Как я лечил путчистов в Матросской тишине

Как я лечил путчистов в "Матросской тишине"

История, которую рассказываю, случилась в начале 1992 года, когда вся верхушка путчистов, пытавшихся сместить президента СССР Михаила Горбачева (первого и последнего руководителя страны в таком ранге) и несколько примкнувших к ним пособников (таких как поэт Осенев, он же Анатолий Лукьянов, более известный тогда в миру в качестве бывшего председателя Верховного Совета СССР) сидели в "Матросской тишине" в ожидании суда.
Эти ребята здорово напугали страну танками и своими указами в три памятных августовских дня 1991-го. Наказать их предполагалось всерьез и надолго. Показательно (извиняюсь за каламбур) наказать! Но события пошли по несколько иному сценарию.

Побег невозможен

Следственный изолятор №1 города Москвы, известный в народе как "Матросская тишина" (по названию улицы, на которой находится), вполне соответствовал статусу преступников. Не в плане удобств, разумеется (ну откуда у нас в 90-е могли взяться тюрьмы с евроремонтом!), а толщиной и надежностью своих стен. Известнейшее узилище страны ведет свою историю с 1870 года, и за все сто с лишним лет – лишь один-единственный случай удачного побега! (это был небезызвестный киллер Солонник, позднее убитый в Греции). Одним словом, заведение более чем серьезное. Не забалуешь. Никаких контактов с внешним миром, кроме адвокатов, и уж тем более никаких журналистов. Представителей прессы  и близко к "Тишине" не подпускали.
Ради путчистов меры безопасности еще усилили. Штатных тюремщиков заменили элитными бойцами ОМОНа, а чтобы не возникло устойчивых связей, какого-либо сговора, каждые несколько недель подразделения ОМОНа меняли. Бойцов вызывали в командировки из самых разных регионов страны, и они несли службу в «Матросской тишине» без права выходить за ее стены. Вроде толково было придумано, но любая система однажды дает сбой…

Пиво и путчисты

Однажды после очередной смены охранников раздался телефонный звонок. Это были близко знакомые мне ребята (как и почему, позвольте опустить):
– Слушай, нас в город не выпускают, тоска зеленая. Забегай к нам!
– Куда забегать-то?
– Да сюда, в "Матросскую тишину", нах… Да не боись, нет проблем! И пива не забудь захватить.
Я слегка обалдел от такого предложения. Но мысль попить пива в стенах заведения, к узникам которого тогда было приковано внимание всей страны - да что там страны, всего  мира! - показалась мне интересной. Какой журналист отказался бы от такой немыслимой удачи?
Вскоре я стоял у громадных железных ворот изолятора, створка приоткрылась, и я оказался во внутреннем дворе. В здание меня провели без всяких сложностей, без предъявления документов и проверки содержимого  пакетов из супермаркета.
За доброй беседой и пенным напитком время незаметно подошло к вечернему обходу. Ребятам пора было на службу. И тут приятель, который к тому же оказался на сегодня старшим офицером, неожиданно предложил:
– А хочешь на ГКЧПистов вблизи посмотреть? Только в гражданке не положено, ты вот что, надень форменный бушлат, будешь у нас этим… лепилой, тюремным доктором то есть.
Как журналисту, мне неоднократно приходилось «менять профессию», но в области медицины, признаться, знания были ограниченны. Я кое-что знал об аспирине, пургене, горчичниках, диарее, ветрянке, псориазе, пупочной грыже, завороте кишок, контрактуре Дюпюитрена, отёке Квинке (которым, кстати, страдал Есенин) и даже о твердом шанкре, поскольку пролистал однажды 1000-страничный «Справочник фельдшера», изданный в стране самой передовой медицины, каковой, как утверждалось, являлся СССР. Но вдруг узники пожалуются на что-то более серьезное? Я вспомнил о главной заповеди врача - «не навреди», будь верен клятве Гиппократа и вместе с охраной прошел по всем (!) «апартаментам», где сидели путчисты.
К моему великому облегчению, узники победившей ельцинской демократии особо на здоровье не жаловались, хотя и были бледны от шестимесячного сидения без солнца. Впрочем, кроме казенных харчей, передачек с воли, им полагались и витамины – выдавать их как раз и было обязанностью врача...

Крючков боялся, что его отравят

Владимир Крючков, еще недавно всесильный шеф КГБ, идейный вдохновитель и активный организатор путча, сидел в самом сумрачном углу камеры, напоминая летучую мышь. Что-то строчил в тетрадь – видимо, готовил заметки к будущему процессу. Эта камера, как выяснилось, была единственной, в которой отказывались от положенных витаминов в драже. Крючков и сам не принимал, и соседей убедил, что с витаминами могут дать «какую-нибудь гадость». Видимо, старый чекист не понаслышке знал о таких методах. Впрочем, присутствия духа он не утратил и даже шутил с охраной: «Мне нравится, как вы служите. Когда выйду, возьму вас к себе!»
Меня удивило, что гэкачеписты сидят не в одиночных камерах, а по двое-трое, с подследственными, проходящими по другим, совсем мелким уголовным делам. Камеры им предоставили типовые: двухэтажные нары из металлического уголка, за низким барьерчиком – «удобства» с гидросмывом, стол, стул – вот и весь интерьер. Некоторые гэкачеписты подозревали, что в соседи им определили «подсадных уток». Видимо, не без оснований (об этом, в частности, позже говорил в одном из интервью маршал Дмитрий Язов).
Бывший министр обороны был единственный, кто во время моего «обхода» пожаловался на здоровье:
– Что-то с глазами у меня неважно, вижу все хуже и хуже…
Язова омоновцы уважали. Даже в его незавидном положении он сохранял и военную выправку, и человечность. На прогулке в тюремном дворике, заметив, как переминается на московском морозце рядовой охраны, Язов, и не надышавшись-то как следует, скомандовал: «Пошли внутрь, служивый. Холодно». Когда у маршала кончились сигареты, он однажды не курил четыре дня, не считая возможным стрелять курево у сокамерников. Охрана уважительно называла его «дедом».

Красная икра Павлова и «нетленки» поэта Осенева

А вот кого откровенно не любили в Матросской Тишине – бывшего премьер-министра Валентина Павлова. Народу, кроме участия в ГКЧП, он крепко запомнился выпуском новых 50-рублевых бумажек, с орнаментом, напоминавшим украинскую вышиванку, которые на глазах обесценились. Павлов удивительно легко вжился в тюремные условия, быстро освоил блатной жаргон. Его сокамерник по кличке Матроскин (прозвали так за полосатую футболку, с которой матерый уголовник не расставался даже в бане) явно признавал за Павловым старшинство. Тюремную пайку бывший премьер сдабривал бутербродами с красной икрой, которая доставлялась ему в передачах, и ни с кем не делился. Зрелище поедания икры было совершенно непереносимо для омоновцев. Сами-то они перебивались гречкой да слипшимися макаронами. Бойцы вне графика врывались в камеру и устраивали «шмон», во время которого Павлов стоял на коленях лицом к стене. Как тюремный врач, могу теперь авторитетно заявить: красная икра не всегда и не во всех обстоятельствах полезна для здоровья.
Анатолий Лукьянов, попавший в СИЗО за компанию (формально в ГКЧП не состоял, но подписывал нужные путчистам воззвания), пристроившись на кровати, что-то вдохновенно строчил в общую тетрадь. Как оказалось, стихи. Стены узилища как будто даже вдохновляли его. Может, он представлял себя декабристом в царском каземате… Сборник поэта Осенева (литературный псевдоним Лукьянова) выйдет после его освобождения из печати под незамысловатым названием «Стихи из тюрьмы». По крайней мере название правдивое, ту тетрадь я видел.
В одном из интервью Лукьянов позже расскажет:
«Сидел в «Матросской  тишине». Сначала с сокамерниками (ко мне подсаживали «наседок»), потом в одиночке. В общей сложности 484 дня. Камера семь шагов на четыре. Я неприхотлив. Еда была сносной, да и передачи разрешены. И полежать днем позволялось. Охрана и сидельцы, с которыми я общался во время прогулок, относились ко мне с уважением.
...Помню, летом 1992 года ко мне в камеру вечером пришли спецназовцы, которые сменялись с вахты охраны заключенных по делу ГКЧП, и попросили написать для них песню. Через два дня я отдал им стихи. А они сами сочинили к тексту музыку. Такая вот песня получилась:
Блюстители мои,
Ребята из спецназа.
Куда ни поверни —
Везде четыре глаза.
Тельняшки и ремни,
Пятнистые бушлаты...
Хоть в общем-то они
Ни в чем не виноваты...
Главное, что мне удалось за полтора тюремных года написать, — три венка сонетов. Сложнейшая стихотворная форма. В обычной суетной жизни на такое точно времени не хватило бы... Это ирония судьбы — всегда мечтал сделать, а удалось только в тюрьме. Или вот еще одна песня. Я даже однажды по радио слышал ее хоровое исполнение а капелла.
Над «Матросской тишиной» — синева.
Опадает еле слышно листва.
Где-то Яуза шуршит у оград.
Где-то песнями рыдает Арбат.
А в «Матросской тишине» — полумрак.
Конвоирские шаги во дворах.
Чьи-то ропоты и вздохи звучат —
Вспоминают кто девчат, кто внучат.
Что ж, пребывание на нарах в литературном плане для поэта Осенева оказалось плодотворным. На целую книжицу насочинял.

Лекарство от всПУТЧивания

К счастью для моей недолгой медицинской практики, жалоб на здоровье не последовало и в других камерах – вполне сносно себя чувствовали аграрий-путчист Василий Стародубцев, главарь всей компании Геннадий Янаев и прочие бунтовщики… Остается добавить, что до суда никто из них не дожил. Но я тут ни при чем. Просто суда никакого и не было! Вскоре всех под разными предлогами из "Матросской тишины" выпустили, а затем Госдума путчистов даже амнистировала. Типа – виноваты, но так и быть – простим.
Почему с руководителями августовского путча обошлись так мягко? Думаю, тут все понятно. Они пытались (некоторые, видимо, искренне), пусть и не самым приличным образом, предотвратить развал Советского Союза. А фактически ускорили его, в результате чего Горбачев лишился поста президента, мы потеряли страну, а перед Ельциным открылись вершины власти. Мог ли ЕБН не быть за это благодарен ГКЧП?

Олег Шаповалов