Мотель Фогерти-Крик. 125-я миля шоссе 101

Глава 1. Сэм и Дженни.

Кто не проклинал хозяев придорожных мотелей, кто с ними не бранился? Кто в минуту злости и дорожного отчаяния не требовал от них жалобную книгу, не грозился вызвать полицию или не обещал оставить уничтожающий отзыв на Гугл-картах? Во всем Новом Свете их принято считать исчадиями ада, скрягами, занудами и жуликами, заселяющими честных путников в прокуренные комнаты с незакрывающимися замками и текущими кранами. Но давайте будем честны. Кто такой хозяин мотеля на глухом, забытом богом хайвее где-нибудь в глуши Орегона, Монтаны или Айдахо? Это сущий мученик низшего класса, огражденный своим копеечным тарифом «сорок долларов за ночь» разве что от совсем уж отпетых бездомных.
Его работа — вечная, непрекращающаяся тревога. Всю ночь он вынужден караулить звон колокольчика на входной двери. Ему приходится вежливо улыбаться пьяным дальнобойщикам, отмывать номера после безумных тусовок негритянских подростков и выслушивать бесконечные жалобы на сломанные кондиционеры или паршивый вай-фай. Погода на Северо-Западе отвратительная, дороги размыты, бензин дорожает, а виноват во всем всегда он – хозяин мотеля. Проезжающий мимо турист видит в нем лишь обслугу, безликую деталь унылого дорожного пейзажа. А ведь среди этих затворников неоновых вывесок встречаются самые чуткие, добрые и глубоко трагические души. Я знаю, о чем говорю. Моя байкерская жизнь заставила меня изъездить США вдоль и поперек, но одного человека на 125-й миле орегонского шоссе я не забуду никогда.

Глава 2. Хрупкий вчерашний день

Это было года три назад. Я перегонял свой старый «Харлей» из Сиэтла в Лос-Анджелес. Погода в Орегоне стояла классическая для поздней осени — ледяной затяжной дождь, густой туман, съедающий верхушки вековых исполинских сосен. Мой байк закашлял, зачихал и наглухо встал аккурат на 101-м шоссе, где-то между Юджином и Бендом. Кое-как, толкая тяжелую брыкающуюся машину перед собой по раскисшей обочине, я дотащился до тусклой, моргающей неоновой вывески: «Фогерти-Крик. Мотель и Сервис». Место выглядело обшарпанным, серым и бесконечно одиноким, как и все подобные точки на Тихоокеанском Северо-Западе, где застревают только те, у кого совсем нет выбора.
За стойкой регистрации под тусклой лампой сидел хозяин. Высокий, широкоплечий старик с обветренным, изрезанным глубокими морщинами лицом, которое, казалось, вытесали из куска старого векового дуба. Звали его Сэм. Он был здесь в одном лице абсолютным монархом пустого королевства: и управляющим, и механиком, и уборщиком, и ночным сторожем. На стене за его спиной висел выцветший, покрытый слоем дорожной пыли синий флаг Орегона с золотым бобром, а в углу надсадно жужжал новостями старый пузатый телевизор.
Сэм принял меня хмуро, как и положено уставшему дорожному волку. Прохрипел про горячую воду, которую надо сливать минуты три, и про вай-фай, ловящий только у окна. Я оплатил комнату, расписался в засаленной тетради, и тут из задней двери, ведущей в жилые помещения, вышла девушка.
Я буквально остолбенел. Настоящая красавица, лет девятнадцать-двадцать, тонкая, изящная, яркая, как распустившийся дикий рододендрон среди серого, унылого орегонского леса. Её огромные глаза светились удивительной, чистой и еще не расплесканной жизнью.
— Дженни, — ласково сказал Сэм, и его суровое, высеченное из дерева лицо вмиг разгладилось, помолодев лет на десять. — Сделай нашему гостю горячего кофе. Он промок до костей.
Дженни улыбнулась мне тепло и открыто. Пока я отогревался в холле, Сэм с нескрываемой гордостью рассказывал о ней. Она была его вселенной, его единственным смыслом жизни. Он сам возил её в школу в окружной центр, к частному преподавателю музыки, покупал ей лучшие альбомы для рисования, защищал от местных деревенских парней. А потом старик с гордостью указал на старое, потрепанное пианино «Baldwin» в углу холла:
— Сам его по винтику перебрал, струны натянул, клавиши починил, чтобы моя девочка училась музыке. Ну-ка, Дженни, сыграй для гостя.
Она не заставила себя долго просить. Села за инструмент, коснулась тонкими пальцами желтоватых клавиш, и под мерный стук дождя по жестяной крыше мотеля холл наполнился чистым, щемящим звуком. Дженни запела битловскую «Yesterday».

Yesterday, all my troubles seemed so far away
Now it looks as though they're here to stay
Oh, I believe in yesterday

У неё был потрясающий, глубокий, слегка бархатный голос. Сэм стоял у стойки, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с таким обожанием и гордостью, какого я не видел ни у одного миллионера из Нью-Йорка, хвастающегося своими счетами и яхтами. В «Фогерти-Крик» царил абсолютный, хрупкий покой. На следующее утро Сэм быстро и умело починил карбюратор моего байка, Дженни на прощание тепло помахала мне рукой, и я уехал, увозя в душе тепло этого странного лесного дома.

Глава 3. Джесси и крушение мира

Прошло два года. Дорога снова привела меня на 125-ю милю шоссе 101. Я предвкушал встречу, хотел снова выпить кофе и послушать музыку, но, переступив порог мотеля, я не узнал его. В холле пахло сыростью, плесенью и глухим запустением. Пианино было закрыто на замок и покрыто толстым слоем серой пыли. За стойкой сидел всё тот же Сэм, но он превратился в дряхлого, согнутого пополам старика. Его одежда была неопрятной, а в глазах застыла вечная тоска брошенной бродячей собаки.
Натяжной ремень для байка обещали привезти из города только через сутки, и в один из вечеров, под завывание бури за окном, старик наконец открылся мне за бутылкой дешевого бурбона.
Всё рухнуло буквально через месяц после моего первого визита. В мотеле на ночевку остановился шикарный черный «Кадиллак Эскалейд». Из него вышел Джесси — преуспевающий, холеный музыкальный продюсер из Лос-Анджелеса, искавший новые таланты на независимых фестивалях Северо-Запада. Это был опасный, лощеный хищник: дорогие татуировки, выползающие из-под манжет дизайнерской рубашки, ленивая улыбка ковбоя и голос, способный заговорить зубы кому угодно. Дженни, никогда не видевшая роскоши, влюбилась без памяти в его лоск, рассказы о студиях звукозаписи и больших сценах.
Сэм, привыкший доверять людям, поначалу ничего не почуял. Он весь день провозился на заднем дворе с барахлящим водяным насосом. А когда вернулся в дом, огромный черный внедорожник уже растворился в орегонском тумане, увозя с собой и Дженни. Сэм пытался броситься вдогонку, но куда там. Джесси перед отъездом зажал солонкой на столе короткую записку: «Пап, я люблю его. Он сделает меня звездой. Мы едем покорять мир. Я позвоню».
Сэм рассказал, что через неделю он все-таки выследил их. Продюсер со своей свитой и Дженни остановились в элитном отеле в Юджине. Старик ворвался в холл, требуя вернуть дочь, но Джесси встретил его в баре — спокойный, циничный и абсолютно уверенный в своей правоте.
— Послушай меня, старик, — Джесси тогда прикурил дорогую сигарету и посмотрел на Сэма сквозь зеркальные стекла темных очков. — Ты застрял в каком-то выдуманном прошлом. Очнись. В Штатах еще можно было жить в девяностых годах — тогда доллар чего-то стоил, у людей была стабильность, а средний класс не считал центы на бензин. А после этого чертова дня 9/11 всё будто по щелчку, по чьей-то команде, покатилось в чертову пропасть! Страна банкротится, бешеная инфляция жрёт сбережения, безработица растет, средний класс стремительно беднеет. Работы в твоем Орегоне нет и не будет — все лесопилки закрыты, округа вымирают. Твой паршивый мотель загнётся через пару лет под налогами, и что ты дашь Дженни? Нищету, долги и перспективу мыть туалеты за дальнобойщиками?
Джесси выпустил струю дыма прямо в бледное лицо Сэма и продолжил:
— Со мной у неё есть реальный шанс увидеть мир, записать альбом и стать кем-то. Биллу, твоему байкеру, или тебе не следует страдать о её судьбе. Неизвестно, как бы её жизнь сложилась в твоем мотеле. Скорее всего — сторчалась бы от депрессии, как половина молодежи в этих лесах. Так что езжай домой, старик. Ей со мной лучше.
Дженни тогда так и не вышла к отцу. Продюсер просто выставил Сэма за дверь с помощью охраны, а Сэм успел в отчаянии крикнуть Джесси:
— Кому нужен твой сраный ниггерский реп! Это не музыка. Настоящая музыка кончилась сорок лет назад на «ZZ Top» и «Credence». Ваше дерьмо слушают такие же ублюдки как ты! Верни мне дочь.
Старик вернулся в свой мотель с разбитым сердцем. Год он караулил телефон, проверял банковский счет — вдруг она переведет денег на дорогу или попросит помощи. Но звонков не было. А потом Джесси, как и следовало ожидать, наигрался красивой игрушкой из глуши и выбросил её. Бросил без цента в кармане где-то на задворках Портленда. Но Дженни не вернулась домой. Слишком гордая, слишком сломанная стыдом. Она просто не могла заставить себя вернуться в «Фогерти-Крик» проигравшей.

Глава 4. Рассказ дальнобойщика Нейта

Когда Сэм закончил свой надрывный монолог и ушел проверять бойлерную, в холл мотеля зашел погреться старый дальнобойщик Нейт. Его огромный серый «Питербилт» тяжело рокотал на парковке, разрезая фарами орегонскую темноту. Нейт тридцать лет возил лес и грузы по этой трассе, знал Сэма со времен его молодости и видел Дженни еще ребенком.
Мы взяли по банке пива, и Нейт, тяжело вздохнув, продолжил прерванную мысль старика:
— А ведь этот лощёный продюсер Джесси в чём-то прав, Билл, — Нейт угрюмо качнул головой и отпил из банки. — Катиться-то мы начали давно, аккурат после тех башен-близнецов. Но совсем отвратительно и паршиво стало при этом, мать его, Обаме. Вот тогда-то эта их хваленая «зелёная повестка», безумные экологические запреты и новые налоги окончательно добили наши лесозаготовки и угробили весь малый бизнес в штате. Орегон превратили в самый нищий, депрессивный угол. Нас, простых работяг из глубинки, Вашингтон просто перестал замечать, будто мы призраки.
Нейт сплюнул в урну и заговорил тише, оглядываясь на дверь:
— Единственный президент, который не побоялся открыто признать всю тяжесть ситуации и сказать правду о том, в какой глубокой заднице мы сидим, — это Трамп. Он мужик прямой, из жесткого бизнеса, он честно хочет вытащить страну из этого болота, вернуть заводы, открыть лесопилки и дать людям рабочие места. Но эти сраные демократы и их зажравшаяся портлендская клика готовы костьми лечь, лишь бы вставлять ему палки в колёса. Им плевать на страну, им важнее свои гранты и социальные пособия для бездельников. А в итоге страдают такие честные работяги, как Сэм, и ломаются девчонки вроде Дженни. У молодежи в наших родных штатах из-за этого кризиса просто не остается будущего, вот они и бегут за красивой ложью всяких городских богатеев.

Глава 5. Портлендский неон и финал

Я уехал на следующее утро. Сэм стоял на крыльце, кутаясь в потрепанную красную клетчатую рубашку, и провожал меня долгим, пустым взглядом. Через пару месяцев я снова оказался на 125-й миле. Предчувствие было самым скверным. И не зря: за стойкой «Фогерти-Крик» сидел незнакомый нагловатый парень в грязной бейсболке, лениво жующий сэндвич.
— Где Сэм? — спросил я.
Парень пожал плечами: — Умер старик. Инфаркт шарахнул прямо здесь, за стойкой, недели две назад. Я его племянник из Айдахо, приехал вот имущество описывать, мотель на торги выставляем.
На мой вопрос про его дочь Дженни, парень ответил:
— Слышал я, болтали в округе, будто крутилась тут какая-то девка года два назад, да сбежала с богатым городским ублюдком, разбив старику сердце. Мы в семье о ней и не слышали никогда. Нет у него детей. Обознались вы, мужик.
В груди у меня провернулся холодный нож. Я понял, что родственники Сэма вычеркнули Дженни из документов чтобы не портить резюме сделки по продаже мотеля.
Я выскочил под проливной дождь, сел на байк и погнал в Портленд. У меня была цель. Я три дня прочесывал город — тот самый район, где пахнет дешевой марихуаной, где асфальт никогда не просыхает от сырости, а над грязными переулками полыхает неоновая вывеска круглосуточного «Тако».
И я нашел её. Она стояла у служебного входа сомнительного стрип-бара. На улице стоял жуткий холод, а Дженни была в куцей курточке из искусственного меха, вся в дешевых блестках, с жирно, почти вульгарно накрашенными глазами. В её лице не осталось ничего от той нежной девочки, певшей «Yesterday». Она курила, зябко поджимая ноги в туфлях на платформе.
Я подошел и прямо сказал ей: — Дженни, твой отец умер от инфаркта две недели назад.
Сигарета выпала из её пальцев прямо в грязную лужу. Дженни пошатнулась, опёрлась о кирпичную стену, и её лицо превратилось в маску ужаса. Из глаз, смывая дешевую тушь черными ручьями, хлынули слезы.
— Боже... нет, нет... — зашептала она, давясь рыданиями. — Я хотела... Билл, клянусь, я хотела вернуться! Но этот город... здесь всё так дорого. Бешеная стоимость аренды, эта проклятая инфляция, цены растут каждый месяц. Я в долгах застряла, я едва свожу концы с концами на этой паршивой работе. Я не могла скопить даже несчастные пару сотен долларов на билет на автобус! И мне было так стыдно возвращаться к нему нищей, опустившейся... Я думала, накоплю, оденусь прилично, приеду... Папа... Господи, папа!..

Послесловие.

Конец этой истории мне рассказал Нейт, когда мы столкнулись с ним на заправке месяц спустя. Дженни всё-таки нашла в себе силы приехать. Она приехала на последние гроши и рванула на заросшее бурьяном окружное кладбище. Там она долго искала нужный сектор среди покосившихся серых плит. Наконец, наткнулась на свежий холмик с простым железным крестом, на котором племянник наспех велел выбить полное имя: “Сэмсон Вырин. 1959-2026”
По словам смотрителя кладбища, эта безвкусно одетая городская девушка упала прямо в сырую орегонскую грязь, обняла холодную землю холмика и рыдала навзрыд несколько часов, пока не охрипла. Она целовала этот крест, умоляя о прощении того, кто уже никогда не мог её услышать. А перед тем как уехать обратно в свой портлендский ад, она вытащила из сумочки и примотала скотчем к железной перекладине креста ту самую старую, пожелтевшую записку, которую оставила когда-то на кухонном столе: «Пап, я люблю его... Я скоро позвоню».
Я ехал на своем «Харлее» сквозь вечный орегонский туман, и колеса байка отсчитывали мили. Трагедия Сэма была не в том, что дочь бросила его. Его настоящая трагедия заключалась в том, что огромная, безжалостная и катящаяся в пропасть страна со всей её инфляцией, кризисами и циничными богачами просто раздавила их маленькую семью, не оставив девчонке ни единого шанса вернуться домой. На 125-й миле глухого лесного хайвея больше не горел неон «Фогерти-Крик». Дома больше не было.