым людям, которые приходили на занятия голодными, но старались этого не показывать. Некоторые после лекций ехали торговать на рынок.

Другие работали ночами охранниками. Одна студентка однажды уснула на семинаре. Я разбудил её и уже приготовился сделать замечание, но она сказала:
— Извините. Я двое суток дежурила в ларьке.

И я вдруг понял, что моя лекция о санитарном благополучии населения проигрывает соревнование с конкретной человеческой усталостью.

Мы всё-таки учили. Они всё-таки учились. Иногда плохо, иногда урывками, иногда при свете настольной лампы, подключённой через удлинитель из соседнего кабинета. Не потому, что были героями. Просто никто не сообщил нам, что можно окончательно прекратить.

Позже я оказался на обучении в Соединённых Штатах.

Америка тогда удивила меня не небоскрёбами и не магазинами. Магазины, конечно, тоже впечатляли, особенно после наших полупустых прилавков, но через неделю глаз привыкал даже к двадцати сортам кетчупа. Больше всего меня удивило, что студент мог сказать профессору:

— Я не согласен.

И профессор не бледнел, не искал глазами свидетелей и не начинал выяснять, кто разрешил студенту иметь мнение.

Он спрашивал:
— На чём основано ваше несогласие?

Иногда студент нёс чепуху. Но обязан был принести её в аргументированной упаковке.
Сначала это казалось мне почти распущенностью. Потом я понял: право возражать не отменяет знания. Оно заставляет знание предъявлять доказательства.

Я привёз домой несколько книг, пачку методических материалов и привычку спрашивать студентов: «Почему вы так думаете?» Привычка приживалась трудно. Услышав этот вопрос, студенты часто решали, что ответили неправильно.

— Я могу исправить, — говорили они.
— Не надо пока исправлять. Объясните.
— Но если неправильно…
— Возможно, неправильно. Мне интересно, каким путём вы туда пришли.

Некоторые пути оказывались интереснее правильного ответа.

С годами я убедился, что ни одна образовательная система не обладает монополией на истину. Советская школа учила нас фундаментальности и долгу, американская — сомнению и публичной аргументации, девяностые — выживанию без методических рекомендаций, а последующие десятилетия — тому, что методические рекомендации меняются быстрее, чем человеческая природа.

Из этих несовместимых частей я собрал собственную преподавательскую конструкцию. Она слегка скрипела, но держалась.

В тот день конструкцию ожидала очередная проверка.
Посреди лекции завибрировали телефоны. Сначала один, потом другой, затем сразу несколько. Студенты переглянулись.

Лиза прочитала сообщение.
— В городе объявлена опасность.

Я посмотрел на свой телефон. Там было то же самое, только сформулированное официальным языком, который всегда звучит так, словно составитель заранее снимает с себя ответственность за наши чувства.

Университетский порядок действий мы знали. Без паники вышли из аудитории и спустились в помещение, определённое для таких случаев. Раньше там хранились старые плакаты, списанные парты и муляж противогаза неизвестной эпохи. Теперь парты отодвинули к стене, плакаты сняли, а противогаз оставили. Вероятно, как символ преемственности.

Кто-то шутил. Кто-то сразу позвонил родным. Одна девушка молчала, крепко прижав к себе рюкзак.
Я сел рядом.
— Всё в порядке?
— Да.

По тому, как быстро она ответила, было понятно, что не всё.
— Мама живёт рядом с заводом, — сказала она через минуту. — Там недавно уже было… Ну, вы знаете.

Я знал. Все знали. Мы просто старались не произносить названий мест и предприятий, будто точное существительное могло увеличить вероятность беды.
— Позвоните ей.
— Я звонила. Не отвечает.
— Возможно, телефон не слышит.
— Возможно.

В слове «возможно» заключена вся теория риска и почти вся человеческая жизнь.

Я не стал говорить, что всё будет хорошо. Преподаватели любят фразу «всё будет хорошо», потому что она создаёт ощущение завершённого объяснения. Но иногда она звучит как требование прекратить бояться.

— Давайте подождём вместе, — сказал я.
Она кивнула.

Через несколько минут мать перезвонила. Находилась в магазине, телефон лежал в сумке. Девушка отошла к стене и заговорила с ней сердитым шёпотом. Так часто проявляется испуг: человеку хочется обнять близкого, но вместо этого он отчитывает его за то, что тот заставил волноваться.

В противоположном углу Артём спорил с Ильёй.
— Если по нам летит, мы должны ответить, — говорил Артём.
— Кто «мы»? — спросил Илья.
— Страна.
— Ты сейчас в подвале университета.
— И что?
— Ничего. Просто уточняю расположение страны.
— Опять начинаешь.
— Я не начинаю. Я пытаюсь понять, где заканчивается человек и начинается государство.
— Сейчас не время философствовать.
— А когда?

Я подошёл к ним.
— О чём спор?
— Ни о чём, — сказал Артём.
— О том, можно ли сочувствовать людям по другую сторону, — сказал Илья.
— Я не так говорил!
— А как?
— Я сказал, что, если сочувствовать всем, невозможно защищать своих.

Они посмотрели на меня, ожидая решения. У преподавателя странная профессия: люди думают, что, если ты умеешь объяснить формулу расчёта риска, то обязан знать ответ на любой вопрос — от международной политики до смысла страдания.

Я прислонился к стене.
— Не уверен, что сочувствие мешает защите.
— А если враг воспользуется? — спросил Артём.
— Может воспользоваться.
— Тогда зачем?
— Затем, что сочувствие нужно не только тому, кому мы сочувствуем. Оно ещё определяет, кем становимся мы сами.
Илья кивнул. Артём отвернулся.

Я добавил:
— Но это моё представление. Оно не является приказом по университету. И не освобождает никого от конкретных обязанностей.
— То есть можно защищаться и не ненавидеть? — спросила Лиза, слушавшая разговор.
— Думаю, можно. Хотя ненавидеть иногда психологически проще. Ненависть даёт много энергии и почти не требует размышлений.
— А если человек уже ненавидит?
— Тогда не стоит врать себе, будто этого чувства нет. Но и назначать его главнокомандующим собственной души тоже не обязательно.
Несколько студентов улыбнулись.
— Красиво сказано, — заметил Максим.
— Запишите, пока я сам не забыл.
— А в зачёт пойдёт?
— Если объясните механизм действия.

Опасность отменили примерно через сорок минут. Мы вернулись в аудиторию, но прежняя лекция уже не складывалась. На экране оставалась таблица канцерогенных рисков, строгая и равнодушная. Я посмотрел на неё и выключил проектор.

— Давайте сегодня без презентации.
— А что будем делать? — спросила Лиза.
— Попробуем оценить риск, для которого пока не придумано подходящей формулы.

Я написал на доске:
«Как жить в ситуации, которую невозможно полностью понять?»
— Это будет на экзамене? — спросил Максим.
— Боюсь, это уже экзамен.

Я предложил каждому назвать одно действие, которое кажется ему разумным. Не великое решение для человечества, не программу прекращения всех войн, а то, что человек действительно способен сделать в пределах ближайшего месяца.

Первой заговорила Даша:
— Я бы составила семейный план на случай тревоги. У нас все звонят друг другу одновременно, никто не знает, где документы и кто должен забирать бабушку.
— Записываем, — сказал я. — План без постоянной паники.
— А запас воды? — спросил Максим.
— Если есть место.
— А бензина?
— Десять канистр в однокомнатной квартире могут создать более непосредственный риск, чем тот, к которому готовится их владелец.
Максим рассмеялся.
— Передам мужчине с заправки.
— Только издалека.
Лиза сказала:
— Я бы ограничила новости. Мама читает их ночью, потом будит отца и рассказывает, что началась третья мировая.
— А утром?
— Утром оказывается, что это был комментарий неизвестного человека под видео трёхлетней давности.
— Как ограничить?
— Читать утром и вечером. Не пересылать сразу. Сначала искать источник.
— Хорошо. Но важно, чтобы это не стало добровольной слепотой.

— А разве можно найти правду? — спросил Артём.
— Всю — вероятно, нет. Но можно уменьшать долю неправды. Для начала отделять сообщение о событии от объяснения его причин. Проверять дату, место, автора. Смотреть, не вырезан ли фрагмент из другого контекста. Признавать, что некоторые вещи пока неизвестны.
— То есть говорить: «Я не знаю»?
— Да.
— В интернете за такое засмеют.
— Зато в науке иногда уважают.
— Не всегда, — заметил Илья.
— Не всегда. Наука тоже производится людьми, а людям нравится казаться уверенными.
Мы записали на доске: «Разрешить себе не знать».

С последнего ряда подняла руку тихая девушка по имени Соня.
— Можно помогать конкретным людям. Не вообще человечеству, а кому-то одному.
— Например?
— У нас соседка пожилая. У неё сын далеко. Когда была тревога, она сидела одна и не понимала, куда идти. Мы теперь договорились ей звонить.
— Это направление, — сказал я.

Мне понравилось именно это слово. Не правило, не универсальный рецепт, а направление. Компас не сообщает, где находится мост через болото, зато не даёт незаметно уйти в противоположную сторону.

— А если соседка придерживается взглядов, которые мне неприятны? — спросил Артём.
— Тогда придётся решить, что для вас важнее в конкретную минуту: её взгляды или то, что она старая женщина, которой страшно.
— Это манипуляция.
— Конечно. Преподавание вообще отчасти манипуляция. Я ставлю вопрос так, чтобы вы заметили то, что предпочли бы не замечать. Но ответ всё равно остаётся за вами.
Илья предложил не участвовать в разговорах, где людей называют животными, паразитами или болезнью.
— Даже если речь о враге? — спросил кто-то.
— Особенно если о враге.
— Почему?
— Потому что после этого с человеком можно сделать всё. Сначала его перестают называть человеком, а потом перестают чувствовать границу.

В аудитории снова стало тихо.
Я не стал развивать мысль. Некоторые слова должны остаться без немедленного комментария. Иначе преподаватель, испугавшись тишины, забалтывает собственный урок.

Артём долго крутил ручку, потом сказал:
— Я бы всё-таки разделял. Есть близкие, есть страна, есть остальные. Нельзя одинаково относиться ко всем.
— Наверное, нельзя, — согласился я. — Мы не можем любить всех одинаково. Даже собственных родственников любим по-разному, хотя на семейных фотографиях стараемся стоять рядом. Но одно дело — неодинаковая близость. Другое — неодинаковое право оставаться человеком.
— То есть своих спасать первыми?
— Думаю, большинство из нас так и поступит.
— А чужих?
— Если после спасения своих останутся силы — не мешать спасать чужих. А если возможно — помочь. Но это опять-таки не инструкция для всех обстоятельств.
— Очень уклончиво, — сказал Артём.
— С возрастом начинаешь ценить уклончивость. Она иногда является не трусостью, а признанием сложности.
— А иногда всё-таки трусостью?
— Разумеется. В том числе у преподавателей.

Я вспомнил несколько случаев, когда промолчал. Не потому, что считал молчание мудрым, а потому что боялся последствий. Позже я придумывал своему молчанию благородные объяснения: забота о кафедре, ответственность за семью, необходимость сохранить возможность работать. Возможно, доля правды в этом была. Но была и другая правда — мне просто не хватило смелости.

Человек с возрастом собирает не только опыт поступков, но и коллекцию непоступков.
Некоторые из них забываются. Другие сидят внутри годами и требуют пересмотра.

— Когда нужно говорить, а когда молчать? — спросила Соня, словно услышала мои мысли.
— Универсальной границы не знаю.
— А как решаете вы?

Я посмотрел в окно. На стекле отражалась аудитория: молодые лица, белая доска с неровными словами, моя фигура у кафедры.
— Иногда спрашиваю себя, молчу ли я ради дела или ради собственного удобства. Если ради удобства, стараюсь хотя бы не называть это мудростью.
— И помогает?
— Не всегда. Но усложняет самообман.
После занятия ко мне подошёл Артём.
— Вы правда учились в Америке?
— Правда.
— И как там?
— В каком смысле?
— Ну… люди.
— Разные.

Он разочарованно нахмурился.
— Это и всё?
— А что вы ожидали? Что у них у всех одинаковое выражение лица?
— Нет. Просто сейчас говорят…
— Сейчас много говорят.
— И всё-таки они к вам нормально относились?
— Кто-то нормально. Кто-то равнодушно. Кто-то с интересом. Один профессор приглашал меня домой. Его жена пыталась приготовить борщ по рецепту из журнала.
— Получилось?
— Получился суп красного цвета. Мы решили считать его борщом в рамках международного сотрудничества.

Артём улыбнулся.
— А вы с ними спорили?
— Конечно. Особенно когда плохо понимал язык. В такой ситуации человек часто увереннее всего выражает несогласие.
— А сейчас поехали бы?
Я не сразу ответил.
— Если бы была возможность и понятная профессиональная цель — возможно. Но прежней поездки уже не получилось бы. Изменилась Америка, изменилась Россия, изменился я.
— Они враги?
— Государства могут находиться в противостоянии. Люди при этом не превращаются автоматически в одинаковых носителей государственной воли.
— Но они выбирают власть.
— Иногда выбирают. Иногда выбирают из предложенного. Иногда не голосуют. Иногда ошибаются. Как и мы.

Он помолчал.
— Если я это скажу дома, дед со мной поссорится.
— Не говорите ради проверки.
— А ради чего говорить?
— Ради взаимопонимания, если оно возможно. Не каждый разговор обязан состояться немедленно.
— Получается, вы всё время предлагаете не готовые ответы, а вопросы.
— Готовые ответы быстро портятся. Особенно если хранить их в тепле.

Он ушёл, а я остался в пустой аудитории.

На доске было записано:
Семейный план.
Проверять источники.
Ограничивать новости.
Разрешить себе не знать.
Помогать конкретному человеку.
Не расчеловечивать.
Сохранять своё дело.

Последнюю строку добавил кто-то незаметно для меня.

Я смотрел на неё дольше остальных.

Сохранять своё дело.

В молодости мне казалось, что дело должно быть большим. Открытие, научная школа, книга, признанная коллегами, система, которая изменит практику. Иначе зачем все бессонные ночи, статьи, отчёты, заседания, бесконечные исправления чужих запятых и собственных ошибок?

С годами масштаб стал другим.

Иногда дело заключалось в том, чтобы студент наконец понял различие между опасностью и риском. Иногда — в том, чтобы молодая коллега не ушла из университета после несправедливого замечания. Иногда — в исправленной таблице, из-за которой решение о здоровье людей становилось чуть менее произвольным. Иногда — просто в сохранённой привычке не подписывать документ, если расчёт не сходится.

Большие исторические события любят изображать человека песчинкой. Возможно, в их масштабе он и есть песчинка. Но для тех, кто находится рядом, человек может оказаться стеной, дверью, лампой, чашкой горячего чая или голосом, который говорит: «Давайте сначала проверим».

Я стёр с доски формулы, но список оставил.

Вечером на кафедре обсуждали сегодняшнюю тревогу.

Коллектив у нас был небольшой. Нельзя сказать, чтобы дружный в празднично-отчётном смысле, но мы давно научились сосуществовать, не причиняя друг другу ущерба, превышающего нормативно допустимый уровень.

Мария Юрьевна раскладывала на столе печенье.
— Надо купить радиоприёмник на батарейках, — сказала она. — В интернете рекомендуют.
— У вас дома есть радио? — спросил Марк Захарович.
— Теперь будет.
— Вы его слушать умеете?
— Что там уметь?
— Вот и я однажды так подумал про смартфон. Теперь он каждую ночь требует обновить условия конфиденциальности.

Наталья сидела перед компьютером и читала новости.
— Пишут, что всё сбили.
— Тогда почему была тревога? — спросила Мария Юрьевна.
— Потому что сначала не знали, что собьют.
— А теперь знают?
— Теперь знают, что уже сбили.
— Что именно?
— То, что летело.

Марк Захарович вздохнул.
— Цивилизация достигла удивительной точности формулировок.

Я поставил чайник. Новый, безопасный, с автоматическим отключением. В девяностые такой показался бы нам устройством из будущего. Будущее пришло, принесло хороший чайник, искусственный интеллект, беспилотные аппараты и новое чувство незащищённости. История вообще не выдаёт приобретения отдельно от осложнений.

— О чём лекцию читали? — спросила Мария Юрьевна.
— О приемлемом риске.
— Нашли приемлемый?
— Пока нет.
— А студенты что говорят?
Я пересказал наш разговор.
Наталья оторвалась от экрана.

— Опасные темы.
— Какие именно?
— Все.
— Тогда останется рассказывать только о формулах.
— Формулы тоже опасные. Их могут неправильно применить.
— Значит, молчать?
— Я не сказала молчать. Я сказала — осторожнее.
— Осторожнее — это как?

Она задумалась.
— Не давать готовых политических оценок.
— Согласен.
— Не спорить со студентами.
— Не согласен.
— Вот видите, вы уже спорите.
— Но осторожно.

Марк Захарович взял печенье.
— Задача преподавателя не в том, чтобы сообщить студенту, кто прав. Задача — сделать так, чтобы студент, когда назначат правого, понимал, на основании чего это сделано.
— А если назначат неправильно? — спросила Мария Юрьевна.
— Тогда жизнь его дополнительно проэкзаменует. У жизни большой педагогический стаж и отвратительная методика.

Мы засмеялись.

За окном темнело. По проспекту шли машины. В окнах противоположного корпуса зажигался свет. Город продолжал заниматься своими делами с тем особым упрямством, которое не выглядит героическим, пока не оглянешься назад.

Я рассказал коллегам о строке «сохранять своё дело».
— Хорошая мысль, — сказала Наталья. — Только что именно сохранять? Старые программы? Часы? Штат?
— Способность делать работу не понарошку.
— Это тяжело.
— Поэтому и надо сохранять.
— А если никому не нужно?
— Кому-нибудь понадобится.
— Вы оптимист.
— Нет. Просто слишком долго работаю в университете. Здесь многое сначала никому не нужно, потом внезапно требуется к завтрашнему утру.

Марк Захарович поднял палец:
— Вот она, национальная стратегия развития науки.

Через неделю я дал студентам необычное задание.
Нужно было выбрать одну локальную проблему, связанную с безопасностью городской жизни, и предложить не окончательное решение, а последовательность разумных действий. Условие было одно: проект не должен начинаться словами «государство обязано» и заканчиваться словами «необходимо повысить сознательность населения».

— А чем тогда начинать? — спросил Максим.
— С описания того, что именно вы увидели.
— А заканчивать?
— Тем, что лично вы можете сделать или проверить.

Группа разделилась на команды.

Лиза с Дашей выбрали помощь пожилым жильцам дома при чрезвычайных ситуациях. Они поговорили с соседями и выяснили, что официальный план эвакуации видели только председатель товарищества и кошка, которая спала на шкафу рядом с папкой документов. Студентки составили короткую памятку крупным шрифтом, указали телефоны близких, договорились, кто проверяет квартиры одиноких людей.

— Нам сказали, что мы нагнетаем, — рассказывала Лиза.
— Кто?
— Один мужчина со второго этажа. А потом первым принёс список своих лекарств и номер дочери.

Артём и Максим занялись очередями на автозаправках.
— Мы хотели доказать, что люди ведут себя иррационально, — сказал Артём.
— И доказали?
— Нет. У каждого была своя причина. Один водитель работал в доставке. Другой собирался ехать к больной матери. Третий действительно покупал про запас. А четвёртый просто увидел очередь и решил, что все знают что-то важное.
— Последний механизм самый надёжный, — заметил я. — Если люди стоят, значит, надо становиться. Потом разберёмся, зачем.

Они предложили заправке вывешивать понятное сообщение о наличии топлива и предполагаемом времени ожидания. Управляющий сначала отказался с ними разговаривать, но потом согласился разместить временную табличку.

— Очередь исчезла? — спросил я.
— Нет, — сказал Максим. — Но стала ровнее.
— Уже вклад в гармонию.

Илья с Соней выбрали информационные сообщения во время тревог. Они собрали примеры из местных чатов и разделили их на четыре группы: официальная информация, свидетельства очевидцев, предположения и откровенные выдумки.

— Сложнее всего оказалось со свидетельствами очевидцев, — сказала Соня. — Человек действительно что-то видел, но не обязательно понял, что именно.
— Прекрасно, — ответил я. — Это относится не только к тревогам, но и к человеческой жизни вообще.
— Мы сделали карточку с вопросами, — продолжила она. — «Когда опубликовано? Кто сообщает? Откуда ему известно? Есть ли подтверждение? Не причинит ли пересылка вред?»
— Последний вопрос научный?
— Скорее человеческий.
— Иногда человеческий вопрос важнее научного.

Защита проектов проходила в пятницу.

Никто не решил мировых проблем. Пожилые жильцы не перестали бояться. Заправки не получили бесконечного запаса топлива. Местные чаты продолжили производить слухи быстрее, чем студенты успевали их проверять.

Но в одном доме появилась памятка. На одной заправке — сообщение для водителей. Несколько десятков человек получили простой способ отличать факт от предположения.
Когда-то я счёл бы такой результат слишком малым. Теперь смотрел на него иначе.
Мы привыкли думать, что история делается огромными решениями. Возможно. Но пригодная для жизни среда создаётся миллионами маленьких действий, у каждого из которых есть автор. Кто-то вовремя позвонил одинокой соседке. Кто-то не переслал пугающую ложь. Кто-то проверил расчёт. Кто-то отказался унизить спорящего с ним человека. Кто-то сохранил спокойствие, когда окружающие уже назначили панику единственно правильной формой гражданского поведения.

После защиты Артём задержался.
— Я показывал деду нашу памятку по проверке сообщений.
— Поссорились?
— Сначала да. Он сказал, что я верю чужой пропаганде. Я ответил, что он верит своей. Потом бабушка выгнала нас на кухню, чтобы мы не мешали сериалу.
— Мудро.
— На кухне он рассказал, как служил. А потом — как в девяностые ездил за бензином за город, потому что в районе не было. Я раньше этого не слышал.
— И что изменилось?
— Не знаю. Мы всё равно не согласны.
— Это не всегда катастрофа.
— Но я понял, почему он так реагирует. Он боится, что всё опять рухнет. Только называет это не страхом, а принципами.
— Многие из нас так делают.
— А я?
— Вы назвали своё чувство?

Артём подумал.
— Наверное, я боюсь прожить жизнь в мире, где всё уже решено без меня.
— Серьёзный страх.
— Что с ним делать?

Я хотел ответить привычно: учиться, работать, создавать семью, участвовать в общественной жизни. Но эти слова были слишком правильными. Правильные слова часто похожи на мебель в официальном кабинете: прочные, стандартные и неудобные для живого человека.

— Ищите то, что без вас действительно не будет сделано, — сказал я. — Пусть небольшое. Если найдёте, мир окажется не полностью решённым без вас.
— А вы нашли?

Я посмотрел на пустеющую аудиторию.
— Иногда мне кажется, что да. Иногда — что ошибся. Но завтра снова прихожу проверять.

Вечером я ехал домой.

Дождь только что закончился. Асфальт отражал фонари, вывески и красные огни автомобилей. У заправки, о которой рассказывал Максим, стояло несколько машин, но большой очереди уже не было. На въезде висела белая табличка. Издалека текст прочитать было невозможно, однако я догадался, что это и есть студенческое сообщение.

Мне захотелось остановиться и сфотографировать его, словно памятник.
Я не остановился.

Некоторые доказательства лучше замечать мимоходом. Тогда они не успевают превратиться в отчёт.

Дома я включил компьютер. В почте лежало письмо от американского коллеги, с которым мы не общались несколько лет. Он спрашивал, жив ли я, продолжаю ли преподавать и можно ли прислать мне статью для обсуждения.

Я перечитал письмо дважды.

Потом написал:
«Жив. Преподаю. Присылайте».

Хотел добавить что-нибудь о политике, границах, невозможности поездок и противостоянии стран. Не добавил. Для первого письма после долгого молчания трёх коротких слов было достаточно.

Через минуту пришёл ответ:
«Рад это слышать».

Я закрыл почту и подошёл к окну.

На дворе напротив молодой отец учил ребёнка кататься на велосипеде. Мальчик проезжал несколько метров, заваливался набок, отец подхватывал его за куртку, ставил велосипед прямо, и всё начиналось сначала. Поблизости женщина выгуливала собаку. Двое подростков сидели на скамейке, склонившись над одним телефоном. Из открытой форточки кто-то играл гаммы на фортепиано, неизменно ошибаясь в одном месте.

Обычная жизнь.

Раньше это выражение казалось мне почти пренебрежительным. Обычная — значит, незначительная, недостойная описания. Теперь я понимал, что обычная жизнь — высшее достижение цивилизации. Возможность учить ребёнка ездить на велосипеде, выгуливать собаку, спорить со студентами, ошибаться в гамме, переписываться с коллегой из другой страны и строить планы на завтра — всё это существовало не само собой. Всё это кто-то ежедневно удерживал.

Военные удерживали одну границу жизни.
Врачи — другую.
Инженеры, рабочие, водители, учителя, родители — каждый свою.

Иногда они спорили, кто важнее. Иногда государство присваивало их усилия. Иногда они сами не замечали, что совершают. Но именно из их незнаменитых действий складывался мир, в котором ребёнок мог снова поднять велосипед.

Мой отец был военнослужащим, и я вдруг вспомнил его фразу: «На войне нет атеистов».

Не знаю, верна ли она. Вероятно, на войне, как и в мирное время, встречаются самые разные люди. Но перед угрозой человек действительно начинает обращаться к чему-то большему, чем он сам. Один — к Богу. Другой — к долгу. Третий — к памяти отца. Четвёртый — к товарищам. Пятый — к науке, потому что больше ничему не доверяет.
Возможно, важнее не название этой высшей опоры, а то, к чему она человека ведёт.

Если вера заставляет спасать — она сохраняет мир.
Если долг помогает выдержать — он сохраняет мир.
Если наука предупреждает беду — она сохраняет мир.
Если любовь не позволяет считать чужую смерть пустяком — она тоже сохраняет мир.

А если самые высокие слова требуют отказаться от совести, возможно, проблема не в совести.

На следующий день я пришёл в университет раньше обычного.

В коридорах ещё было тихо. Уборщица протирала подоконники. Вахтёр листал газету. Из лаборатории доносился гул оборудования.

Я вошёл в аудиторию.

На доске сохранялся наш список. Внизу кто-то добавил ещё одну строку:
«Оставлять место для будущего».

Я не знал, кто это написал.

Возможно, Лиза. Она любила завершённые перечни.
Возможно, Соня. У неё был похожий почерк.
А может быть, кто-то из вечерней группы просто увидел незаконченный список и продолжил его, ничего не зная о нашем разговоре.

Я взял мел и поставил после последней фразы точку. Потом подумал и заменил её многоточием.

Вскоре начали входить студенты.

Максим принёс кофе. Артём спорил с Ильёй о какой-то статье. Лиза проверяла присутствующих. Соня показывала Даше фотографию памятки, которую повесили в её доме. Всё было, как всегда, но теперь я видел в этой обычности не повторение, а продолжение.

— Сегодня вернёмся к формулам? — спросил Максим.
— Обязательно.
— А к смыслу жизни?
— Если останется время.
— Обычно на него времени не остаётся.
— Поэтому люди и занимаются им между делом.

Я включил проектор. На экране появилась таблица.

— Итак, — сказал я, — риск никогда не бывает только числом. За ним всегда находятся люди, которые рискуют, люди, принимающие решения, и люди, которым предстоит жить с последствиями. Сегодня попробуем не потерять ни тех, ни других.

— А если потеряем? — спросил Артём.

— Проверим расчёт и начнём заново.

За окном медленно светлело. Сентябрьское солнце отражалось в стёклах домов и делало город почти прозрачным. Нельзя было знать, что произойдёт вечером, через месяц или через год. Не существовало формулы, способной вычислить, когда закончится противостояние, какие границы останутся закрытыми, где снова возникнет очередь и сколько ещё людям придётся учиться жить рядом с тревогой.

Но аудитория наполнялась голосами.

Кто-то открыл тетрадь.
Кто-то подключил ноутбук.
Кто-то наконец убрал телефон.

И в этот момент мне впервые за долгое время показалось, что будущее не наступает на нас откуда-то извне — грозное, подготовленное чужими штабами, банками и корпорациями. Оно понемногу возникает здесь, среди обычных людей, которые ещё способны слушать друг друга, задавать вопросы, исправлять ошибки и делать небольшое дело не только ради отчёта.

Я не знал, примут ли студенты мои ориентиры. Да и не хотел, чтобы они принимали их целиком. Руководство к жизни, принятое без возражений, слишком быстро превращается в инструкцию, а инструкция — в ограду.

Пусть спорят.
Пусть отбрасывают ненужное.
Пусть однажды скажут, что преподаватель был наивен, уклончив или принадлежал своей ушедшей эпохе.

Лишь бы они сохранили способность различать человека за любой формулировкой.
Лишь бы, защищая своё, не получали удовольствия от чужой боли.
Лишь бы знали цену профессиональной честности.
Лишь бы не стыдились слов «я не знаю».
Лишь бы после любого разрушения искали не только виноватых, но и тех, кому нужна помощь.

Возможно, этого мало для построения гармоничного мира.

Но гармония вообще начинается не с того, что все поют одну ноту. Она возникает, когда разные голоса слышат друг друга и не стараются любой ценой заставить остальных замолчать.

Я повернулся к доске и написал тему занятия.

Мел немного крошился. Буквы получались неровными.

Студенты ждали.

И я вдруг почувствовал простую, почти детскую уверенность: пока один человек готов учить, другой — учиться, а оба ещё способны сомневаться, разговаривать и начинать заново, мир не закончен.

Он только строится.

И место для будущего в нём всё ещё оставлено.