Пока я жив. Глава 38. Павел

Ночь.

Толик проснулся в два. Захныкал, заворочался в кроватке. Я услышал сразу — спал чутко, как на войне. Наташа пошевелилась, хотела встать, но я положил руку ей на плечо.

— Спи. Я сам.

Она пробормотала что-то, повернулась на другой бок и снова провалилась в сон. Я встал, подошёл к кроватке. Взял сына на руки. Маленький, тёплый, лёгкий. Он сразу притих, прижался ко мне, уткнулся носом в мою шею. Я почувствовал его дыхание — частое, ровное. И улыбнулся.

Я ходил с ним по комнате. Медленно, тихо, стараясь не скрипеть половицами. Он засыпал. Я чувствовал, как его тельце расслабляется, как кулачки разжимаются. И тогда я положил его обратно в кроватку. Он не проснулся. Только вздохнул и зачмокал губами во сне.

Я стоял над кроваткой и смотрел на него. Долго.

Ночник горел тускло, и в его свете лицо сына казалось мягким, спокойным. Я видел его ресницы, его маленький нос, его губы, которые он смешно вытягивал во сне. Он был похож на меня. И на отца. Особенно на отца. Те же черты. Та же линия подбородка. Я не знал, хорошо это или плохо.

Я стоял и думал. О себе. О своей жизни. О том, кем я был и кем стал.

Я вспомнил себя пацаном. Детский сад, школа,"Артек". Секция бокса, куда меня привел отец двенадцатилетним пацаном. Я был обычным. Дрался, учился, влюблялся. А потом — училище. Присяга. Отец, который смотрел на меня с гордостью. Я думал тогда, что стану генералом. Как он. Что буду служить. Что жизнь пойдёт по прямой.

А потом всё сломалось. Отца убили. Армия развалилась. Я остался один. С болью, со злостью, с пустотой внутри. И я пошёл на ринг. Не потому, что так уж сильно хотел. А потому, что не знал, куда ещё идти. Ринг дал мне деньги. Дал имя. Дал возможность выжить. Но он же и забрал многое. Здоровье прежде всего.Молодость. Упущенные возможности.

Я вспомнил Свету. Как она уходила. Как сказала, что ненавидит меня. Я не держал на неё зла. Просто понял: мы не были созданы друг для друга. Всё, что казалось любовью, мы просто придумали. И это тоже была часть моей жизни. Часть пути.

Я вспомнил Лену. Как она кричала. Как ударила меня. Как я чуть не погиб, перевернувшись на машине. Если меня сейчас спросить, куда я тогда мчался, я не отвечу. Я долго не мог её простить. Ведь то, что она сделала, не прощают. Но потом — простил. Потому что понял: она сломалась. А сломанных не судят. Сломанных жалеют. И помогают. Чем могут.

Наташа. Самый дорогой мой человек. Я вспоминаю, как она впервые вошла в мою жизнь. Тихо, спокойно, без пафоса. Как она смотрела на меня. Как она приняла меня таким, какой я есть. Со шрамами. С прошлым. С болью. Она не пыталась меня изменить. Она просто была рядом. И это оказалось важнее всего.

Я вспомнил бой. Тот самый, последний. Голландец. Кровь. Боль. Победа. И деньги, которые дали мне это. Эту квартиру. Этот дом. Эту жизнь.

Наташа не знает. И не узнает. Я не сказал ей и не собираюсь. Не хочу, чтобы она знала. Не хочу, чтобы она думала, что наш дом куплен ценой моего здоровья. Ценой моего тела. Ценой моей крови. Я хочу, чтобы она думала, что это просто подарок. Просто то, что я сделал для неё. И для сына.

Я снова посмотрел на Толика. Он спал. Сопел. Такой маленький. Такой беззащитный. Я думал: а кем же ты, пацан, станешь, когда вырастешь? Пойдёшь ли по моим стопам? Будешь ли драться? Или выберешь другой путь?

Я не знаю. Я не могу решать за него. Я могу только дать ему то, чего у меня не было. Дом. Спокойствие. Отца, который будет рядом. Отца, который не умрёт на улице от рук подонков. Отца, который не будет пропадать на ринге. Отца, который просто будет.

Я хотел, чтобы он не знал того, что знал я. Чтобы он не терял близких. Чтобы не видел смерть. Чтобы не скитался по съёмным углам. Чтобы не думал, где взять деньги на еду. Чтобы у него была другая жизнь. Лучше, чем моя. Спокойнее.


Я стоял над кроваткой и чувствовал, как что-то внутри меня меняется. Не резко, не сразу. Но что-то сдвинулось. Как будто кусок льда, который держался годами, начал таять. Я не мог это объяснить. Просто чувствовал.

Я понял, что впервые за долгое время я не боюсь. Не боюсь завтрашнего дня. Не боюсь, что что-то случится. Не боюсь, что потеряю. Потому что теперь у меня есть то, что нельзя потерять. И это не квартира. Не деньги. Не клуб. Это — они. Наташа. Толик. Мама. Лена. Все, кто мне дорог.

Я смотрел на сына и понимал: я не знаю, кем он станет. Но я знаю, кем буду я. Я буду отцом. Настоящим. Таким, каким был мой отец — до того, как его убили. Таким, каким я не был для Светы. Таким, каким я должен быть для Наташи.

Я наклонился и поцеловал Толика в лоб. Он не проснулся. Только вздохнул. Я тихо вышел из детской. Закрыл дверь. Пошёл в спальню. Наташа спала. Я лёг рядом. Она почувствовала, повернулась, обняла меня во сне. Я прижал её к себе.

И в этот момент я понял: всё. Я дома.

За окном шёл снег. Тишина. Ночь. Завтра будет новый день. А потом — ещё один. И ещё. И я буду в них. Живой. Рядом. С ними.

Пока я жив.