Художник и натурщица

 

    В мастерской пахнет краской и деревяшками. За окном нудный дождь, и на душе Арсения тоскливо. Он сидит перед холстом, тычет кистью в краску, делает мазок, кривится и тут же яростно стирает его грязной тряпкой. Лиза замерла на табуретке.

— Да блин, опять мимо, — бурчит он себе под нос. — Опять не она.

— Эй, — тихо говорит Лиза. — Ты сегодня где-то летаешь.

Он поднимает голову и смотрит ей прямо в глаза. Её взгляд открытый, искренний и добрый, без всякого притворства. — и тут же снова ныряет глазами в палитру.

— Я здесь. Просто краски сегодня как бетон, вообще не слушаются.

— Может, это ты их слушать не хочешь, — усмехается она.

Он хмыкает, пытаясь сделать вид, что ему плевать.

— Слушай, ну ты прям искусствовед. Разбираешься?

— В красках нет. В людях — да. Ты сам на себя не похож.

Ему бы пошутить, чтобы расслабиться и снять напряжение, но слова застревают у него в горле. Вместо этого он начинает судорожно елозить кистью по холсту, лишь бы только заполнить эту звенящую тишину между ними чем угодно, кроме правды. Господи, ну скажи ей уже хоть слово. Хоть намекни.

Лиза подалась к нему, платье собралось складками.

— Слушай, когда я так часами торчу перед тобой истуканом, мне иногда кажется, что ты смотришь не на меня, а на какой-то пазл. И знаешь… я дико боюсь, что однажды ты его соберешь. А потом тебе станет скучно, потому что загадка кончилась.

У Арсения дернулась рука, кисть чуть мазнула по холсту лишнюю линию. Он резко опустил её на мольберт.

— Бред, — отрезал он слишком быстро и тут же пожалел о тоне. — Я просто хочу поймать тебя. Настоящую. А она всё время утекает сквозь пальцы.

 Лиза улыбнулась краешком губ. Не весело, а как-то понимающе.

 — Может, настоящая — это вообще не поза и не свет из окна? — Она прижала ладонь к груди, прямо над сердцем. — Может, вот это оно и есть. То, чего красками не взять.

 — Можно взять, — упрямо буркнул Арсений. — Должен.

— Да зачем тебе эта охота? — спросила она без капли обиды, чисто из любопытства. — Зачем обязательно сажать меня в рамку? Мы разве не можем просто… посидеть рядом?

Он завис. Слова «просто быть рядом» повисли в мастерской плотным комом. Можем. Еще как можем. Но тогда придется признаться хотя бы себе, что я втрескался по уши. А этого я сейчас боюсь до одури.

— Потому что… — он начал судорожно придумывать красивую ложь. — Если я не смогу перенести тебя на холст, значит, никакой я не художник.

Лиза качнула головой, темная прядь упала ей на щеку.

— Художник — это тот, кто умеет чувствовать. А ты сегодня закрылся в танке и сидишь там. Арсений так стиснул рукоять кисти.

— Ты слишком глазастая, — буркнул он, пытаясь звучать злым, чтобы спрятать неловкость.

— Прости, — она ответила на удивление ровно. — Но я уже выучила тебя наизусть за столько сеансов. Я прямо физически чую твои мысли. И сейчас они давят просто невыносимо.

   Арсений швырнул кисть на стол так, что банка с льняным маслом подпрыгнула. Он сам не понял, зачем повернулся к ней — то ли орать собрался, то ли извиняться, то ли наконец выпалить всё как есть.

— Давящие? Да! Потому что я… — голос сел намертво, слова встали в горле колом.

Лиза слезла с табурета. Подошла почти вплотную, но остановилась буквально в паре сантиметров.

— Не лезь из кожи вон, — тихо сказала она. — Если язык не поворачивается — молчи, никто не тянет. Просто знай: мне важно, что ты смотришь на меня. Как на живого человека, а не на кусок мяса для анатомии.

И тут она выкинула номер: шагнула вперед и коснулась его руки. Легонько, кончиками пальцев, словно щупала воздух — настоящий он или глюк.

— Раз рисовать сегодня не идет, забей. Можем тупо посидеть. Потрепаться. Или вообще помолчать вдвоем. Только не строй из себя пустое место, ладно?

Арсений почувствовал сквозь кожу её тепло. Оно прошило ледяной панцирь, в котором он жил последние сутки. Пальцы сами разжались, выпустив деревянную рукоять кисти.

— Я здесь, — выдохнул он, впервые за день сказав чистую правду без фильтров. — Извини. Меня перемкнуло.

Лиза руку не убрала. Наоборот, сжала его пальцы крепче, по-настоящему.

— Нормально. У всех бывает. Главное — не строить из себя памятник.

Он поднял глаза. Смотрел на неё без своих дурацких «светотеней» и пропорций. Увидел лампу в её зрачках, дрожащие ресницы и то, как она сама держится из последних сил, хотя у самой внутри штормит. И до него дошло: вот же оно. Настоящее. Не на холсте валяется — стоит перед ним, теплое и живое.

  — Ты очень добрая, — ляпнул он, и это прозвучало как признание в любви, хотя он хотел сказать банальное спасибо.

Лиза улыбнулась так широко, что в полумраке мастерской реально стало светлее.

— Хочу, чтобы тебе было нормально.

В этот момент все кирпичные стены, которые он годами городил вокруг сердца, рухнули с таким грохотом, что уши заложило.

— Мне офигенно, когда ты рядом, — выдавил он, наконец-то отпуская тормоза. — И мне дико стремно, потому что я понятия не имею, что теперь с этим счастьем делать.

Лиза тихонько хмыкнула. Не над ним, а от облегчения — видно, тоже ждала этой фразы .

— А давай ничего не будем делать? — шепнула она, подаваясь еще ближе. — Давай просто побудем.

Она потянулась к нему губами. Медленно, оставляя ему лазейку, если захочет дать задний ход. Но он не захотел. Закрыл глаза и подался навстречу. Поцелуй вышел сначала корявым и осторожным — оба боялись дышать громко. А потом отпустило. Осталась только нежность и понимание, которое красками передать невозможно, зато им двоим оно объяснило всё лучше любых слов. Когда они оторвались друг от друга, глотая воздух, Лиза ткнулась лбом ему в плечо, а он сгреб её в охапку — крепко, но так бережно, словно она сделана из хрусталя.

  — Теперь я въехал, — пробормотал он ей куда-то в волосы. — Теперь знаю, как писать твой портрет.

— Ну и как? — фыркнула она ему в ключицу.

— Никакими красками. Вот тут, — он приложил её ладонь к своей груди.

— Прямо сюда.

 А за окном, где весь вечер лило как из ведра, вдруг выглянуло солнце. Мастерская наполнилась их смехом, запахом мокрого асфальта и чем-то новым, чему пока даже названия нет.

   Картинка И.И.