Тропа между мирами

                Введение.
     Доброго времени суток, товарищи. Снова в эфире  персонаж Виктор Иванов 2000 года рождения по прозвищу Ангел из Кишинёва. Все имена и фамилии вымышлены. А совпадения случайны. Надеюсь, что мой скромный и фантастический рассказ кому - нибудь понравится. Не судите строго: я грузчик, а не литератор.
                Глава 1. Телепортация.

      В 1890 году Затонск утопал в серой, липкой мгле. Анна Миронова, чье имя в округе шепталось с опаской из-за её пугающего дара видеть то, что скрыто от глаз обывателей, вышла за порог родового поместья, надеясь найти покой в объятиях грозы. Тяжелая шерстяная юбка, намокшая от сырости, тянула к земле, а тонкое голубоватое платье, укрытое шалью, почти не спасало от пронизывающего ветра. Дождь обрушился на землю с яростью, превращая воздух в сплошную водяную стену, а раскаты грома сотрясали саму почву под ногами.Мир вокруг казался зыбким, окутанным туманом, густым и вязким, словно кисель. И вдруг — тишина. Абсолютная, звенящая пустота, в которой захлебнулся даже шум ливня.Там, где еще мгновение назад чернел остов покосившегося сарая, из сизой пелены, словно проступая сквозь ткань реальности, начало расти нечто чужеродное. Двухэтажная коробка из холодного бетона, увенчанная плоской крышей, возникла из ниоткуда. Огромные витрины, уходящие от пола до самого потолка, и странные, гладкие рамы, в которых угадывался не дерево и не металл, а нечто неестественно ровное, заставили сердце Анны пропустить удар. Над входом, пульсируя ядовитым, электрическим светом, горела вывеска: «Продуктовый магазин "Восторг"». Это был не мягкий отблеск камина и не дрожащее пламя газового рожка, а свет, рождённый из иного мира, холодный и безжалостный. Анна застыла, чувствуя, как немой крик застревает в пересохшем горле, словно ледяной ком. Она судорожно перекрестилась, шепча молитву, и зажмурилась, надеясь, что, открыв глаза, увидит лишь привычный мрак. Но наваждение не дрогнуло. В её расширенных зрачках, отражающих глянцевое сияние витрин, читался первобытный ужас. «Либо разум мой окончательно сгорел в беседах с тенями, — пронеслось в голове, — либо настал час Страшного суда».В этот миг стеклянная дверь с тихим шипением отворилась. На бетонное крыльцо вышел мужчина. Его облик был столь же невозможен, как и само здание: белая ветровка с бережно уложенным на плечи воротником; на шее красовался алый шарф с белой надписью "счастливой Хануки"; серые штаны с какими-то полосами и нелепая жёлтая вязаная шапка; В правой руке он держал странный, плотный зонт, защищавший его от ливня, который для него, казалось, был лишь досадной помехой.Путешественник во времени окинул Анну взглядом, в котором не отражалось ни страха, ни удивления — лишь спокойная, почти будничная усталость. Широко улыбнувшись, он приветливо кивнул:
— Доброго времени суток, барышня. Проходите, не стесняйтесь. Я уже привык к попаданцам.
     Его равнодушие окончательно добило Анну. Сначала Миронова шагнула назад, споткнулась о подол платья и чуть не упала. Потом, собрав остаток дворянского достоинства в кулак, удержала равновесие, облокотившись на витые, кованые перила старинного особняка и, стиснув пальцами край шали так, что побелели костяшки пальцев тихо, но твёрдо произнесла:
- Изыди, нечисть. Сгинь.
        Это первое, что пришло на ум напуганной, своенравной леди.
       Незнакомец сдержанно усмехнулся уголками губ и заявил:
- Так меня ещё никто не встречал.
        И после секундной паузы продолжил:
- Виктор Андреевич Иванов. Путешественник во времени. У меня есть задание заключить что торговых сделок с местными аборигенами до того, как здание телепортируется обратно в Кишинёв.
       Анна замерла, чувствуя, как холодный металл перил впивается в ладони. Его слова звучали как бред сумасшедшего, как дурная шутка, но в глазах незнакомца не было ни капли безумия — лишь пугающая, отстранённая ясность.
       Она медленно выпрямилась, поправляя сбившуюся шаль, и смерила его таким взглядом, будто перед ней стоял не человек, а оживший кошмар из бульварного романа.
— Путешественник… во времени? — эхо её собственного голоса прозвучало в тишине сада неестественно тонко. — Вы, сударь, либо самый искусный лжец в этой губернии, либо окончательно лишились рассудка. Торговые сделки? Телепортация? Вы хоть понимаете, как нелепо звучит ваша тирада в стенах дома, где даже электричество считается диковинкой?
       Миронова сделала шаг вперед, её голос окреп, хотя в глубине глаз всё ещё плясали искры недавнего страха.
— Вы говорите о Кишинёве так, будто это соседняя усадьба, а не город, до которого скакать несколько дней. И если вы действительно тот, за кого себя выдаёте… — она горько усмехнулась, — то, боюсь, ваш «телепорт» выбрал крайне неудачное время для визита. Здесь сейчас не торгуют, здесь хоронят надежды. Так что, господин Иванов, или как вас там, либо вы немедленно покидаете мой сад, либо я прикажу слугам спустить вас с лестницы. И поверьте, их не смутит ни ваше странное имя, ни ваши сказки о будущем.
       Она вскинула подбородок, пытаясь скрыть дрожь в руках, и добавила тише, почти про себя:
— Хотя, если вы и вправду умеете перемещаться сквозь время… может, вы знаете, как вернуться в тот день, когда всё это ещё не было разрушено?
Иванов позволил себе легкую, почти отеческую улыбку, в которой, однако, сквозила бесконечная усталость человека, видевшего слишком много эпох.
— Между суетой Кишинёва и вашим сонным Затонском пролегла пропасть в тысячу двести лет, — негромко произнес он. — Ни лихая тройка, ни самый быстроходный пароход не преодолеют этот путь. Но мой офис — это мост. Приглашаю вас взглянуть на то, что скрыто за горизонтом событий, Анна Викторовна.
        Медиум вздрогнула, словно от прикосновения ледяной воды.
— Откуда вам известно мое имя? Мы не были представлены.

— Я много читаю, чтобы не сойти с ума в пустоте между мирами, — гость не сводил с нее внимательного, пронзительного взгляда. — Недавно мне попалась книга, которая так и называется — «Анна-детектив».

— Обо мне? Написали книгу? — Анна растерянно прижала ладонь к груди.

— И не только о вас, — подтвердил он.

— И кто же этот баснописец? — голос Мироновой дрогнул от любопытства, смешанного с недоверием.
— Юлия Венгловская, — отчетливо произнес Виктор.
        Анна нахмурилась, перебирая в памяти имена всех известных ей литераторов.
— Неведомо мне такое имя. Я знакома с трудами многих романистов, но этот…

— Разумеется, нет, — мягко перебил Иванов. — Она начнет творить лишь в 2026 году.

— Сударь, вы либо безумец, либо искусный лжец, — отрезала Анна, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев.

       Вместо ответа Виктор выудил из кармана ветровки паспорт. Спускаясь по ступеням, он аккуратно обходил лужи, словно боясь нарушить чистоту момента, и протянул документ девушке.
— Я не демон, барышня. Просто человек из будущего. У нас так принято одеваться, так принято говорить. А этот свет… — он кивнул на яркие лампы, — это электричество. В подвале у нас притаился бензиновый генератор.

— Неужели наследие Вольта дожило до ваших дней? — прошептала Анна, глядя на него с изумлением.
— И не только его, — кивнул он. — Технологии шагнули далеко вперед, хотя я сам в них не силен.
      Анна замерла. В ее мире физика и мистика всегда шли рука об руку, и сейчас, вопреки страху, в ней проснулся тот самый авантюризм, что заставлял ее смотреть в глаза призракам. Она медленно опустила руку, сжимавшую нательный крестик, и сделала робкий шаг вперед, щурясь от неестественно яркого, «стерильного» света.
— Покажите мне, — попросила она, и голос ее прозвучал почти умоляюще. — Что там, за этой стеной? В вашем времени?
— Как-нибудь в другой раз я устрою вам экскурсию по Кишинёву будущего, — пообещал Иванов. — Сейчас ваша семья будет беспокоиться. А торговый зал… что ж, его я покажу вам прямо сейчас.
- А как же вы? — Анна пытливо заглянула ему в глаза. — Неужели никто не ждет вас дома? Как родители отпустили вас в столь опасный путь?
       Виктор на мгновение замолчал, подбирая слова. В его памяти, словно кадры старой кинопленки, промелькнули обрывки жизни: холодный конфликт с отцом, предательство мачехи Алевтины, погубившей отчима, бегство от наемного убийцы, гибель сестры от рук бандитов и кровавая месть, совершенная плечом к плечу с оперативником Боковым.
       Для Анны эти воспоминания стали вспышкой — яркой, болезненной и пугающе чужой. Она увидела не просто человека, а израненную душу, чья биография была соткана из лоскутов чужих трагедий и пепла сожженных мостов. Она увидела, как за его спокойным, почти отстранённым фасадом скрывается бездна, в которой тонули целые эпохи.
     Иванов не ответил словами. Он лишь чуть заметно качнул головой, словно отгоняя наваждение, и в его глазах, на долю секунды ставших прозрачными, как замёрзшее озеро, Анна прочла ответ: дома больше не существовало. Были лишь координаты, даты и бесконечная череда перекрестков, на которых он оставлял частицы самого себя.
— За меня некому волноваться, Анна Викторовна, — наконец произнес он, и в его голосе, лишённом жалости к себе, прозвучала та самая пугающая честность, от которой у медиума перехватило дыхание. — Мой дом — это движение. Моя семья — это тени, которые я оставил в прошлом, и те призраки, что ждут меня в будущем.
      Он сделал приглашающий жест рукой, указывая на тяжелую, обитую современным пластиком дверь, за которой гудел, вибрируя в самом воздухе, невидимый механизм. Анна почувствовала, как реальность вокруг нее начинает истончаться. Затонск с его привычными запахами мокрой земли, керосиновых ламп и утреннего тумана вдруг показался ей декорацией, нарисованной на ветхом холсте, который вот-вот порвется.
      Она сделала ещё один шаг, чувствуя, как подошвы ее ботинок касаются не привычного дерева крыльца, а холодного, идеально гладкого покрытия, неведомого ее веку. Свет ламп, пронзительно белый и лишенный теней, заливал пространство, стирая границы между «здесь» и «там».Иванов шёл впереди, не оглядываясь, уверенный в том, что она последует за ним. И она шла, ведомая не столько любопытством, сколько странным, почти мистическим чувством узнавания. В этом человеке, пришедшем из 2026 года, она видела отражение собственной судьбы — вечного скитальца между миром живых и миром теней.
— Смотрите, — негромко сказал Виктор, останавливаясь перед широким проёмом.
       Анна подняла глаза. Магазин «Восторг» встретил Анну стерильным, почти мертвенным холодом. Здесь не было привычного запаха печёного хлеба или пряностей — лишь едва уловимый аромат озона и дешёвого пластика.Под ногами предательски поблёскивал кафель: гладкий, холодный, он казался застывшей ледяной коркой, на которой легко было поскользнуться. Взгляд вверх, к потолку, вызывал у Анны лёгкое головокружение: идеально ровное, натянутое полотно, неестественно белое, прорезали длинные, гудящие люминесцентные трубки. Они заливали пространство мертвенно-бледным светом, от которого лица покупателей казались масками, лишёнными жизни.Вдоль стен тянулись бесконечные ряды пластиковых стеллажей. На них, словно в анатомическом театре, покоилась еда: куски мяса, овощи и сыры, намертво запечатанные в прозрачную вакуумную пленку. Они выглядели как экспонаты в кунсткамере — лишенные дыхания, застывшие в своем искусственном бессмертии.Где-то под самым потолком, спрятанный в недрах пластикового короба, надрывался кондиционер. Его ледяное дыхание било Анне прямо в затылок, заставляя ежиться и плотнее кутать плечи в тяжелую шаль. А из динамиков, висящих в углах, доносилось нечто совсем уж сюрреалистичное: монотонный, лишенный эмоций голос диктора читал «Ромео и Джульетту». Слова Шекспира, полные страсти и яда, в этом стерильном склепе звучали как погребальная молитва, превращаясь в бессмысленный, убаюкивающий гул.Миронова замерла посреди прохода, прижав ладонь к груди. Ее пальцы, привыкшие к бархату и старинным фолиантам, судорожно сжались. Она чувствовала себя здесь не гостьей, а призраком, случайно забредшим в чистилище.
— Боже милосердный, — прошептала она, и её голос утонул в гуле ламп. — Где же души этих вещей?
       Она смотрела на вакуумные упаковки с ужасом, свойственным человеку, который привык видеть в предметах отпечатки рук их создателей. Здесь же не было ничего: ни тепла человеческих рук, ни следов времени. Только холодный пластик и мертвый свет.Когда ледяной поток воздуха снова коснулся ее шеи, Анна вздрогнула, обернувшись, словно ожидая увидеть за спиной невидимого мучителя. Но там была лишь пустая стена и бесконечное, механическое бормотание о вечной любви, которое в этом месте казалось самым страшным кощунством из всех возможных. Она попятилась к выходу, стараясь не поскользнуться на зеркальном полу, чувствуя, как этот магазин — этот храм пустоты — пытается вытянуть из нее последние остатки живого тепла.
      Теперь я проведу рассказ от имени персонажа Виктор Иванов. Жаль, что не сделал этого раньше.
      Мираж в моей голове исчез так же внезапно, как и появился. Я провёл ладонью по прилавку, будто стирая невидимую пыль, и слегка наклонился к Анне — не вторгаясь в её личное пространство, а просто стараясь говорить так, чтобы голос звучал мягко, без напора.
— Тут у нас… ну, ассортимент довольно странный, — признался я, чуть смущённо улыбнувшись. — Есть вещи, которые в моём времени — обыденность, а для вас, наверное, диковинка. Например, вот эти булочки — их печёт Лира. В них есть травы из её мира. Говорят, они помогают слышать шёпот ветра… или что-то вроде того.
        Анна осторожно коснулась одной булочки кончиками пальцев — та была ещё тёплой, и от неё шёл уютный, домашний запах, в котором угадывались пряные нотки, не похожие ни на корицу, ни на ваниль.
— В моём веке хлеб пекут в печах, — тихо сказала она, — и если он тёплый, значит, в доме кто-то есть. Кто-то живой. Это… успокаивает.
        Я кивнул, понимая больше, чем мог бы сказать словами.
— Тогда возьмите несколько. В подарок. Просто чтобы… ну, чтобы было чуточку привычнее.
        Но Анна покачала головой:
— Нет, Виктор. Я не привыкла брать даром. Если уж я здесь, пусть и по воле графа Сен;Жермена, я должна что;то делать. Что;то заслуживать. Скажите, сколько они стоят?
        Я на секунду растерялся —  не был торговцем, не умел назначать цены с той уверенной небрежностью, с какой это делали купцы. Но потом вспомнил про внутреннюю валюту магазина — специальные жетоны, которые выдавали персоналу авансом.
— Ну, пусть будет два рубля , — сказал я, стараясь говорить твёрдо. — Это недорого. Почти символически.
        Анна достала из складок платья маленький кошель, туго затянутый шнурком, и, покопавшись, вынула три медные монеты — тусклые, с едва различимым гербом.
— У меня только это, — призналась она. — Но это настоящие деньги. Из моего времени.
        Я хотел было отказаться, но увидел в её глазах упрямую гордость — ту самую, что не позволяла ей быть обузой. И  кивнул.
— Хорошо. Примем как обмен. Не как плату, а как знак уважения.
        Я положил булочки в простую льняную салфетку и передал ей. Анна приняла с лёгким поклоном, почти незаметным, но исполненным достоинства.
        Потом её взгляд скользнул по другим товарам — по вакуумным пакетам с макаронами, по колбасе, по бутылкам с глазированными напитками. Она нахмурилась, разглядывая пластик, будто это была чешуя неведомого зверя.
— А это… — она указала на бутылку, — это точно можно пить? Выглядит… неестественно.
       Я усмехнулся:
— Это лимонад. Сладкий. Из моего мира. Но, думаю, вам больше по душе будут обычные продукты. Вот, например, гречка или рис. Или сыр — он тут самый обычный, из коровьего молока.
       Анна задумалась.
— Сыр, пожалуй, возьму. Маленький кусочек. И… может, немного сахара? В нашем доме сахар был роскошью, но иногда, когда кто-то болел, мы клали его в чай. Чтобы подбодрить.
        Я быстро завернул небольшой ломтик сыра  в вакуумной упаковке и отсыпал сахар в пакет из мешка на складе в соседнем помещении, положил эти предметы в шуршащий полиэтиленовый пакет, отсканировал QR на этикетке и протянул собеседнице её еду.
— Вот. И это тоже… пусть будет не платой, а началом нашего партнёрства. Мы с вами должны сто сделок заключить, верно? Начнём с двух: булочки и сыр с сахаром. Две сделки. Два шага.
        Анна улыбнулась — не широко, но искренне.
— Согласна. Пусть будет так.
        В этот момент  раздался тихий звук, напоминающий колокольный звон — пришло СМС. Я виновато взглянул на Анну:
— Простите… это от директора. Мисс Элеоноры. Надо ответить.
         Я незаметно коснулся запястья — и передо мной вспыхнул полупрозрачный голографический экран, невидимый для Анны: мерцающие буквы повисли в воздухе, словно сотканные из света. Анна ничего не увидела — для неё я просто замер на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.
         Записка от босса высветилась на голографической экране терминала:
      «Виктор, доброго времени суток. Как обстановка? Куда вас занесло на этот раз? Опишите ситуацию парой фраз».
         Прочитав сообщение, я быстро напечатал ответ, стараясь вложить в слова и спокойствие, и лёгкую иронию — то, что мисс Элеонора ценила во мне больше всего:
        «Мисс Элеонора, приветствую. Стыковка прошла штатно, все целы, оборудование в норме. Если судить по архитектуре — смесь покосившихся изб и добротных каменных особняков за высокими заборами, — то мы угодили в 1890 год. Конные экипажи прилагаются. Первый контакт состоялся: некая Анна Викторовна Миронова уже купила продукты. Итого: одна сделка есть, девяносто девять впереди. Детали пришлю чуть позже, сейчас нужно входить в роль. До связи, командир".
        Голографический экран погас так же бесшумно, как и появился. Виктор снова посмотрел на Анну, будто возвращаясь из другого мира — и на этот раз из вполне реального.
— Всё в порядке, — сказал я — Босс просто проверяет, как мы тут.
       Анна не стала расспрашивать — она умела чувствовать, когда человек не готов объяснять. Вместо этого она сняла герметичную плёнку с пластиковой тары, отломила крошечный кусочек сыра и положила его на язык. На её лице мелькнуло удивление — не от вкуса, а от самого факта: она ела продукт из будущего.
— Странно, — прошептала она. — Вкус… почти такой же. Но будто… глубже. Как будто в нём спрятан целый мир.
       Я улыбнулся:
— Наверное, потому что он и правда из другого мира. Но главное — он настоящий. Как и мы с вами. И как эти сто сделок, которые нам предстоит заключить.
       Анна кивнула, пряча свёрток в складки платья, и вдруг посмотрела на меня с той самой решимостью, которая появляется, когда страх уступает место делу. Собираясь уходить, Миронова замерла у порога лавки, будто натолкнулась на невидимую ледяную стену. В воздухе пахло пылью, воском и чем-то едким — словно где-то рядом тлела старая смола. Она поплотнее закуталась в шерстяную шаль, хотя в помещении было тепло, и чуть склонила голову, вглядываясь в девушку за прилавком.Сперва Анна видела ровно то, что мог бы увидеть любой прохожий: невысокую, крепко сбитую девушку с буйной копной чёрных, как смоль, волос. Байкерская куртка с заклёпками казалась здесь диковинной, почти неприличной — будто кто-то нарядил уличную акробатку в костюм из иного мира. Кожаные брюки туго обтягивали бёдра, ковбойские ботинки стояли твёрдо, уверенно. На шее — странный ремешок, слишком изящный для такого грубого наряда. Ладони девушки лежали на полированной поверхности спокойно, почти безмятежно, с аккуратным маникюром, словно она только что вернулась с приёма у модного мастера.
       Но стоило Анне чуть сдвинуться, чтобы поймать угол отражения в витрине, как её сердце пропустило удар. Боковым зрением она уловила то, что не предназначалось для обычных глаз: сиреневатый отсвет на коже Мары, будто под тонкой тканью просвечивала чужая, нечеловеческая сущность. И тут же, в том же отражении, пальцы девушки на миг исказились — вместо ногтей вспыхнули бритвенно-острые обсидиановые когти, чёрные и холодные, как осколки ночи.Анна судорожно сжала в пальцах нательный крестик, но не отступила. Её взгляд скользнул выше: под слоем пудры на левой щеке прятался кривой, уродливый шрам — не просто след раны, а будто печать давнего проклятия. Янтарные глаза Мары, холодные и внимательные, встретились с её взглядом; вертикальный зрачок на секунду расширился, словно кошка, почуявшая мышь.Пышная причёска продавщицы не могла скрыть того, что пряталось под ней: маленькие, изящные рожки, симметричные, словно выточенные из того же обсидиана, что и когти. Они не выглядели грубо — напротив, в них была странная, зловещая элегантность, будто сама тьма решила принарядиться.А за спиной… Анна не сразу поняла, что колышется в струях воздуха от кондиционера. Это был не плащ, а крылья — перепончатые, как у летучей мыши, покрытые старыми шрамами и ожогами, рваные по краям, будто их не раз рассекали клинком. Они вздрагивали, словно живые, и в этом движении было что-то бесконечно усталое и бесконечно опасное.На мгновение время словно застыло. Анна чувствовала, как по спине ползёт холод, а в висках стучит кровь. Она знала: перед ней не просто странная девушка в необычном наряде. Перед ней демонесса, надевшая человеческую маску, как плащ, и теперь эта маска трещала по швам. И всё же, несмотря на страх, в груди Анны шевельнулось что-то ещё — не любопытство даже, а профессиональная, холодная собранность медиума, привыкшего смотреть за грань. Она чуть приподняла подбородок, расправила плечи и тихо, но твёрдо произнесла:
— Здравствуй, Мара. Вижу, ты не из этого времени… и не из этого мира. Расскажи, зачем ты здесь.
       Комната  пропитана запахом жжёного кофе и дешёвой корицы. Анна Миронова, поправив кружевной манжет, вглядывалась в слегка затемнённый угол, где энергосберегающая лампочка недавно перегорела в очередной раз. Мара не спешила являть свой истинный лик, предпочитая традиционную маскировку под человека. Она лишь слегка склонила голову, и в полумраке блеснули глаза — холодные, как лёд на дне колодца.
— Ты ищешь правды, Анна? — голос демоницы звучал как шелест сухих листьев по надгробиям. — Хочешь знать, чья кровь запеклась на моих руках в те времена, когда мир был моложе и глупее?  Жаждешь историй о гладиаторских боях десятого века; о песке, пропитанном потом и кровью; о рёве толпы, который был слаще молитв?
         Мара коротко усмехнулась, и этот звук был лишён всякого веселья. Она лениво повела плечом, словно сбрасывая невидимый плащ.
— На пацанской пенсии я, барышня. Тут скука смертная. Не то, что на арене. Но терпимо.
         Анна Миронова вздрогнула. Она ожидала услышать архаичные проклятия или высокопарные признания, но этот странный, почти уличный жаргон, слетевший с губ существа, чье имя внушало ужас веками, выбил её из колеи. Медиум судорожно сжала в руках серебряный крестик, чувствуя, как к горлу подступает холод.
— «На пенсии»? — прошептала Анна, глядя на демоницу с нескрываемым изумлением. — Вы говорите так, будто жизнь — это лишь утомительная служба, от которой вы решили уйти на покой. Но в ваших глазах… в них до сих пор пляшут тени тех, кто пал от вашего клинка. Вы не просто «отдыхаете», Мара. Вы ждёте, когда этот мир снова станет достаточно кровавым, чтобы вам захотелось вернуться на арену.
        Анна выпрямилась, стараясь придать голосу твердость, хотя пальцы её дрожали.
— Вы не признались, но и не солгали. Десятый век… он никогда не покидал вас, верно? Вы просто сменили арену на этот мир, полный теней и таких, как я. И это пугает меня куда больше, чем любые ваши клятвы.
- Что-то типа того, - басовито буркнула Мара и отвернулась, давая понять, что беседа окончена.
       Анна медленно перевела взгляд на соседний прилавок, и привычный шёпот полтергейстов в мозгу медиума Мироновой, отступил на второй план. Там, в ореоле пряного аромата корицы, глазурь, миндаля и ещё чего-то неуловимого, замерла Лира.
       Эльфийка казалась видением из забытых эпох: высокая, пугающе стройная, она двигалась с той завораживающей грацией, которая бывает лишь у тех, кто привык к вечности. Её наряд — странный, загадочный сплав викторианского кринолина и струящихся восточных тканей — переливался глубоким изумрудом. По подолу и рукавам змеилась вышивка, в которой угадывались очертания древних, почти стёртых рун.
       Лира работала сосредоточенно, почти отрешённо. Её руки — совершенные механизмы из полированной стали — с пугающей точностью извлекали из раскаленной печи противень. Пальцы, оснащенные сложной системой гибких суставов, ловко подхватывали горячие булочки, щедро покрытые сахарной глазурью и облаками корицы. Лавандовые, с восточным разрезом глаза сосредоточенно изучали текст поваренной книги, открытой на нужной для Лиры странице. Анна затаила дыхание. В тишине, наступившей между ударами её собственного сердца, она уловила то, что скрывалось за монотонным бормотанием радио за углом; возмущённым потрескиванием повреждённого артефактом телепортации пространственно - временного континуума и басовитым гулом кондиционера на стене позади медиума Мироновой: едва различимое, сухое жужжание сервоприводов. Этот механический шёпот доносился не только от рук, но и от ног, скрытых под тяжёлыми складками платья эльфийки. Лира не поднимала глаз. В её осанке, в том, как  бережно она  выкладывала каждую булочку из печи на противень, читалась бесконечная, почти нечеловеческая усталость. Казалось, этот механический ритм — единственное, что удерживало искалеченную эльфийку в реальности, не давая раствориться в тенях прошлого, которых она так старательно пыталась задобрить запахом корицы и сахара.
      Пока вокруг текла привычная, серая рутина, в голове крутились кадры, которые язык не поворачивался назвать просто воспоминаниями. Это были тяжелые, осязаемые куски прожитого, каждый из которых оставлял после себя шрам. Мой уход со «скорой» не был бегством труса — это был акт отчаяния. Я больше не мог вывозить этот сюрреализм: ржавая «буханка», которая разваливалась на ходу, нищенские гроши вместо зарплаты и пустой чемоданчик, в котором из лекарств оставался разве что воздух. В министерстве здравоохранения в Кишиневе, похоже, считали, что люди должны выздоравливать силой мысли, а не медикаментами. Моя работа превратилась в бесконечное сочинительство: я строчил отчеты, выдумывая несуществующие диагнозы, чтобы хоть как-то оправдать отсутствие бинтов и анальгетиков. В те моменты я чувствовал себя странным гибридом сказочника Андерсена и поклонника крепкого опиума Эдгара По, чьи истории насквозь пропитаны безнадёгой.Поэтому, когда тот дождливый вечер у «Восторга» обернулся порталом, а мисс Элеонора протянула мне шанс сбежать, я не раздумывал. Усталость перевесила инстинкт самосохранения. Я шагнул в двадцать первый век магического мира не ради приключений, а чтобы просто исчезнуть из реальности, где меня душила безысходность.Признаюсь честно: я до дрожи боялся посетителей магического гастронома и три дня прятался от них под прилавком. А затем взял себя в руки, настроил телепорт на десятый век и ушёл в прошлое за «демоном-хранителем» - единственным способом почувствовать хоть какую-то почву под ногами в незнакомой местности. Я отдавал себе отчёт в собственном безрассудства, но хотел рискнуть.Ведь терять мне уже нечего.
       Там, в тени узких переулков, я впервые увидел её — эльфийку, почти прозрачную от истощения, брошенную в корзину, как ненужный мусор. В тот миг внутри что-то оборвалось. Я не мог пройти мимо этой дикой, бездушной жестокости, где даже магическая регенерация превращалась в пытку. Аванс от Элеоноры ушёл на то, чтобы вырвать её из рук жирного работорговца. Когда я коснулся холодного металла ошейника на её шее, я понял: пути назад нет. Я добровольно взвалил на себя груз, который никто не просил нести, но бросить который означало бы предать самого себя и беспомощное раненое существо, обречённое на медленную гибель.
       Позже появилась Мара. Демонесса с арены, чья жизнь была сплошным перечнем увечий и проклятий. Её продали в гладиаторы собственные родители; торговец рабами вместе с клиентами - садистами её ломали, пытаясь превратить в послушную куклу, но внутри Мары горел огонь, который не смогли погасить ни шрамы, ни истощение. Я выкупил её не для того, чтобы тешить эго или снимать стресс,избивая ржавой цепью с утра до ночи, как советовал торговец пленниками. Вся вина суккуба заключалась в неспособности эволюционировать с S ранга на SSS уровень. А это у демонов является несмываемым позором и отбраковкой. Я нуждался в союзнике. Равном. В том, кто не отступит, когда мир снова решит, что я — удобная мишень.
      Когда я вернулся в 2026-й, Элеонора устроила мне настоящий разнос. Она метала громы и молнии, срываясь на крик, рвала на себе волосы и сыпала угрозами — от вызова полиции до межгалактического трибунала. Она обещала вышвырнуть меня из магического сообщества с таким «волчьим билетом», что даже в самом захудалом техническом мире мне не нашлось бы места. Но я лишь молча слушал этот поток ярости, воспринимая её тираду как досадный фоновый шум. Моя позиция оставалась непоколебимой: «Так нужно. Я разберусь. Это мои проблемы». В конце концов, леди-босс сдалась. Она скрипела зубами от бессилия, но отступила. Впрочем, у меня был козырь в рукаве, который заставил её прикусить язык. Во-первых, во мне проснулся редчайший дар — способность очищать магические артефакты от скверны. А во-вторых, само моё присутствие действовало на чародеев как «глушилка»: стоило мне оказаться рядом, как любой маг на сорок минут терял способность колдовать. Элеонора называла это «антимагией» — уникальной врождённой аномалией. Людей с таким талантом во всей вселенной можно было пересчитать по пальцам одной руки, и этот факт делал меня слишком ценным активом, чтобы просто взять и выставить за дверь.
        Целый год в «Восторге» пролетел как в тумане. Я стиснул зубы и терпел: бесконечные причуды начальницы, её параноидальный бред вокруг того самого нелегального портала и этот гремучий коктейль из эльфийских суеверий, которыми Элеонора пыталась оправдать свою дурь. Но, честно говоря, на все её «древние традиции» и букву закона я давно забил — по старой русской привычке, с прибором. После того как Трофим забрал жизнь моей сестры, любые кодексы и правила для меня превратились в макулатуру, которой место только в сортире.Вместо того чтобы следовать инструкциям, я занялся делом. Мы по крупицам собирали девчонок заново: я выкладывал свои кровные за магические протезы глаз и зубов, оплачивал лучшие лечебные зелья, чтобы вернуть Лире и Маре хоть какую-то выносливость.Больше всего досталось Элеоноре, когда я сорвал с суккуба эту жуткую, ржавую цепь. Она визжала, что демон без оков — бомба с часовым механизмом, но я лишь отмахнулся, заменив кандалы на нормальный, гуманный ошейник для контроля агрессии. Я дал Маре право на жизнь: купил ей нормальную одежду, в которой не стыдно появиться на публике, и обустроил хоть какое-то подобие уюта в подсобке. Теперь она спит не на голом полу, а на мягком матрасе, укрытая тёплым одеялом, прямо между мешками с крупами. А в качестве приятного бонуса я разрешил суккубу «утилизировать» тех отбросов — карманников и наркоманов, — что по глупости забредали в наш магазин с недобрыми намерениями. Пусть хоть какая-то польза от них будет.
        Лира, притихшая в своей плетёной корзине, казалась совсем крошечной на фоне серого, давящего бетона моего мира. Переход через портал в «Восторге» дался нелегко: магия эльфийских лесов плохо сочеталась с запахом озона и машинного масла.Я нашел этот НИИ «БЕД» случайно, листая старые архивы на YouTube. Профессор Штерн был гением, чьи разработки по технологиям Скайнет могли вернуть Лире возможность ходить, но в нашем мире за гениальность всегда приходилось платить — либо деньгами, которых у меня нет, либо куском души.Когда я вошёл в кабинет, Штерн даже не поднял глаз от бумаг. Его голос, сухой и безжизненный, как пыль на подоконнике, начал перечислять бесконечный список справок: ИНН, СНИЛС, ОСАГО,подтверждение родства... Он являлся частью той самой системы, которая перемалывает людей, прикрываясь заботой о благе. Но я уже давно понял: в мире, где совесть считается слабостью, единственным аргументом становится сила.Я не стал спорить, просто напомнил ему о паре «неточностей» в его налоговой декларации, о которой знал благодаря личным связям. А потом — короткий, резкий импульс воли. Гипноз сработал безупречно. Штерн, еще минуту назад холодный бюрократ, вдруг стал удивительно сговорчивым. Он сам выписал направление, сам распорядился оплатить протезы из своих «чёрных» фондов, даже не осознавая, что именно делает.Мы вышли из кабинета, и я уже почти чувствовал вкус победы, но на выходе нас ждала охрана. Двое амбалов в форме ЧОПа перегородили путь, их лица выражали лишь тупую исполнительность.Я не стал тратить время на разговоры. Один взгляд — прямой, тяжелый, проникающий в самую суть их нервной системы. Я не приказывал им уйти, я распорядился их телам взбунтоваться.Реакция оказалась мгновенной. В коридоре повисла тяжелая тишина, сменившаяся резким, тошнотворным запахом. Охранники, внезапно побледнев, схватились за животы и, забыв о своих инструкциях, бросились врассыпную в сторону туалетов. Слышно было только их тяжелое дыхание и топот ног. По моим расчетам, ближайшие двенадцать часов они проведут в тесном общении с сантехникой, не в силах даже вспомнить, зачем они вообще стояли у той двери.Я подхватил Лиру под локоть и, не оглядываясь, зашагал к выходу. В этом мире, пропитанном ложью, иногда приходится быть самым страшным кошмаром, чтобы просто спасти того, кто тебе дорог.
     Щелчок замка колдовского ошейника прозвучал в тишине салона как выстрел. Лира, еще не до конца осознавшая свободу, послушно опустилась на потёртое сиденье «Шкоды Октавии». Старая машина отозвалась натужным кашлем, когда я выжал сцепление и рванул с места.За спиной оставался Кишинёв, который уже успел объявить меня врагом. Полицейские патрули, ещё минуту назад бывшие просто досадной помехой, теперь превратились в охотников. Их логика проста: есть закон,протокол, мой фоторобот, который они с каким-то остервенением лепили на каждый столб. Им плевать, что я только что вырвал человека из рабства и превратил калеку без будущего в полноценного человека. Для них я — преступник, нарушивший привычный порядок.Я не отвечал на испуганные вопросы Лиры. Слова сейчас были лишней тратой ресурса. Мой разум работал как холодный калькулятор: маршрут, время до точки эвакуации, заряд артефакта в «Восторге». Внутри меня давно выгорело всё, что могло чувствовать жалость или страх. Осталась только сухая арифметика выживания. Спасение Лиры и Мары — это не акт милосердия, а стратегическое вложение. Если они выживут, у меня появится шанс на тишину. Если нет — всё это не имело смысла.Пальцы на руле предательски подрагивали. Чтобы сбить этот ритм, я начал тихо напевать старую, почти забытую песню. Слова ложились на гул мотора, превращаясь в странную, неуместную молитву:
— Наша служба опасна и трудна… — голос звучал глухо, почти механически. — И, на первый взгляд, как будто не видна…
      Я гнал машину вперед, вглядываясь в зеркало заднего вида. «Честно жить не хочет», — усмехнулся я про себя. В этом мире честность — это роскошь, которую я давно не мог себе позволить. Но если судьба назначила мне этот незримый бой, я собирался довести его до конца. Даже если для этого придется сжечь всё, что осталось от моей души.