О Молчании Неба

Церковь была пуста. В углу, у тёмного образа, горела одна свеча, да и та уже догорала, вздрагивая от сквозняка. Пахло старым воском, сырым деревом и ещё чем-то, что бывает только в нежилых, высоких местах, куда редко заглядывает солнце.

Человек сидел на деревянной лавке. Он пришёл не молиться. Просто на улице было холодно, ветер, темнота, а здесь – тихо. И он вошёл. Сел. Снял шапку. Положил руки на колени.

Но покоя не было. Внутри что-то гудело, как далёкий поезд. Он сидел смирно, а в груди всё ходило ходуном.

– Ты всё-таки пришёл, – сказал голос.

– Не знаю, зачем я здесь.

– Знаешь. Ты звал.

– Я никого не звал.

– Звал. Вчера ночью. И позавчера. И в тот вечер, когда умер отец. И потом, когда ушла жена. Ты звал много раз.

– Ну и что?

– И ничего.

Человек сжал ладони. Пальцы были ледяные. От них пахло дождём и табаком. Он не молился. Просто смотрел в тёмный угол, на икону, на огонёк, который уже не горел, а мучился.

– Вот именно, – сказал он. – И ничего. В этом и беда.

– Ты ждал ответа?

– Я ждал хоть чего-то. Знака. Слова. Взгляда. Тепла. Я молился, как меня учили. Я честно старался. Я не просил денег. Я просил: «Господи, не оставь». А в ответ – тишина. Такая, что уши болят.

– Может, ты плохо слушал?

– Я слушал годами. Я в этой тишине вырос. Я знаю её лучше, чем голос отца.

– И что ты вынес из неё?

– Что Бога нет. Или что он где-то, где нас нет. Или что ему всё равно.

– Третье хуже всего?

– Нет. Третье – самое правдивое.

Свеча дёрнулась. Ветер прошёл по храму, как невидимый сторож. Человек не пошевелился. Он смотрел перед собой, и в лице его не было смирения. Было что-то другое – сжатое, как сухая ветка перед тем, как сломаться.

– Если бы Он был, – сказал он, – Он бы не сидел там, где я Его не слышу. Он бы вышел. Или хотя бы кашлянул. Или пусть бы стул скрипнул. Хоть что-нибудь. Не для веры. Для вежливости.

– Ты злишься.

– Нет. Я устал.

– Нет, ты злишься. И это правильно.

– Почему?

– Потому что любовь, которая не может разозлиться, – это не любовь. Это привычка.

Человек встал. Подошёл к образу. Огонёк почти не дышал. Он смотрел на тёмный лик, на стёртые краски, на потемневшее серебро.

– Я не буду больше делать вид, что знаю, – сказал он. – И не буду делать вид, что не знаю. Но если Ты есть, – он помолчал, – то зачем Ты такой?

Ответа не было. Только тишина. Но теперь она не давила. Она натянулась, как струна. Ещё миг – и лопнет.

Человек развернулся и пошёл к выходу. На полпути остановился, постоял, будто хотел вернуться. Потом тихо, без злобы, но отчётливо сказал:

– Я выйду. А Ты оставайся. Ты всегда остаёшься.

Дверь открылась. Ночь была звёздная, чужая. И очень холодная.




За что?

Он шёл по пустой улице. Звёзды были далёкими и острыми, как гвозди. Где-то капало с крыш. Пахло гарью, мокрым асфальтом, ноябрьской прелостью.

Он не знал, куда идёт. Знал только, что не домой. Дома было тихо. Слишком тихо. Там его ждали пустые стены, стол, стакан с водой. И тишина, которую он уже не мог слышать.

Он остановился посреди дороги.

– За что? – сказал он вслух.

Голос был хриплый, чужой. Как будто не его.

– За что? – громче. – Ты там. Ты есть. Я знаю. Я чувствую. Но ты молчишь. Ты всегда молчишь. И я всю жизнь слушаю эту тишину, как дурак, который ждёт голоса из пустого колодца.

Он стоял на тёмной улице, и прохожих не было. Только он, фонарь и звёзды. И никто не отвечал.

Он сел на мокрый асфальт. Прямо на дорогу. Достал из кармана сложенный вчетверо листок – тот самый, из церкви, с подоконника, где лежали свечи. Он и сам не знал, зачем взял его.

И разорвал.

С силой. С хрустом. Как рвут не письмо, а горло.

– Будь Ты проклят, – сказал он. – За то, что Ты есть. И за то, что Тебя нет.

И заплакал. От злости, которой больше некуда было деться.

Он сидел на асфальте и плакал, как мальчик, который заблудился и не хочет звать на помощь, потому что всё равно никто не придёт.

Потом встал. Отряхнулся. Пошёл.

Где-то за спиной начал накрапывать дождь. Мелкий, нудный. Он шёл ему навстречу, как идут на ссору, которую уже не избежать.

– Ненавижу, – сказал он в темноту. – За то, что ты молчишь. За то, что я не могу без тебя. За то, что всё, что я понял, не греет.

Он поднял лицо. Капли падали на лоб, на щёки, на губы.

– Но я всё равно иду. Слышишь? Иду.

И в этом была усталость. Та, после которой приходит не покой, а тишина. Но уже не злая. Просто – истощённая.