Глав 1 Минувшее не проходит
Глава 2 У лестницы вверх
Глава 3 Поиск иного неба
Глава 4 Моё тихое убежище
Глава 5 Пленительный миф весны
Глава 6 Обмануть время
Глава 7 Шарики колдовские
Глава 8 По течению
Глава 9 Сон отлетевший
Глава 10 Димка-невидимка
Глава 11 Выйти из круга
Глава 12 В царстве кесарей
Глава 13 На окраине мифа
Глава 14 Не тем светом
Глава 15 Наша двуединая жизнь
Глава 16 I горе iм, I любо iм
Глава 17 Свет и тен7и Серебряных сопок
Глава 18 И пропадают листья
Глава 19 Ожидание настоящего
Глава 20 Собратья по перу
Глава 21 Напитать собою ближних
Глава 22 Наш фамильный художник
Глава 23 Филипок
Глава 24 На меже перемен
Глава 25 Карандашные портреты.
Глава 26 Для ласковых зеркал
Глава 27 Тот, кого нашла
Глава 28 И вот тогда...
Глава 29 Возвыситься в какой-то мере
Глава 30 Пусть знают...
Вместо эпилога
(Ссылки - в конце каждой главы).
Предисловие.
Автобиографическую повесть «Игры с минувшим» писала по дневникам, которые веду с четырнадцати лет, и в ней - диалог с ними, попытка разобраться в себе, в эпохе, в которой пришлось жить, проследить становление души с момента пробуждения осознанного взгляда на жизнь, когда начинала искать ответы на возникающие вопросы у писателей, поэтов, философов. И вот один из них, - Василия Васильевича Розанова*: «Собственно, мы хорошо знаем – единственно себя. О всем прочем – догадываемся, спрашиваем. Но, если единственная, «открывшаяся действительность» есть «Я», то, очевидно, и рассказывай об этом «я», если сумеешь и сможешь».
Еду троллейбусом и смотрю на облака, подсвеченные заходящим солнцем. Какое лучистое, радостное небо! С утра-то день был смурый, зябкий, напитанный холодным дождём, а к полудню выскользнуло солнышко, заиграло, заулыбалось, и вот сейчас панорамы небесные устроили настоящий праздник, - сколько абрисов облаков, окрашенных в серое, белое, розовое! Какой влекущий взор Вечности! И как же редко отрываю глаза от земли, как много дней прожито без такого!.. На мгновение взгляд словно спотыкается о серые стены зданий, искорёженные кроны обрезанных лип, а потом снова взлетает туда, к облакам, зовущим в бездонное пространство.
Глав 1 Минувшее не проходит
Из дневника.
1969
«Так давно не открывала дневник! Почему? Наверное, прошедшие полтора года жить было не так уж и плохо, - интересная работа, влюбленность в Платона, - вот и не на что было жаловаться этим молчаливым листкам. Но сегодня есть то, о чём хочу написать, о чём хотелось бы сказать и мужу, но он ушел на работу, а я дома одна… вернее – с будущей дочкой. Не хотелось бы писать эти строки, не хотелось бы так думать, но... А что если?..»
(Вырван листок и только через два месяца – новая запись).
«Я валюсь с ног от недосыпания, - дочка плачет через каждые два часа. Кажется, что не выдержу!.. Но сегодня Платон впервые остался дома с малышкой, а я ходила гулять, а вернее, бегать по магазинам, и эта пробежка стала для меня праздником».
Да, трудно было привыкать к несвободе. Платон уходил на работу, мамы рядом не было и во мне, напрочь привязанной к дочке, рождалось ощущение: я – под арестом. Под домашним арестом. Иной раз даже плакала от бессилия и невозможности вырваться из замкнутого круга. Но надо было привыкать. Надо было как-то выкарабкиваться к МОЕЙ свободе, но уже ВМЕСТЕ с дочкой, ибо она, когда впервые её принесли в палату, подарила мне то неизведанное, великое счастье,.
«Вчера Платон пришел домой поздно, сел ужинать. Молчит. Вижу, что-то случилось. Спросила. Нет, всё, мол, нормально и, молча, ушел к себе.
И все же оказалось: на собрании местных писателей, когда зашла речь о вводе наших войск в Чехословакию* для подавления восстания, он сказал: «Это чудовищно!», а значит, произнёс крамолу. Да и на прошлой неделе в передаче упомянул, что преступно, мол, взрывать старую церковь на Набережной. Естественно, Обкому партии такие слова журналиста не понравились, - решения Обком вне критики! - и вот теперь секретарь по идеологии Смирновский давит на нашего с Платоном начальника Анатолия Васильевича, чтобы тот убрал с телевидения крамольного, непослушного журналиста. Думаю, нашему относительно обеспеченному житью скоро придет конец, - опять Платона уволят за то, что «не тем духом дышит», то бишь, не той идеологией».
Полтора года назад Платона взяли к нам на телевидение и я, делая с ним передачи как режиссер, всё рассматривала его: неглуп, многое знает, многое ему интересно, да и темы для передач выбирает необычные, - явно со своим, не банальным взглядом на окружающее. И всё это мне нравилось. Но он был женат. Правда, уйдя от жены, - уж очень разными оказались, - и двоих детишек, уже с год жил на чужой квартире.
А приехал он в наш город из Чернигова и уже успел там поработать автоматчиком музыкально-мебельной фабрики (после окончания техникума), в редакции комсомольской газеты «Заря коммунизма», корреспондентом где-то в Казахстане, а в нашем городе – в «Комсомольце», в многотиражке Автозавода и, наконец, занесло его в наш Комитет по радиовещанию и телевидению.
Начинался апрель, но уже зеленели березы, а трава была... хоть коси. Делая передачу о геологах, приехали мы на их стоянку в лес, где те искали минеральный источник, поднялись на буровую вышку и там, над верхушками елей, Платон впервые сжал мою руку. Потом бродили мы в лугах, что рядом с телецентром, целовались под стогами сена, а жаркой июльской порой уехали к озеру, жили там несколько дней в рыбацкой гостинице, купались, плавали на лодке, провожали алые закаты, встречали сероватые рассветы…
Когда в оранжевом сентябре я поняла, что беременна, то у меня сразу же вместе с токсикозом началась депрессия, - то ли это было просто физиологическое явление, то ли не знала, что делать дальше? Но несколько недель жизни стали для меня кошмаром, ведь выходить за Платона замуж я не думала, а он… А он развёлся с женой, приехал со своим другом Николаем Иванцовым в черной «Волге», отвёз меня в небольшой районный городок и там нас зарегистрировали.
Любила ли я Платона? Да, конечно. Но любовь моя... В молодые-то годы как мечтается? Стоит только её, долгожданную, найти, и всё!.. поселится в душе навсегда. Но увы, оказалась, что правда – у Владимира Маяковского*: «Лодка любви разбилась о быт». Вот и наша разбивалась, - и не однажды - давала течь и надо было её латать и латать. Впрочем, любовь во мне всегда была каким-то душевным надрывом.
А, может, другой не бывает?
«Ездила в родной Карачев…Только вошла в дом, положила дочку на кровать, а она снова начала плакать, и мама всплеснула руками: «Да она голодная!» Сварила манной каши, я налила ее в бутылочку, натянула соску и… И сейчас перед глазами: ручонки с длинными пальцами крепко держат её, и она с жадностью сосёт, сосёт кашу!
Мама, спасибо за подсказку! Теперь хотя бы высыпаюсь.
Наконец-то моя двухмесячная дочка поняла, что есть день и ночь, когда надо спать.
А еще спит два раза в день, так что у меня появились полтора-два часа, когда занимаюсь вот чем: сажусь и на машинке перепечатываю свои дневники, которые веду с четырнадцати лет. Интересно! И вот некоторые из них:
«В этом году очень морозная зима. Сегодня с утра подул холодный резкий ветер, к вечеру стал сильнее, а потом и снег пошел, началась метель. В прошлом году в это время уже тронулась река, а сегодня даже не похоже, что скоро будет весна».
«Мой брат Виктор сегодня осмотрел пчел и оказалось, что половина вымерли. Как жалко! Все лето они по каплям собирали мёд, гибли под дождём, пропадали в полетах, а мы этот мёд у них отняли, и вот они умерли от голода. Перед оставшимися стыдно».
Есть и еще, но о них напишу позже.
«Вчера мама рассказала мне, что после войны её знакомую посадили в тюрьму на семь лет только за то, что они с дочкой собирали колоски* на колхозном поле, и в тюрьме она умерла. Неужели преступление - собирать колоски?»
«Воскресенье. Мама ушла на базар продавать одеялку, которую мы вчера дошили. Если продаст, то купит нам хлеба, а корове санки сена. Она говорит, что Зорьку надо поддержать сеном, а то она совсем стала худая потому, что кормим ее только соломой».
Вот такие отроческие записки. Конечно, наивны, просты, но всё ж интересно: а какая буду я там... дальше? Ведь так много исписанных тетрадей!»
Тогда еще не предполагала, что моё обращение к дневникам станет началом увлекательнейшего путешествия в минувшее, спора с ним, переосмысления и, самое главное, попыткой познать себя. А когда в девяносто первом издадут в России русского философа Николая Бердяева* и я прочитаю: «Воспоминание не есть сохранение или восстановление нашего прошлого, но всегда новое, всегда преображенное прошлое. Воспоминание имеет творческий характер», то моё «увлекательнейшее путешествие», получив подтверждение философа, превратится в «Одиссею» собственной жизни. Так что, дорогой читатель, пишите, записывайте всё, что зацепит, и с годами эти незамысловатые строки станут настоящим сокровищем, которое заиграет, засветится яркими, переливающимися красками.
«Как ни доказывал Платон право журналиста на правду, - даже в Обком ходил, – но пришлось ему подать заявление «по собственному желанию», так что пока не выхлопочем направление в ясли (журналистке с радио я подарила альбом, и она обещала помочь), Платон будет сидеть с дочкой, а я выхожу на свою любимую работу.
Первый день на работе после трехмесячного перерыва. И угодила к «событию»: наш председатель Телерадиокомпании Туляков возвратился из Москвы и вот на летучке рассказывает о театре на Таганке:
- В холле висят портреты актеров в негативе. - И его большая губа пренебрежительно отвисает: – Даже под лестницей фотографии развешены, – молча обводя нас тяжёлым взглядом: - Потолок чёрный, актеры во время спектакля всё стоят на сцене за какой-то перегородкой и высовывают оттуда только головы. - Губа его отвисает ещё ниже: - Правда, в конце всё же пробегают по сцене, - снова медлит, ожидая поддерживающей реакции: - А фильмы американские... сплошной половой акт!
Снова обводит нас тяжелым взглядом, горестно вздыхает, а я сижу и думаю: «Ну разве такой руководитель может потребовать от журналистов что-то умное, интересное?»
Да он и не требовал. Самой главной его заботой (как и всех идеологических работников того времени) было: уловить «идейную направленность» Обкома, отобразить её в передачах, и не пропустить «вывихов». Но нас, телевизионщиков, - в отличие от радийцев, - в какой-то мере спасало то, что Туляков не знал нашей технологии, да и не хотел знать, бросив на каком-то собрании: «Не пойму я вас, телевидение», и перестал ходить на наши еженедельные летучки.
«Меня, как главного режиссера, прикрепили к обкомовской поликлинике. Ходила туда. Коридоры пусты (а в наших-то, народных, очереди!); вдоль стен - диваны, как подушки (нам бы в квартиру хотя бы один такой!); врачи принимают каждого чуть не по часу (а нас, плебеев, выпроваживают минут через десять); в холл вносят еще и импортные кресла (таких даже не видела), а напротив сидят два холеных представителя «великой и созидающей» и громко рассказывают о своих болезнях. Противно. Больше не пойду.
Областной партийный орган «Рабочий» вышел с фотографией моего коллеги режиссера Юры Павловского и статейкой о нём: лучший режиссер! То-то накануне заглядывал в наш кабинет секретарь парторганизации Полозков:
- Юра, фотографироваться!
А я возьми да спроси, шутя:
- А меня? Почему меня не приглашаете?
- Мы так решили, - бросил... словно отрезал.
И сообразила: так ведь Юрка хоть и работает у нас «без году неделя», но зато член КПСС*.
Запись передачи «Встречи». Клоун Май. Ма-аленький, с собачкой, словно мягкой игрушкой, жонглирующий кольцами, мечами.
Местный поэт Фатеев:
То, чего не забуду,
То, чего еще жду, -
Это только акация
В белом-белом цвету...
Но перед самым эфиром позвонили из цензуры: «Убрать строчку в стихотворении «там, где косточки хрустят». Ох, и до косточек им дело!»
В годы Перестройки* (до девяносто первого года) часа за два до эфира автобус увозил сценарии наших передач в отдел цензуры, там их читали «ответственные товарищи» и вычеркивали недозволенное, так что экспромты в эфире были недопустимы, и журналисты с выступающими, поглядывая на телекамеру, просто читали заранее написанные тексты. Каково было зрителям смотреть такие передачи?
«Планерка. А планировать нечего. Мой начальник Анатолий Васильевич выговаривает журналистке Носовой:
- Вы должны были сделать праздничную передачу…
- Вот она, - встряхивает та листками: - только не отпечатана.
Потом выясняется, что печатать и нечего.
- Тогда надо запланировать передачу Юницкой, - предлагает.
Перепалка между с зав. отделом Ананьевым и он, - маленький, лысый, вечно с какой-то приклеенной улыбкой, которая и сейчас на его губах, - разводит руками:
- Но нет сценария. - И кивает на меня: – А главный режиссёр не соглашается планировать без сценария.
Анатолий Васильевич смотрит на меня с укором:
- Отстаем по вещанию на три часа.
Но я не сдаюсь: нет, мол, сценария».
Зачем это делала! Зачем портила нервы и себе, и Анатолию Васильевичу, который был симпатичен мне?
А стал он заместителем Тулякова уже при мне, и дело было так: мой брат редактировал в то время рассказы секретаря Обкома партии по идеологии Владимира Владимировича Соколовского, и когда как-то зашла речь о замене заместителя Тулякова на местного писателя Савкина, (который любил цитировать строки Тютчева*: «Природа – не слепок (делая ударение на О), не бездушный лик», то брат и порекомендовал Анатолия Васильевича, который тогда был первым секретарем комсомола в нашем родном Карачеве. А человек он был мягкий, эмоциональный. Помню, как не раз даже слезы поблескивали у него на ресницах после моих удачных передач.
Нет, не вписывался он в «когорту верных» партийцев, где не полагалось иметь своего отношение к чему-то, да и знал, наверное, цену тому, чем руководил и поэтому не срабатывался с председателем Комитета Туляковым, главным редактором и секретарём парт. организации Полозковым, в которых «своего» почти не оставалось или уж слишком глубоко было упрятано. Через год их разность дойдет до «красной черты», и тогда я пойду в Обком к заместителю первого секретаря по идеологии Валентину Андреевичу Корневу, чтобы защитить Анатолия Васильевича от нападок Тулякова, но моя попытка окажется напрасной.
Помню расширенное заседание Комитета, на котором его клеймили, а, вернее, не только его, ибо все бичующие речи были обращены ко мне, - ведь была «правой рукой» Анатолия Васильевича, а он не пришел на эту экзекуцию. Вскоре перевели его заведовать областным Архивом, через несколько месяцев и Тулякова проводили на пенсию, а того самого Корнева, к которому я ходила, назначили председателем нашего Комитета.
С тех пор своего бывшего начальника я не видела и теперь… Каюсь, каюсь перед вами, Анатолий Васильевич, что не попыталась встретиться, поговорить и стыжусь, что сражалась с Вами за сценарии. И только тем в какой-то мере оправдываю себя, что не хотелось становиться халтурщицей, как мой коллега, который монтировал кинопленку «на локоть», - наматывал на руку и бросал монтажнице, а я… С какой же тщательностью монтировала летописи пятилеток! Как изматывала дотошностью и себя, и Вас, пытаясь из этого «исторического материала партии» сделать что-то интересное.
«Еду на работу. За окном троллейбуса стыло, слякотно, а я читаю. И как же удивительно хорош мой маленький мирок! Странные, но драгоценные мгновения.
А на работе…Проносится слух: «Дают масло!» Иду, занимаю очередь, подходит телеоператор Женя Сорокин, ухмыляется:
- А почему ты чужое масло хочешь брать?
- Как это? – не сразу схватываю смысла вопроса и ухмылки.
- А так. Его доставали для журналистов и давали по полкило, а постановочной группе – только оставшееся, по двести.
Возмущаюсь. Подхожу к профгруппоргу:
- Как же так?..
- Да видишь ли, - мнется та: - Танька Редина выбила только для них, а постановочной - если останется...
И тошно стало.
Иногда вижу такое: в соседнем кабинете сидит моя ассистентка Ильина, мать которой работает в продуктовом магазине для начальников, а перед ней на столе - расковырянные банки с тушенкой, сгущенным молоком, пахнет апельсинами, кофе.
С близкой подругой наестся она этих, недоступных для смертных, продуктов, напьётся кофе, а потом оставит банки на столе для тех, кто зайдёт и доест. И заходят, доедают!
А перед праздниками привозит она и вина разные, вот тогда, при распределении меж избранных, шушуканья радостного по коридорам!
Года два назад Ильина всё приходила ко мне и просила взять в ассистенты. Пошла я к Анатолию Васильевичу, а он:
- Смотри, тебе с ней работать, а мне она что-то не нравится.
Сказал, и ушел в отпуск. Чтоб послушать его! А я пошла к Тулякову и упросила взять её. И вот теперь нет человека, который ненавидел бы меня больше, чем она. Кричала как-то в холле «Я не дам вам спокойно жить»! Нет, не могу понять причины ее ненависти...
А, может, потому, что не доедаю и не беру того, что приносит из спец. магазина?»
Бегать по магазинам в поисках мороженой мойвы, молока, постоянно думать, чем бы накормить семью… Правда, синего цыплёнка, банку майонеза, двести грамм сливочного масла, килограмм колбасы иногда «выбрасывала» нам Партия со своего «барского стола», но каково было жить, сознавая это? Нет, такое не проходит бесследно. Такое внедряется в сознание намертво, вписывается в характер, так что верьте, верьте мне, потомки: прескверные то были годы!
«Прямо с утра – политинформация. И ведет ее секретарь партийной организации Комитета Полозков... Этот Полозков – отличный винтик партийной машины, и даже в его внешности, лице и словах есть что-то застывшее, мертвое, - ни одной живой интонации, взгляда! - словно она, эта машина, выжала из него все живые соки. Так вот, «винтик» ведет политинформацию, а я, приткнувшись за вешалкой, читаю Курта Воннегута*, но всё же прорывается сквозь текст: «Сталина* народ любил… а как много работал!.. и когда только спал?» Противно от его восторга… и тяжко».
Тяжко и теперь, когда пишу эти строки. И передачи о годах социализма не могу смотреть, - начинает щемить сердце. И все же вчера по «Культуре», в новом цикле «Власть факта», когда заговорили о Ежове*, не переключилась на другой канал.
Тогда, в тридцать шестом, Сталин назначил его наркомом внутренних дел... Маленький-то какой, всего - метр пятьдесят один… с «незаконченным начальным образованием», но какой верный пес!.. И с июля тридцать седьмого начался очередной террор (каково слово-то!.. как выстрел) и до декабря тридцать восьмого было арестовано полтора миллиона «предателей народа» и их жен (двадцать восемь тысяч). Расстреляно – семьсот тысяч. Без суда и следствия. «Тройками*». По «расстрельным спискам»* «любимого вождя», который собственноручно делал на полях пометки: «подождать», «расстрелять», «вначале привезти в Москву», «бить, бить»! И били. Всемирно известного академика Вавилова* били и морили голодом. И маршала Блюхера* били восемнадцать дней, отчего и до расстрела не дожил. А сколько - неизвестных! И помогали вождю «верные ленинцы*», подписывая расстрельные списки: Молотов* (девятнадцать тысяч), Ворошилов* (восемнадцать тысяч), Каганович* (двадцать), Хрущёв*, всегда старавшийся перевыполнить планы и только в Киеве перестрелявший почти всех секретарей комсомола.
Каждый раз, после таких фильмов клянусь: не буду больше смотреть подобное! Ан нет, тянет!.. как к незаживающей ране.
«Сегодня, после летучки, разбирали с Анатолием Васильевичем докладные на телеоператоров, - были не трезвы во время передачи, - а потом пронесся слух по коридору: «Привезли джинсы и кроличьи шапки»! Иду... Растрёпанная от возбуждения поэтесса и журналистка Марина Юницкая лезет без очереди; корреспондент Лушина с кем-то сцепилась и кричит громко, злобно; Леша, киномеханик, не обращая внимания на ругань коллег, протискивается к прилавку, хватает аж трое брюк, две шапки и радостный устремляется по коридору… Боже, за что нас так унизили?!
Выхожу на улицу. Морозец, только что выпавший, не истоптанный снежок. Моя улыбка – солнцу, снегу, морозному ветерку! Раствориться бы во всем этом!.. Но пробуждаясь от снежного сна, гашу улыбку, - надо идти на репетицию.
Дневники все глубже затягивают, словно подсказывая: а не пришла ли пора задуматься над тем, почему из меня получилось именно то, что есть?.. У Ибсена* есть строки: «Весенних басен книга прочтена, и время поразмыслить о морали», вот и буду размышлять о СВОЕЙ морали».
И то была последняя запись в семидесятом году, ибо тогда «с головой нырнула» в дневники молодости, - редактировала, монтировала, перепечатывала несколько раз на пишущей машинке, - и наконец, соткались тексты, которые и станут главами этого повествования.
*Ввод войск в Чехословакию начался в ночь на 21 августа 1968 года.
*Владимир Маяковский (1893-1930) - Советский поэт.
*«Закон о трёх колосках» -Р аспространённое наименование Постановления ЦИК СССР и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности».
*Николай Бердяев (1874-1948) - Религиозный и политический философ.
*КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.
*Перестройка - общее название кардинальных перемен в экономической и политической структуре страны с 1985 по 1991 год.
*Фёдор Тютчев (1803-1873) - Лирик, поэт-мыслитель, дипломат.
*Курт Воннегут (1922-2007) - Американский писатель-сатирик.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - С конца 1920-х - начала 1930-х годов до своей смерти был лидером Советского государства.
*Николай Ежов (1895-1940) – Председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП.
*Тройки НКВД СССР или республиканские, краевые и областные тройки - органы внесудебных репрессий.
*Сталинские расстрельные списки - досудебные перечни лиц, подлежащих осуждению Военной коллегией Верховного суда к разным мерам наказания.
*Николай Вавилов (1887-1943) - Советский учёный-генетик.
*Василий Блюхер (1890-1938) - Военный, государственный и партийный деятель.
*Владимир Ленин (1870-1924) – Создатель партии РСДРП, лидер переворота 1917 года, глава советского правительства (1917-1924).
*Вячеслав Молотов (1890-1986) - В 1930–1941 годах занимал пост председателя Совета народных комиссаров СССР.
*Климент Ворошилов (1881-1969) - Маршал Советского Союза.
*Лазарь Каганович (1893-1991) - Близкий сподвижник Сталина. С 1937 года - Народный Комиссар тяжёлой промышленности,
*Никита Хрущёв (1894-1971) - Первый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 годы.
*Генрик Ибсен (1828-1906) - Норвежский драматург, поэт, публицист.
Глава 2 У лестницы вверх
Из дневника в 14 лет
1951
«В этом году очень морозная зима, вот и сегодня с утра подул холодный резкий ветер, к вечеру стал сильнее, потом снег повалил и началась метель. В прошлом году в это время уже тронулась река, а сегодня еще нет».
«Улей стоит у нас в доме, и брат сегодня осмотрел пчёл. Оказалось, половина их вымерла. Как жалко! Все лето они по каплям собирали мед, гибли в дождь, пропадали в полетах, а мы этот мед у них отняли и вот они погибли от голода. Перед оставшимися стыдно. К этому применимы слова Радищева*: «Они работают, а вы их труд ядите». Мама собирается поставить умершим пчелкам свечку».
«Почти весь день падает и падает густой снег. Очень красиво, но на улицу я не пошла, а сижу на печке, слушаю музыку по радио и пишу эти строчки. Как же мне здесь хорошо за этими шторочками! Как в шалаше».
Отрывок из недавно написанного рассказа «Прощание с печкой»:
«Ты скажешь: «Но это – записи из дневника, А что сама-то помнишь обо мне?»
Прости, родная, мало. Ой, как мало! Ведь для того, чтобы осталось в памяти, надо было завязать тогда узелок о том, что когда-то уйдёт невозвратно, но детство не ведает этого.
«И ты не ведала, принимая меня как данность».
Ну да, просто залезала на твои теплые, согретые недавно сгоревшими тельпушкАми кирпичи и, задёрнув цветастые занавески, читала сказки, а теперь сожалею, что была ты для меня чем-то привычным, неодушевлённым, а поэтому не рассказывала тебе ни о Емеле, разъезжающем по деревне на печке, ни об Илье Муромце, пролежавшем на теплых кирпичах целых тридцать три года, ни о бабе-Яге, которая любила погреть свою старую спину о твою, а потом на лопате поджарить кого-либо на угольках в такой же…
«Не такой, тогда были другие времена, другие печки».
Конечно, другие, но все были заботливыми домочадцами, в любой час готовыми согреть, накормить и даже помыть в своём жарком горниле.
«Да нет, вы не мылись во мне, мала для этого».
Нет, не мылись, но теплую воду ты всегда хранила, когда было чем протопить тебя, а если купить дров было не на что, то каким же айсбергом ты становилась! И уже нельзя было сунуть в твои печурки промокшие от растаявшего снега варежки».
Да, с годами для таких текстов мои юношеские записки станут настоящим кладезем.
Но снова – к запискам.
«Воскресенье. Мама ушла на базар продавать одеялку, которую мы вчера дошили. Если продаст, то купит нам хлеба, а корове санки сена. Мама говорит, что Зорьку надо поддержать сеном, а то она совсем стала худая потому, что мы кормим её только соломой».
«До полудня бушевала метель, снег шел мокрый, липкий, а к вечеру тучи ушли на восток, показалось солнце, но сразу похолодало».
«Сегодня, когда стало рассветать, мы с мамой опять ездили в Юрасово за бардой. Там на заводе делают спирт, а то, что остается, выливают в яму, и эта барда даже не замерзает. Наша корова любит ее лизать. Везли мы бак на санках, мама тянула за веревку, а я толкала сзади. Плохо, что барда иногда выплескивалась прямо под ноги, и мои бурки* покрылись ледяной коркой. К дому подошли, когда уже смеркалось.
«Сегодня я спела маме свою любимую песню:
Что стоишь, качаясь,
Тонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?
- Как бы мне, рябине,
К дубу перебраться?
Я б тогда не стала
Гнуться и качаться...
Когда кончила петь, мама сказала:
- Как же трудно оставаться вдовой с тремя детьми! То, бывало, устанешь, муж подойдет, скажет ласковое слово, и опять силы появятся.
Мама-мама, ведь я тоже не слышу ласковых слов, и даже не знаю какие они? Вот только иногда брат скажет: «Милая ты моя Галка!», а у меня и забьется радостно сердце».
Не до ласковых слов было маме. Жили мы тогда – мама, брат Виктор и я - в наспех построенной после войны хате (ту, что была до войны, немцы сожгли при отступлении). Отец хотя и возвратился с фронта, но через год умер от контузии, старший брат Николай, тоже фронтовик, учился в институте в Ленинграде, а Виктор, работал преподавателем физкультуры в деревне под Карачевом. Помню, когда приезжал домой, протягивал мне несколько пряников... нет, тогда их называли жамками, и почему-то они были такими чёрствыми! Но когда я залезала на печку и грызла их, то казались удивительным лакомством!
А мама зарабатывала на нашу жизнь тем, что летом торговала овощами с огорода, а зимой шила и продавала одеялки, за что её не раз забирали в милицию, - считалось, что занимается спекуляцией. Часов с двенадцати я становилась у окна и смотрела на дорогу: не идет ли? И если не возвращалась до сумерек, то это значило, что её опять забрали. Наверно, поэтому и до сих пор не люблю зимние солнечные послеобеденные часы, - настигает депрессия.
«С крыши закапали капели, с южной стороны завалинки подтаял снежок. Собака Ласка греется там до вечера на солнышке, а кот еще не желает. Виктор снова выгреб пчелиный подмор из ульев, мама высыпала его в решето и подогрела. Некоторые пчелки ожили. Раньше, когда выползали из улья, мы почти всех убивали, а теперь каждую сажаем в улей».
«Сегодня с утра была почти весенняя погода, но после обеда подул холодный ветер, нагнал облаков и солнце за них спряталось. Но к ночи оттаяли окна».
«И всё же весна. Второй день дует южный ветер, все радуется теплу, и мама вывела нашу Зорьку из закутки, чтобы она погрелась на солнышке».
«Всё сильнее пригревает солнце, вздулась наша Снежка, и за плотиной стала, как небольшое озеро».
«Наша Зорька вот уже третий день лежит возле дома на огороде, потому что у неё нет сил подняться. На ночь мы укрываем ее, и мама не знает, что делать? Как же мне жалко нашу Зорьку! Наверное, она умрёт».
«Вчера приходил ветеринар и сказал, что лечить нашу корову нечем, а сегодня, когда я пришла из школы, то Зорьки уже не было. Весь вечер иногда начинала я плакать».
«Снега уже нет, последняя вода стекла в овраг, везде зазеленела молоденькая, острая травка. И как же грустно, что наша Зорька не дожила до неё!»
И все же, несмотря на бедность и недоедание, нет у меня тяжелых воспоминаний о детстве. И не было для меня трудностью даже то, что каждый день надо было вставать в шесть утра, идти к магазину, занимать очередь за положенной по карточкам буханкой хлеба и дожидаться синей будки, в которой его привозили на санях или повозке. До сих пор живо ощущение радости, когда иду домой с той самой буханкой и жую уголок-довесок к ней, - он полагался мне по праву. Потом мама разрезала эту буханку на три куска, давала нам и я, в очередной раз прибегая с улицы от подруг и понемногу отщипывая от своего, каждый раз заново радовалась: еще не всё, ещё осталось!
Помню и те школьные кусочки хлеба – «Горбушка!.. ах, хотя бы досталась горбушка!» – с горочкой сахарного желтоватого песка, которые нам иногда давали в школе. И даже ощущаю во рту кисло-сладкий вкус нечаянного лакомства. Да и вот этот «Дорожный батон», который муж только что принес, люблю, наверно, потому, что напоминает ту самую булку, которую однажды выменяла на гопик, лепёшку из мерзлой картошки, перекрученной на мясорубке и приправленной луком. Пекла мама эти гопики весной, и память подкидывает еще и такие мгновения радости: черный, влажный развал оттаявшей земли и в нём - промерзший светло-коричневый клубень картошки!
Да, дети, воспринимая жизнь настоящим мгновением, умеют быть счастливыми потому, что довольствуются малым. И как же плохо, - не мудро! - что взрослея, мы теряем эту способность.
«Лёд на Снежке трогается, около большого моста льдины уже взрывают, а на полях еще лежит снег».
«Когда на каникулы приезжает из Ленинграда наша соседка, то как жадно слушаю то, что рассказывает! И как становится радостно, что через три года и я смогу поступить в институт, жить веселой жизнью».
«Интересно, почему меня больше тянет к подруге Лоре, а не к двоюродной сестре? Может, потому, потому что у Лоры нет той жестокости, которая есть у моей сестры, ведь она так любит уколоть человека едким словом».
«Лариска, мой дорогой Чижик, сказала сегодня, что они уедут в другой город. Не могу себе представить: и как я буду жить без неё?»
«Как только пригревает солнышко, в небе начинают петь жаворонки, а на деревья усаживаются черные скворцы и, посматривая вниз, посвистывают. Все чаще по вечерам в северную сторону пролетают стаи птиц, наполняя воздух тихим свистом. По вечерам в городском парке начал играть духовой оркестр и на площадке - танцы. Но мы туда не ходим, мы «еще маленькие», как говорит о нас с Лариской мой брат, поэтому вечерами прогуливаемся по центральной Советской улице. Да нет, мы еще не гуляем, как некоторые девчата из нашего класса и я еще не собираюсь кого-то любить, а вот дружить всегда буду, если со мною захотят».
«Опять ходили с Лариской в библиотеку, в читальный зал. Я взяла «Консуэллу» французской писательницы Жорж Санд*, а она – «Дон Кихота» Сервантеса*. Прочли по несколько глав и ушли. Прошлись по Советской, снова пришли к клубу и столкнулись там с Сережкой Лашиным, поговорили с ним, прошлись еще и по Первомайской, по Карла Маркса, по Свердловой и узнали, что Серёжка учится в школе заочно, а днем работает в клубе, хотя ему тоже четырнадцать.
- Идут ребята в школу, а мне так завидно на них смотреть! Кажется, бросил бы сейчас всё и пошел с ними.
И сказал так грустно, что мне стало жалко его».
«Приехал отец Лариски, моего дорогого Чижика, чтобы всю семью увезти в какой-то Сыктывкар, так что нам придётся расстаться и, может быть, навсегда. Как тяжело от этого! Хожу в угнетенном состоянии, ведь она самая лучшая моя подруга! Без нее мне останется только играть с собаками, кошками да читать книги».
«Вчера, когда вышли с Лариской из библиотеки, услышали из репродуктора, что передают оперетту. Стали под столб, на котором он висел, и начали слушать. Через какое-то время подошел Сережка Лашин, сказал:
- Что вы здесь стоите? Ведь сейчас в школе вечер.
Пошли в школу, а там никакого вечера и нет. Немного побили Сережку за то, что обманул, и отправились в клуб. Но там шёл просмотр художественной самодеятельности, и мы пошли домой. Около колонки остановились, поговорили о карликах, о постановках, которые слушали по радио, о книгах, фильме «Тарзан*». Этот фильм мне очень нравится и завтра снова идет в клубе».
«Мой дорогой Чижик! Всё же уехала она со своей семьей в Сыктывкар. Как тяжело расстаться с человеком, который дорог, которого любишь! Неужели нам уже никогда не встретиться? Весь вечер к горлу подкатывает комок, так и хочется разрыдаться. А тут еще какая-то непостоянная погода и то солнце светит, бегут ручьи, а то вдруг подует ветер и опять начнет лепить мокрый снег».
«От Лоры нет и нет писем. Наверное, нашла себе там друзей, подруг и забыла обо мне».
«Вечером, когда подходила к школе на дополнительные занятия по истории, увидела, что она в каком-то тумане. А тут еще со стороны Затинной вдруг потянуло свежестью, и прямо на меня стала наползать сплошная туча тумана, закрыла школу, дома вдоль улицы. Я взглянула на солнце, а оно стало похоже на размытый желтый шар, потом и он начал меркнуть, исчез, а на улице потемнело, как в пасмурный вечер. Такое видела впервые».
«Нет у меня подруги или друга, которому можно было бы доверить свою радость, свое горе. Была Лариска, мой дорогой Чижик, но теперь ее нет. Помню, как зимой забирались с ней на печку и вспоминали детство, мечтали о будущем. Как же плохо без нее!»
« Никак не отвыкну от Лариски и всё кажется, что уехала она куда-то только на несколько дней и вот-вот вернётся».
«Сегодня сидела возле дома и вдруг около сарая увидела ласку: сама беленькая, головка светло-коричневая, ушки торчком, глазки черненькие, блестящие, как стеклянные. И бежала от погреба, несла в зубах мышь, а когда собака погналась за ней, то бросила её и скрылась за столбом. Как я ни искала её, найти не смогла».
«Наконец-то от моего дорогого Чижика получила сразу два письма! Как же рада им! Стараюсь уйти в уединенное место, усесться поудобнее и читать их, читать!».
«На уроке истории учительница рассказала, как французами был завоеван греческий город и четыреста пленных расстреляли на берегу моря. На перемене сказала Данилкиной Зине: «Написать бы роман об этом и героем сделать кого-то из этих воинов!», а она удивилась: «И ты сама до этого додумалась?»
Григорий Померанц*: «Суть преображения не во внешнем, заметном глазу. Суть во внутренней перемене, во внезапном загорании внутреннего света, во внезапном открытии целой лестницы вверх, по которой идти и идти. И это - исчезновение стен, открытость бесконечному. Это - способность взглянуть на мир глазами Бога, способность ответить на свои же вопросы - человеческие, слишком человеческие - на вопли страдающего сердца и разума так, словно Бог дал человеку СВОЙ глаз».
По-видимому, пробуждение во мне желания вести дневниковые записи и было началом того самого преображения.
Через годы, прочитав у Набока*: «Обнаружить и проследить на протяжении своей жизни развитие тематических узоров, и есть задача мемуариста», подумаю: «Так может, тематический узор моей жизни в том и состоит, чтобы отлавливать в своих дневниках те самые «тематические узоры» прошлого и, переосмыслив, отпускать в настоящее?»
*Александр Радищев (1749-1802) - Российский прозаик, поэт, философ.
*Бурки - Что-то вроде валенок, но сшитые из сукна и ваты.
*Жорж Санд (1804-1876) - Французская писательница.
*Мигель де Сервантес (1547-1616) - Испанский писатель.
*«Легенда о Тарзане» - Приключенческий фильм 2016 года, режиссер Дэвид Йейтс.
*Григорий Померанц (1918-2013) - Философ, культуролог, писатель, эссеист.
*Владимир Набоков (1899-1977) - Писатель, поэт, переводчик, литературовед.
Глава 3 Поиск иного неба
Из дневника в 15 лет.
1952.
«Очень долго не открывала дневник. Писать не о чем, все дни похожи на тихую поверхность озера без единого всплеска. Скука. И только природа уносит мои печали, вот и сегодня... Днем небо светилось голубизной, не было ни облачка, к вечеру они появились, и когда садилось солнце, то окрасились в бледно-розовый цвет с беловатой каймой по краям. На фоне голубого неба это смотрелось очень красиво! Наверное, никакой художник не сможет перенести такого на полотно».
«Приходил к нам мой учитель математики Иван Григорьевич и почти кричал маме: «Вы избаловали свою дочку! Вы не заставляете ее трудиться!» Мама вначале молчала, а потом тихо сказала: «А вы хоть раз спросили мою избалованную дочку: сыта ли она? А вы знаете, что сегодня я разбудила её в пять утра, чтобы помогла мне наносить воды из колодца и полить огород?» И он, ничего не ответив, ушел».
Училась я плохо, и особенно весной, когда надо было помогать маме на парниках.
А начинали их готовить для помидорной рассады уже в начале апреле, чтобы через месяц можно было её пикировать. Что такое пикировать? О, это очень просто: в парнике раскладываешь чуть окрепшие ростки в рядок и присыпаешь земелькой, раскладываешь и присыпаешь, раскладываешь… И так – сотни и сотни раз. Неделя-две такой пикировки давалась нам с мамой так, что в сумерки почти вползали в хату, а утром трудно было встать, чтобы приготовить что-то поесть. Ну, а потом надо было эту рассаду вовремя поливать, и понемногу, чтобы не заболела «черной ножкой», снимать рамы на день, накрывать ввечеру. А тут подходила пора и на огороде что-то посадить, посеять. До уроков ли было?
«Какие бывают ночи! Ветер к вечеру улетает и становится тихо, только иногда слышатся шаги прохожего или зальется лаем встревоженная собака. Запахнет дымком, а прямо над головой начнут мерцать золотистые звезды Большой медведицы, а если пролетит самолет, то его шум, переплетённый с музыкой радио, вдруг образует грустный, щемящий звук».
«Очень хочется написать сказку или маленький рассказ и послать в какую-нибудь редакцию. А вот моё стихотворение:
И вновь весна настала!
Ручьями засверкала,
Наполнила собою
Природу и сердца.
Понять она не может,
Что сердце так тревожит
И запах вербы тонкий,
И даже свист скворца».
«Нет у меня хороших подруг. Школа – неприятная обязанность, потому что нет учителей, с которыми было бы интересно и кажется, что им тоже скучно с нами. Часто нападает тяжелое душевное состояние и развеять его не могу, а если смеюсь, то сквозь слезы».
В памяти остались… нет, не «остались», а еще не выцвели, не стерлись карандашными набросками только эти учителя:
Седые, почти белые волосы, рыхлое, словно мятое лицо. И это - Паня Григорьевна, учительница литературы. Она держит в руке тетрадь с моим сочинением и с ноткой осуждения читает отрывок из него, где я сравниваю Катерину из «Грозы» Островского* с цветком, который пересадили не в ту почву. Дочитала. Смотрит на меня... смеётся с издёвкой и ученики хихикают вместе с ней.
Желтоватые, завитые, до самых плеч волосы, белёсое от пудры лицо, ярко-красные большие губы, а когда улыбается, обнажаются большие зубы. Вот и всё, что сохранилось в памяти от Любови… (отчества не помню), учительницы немецкого языка.
Остроносое, мелкое лицо с туго натянутой желтоватой кожей, жесткие, прямые волосы, серые глаза, - Иван Григорьевич, учитель математики. Вот он резко выкрикивает мне что-то, - я зажала в губах прядь волос, а ему это противно.
Тенью мелькает и учитель химии: сутулый, мешковатый, в очках с темной оправой, через которые смотрят большие умоляющие глаза: ну, пожалуйста, успокойтесь, не шумите! И смотрит так потому, что мы не слушаем его и воспринимаем урок как продолжение перемены.
А общее ощущение от школы - боязнь: меня должны вызвать, а я ничего не знаю. Да нет, тупой не была, а вот уроки почти не делала, - осенью и весной надо было помогать маме на огороде, а зимой… Зимой рано смеркалось, электричества не было, а под керосиновой лампой долго ли просидишь. Правда, как-то старший брат Николай, который учился в институте в Ленинграде, соорудил во дворе ветряк, который заряжал аккумулятор и проводка от него тянулась к маленькой лампочке на кухне, где я делала уроки. Однажды этот аккумулятор при сильном ветре оглушительно взорвался, забрызгал всё кислотой, накрыл и нас с мамой вонючим облаком, и мы, спрятавшись за печку, сидели там и не знали, что делать? Но только год и прослужил нам ветряк, а на следующий, когда ударили сильные морозы и по стенам поползла белая изморозь, брат Виктор спилил его и мы, хотя и остались с керосиновой лампой, но несколько вечеров отогревались на печке.
1953
«Вчера на танцах был Герман, брат моей подруги Веры, который приехал к ним в гости из Москвы. Со вчерашнего дня у меня было угнетенное состояние и все думалось: как же, наверное, мы серы, дурашливы в его глазах! Но Вера сегодня передала мне его слова: «Если бы эту девочку одеть во что-то модное, то была бы настоящей москвичкой». Как я рада, что он заметил меня! Значит, отличаюсь чем-то от остальных? Теперь Герман останется самым светлым и радостным воспоминанием».
В те годы, как только становилось тепло, в парке, что в квартале от нашего дома, начинал каждый вечер играть духовой оркестр, зазывая на танцы:
В городском саду играет
Духовой оркестр.
На скамейке, где сидишь ты,
Нет свободных мест…*
Но еще не укрыты парники, не всё сделано на огороде, а подруги уже ждут, торопят, да и оркестр играет тот самый вальс, под который вчера танцевала с НИМ!
Но вот уже идём, торопимся к танцплощадке мимо клумбы, мимо чаши неработающего фонтана с мордочками львов. Ласкающая прохлада вечера, аромат цветущих лип, звуки вальса... Ах, увижу ль ЕГО и пригласит ли опять?.. Нет, так душа трепещет только там, в далёкой юности, когда живёт в ожидании чуда. Но слышать духовой оркестр и до сих пор для меня – праздник. Жаль, что теперь не играют оркестры в парках, но волнующе читаются строки:
После дождичка небеса просторны,
голубей вода, зеленее медь.
В городском саду флейты да валторны.
Капельмейстеру хочется взлететь.
Ах, как помнятся прежние оркестры,
не военные, а из мирных лет.
Расплескалася в улочках окрестных
та мелодия - а поющих нет…
Булат Окуджава*
«Когда схожусь с верхушкой класса, то настроение вроде бы улучшается, но потом становится грустно и появляется чувство, что не то говорила, не то делала. Надо меньше быть с ними. Сегодня не пошла на танцы, но зато прочитала несколько страниц Белинского».
Толстый том Виссариона Белинского, литературного критика девятнадцатого века, брат привез из Ленинграда, отдав за него последние деньги. Статьями его зачитывался, да и я, хотя и не всё понимаях, находила в них нечто завораживающее. О них - Белинском, Чернышевском*, Добролюбове* - говорили нам и в школе, но больше не как о литературных полемистах, а как о «буревестниках революции». И в какой-то мере учителя были правы, ибо в годы свободной прессы (в девяностых) я прочитала, что Белинскому принадлежат такие слова: «Лучшее, что есть в жизни, так это - пир во время чумы. И террор».
«Что за морока копаться и копаться в себе? И хорошо ли это? Не знаю. Вот и сегодня весь день томлюсь без причины. И такое бывает часто. А когда грустно, то хочется крикнуть: «Скучно жить на этом свете, господа*»! И опустить глаза. И ни на кого не смотреть».
(Из записной книжки):
«Из отрубленного, высохшего куска дерева можно выточить какую угодно фигуру. Но уже не вырасти на том суке свежему листу, не раскрыться на нем пахучему цветку, как не согревай его весеннее солнце». Тургенев*. «Несколько слов о Тютчеве*».
(Крупно, во весь листок):
«Сталин* умер?.. Сталин умер. Умер Сталин!»
Помню:
Нас, учеников, собрали в спортивном зале, и директор школы объявляет: «Перестало биться сердце нашего дорогого и любимого вождя…». Но вдруг закрывает лицо носовым платком, рыдает. Вокруг тоже раздаются всхлипы, а я стою и, опустив голову, пытаюсь под ладонями спрятать лицо, - может выдать, - ведь Сталин для нашей семьи был не «родным и любимым».
А недавно смотрела последнюю серию документального фильма «Лилиана Лунгина*. Послесловие», в котором она рассказывала, как с мужем из любопытства пошли на похороны «вождя народов» и увидели, что над огромным скоплением людей висит непонятное облако, - «словно испарение от колыхающихся в каком-то страшном ритме людей: шаг вперед, шаг назад…» Мистика всеобщего психоза. И в этот день было затоптано и раздавлено около четырёхсот человек, так что Сталин не только уничтожал людей в годы терроров, но и потащил их за собой в могилу.
«Мой рассказ.
После долгих дождей на землю хлынули потоки августовского солнца. Продрогшая, но напоенная земля жадно, каждым живым существом, подставляла себя его лучам. Она и это могучее светило радовались встрече, тянулись друг к другу и, сливаясь в какой-то удивительной гармонии, звучали прекрасным аккордом радости: жить, жить, жить!.. Маленький белый щенок был любопытен, непоседлив, игрив и вот теперь, насидевшись в непогодь под коридором, тоже радовался солнцу, как и все живое, но радость свою проявлял по-своему, - привязавшись, как репей, к телёнку, звонко облаивал его на лугу. Телёнок же, помыкивая, все старался брыкнуть его, но этого ему никак не удавалось и щенок, в очередной раз отпрыгнув от него, вначале замолкал, испугавшись, а потом снова принимался за своё.
Но вдруг грянул выстрел. Боль, расплываясь по его маленькому тельцу, сковала движения, прижала к земле, но, подтягиваясь на лапах, он стал ползти домой. По еще влажной траве темными штрихами застелился кровавый след, в иных местах он был шире, заметнее, - там щенок останавливался передохнуть. Вот уже позади луг, он ползет по огородам, из последних сил борясь с тем, что так мучительно пронизывает его тельце, и когда перед ним вдруг вырос забор, остановился, сдавшись перед этим препятствием.
Здесь его и увидела девочка, - он лежал на боку, припав мордочкой к земле, судорожно глотая воздух, из раны, при каждом его вздохе, выплескивались струйки крови и, скатившись по шерсти, сползали на землю. Девочка позвала его. Он приподнял лохматую голову и, уставившись на неё ясными глазами, завилял хвостом. И от этого его взгляда и привета ей стало страшно. Досель жизнь для неё была только тем, из чего она могла каждый день получать радость, а сейчас, впервые наблюдая борьбу жизни и смерти, она, испугавшись, вскочила, бросилась прочь и, прибежав домой, забилась в угол.
Но жалость к щенку пересилила испуг, и она вернулась. Он все так же лежал у забора и по-детски чистые глаза его смотрели на неё. Нагнувшись, она протянула к нему руку, он лизнул её и снова слабо завилял хвостом. Девочка вздрогнула, сжалась. Судорожно прижав ладони к лицу, вдруг громко разрыдалась. Что-то большее, чем испуг, росло, ширилось в её груди, болью сжимало сердечко и, чтобы найти выход этой боли, она часто-часто зашептала:
- За что? Почему? Зачем?»
Из записной книжки:
«Терпение и победа шагают рядом. Где терпение - там и победа». Хафиз*».
«Вчера пьяноватый мужик шел по улице и пел: «Пойду, плясану, трехунями трехану, пущщай люди поглядять, куда хуни полятять». И было смешно на него смотреть».
«Мечтать, дерзать и заблуждаться»! Шиллер*.
«Моё стихотворение:
С подъёмами и спусками,
Где зеркало - вода
Бежит тропинка узкая.
Зовет она туда,
Где шелест листьев слышится,
Где свет и тишина.
Где солнца луч приветливей
Ласкает лепесток,
С лучами зорьки утренней,
Стряхнет росу цветок.
Стряхнет вдруг серебристую,
И у моей ноги
Головку свою светлую
Поднимет из травы».
Это стихотворение я посылала в Москву, в газету «Пионерская правда», и мне ответили: «Лучше читайте настоящих поэтов». Но брат отнес его в районную газету и там напечатали. Рада ли я? Да, конечно, но смущает: о моих чувствах узнали чужие люди?»
«Были с Аллой в Доме культуры на вечере проводов добровольцев на целину.* После доклада выступали и они, читали свои речи по бумажкам путаясь и ошибаясь. Значит, во всем этом - ложь?»
«Узнать: кто автор:
Как хороши, как свежи были розы
В моем саду. Как взор пленяли мой!
Как я просил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой…*».
Записывая цитаты, ведя дневник и пытаясь что-то писать, тогда не задумывалась, зачем это делаю? А подсказку прочитаю, когда в девяностых издадут русского философа Николая Бердяева*: «Дух дает смысл действительности. Дух есть как бы дуновение Божье, проникающее в существо человека и сообщающее ему высшее достоинство, высшее качество существования, внутреннюю независимость и единство… А творчество - обращенность к преображению мира, к иному небу и иной земле и оно есть менее всего поглощенность собой, оно всегда - выход из себя. Поглощенность собой подавляет, выход из себя освобождает».
«Как хочется поговорить с кем-то, поделиться мыслями, чтобы поняли, помогли разобраться в чувствах! Но у меня лишь единственный друг и слушатель – дневник:.
«Моё стихотворение:
Быть бы птицей мне крылатой!
Я вспорхнула б в небеса,
И увидела б оттуда
Горы, реки и леса.
Поднялась бы я высоко
Над просторами полей,
Улетела бы далеко, -
Дальше, дальше от людей!
Не хочу я больше видеть
Их бестактности тупой.
Не хочу я больше слышать
Голос, вечно хлопотной.
Всё иное им постыло,
И у них мечты одни:
Лишь бы все спокойно было!
Сыты были б лишь они».
Да, ждала от тех, кого встречала, ярких поступков, примеров для подражания или хотя бы ответов на возникающие вопросы. Но, увы, не могу вспомнить того, кто дал хотя бы небольшой эмоциональный толчок, направил к чему-то, кроме брата Виктора. Позже, с такой же надеждой, стану «всматриваться» в тех, в кого буду влюбляться, и первым был Вася. Работал он корреспондентом местной газеты, был даже красив, - чистое матовое лицо, светлые волосы, большой рот с чувственными губами, серые глаза. Впервые увидела его на танцплощадке и, - о, радость мгновения! - пригласил на вальс.
«Вчера на танцах Васи не было. В последнее время он почему-то часто бывает грустным, а я никак не могу понять: почему?»
... Я сблизилась с отличниками, нашей «верхушкой», и оказалось: какие же они пустые! Наверное, выучить что-то очень хорошо совсем не значит быть умным.
... Вчера Вася спрашивал: почему я «такая»? А когда подошли к дому, и я сразу же хотела уйти, то он с такой тревогой посмотрел на меня, что я вздрогнула.
... Нет у меня близких подруг, нет и того, кого могла бы полюбить. Часто думаю: а каким Он должен быть? И пока не знаю.
...Думаю, что Вася мог бы стать мне другом, но чего-то в нём не хватает. Может, откровенности? А еще замечаю, что появилось у него новое чувство ко мне, которое тревожит и которого боюсь».
Первое увлечение, первое разочарование… Сколько их будет патом!
А тогда Вася довольно скоро стал мне скучен, - был как-то зажат, осторожен, а поэтому казался неживым. Сейчас-то понимаю, что в то время быть искренним журналисту было опасно, - господствующая идеология партии КПСС не допускала иного толкования происходящего кроме того, который диктовала. Вот небольшие отрывки «печатного слова» из недавно найденной в моих «архивах» страницы из газеты «Правда»*:
«Редакциям центральных и местных газет, Государственному комитету СССР по телевидению и радиовещанию и Государственному комитету ССР по кинематографии поручено обеспечить освещение в печати и средствами кино, радио и телевидения достижений в мелиоративном строительстве и эффективности мелиорации в реализации Продовольственной программы СССР»
«На марше пятилетки. Работники промышленности в ходе социалистического соревнования за повышение эффективности производства осуществляют мероприятия по успешному завершению плана четвертого года одиннадцатой пятилетки…»
Ох, лучше б не попадалась мне на глаза эта газета!
«Никак не пойму: почему отличницы тянут в свою компанию троечницу? У отличницы Зины Мухиной был день рождения, пригласила она и меня. И вначале было весело, но потом оказалось, что они устроили для меня сюрприз, - пригласив Васю. Когда увидела его, то сразу хотела уйти, но Зина стала удерживать, да я и сама сообразила, что это будет нехорошо. Когда шли с ним домой, сказала ему, что мы друзьями стать не можем.
- Значит, на этом кончим? - спросил.
- Да.
И ушла. В воскресенье на танцах он не подошел ко мне и всё время был с другими девчатами, и у мены - ноша с плеч. Наконец-то я свободна!»
«Очень часто замечаю, что Эдик Абрамов смотрит на меня. А вчера пригласил танцевать и, хотя за весь танец не сказал ни слова, но как же было хорошо с ним! Жаль, что некрасивый».
«Была на танцах с Зиной и Аллой, но вскоре отошла от них, села подальше. Наверное, на моем лице было очень постное выражение, потому что подошел Вася, и уже весь вечер пришлось танцевать с ним, хотя теперь он мне безразличен. Когда дошли до дома, вдруг сказал:
- Я хочу, чтобы ты стала моей женой, когда окончишь школу.
А я засмеялась:
- Мало ли чего ты хочешь!
И побежала домой. Правда, потом стало жалко его, но что же делать, если не люблю?»
«Сегодня не успела сделать ни одного урока, хотя знаю, что по тригонометрии вызовут.
В «свете» скучно. Из всех ребят только с Эдиком интересно разговаривать, но он такой некрасивый! Спросил: почему так быстро надоел мне Вася? И как узнал? Наверное, от Аллки. А, впрочем, он умный, мог и сам догадаться. А Васи на танцах не было уже несколько раз, наверное, уехал куда-то. Ну и хорошо».
В начале 2000-х местная писательская организация издала альманах «Край родной», в котором было два рассказа Василия Пищулина, моего бывшего поклонника. Значит, стал писателем. А тогда уехал он на Дальний Восток, и сестра его как-то маме сказала, что из-за меня.
*Александр Островский (1823-1886) - Драматург, автор пьесы «Гроза».
*«В городском саду» - Песня композитора Матвея Блантера на стихи Алексея Фатьянова.
*Булат Окуджава (1924-1997) - Поэт, бард, прозаик и композитор.
*Виссарион Белинский (1811-1848) - Литературный критик.
*Николай Чернышевский (1828-1889) - Философ-материалист, революционер-демократ.
*Николай Добролюбов (1836-1861) - Литературный критик, поэт, публицист, революционер-демократ.
*Последняя фраза "Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем" писателя Николая Гоголя.
*Иван Тургенев (1818-1883) - Писатель, поэт, драматург, переводчик.
*Федор Тютчев (1803-1873) - Один из крупнейших русских поэтов.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - Глава СССР (1924-1953).
*Лилианна Лунгина (1920-1998) - Советский и российский филолог, переводчик.
*Шамсуддин Хафиз (1325-1390) - Персидский поэт.
*Фридрих Шиллер (1759-1805) - Немецкий поэт.
*Освоение целины - Введение в оборот целинных земель в 1954 -1965 годах.
*Стихотворение Игоря Северянина (1887-1941) - Российский поэт.
*Николай Бердяев (1874-1948) - Религиозный и политический философ.
*«Правда» - Газета КПСС до 1991 года.
Глава 4 Моё тихое убежище
Из дневника
1956
.«Ехала поездом в Брянск на семинар, рядом играли в карты ребята. При проверке у них не оказалось билетов. Троих контролеры увели, четвертый пошел сам и пятый бросил ему вдогонку:
- Вот дурак!
Потом помедлил и пошел следом.
А на семинаре... Весь день – лекции, лекции, от которых становилось муторно, - чудовищный идеологический аппарат хочет сделать из нас существ, которые только бы подчинялись и не пытались думать».
В тот год дневниковых записей я почти не делала, - наверное, работать было интереснее, чем учиться, да и времени свободного было меньше, - но записная книжка была. А работать я пошла через пару месяцев после окончания школы, мой дядя устроил меня в воинскую часть библиотекарем в клуб. Но вначале ездила в Ленинград поступать в Технологический институт, ведь там училась соседка и так интересно рассказывала о нём!
Поезд тащился почти два дня, я лежала на верхней полке, за всю дорогу ничего не ела и плакала, - казалось, что расстаюсь с родным домом навсегда – и так настрадалась, что при подъезде к Ленинграду вышла в тамбур и упала в обморок. Но отчаяние мое было напрасным, - провалилась по химии. На оставшиеся деньги купила бусы, а на обратную дорогу запаслась только тремя помидорами и буханкой хлеба.
Книг в моей библиотеке было тысячи три, читателей мало и каждый день начинался с того, что надо было получить газеты, расписать и раздать подписчикам. Иногда посылали меня в областной город на окружные семинары, которые вёл подполковник Шаманин, и как-то сразу он «положил на меня глаз», а потом и приезжать стал, - придёт в библиотеку и угощает конфетами. Видела, что нравлюсь ему, но это только смущало, хотя, конечно, и льстило: такой человек и...
А еще при клубе художником-оформителем работал Игорь Борисов. Был он старше меня лет на восемь, строен, почти красив, но непонятен, - сдержан, немногословен, с какой-то неожиданной реакцией на мои слова, эмоции, - и всё фотографировал меня, так что о тех годах у меня сохранилось много фотографий.
Из записной книжки:
«Русский чудо-человек»!
«Врага уничтожить - большая заслуга, но друга спасти - высшая честь».
«Любовный напиток» - опера Доницетти «Всего на земле 2,5 миллиарда человек. Как нас много!
«Если бы молодость знала, если бы старость могла!»* Узнать, кто это написал?
«Семь меринов, а сама – передом».
«Волк и считанных овец дерёт».
(Мои четверостишия):
Прогнала ветер северный,
Призвала только южный,
Ручьями песнь прощальную
Пропела гимн зиме…
Мелодию печальную,
Тревожную, прощальную,
Ручьём снегов подтаявших
Слагаешь ты зиме
Виктор Гюго*. «Отверженные».
«Как и утром, он смотрел на мелькавшие перед ним деревья, соломенные крыши, вспаханные поля, - пейзаж, менявшийся при каждом повороте дороги. Такое созерцание иногда целиком поглощает душу, и почти освобождает ее от необходимости думать. Видеть тысячи предметов в первый и последний раз, – что может быть печальнее этого и вместе с тем глубже? Быть может, в самом туманном уголке своего сознания, он сопоставлял эти изменчивые горизонты с человеческим бытием. Все жизненные явления непрерывно бегут от нас. Сумрак чередуется со светом; после яркой вспышки – тьма; каждое событие – поворот дороги. Вы смотрите, спешите, протягиваете руки, чтобы схватить мимолетное видение и вдруг приходит старость. Вы чувствуете какой-то толчок, вокруг черно; вы смутно различаете перед собой темные врата; угрюмый конь жизни, который привез вас сюда, останавливается, и некто, с закрытым лицом, некто, неведомый вам, уже распрягает его во мраке».
«Мне уже восемнадцать! «Живу ли я, умру ли я, а мошка все ж счастлива».
(Список секретарей комсомольских* организаций, членов бюро, в их числе и я.)
...Организовать вечер, посвященный 50-летию февральской революции*. Если не организую, то я – трус».
Почему боялась стать трусом? Ведь о февральской революции в наших учебниках истории не упоминалось, - положено было знать только о великой октябрьской*, которую теперь называют большевистским переворотом.
Из дневника:
«Сегодня мама рассказала, как в морозы три колхозницы пошли в поле, набрали картофельной ботвы, чтобы протопить печки, а их заметил председатель, проезжавший на мотоцикле, и приказал бросить вязанки. Две женщины бросили, а третья нет.
- Ах, ты так? – крикнул.
И развернул мотоцикл, сбил её с ног. Попала она в больницу, а председатель еще и пригрозил ей: если дочка не вернется в колхоз, то отнимет приусадебную землю. И теперь ее красивую дочь сокращают с работы в городке, посылают назад, в колхоз. Вот так… А в наших песнях поют: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
«Иногда хочется попасть на необитаемый остров, целоваться с собаками, обнимать любую скотину, но не людей, - часто вызывают тоску. Ну, почему, почему они такие серые и жалкие!
... Мама рассказала, как хотела украсть ведро картошки у соседей для нас, голодных. Надо записать.
(Моё стихотворение)
Ветер холодный, резкий
В лицо мне бросает снегом,
Срывает одежду, дерзкий,
Морозит и душу и тело.
Иду я ему навстречу.
Приду я к желанной цели!
И злее метели были,
Сломить же меня не сумели.
Нет-нет! Не пойду дорогой,
Которой другие крадутся.
Для них этот ветер – попутный,
Назад им уже не вернуться.
Пусть ветер воет, тоскуя,
Пусть яростней, злее погода,
Но дань свою донесу я –
Искру тепла для народа».
Идеология КПСС* во многом была фальшивая, - писали одно, а в жизни было иначе, - но наши юные, наивные души схватывали её призывы «жить только во имя народа и для народа», вот и это моё стихотворение было искренним.
Из записной книжки:
«Моя характеристика: Весьма вспыльчива. Не терпит лжи. Любит энергичных, веселых, отзывчивых, добрых людей, природу, музыку, красоту, изящество. Слишком самолюбива. Себя не уважает, иногда даже презирает. Меланхолична часто. Если полюбит, то пойдет за ним на край света.
… Были с сестрой в Доме культуры на проводах колхозных ребят на целину*. Ораторы со сцены «держали» речи по бумажкам, а прямо перед ними в первом ряду сидели те, кто уезжал, и были тощие, заморенные, в летней обуви. А ведь зима!
…Из газеты «Правда»: «Январский пленум поставил задачу довести валовой сбор зерна за пять лет не менее чем до десяти миллиардов пудов, поднять целины тридцать миллионов гектаров». От пропаганды по радио, от заседаний, собраний, конференций, докладов хочется стать дикарем, лазить по деревьям, есть сырое мясо и (самое страшное!) убивать ИХ!»
Если бы тогда мой блокнот с такой записью попал в руки бдительного комсомольца, мне мало не показалось бы.
А жили мы тогда в такой «социальной обстановке.
После смерти Сталина* надеялись на какие-то перемены к лучшему, но кроме нового имени вождя КПСС Маленкова* ничего не изменилось. Потом его сменил Никита Хрущёв*, вскоре «развернулась компания» по призыву комсомола ехать осваивать целину. И молодежь поехала в Казахстанские степи из городов, а больше – из деревень, потому что оставаться в колхозах было голодно, да к тому же и паспорт на целине можно было получить (колхозники тогда были еще крепостными, - беспаспортными). И целину распахали, засеяли. - уже на второй год был собран огромный урожай зерна, из которого (узнаем только через десятки лет, что три четвертых пропало, - не смогли вывезти и оно сгорело в буртах, было расклевано птицами). И четыре года продолжался этот эксперимент, нарушивший экологию того края, а когда над распаханными полями закружились песчаные бури, то с шестьдесят третьего газеты перестанут пестреть заголовками о «новой победе Партии и правительства».
Но при Хрущёве объявлялись новые призывы: об укрупнении деревень (в результате чего будет уничтожено более тысячи мелких селений), о внедрении торфо-перегнойных горшочков. А после того, как вождь КПСС съездит в США и развернет компанию по внедрению кукурузы, надеясь именно ею спасти голодающую страну, стоящую в очередях за хлебом и молоком, и объявит: «Догоним и перегоним Америку!», то выйдет постановление, по которому в деревнях запретят держать скот, станут отбирать его у частников, чтобы выполнить «намеченные планы сдачи мяса государству», - в колхозах от бескормицы «поголовья» оставалось мало, - и только в течение нескольких месяцев «скупят» двести пятьдесят семь тысяч коров, тут же отобрав у сельчан сенокосы, урезав приусадебные участки (которые, кстати, потом зарастут травой), и очереди за молоком в городах удлинятся за счет обобранных и голодающих «доблестных тружеников колхозной деревни».
Потом Хрущев бросит новый клич: надо накормить страну кроликами! И под фермы «по разведению» начнут отдавать даже сельские клубы, школы. Но не спасут и кролики, а при всеобщем дефицит продуктов, начнутся волнения в Новочеркасске, Краснодаре, Вилюйске, и как после Великой Отечественной войны, снова введут карточки.
Вот при таких событиях будем жить, пропагандой защищенные от правды, заставляющей верить в пророчество первого секретаря ЦК КПСС Хрущёва: «Нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме!» Наверное, кто-то и верил, но у мамы и брата Виктора было своё отношение к идеологии социализма и власти.
«Я просыпаюсь. В хате еще темно. Но ах, как же радостно ощущать и тепло, исходящее от большого, выбеленного под праздник тела печки, и аромат только что выпеченных булок! А еще, - знаю, знаю! – сейчас от порога донесутся сбивчивые голоса ребятишек, славящих Христа, и от их неуверенного и торопливого лепета с привычным «Тётенька, дяденька, с праздником вас, с Рождеством* Христовым!» во мне на весь день поселится непонятное (что причиной?), но светлое чувство».
С мукой в те времена тоже было плохо, но мама всегда сберегала мучички, - именно так называла её, - чтобы к Рождеству испечь булки. И вот после очередного рождественского лопотанья детишек, еще бегавших тогда по домам в этот великий праздник, я и сделала эту запись, по которой потом написала рассказ «Лимон на снегу». А тогда шло очередное наступление на религию, - закрывали храмы, прятали в лагеря священников под «мудрым руководством» ЦК и её первого секретаря Никиты Хрущева, пообещавшего показать стране «последнего попа».
«Снег почти растаял, но за ночь деревья покрылись инеем, утром вспыхнуло солнце, ударил морозец… Красота!
...Вот я и не работаю в библиотеке, - мама настояла на этом, сказав: «Прямо на глазах моя девка таить, и настолько слаба стала, настолько!.. Того и гляди чахоткой заболеить!»
Приходя с работы, я сразу ложилась, - не было ни сил, ни желания даже поесть, - и мама вначале отпаивала меня чаем из ложечки, а потом я вставала и ужинала. Почему так уставала? Может, потому, что мой начальник майор Михайленко часто доводил меня до слез, заставляя делать то, что казалось унизительным, - разносить по домам газеты, за которыми офицеры в этот день не пришли в библиотеку. А, может, выматывали те двенадцать-пятнадцать контрольных работ, - уже училась заочно в Ленинградском институте Культуры, - которые надо было написать и отослать в институт. А еще каждый день помогала маме на парниках, в огороде, да и на танцы хотелось успеть, - заходили подружки, ждали, - так что, мама была права: я таяла день ото дня, и уже пропадало желание ходить в парк, в кино, а только хотелось забиться в уголок и лежать.
«Прочитала «Маленького принца» Антуана де Сент Экзюпери* и будто утолила жажду из светлого родника.
... Сегодня приезжал к нам на черной «Волге» Владимир Константинович Соколовский, первый секретарь Обкома по идеологии, - Виктор редактирует его рассказы, готовит их к изданию. Какой он красивый и умный!»
Мой родной дом… Вместо забора - кусты жёлтой акации, перед ним - поляна, покрытая муражком, упругой травкой с мелкими плотными стебельками и листочками, которые быстро отрастают, как их ни вытаптывай, возле дома – огород с грядками и картошкой, в доме – тюлевые занавесочки на окнах, ситцевые – на дверях и мебель… если можно её, соструганную и сбитая братом, так назвать. И вот к этому тихому обиталищу подкатывает чёрная «Волга» (теперь обилие машин – привычное дело, но в то время они были редкостью, а на «Волгах» ездили только работники Обкома партии), из неё выходит совсем ещё не старый седоватый, красивый мужчина в золотых очках и одежда на нём – не только для того, чтобы было тепло (как мы привыкли), но еще и красива. Он приветлив, говорит необычно, умно... Ну, как было мне, романтичной провинциалке, не плениться «всем этим»!
«Снова приезжал Владимир Константинович. Когда увидела, что выходит из машины, то сердце забилось и покраснела. Да и он так смотрел на меня! Привез нам с мамой коробку конфет и букет роз».
Смотрю на фотографию Владимира Константиновича… Не помню, когда и где его фотографировала? Но тогда он уже в Обкоме не работал, а был секретарем местного Союза писателей и в Карачев не приезжал. Но с братом они встречались («ВК» - так называл его Виктор), и по-прежнему писал рассказы, издавая небольшими книжками. Каким он был как человек? Со слов брата, - не очень образованным, не очень начитанным и не «винтиком» Партии. Таких, как он, я, позже работая режиссером и разъезжая по области с киносъемками, встречала не раз, - людьми они были закрытыми, «в себе», и именно эта их закрытость предполагала, что в них осталось своё, не партийное отношение к жизни.
«Мама рассказала:
Прапрабабку мою по материнской линии звали КулАбиха. Родилась в 1830 году и была красивой блондинкой с серыми глазами. Замуж выдали лет четырнадцати и когда пришли сватать, забилась на печку, ревела, а будущая свекровь утешила:
- Чаво ревёшь-то? Всех девок замуж выдають.
Мужа звали Фёдором, родила она пятнадцать детей, а выжили только трое: Гришка, Федор и Аниска. Была и Аниска очень красивая, а когда пошла работать на железную дорогу, то познакомилась с Алексеем Болдыревым по прозвищу Писаревым, потому что батя его служил писарем, да и он был грамотный.
- Приду свататься, - сказал Аниске вскорости.
И сосватал. Утром, после свадьбы, молодые проснулись, а через дыру в хате собака лезет. Собралась Аниска готовить обед, а соли нету, вот и отдала мужу свои деньги, которые собрала на Троицу. Пошел тот в лавку, купил десять фунтов соли, хлеба.
А жили они на Масловке, что под Карачевом, и была у них вначале одна лошадь, потом купили телёнка, еще одну лошадку, которая жеребилась каждый год, поэтому через несколько лет было уже три. Стал Алексей на этих лошадях ездить в извоз, возить за пятьдесят километров от Карачева, в Брянск, купцам зерно, товары, и стали они зажиточными хозяевами. «Где лад - там и клад».
А мои предки по отцовской линии – Листафоровы - имели мельницу, мололи крестьянам зерно. Свекровь родила четырнадцать детей, из которых мальчики выживали, а девочки умирали».
В то время я не предполагала, что такие рассказики мамы через много лет так увлекут меня, что стану записывать их и на магнитофон, который буду брать на работе (пока не заподозрят: и зачем режиссёр берёт так часто?.. ведь магнитофоны - только для журналистов радио, и перестанут выдавать), а потом в ученические тетради. И записки эти станут для меня на долгие годы увлечением, терзанием и радостью, когда начну редактировать их, выстраивать композиционно, «монтировать», стараясь сохранить интонации маминой речи, местный выговор, - станут тем, с чем интересно и осмысленно жить.
В две тысячи первом году из них напишу повесть, издам в местной типографии под названием «Негасимая лампада», а когда появится Интернет, переименую на «Ведьма из Карачева» (соседи так «окрестили» маму), выпущу «в свободный полёт» в Прозу. Ру, помещу и на другие лит. сайты. Пусть читают те, кто захочет узнать правду о социалистическом периоде жизни России со слов мамы, которая была его ровесницей (1903-1994).
«Владимир Константинович приезжал со своим сыном. Как же он не похож на отца! И некрасивый, и какой-то развязный. Если Владимир Константинович будто бы и не замечает нашей обстановки, то Сашка вначале покачал табуретку, усмехнулся и только потом сел. Нет, он совсем не такой, как его отец».
Когда я уже работала на телевидении, пришел к нам Сашка вторым режиссером и оказалось, что не был он таким уж неприятным, - мы с ним были в хороших отношениях, - но для меня его восприятие жизни казалось каким-то несерьезным. Да и в характере было нечто от шалопая, хотя зачастую и обаятельное. Теперь-то часто кажется: а, может, так и надо было относиться к жизни? Не педалировать, не драматизировать события, чаще защищаться юмором? А тогда была я главным режиссером и ко всем выходкам Сашки относилась без юмора (хотя и не «педалировала»). Ну, например, монтировал он кино-плёнку совсем не всматриваясь крупный ли там план, средний или общий? Да и не отсчитывал их на секунды, а просто наматывал плёнку на ладонь и бросал монтажнице. Примерно через год, когда что-то натворил в командировке, - то ли лося подстрелил, то ли свинью колхозную, - его неожиданно уволили. К тому времени Владимир Константинович уже не мог его защитить, - был на пенсии, - и позвонил мне: «Может, как-то уладите это дело?» И я попыталась, но безуспешно. Было неудобно перед «В.К.», но что могла сделать, если «дело» сына дошло до Обкома с формулировкой: «Поступок режиссера А. Соколовского несовместим с поведением работника идеологической организации».
«Шли два пьяных мужика. Длинный в фуфайке и стоптанных валенках вёл под руку маленького в больших сапогах со сдвинутой на затылок кепкой. И выделывали они замысловатые коленца под песню: «Вот закончится срок приговора и наступит свободы пора...» и пели, не коверкая слов. Прохожие улыбались, да и я не смогла не улыбнуться, но еще вспыхнуло и чувство жалости к ним.
... Владимир Константинович устроил Виктора директором киносъемочной группы на телевидение в Брянске. Работа ему нравится, но плохо, что он там очень скучает, не хочет искать квартиру и каждый день приезжает домой.
Мое письмо маме, когда она ездила в гости к старшему сыну Николаю в Ленинград: «Как тебе гостится? Хотя бы написала несколько срок! А у меня с котами и собакой мука, ничего, паразиты, не жрут! Я уж думала: не объявили ль голодовку с требованием твоего возвращения? Но оказалось, что нет. Вчера купила сто грамм конской колбасы, про которую поют: «Сперва ты меня носила, теперь я тебя ношу», сварила им похлебку, приправила этой самой колбасой, так сразу и сожрали. Но оставшийся кусок кто-то из них ночью утащил, вот теперь и гадай: чем кормить?
А так все нормально. В доме у нас тепло по сравнению с улицей, и ниже пяти градусов температура не опускалась. Виктор отснял еще один фильм. Ну и хохотали же мы, когда его показывали по телевизору! Вначале запустили вверх ногами, а мы сидим и думаем: что бы это значило? А вообще-то фильм там очень хвалили и ставили в пример всем операторам. И ты в нём была ты со своими пирогами, именно это всем и понравилось. А еще: прислали мне письмо из института, - надо пройти практику в областной библиотеке, - так что придется ехать в Брянск, в нашей-то нет ни методического отдела, ни библиографического. Одна я этого не решу, поэтому, когда приедешь, будем думать».
Уже давным-давно низко нависшие тучи, холодный моросящий дождь, на улице грязь, грязь, грязь! Кажется, проникает и в мысли.
... Наверное, несет меня по течению. И не во что вцепиться, чтобы пристать к берегу, обрести успокоение. Неужели вот так - всю жизнь?
... Из «Сиддхартхи» Герман Гессе*:
«-Ты похожа на меня, Камала. У тебя, как и у меня, внутри имеется тихое убежище, куда ты можешь уйти в любой час и чувствовать себя дома. А большинство людей похожи на листья: они носятся в воздухе, кружатся, но, в конце концов, все равно падают на землю; другие же - и их немного - словно звезды: они движутся по определенному пути, и никакой ветер не заставит их свернуть с него, потому что в самих себе несут свой закон и свой путь».
Так кто же я? Кружащийся и падающий листок или звездочка, которая «движется по определенному пути»? Не знаю».
Только через годы пойму: когда остаюсь наедине с собой, тогда и чувствую себя в том самом «тихом убежище», о котором писал Гессе.
А в семьдесят втором закончу первые главы этого повествования и два года не буду делать записей, - родится сын, мама сломает ногу и надо будет каждую неделю ездить в Карачев. Но с семьдесят третьего снова открою дневник и уже стану делать их регулярно, не предполагая, что станут они для меня не только «тихим убежищем», но и чем-то вроде бездонного колодца, в который вглядываюсь и до сих пор.
*Гаэтано Доницетти (1797-1848) - Итальянский оперный композитор.
*Если бы молодость знала, если бы старость могла». - Из эпиграммы французского писателя и филолога-полиглота Анри Этьена (1531-1598).
*Виктор Гюго (1802-1885) - Французский писатель, поэт, драматург, глава романтизма.
*Комсомол - Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи (ВЛКСМ).
*Февральская революция - Массовые антиправительственные выступления с 8
марта 1917 по 16-е, приведшие к свержению российской монархии и созданию Временного правительства.
*Великая Октябрьская революция - Условное название революционных событий, произошедших в России в ноябре 1917 году.
*КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.
*Освоение целины - введение в оборот целинных земель в Казахстане в 1954 -1965 годах.
*Иосиф Сталин (Джугашвили) (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*Георгий Маленков (1901-1988) - Советский партийный и государственный деятель, генерал-лейтенант, соратник И. В. Сталина.
*Никита Хрущёв (1894-1971) - Первый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 годы.
*Рождество - Ежегодный православный праздник в честь рождения Иисуса Христа. Отмечается 7 января.
*Антуан де Сент-Экзюпери(1900-1944) - Французский писатель, поэт, эссеист и лётчик.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник, лауреат Нобелевской премии.
Глава 4 Моё тихое убежище
Из дневника
1956
.«Ехала поездом в Брянск на семинар, рядом играли в карты ребята. При проверке у них не оказалось билетов. Троих контролеры увели, четвертый пошел сам и пятый бросил ему вдогонку:
- Вот дурак!
Потом помедлил и пошел следом.
А на семинаре... Весь день – лекции, лекции, от которых становилось муторно, - чудовищный идеологический аппарат хочет сделать из нас существ, которые только бы подчинялись и не пытались думать».
В тот год дневниковых записей я почти не делала, - наверное, работать было интереснее, чем учиться, да и времени свободного было меньше, - но записная книжка была. А работать я пошла через пару месяцев после окончания школы, мой дядя устроил меня в воинскую часть библиотекарем в клуб. Но вначале ездила в Ленинград поступать в Технологический институт, ведь там училась соседка и так интересно рассказывала о нём!
Поезд тащился почти два дня, я лежала на верхней полке, за всю дорогу ничего не ела и плакала, - казалось, что расстаюсь с родным домом навсегда – и так настрадалась, что при подъезде к Ленинграду вышла в тамбур и упала в обморок. Но отчаяние мое было напрасным, - провалилась по химии. На оставшиеся деньги купила бусы, а на обратную дорогу запаслась только тремя помидорами и буханкой хлеба.
Книг в моей библиотеке было тысячи три, читателей мало и каждый день начинался с того, что надо было получить газеты, расписать и раздать подписчикам. Иногда посылали меня в областной город на окружные семинары, которые вёл подполковник Шаманин, и как-то сразу он «положил на меня глаз», а потом и приезжать стал, - придёт в библиотеку и угощает конфетами. Видела, что нравлюсь ему, но это только смущало, хотя, конечно, и льстило: такой человек и...
А еще при клубе художником-оформителем работал Игорь Борисов. Был он старше меня лет на восемь, строен, почти красив, но непонятен, - сдержан, немногословен, с какой-то неожиданной реакцией на мои слова, эмоции, - и всё фотографировал меня, так что о тех годах у меня сохранилось много фотографий.
Из записной книжки:
«Русский чудо-человек»!
«Врага уничтожить - большая заслуга, но друга спасти - высшая честь».
«Любовный напиток» - опера Доницетти «Всего на земле 2,5 миллиарда человек. Как нас много!
«Если бы молодость знала, если бы старость могла!»* Узнать, кто это написал?
«Семь меринов, а сама – передом».
«Волк и считанных овец дерёт».
(Мои четверостишия):
Прогнала ветер северный,
Призвала только южный,
Ручьями песнь прощальную
Пропела гимн зиме…
Мелодию печальную,
Тревожную, прощальную,
Ручьём снегов подтаявших
Слагаешь ты зиме
Виктор Гюго*. «Отверженные».
«Как и утром, он смотрел на мелькавшие перед ним деревья, соломенные крыши, вспаханные поля, - пейзаж, менявшийся при каждом повороте дороги. Такое созерцание иногда целиком поглощает душу, и почти освобождает ее от необходимости думать. Видеть тысячи предметов в первый и последний раз, – что может быть печальнее этого и вместе с тем глубже? Быть может, в самом туманном уголке своего сознания, он сопоставлял эти изменчивые горизонты с человеческим бытием. Все жизненные явления непрерывно бегут от нас. Сумрак чередуется со светом; после яркой вспышки – тьма; каждое событие – поворот дороги. Вы смотрите, спешите, протягиваете руки, чтобы схватить мимолетное видение и вдруг приходит старость. Вы чувствуете какой-то толчок, вокруг черно; вы смутно различаете перед собой темные врата; угрюмый конь жизни, который привез вас сюда, останавливается, и некто, с закрытым лицом, некто, неведомый вам, уже распрягает его во мраке».
«Мне уже восемнадцать! «Живу ли я, умру ли я, а мошка все ж счастлива».
(Список секретарей комсомольских* организаций, членов бюро, в их числе и я.)
...Организовать вечер, посвященный 50-летию февральской революции*. Если не организую, то я – трус».
Почему боялась стать трусом? Ведь о февральской революции в наших учебниках истории не упоминалось, - положено было знать только о великой октябрьской*, которую теперь называют большевистским переворотом.
Из дневника:
«Сегодня мама рассказала, как в морозы три колхозницы пошли в поле, набрали картофельной ботвы, чтобы протопить печки, а их заметил председатель, проезжавший на мотоцикле, и приказал бросить вязанки. Две женщины бросили, а третья нет.
- Ах, ты так? – крикнул.
И развернул мотоцикл, сбил её с ног. Попала она в больницу, а председатель еще и пригрозил ей: если дочка не вернется в колхоз, то отнимет приусадебную землю. И теперь ее красивую дочь сокращают с работы в городке, посылают назад, в колхоз. Вот так… А в наших песнях поют: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
«Иногда хочется попасть на необитаемый остров, целоваться с собаками, обнимать любую скотину, но не людей, - часто вызывают тоску. Ну, почему, почему они такие серые и жалкие!
... Мама рассказала, как хотела украсть ведро картошки у соседей для нас, голодных. Надо записать.
(Моё стихотворение)
Ветер холодный, резкий
В лицо мне бросает снегом,
Срывает одежду, дерзкий,
Морозит и душу и тело.
Иду я ему навстречу.
Приду я к желанной цели!
И злее метели были,
Сломить же меня не сумели.
Нет-нет! Не пойду дорогой,
Которой другие крадутся.
Для них этот ветер – попутный,
Назад им уже не вернуться.
Пусть ветер воет, тоскуя,
Пусть яростней, злее погода,
Но дань свою донесу я –
Искру тепла для народа».
Идеология КПСС* во многом была фальшивая, - писали одно, а в жизни было иначе, - но наши юные, наивные души схватывали её призывы «жить только во имя народа и для народа», вот и это моё стихотворение было искренним.
Из записной книжки:
«Моя характеристика: Весьма вспыльчива. Не терпит лжи. Любит энергичных, веселых, отзывчивых, добрых людей, природу, музыку, красоту, изящество. Слишком самолюбива. Себя не уважает, иногда даже презирает. Меланхолична часто. Если полюбит, то пойдет за ним на край света.
… Были с сестрой в Доме культуры на проводах колхозных ребят на целину*. Ораторы со сцены «держали» речи по бумажкам, а прямо перед ними в первом ряду сидели те, кто уезжал, и были тощие, заморенные, в летней обуви. А ведь зима!
…Из газеты «Правда»: «Январский пленум поставил задачу довести валовой сбор зерна за пять лет не менее чем до десяти миллиардов пудов, поднять целины тридцать миллионов гектаров». От пропаганды по радио, от заседаний, собраний, конференций, докладов хочется стать дикарем, лазить по деревьям, есть сырое мясо и (самое страшное!) убивать ИХ!»
Если бы тогда мой блокнот с такой записью попал в руки бдительного комсомольца, мне мало не показалось бы.
А жили мы тогда в такой «социальной обстановке.
После смерти Сталина* надеялись на какие-то перемены к лучшему, но кроме нового имени вождя КПСС Маленкова* ничего не изменилось. Потом его сменил Никита Хрущёв*, вскоре «развернулась компания» по призыву комсомола ехать осваивать целину. И молодежь поехала в Казахстанские степи из городов, а больше – из деревень, потому что оставаться в колхозах было голодно, да к тому же и паспорт на целине можно было получить (колхозники тогда были еще крепостными, - беспаспортными). И целину распахали, засеяли. - уже на второй год был собран огромный урожай зерна, из которого (узнаем только через десятки лет, что три четвертых пропало, - не смогли вывезти и оно сгорело в буртах, было расклевано птицами). И четыре года продолжался этот эксперимент, нарушивший экологию того края, а когда над распаханными полями закружились песчаные бури, то с шестьдесят третьего газеты перестанут пестреть заголовками о «новой победе Партии и правительства».
Но при Хрущёве объявлялись новые призывы: об укрупнении деревень (в результате чего будет уничтожено более тысячи мелких селений), о внедрении торфо-перегнойных горшочков. А после того, как вождь КПСС съездит в США и развернет компанию по внедрению кукурузы, надеясь именно ею спасти голодающую страну, стоящую в очередях за хлебом и молоком, и объявит: «Догоним и перегоним Америку!», то выйдет постановление, по которому в деревнях запретят держать скот, станут отбирать его у частников, чтобы выполнить «намеченные планы сдачи мяса государству», - в колхозах от бескормицы «поголовья» оставалось мало, - и только в течение нескольких месяцев «скупят» двести пятьдесят семь тысяч коров, тут же отобрав у сельчан сенокосы, урезав приусадебные участки (которые, кстати, потом зарастут травой), и очереди за молоком в городах удлинятся за счет обобранных и голодающих «доблестных тружеников колхозной деревни».
Потом Хрущев бросит новый клич: надо накормить страну кроликами! И под фермы «по разведению» начнут отдавать даже сельские клубы, школы. Но не спасут и кролики, а при всеобщем дефицит продуктов, начнутся волнения в Новочеркасске, Краснодаре, Вилюйске, и как после Великой Отечественной войны, снова введут карточки.
Вот при таких событиях будем жить, пропагандой защищенные от правды, заставляющей верить в пророчество первого секретаря ЦК КПСС Хрущёва: «Нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме!» Наверное, кто-то и верил, но у мамы и брата Виктора было своё отношение к идеологии социализма и власти.
«Я просыпаюсь. В хате еще темно. Но ах, как же радостно ощущать и тепло, исходящее от большого, выбеленного под праздник тела печки, и аромат только что выпеченных булок! А еще, - знаю, знаю! – сейчас от порога донесутся сбивчивые голоса ребятишек, славящих Христа, и от их неуверенного и торопливого лепета с привычным «Тётенька, дяденька, с праздником вас, с Рождеством* Христовым!» во мне на весь день поселится непонятное (что причиной?), но светлое чувство».
С мукой в те времена тоже было плохо, но мама всегда сберегала мучички, - именно так называла её, - чтобы к Рождеству испечь булки. И вот после очередного рождественского лопотанья детишек, еще бегавших тогда по домам в этот великий праздник, я и сделала эту запись, по которой потом написала рассказ «Лимон на снегу». А тогда шло очередное наступление на религию, - закрывали храмы, прятали в лагеря священников под «мудрым руководством» ЦК и её первого секретаря Никиты Хрущева, пообещавшего показать стране «последнего попа».
«Снег почти растаял, но за ночь деревья покрылись инеем, утром вспыхнуло солнце, ударил морозец… Красота!
...Вот я и не работаю в библиотеке, - мама настояла на этом, сказав: «Прямо на глазах моя девка таить, и настолько слаба стала, настолько!.. Того и гляди чахоткой заболеить!»
Приходя с работы, я сразу ложилась, - не было ни сил, ни желания даже поесть, - и мама вначале отпаивала меня чаем из ложечки, а потом я вставала и ужинала. Почему так уставала? Может, потому, что мой начальник майор Михайленко часто доводил меня до слез, заставляя делать то, что казалось унизительным, - разносить по домам газеты, за которыми офицеры в этот день не пришли в библиотеку. А, может, выматывали те двенадцать-пятнадцать контрольных работ, - уже училась заочно в Ленинградском институте Культуры, - которые надо было написать и отослать в институт. А еще каждый день помогала маме на парниках, в огороде, да и на танцы хотелось успеть, - заходили подружки, ждали, - так что, мама была права: я таяла день ото дня, и уже пропадало желание ходить в парк, в кино, а только хотелось забиться в уголок и лежать.
«Прочитала «Маленького принца» Антуана де Сент Экзюпери* и будто утолила жажду из светлого родника.
... Сегодня приезжал к нам на черной «Волге» Владимир Константинович Соколовский, первый секретарь Обкома по идеологии, - Виктор редактирует его рассказы, готовит их к изданию. Какой он красивый и умный!»
Мой родной дом… Вместо забора - кусты жёлтой акации, перед ним - поляна, покрытая муражком, упругой травкой с мелкими плотными стебельками и листочками, которые быстро отрастают, как их ни вытаптывай, возле дома – огород с грядками и картошкой, в доме – тюлевые занавесочки на окнах, ситцевые – на дверях и мебель… если можно её, соструганную и сбитая братом, так назвать. И вот к этому тихому обиталищу подкатывает чёрная «Волга» (теперь обилие машин – привычное дело, но в то время они были редкостью, а на «Волгах» ездили только работники Обкома партии), из неё выходит совсем ещё не старый седоватый, красивый мужчина в золотых очках и одежда на нём – не только для того, чтобы было тепло (как мы привыкли), но еще и красива. Он приветлив, говорит необычно, умно... Ну, как было мне, романтичной провинциалке, не плениться «всем этим»!
«Снова приезжал Владимир Константинович. Когда увидела, что выходит из машины, то сердце забилось и покраснела. Да и он так смотрел на меня! Привез нам с мамой коробку конфет и букет роз».
Смотрю на фотографию Владимира Константиновича… Не помню, когда и где его фотографировала? Но тогда он уже в Обкоме не работал, а был секретарем местного Союза писателей и в Карачев не приезжал. Но с братом они встречались («ВК» - так называл его Виктор), и по-прежнему писал рассказы, издавая небольшими книжками. Каким он был как человек? Со слов брата, - не очень образованным, не очень начитанным и не «винтиком» Партии. Таких, как он, я, позже работая режиссером и разъезжая по области с киносъемками, встречала не раз, - людьми они были закрытыми, «в себе», и именно эта их закрытость предполагала, что в них осталось своё, не партийное отношение к жизни.
«Мама рассказала:
Прапрабабку мою по материнской линии звали КулАбиха. Родилась в 1830 году и была красивой блондинкой с серыми глазами. Замуж выдали лет четырнадцати и когда пришли сватать, забилась на печку, ревела, а будущая свекровь утешила:
- Чаво ревёшь-то? Всех девок замуж выдають.
Мужа звали Фёдором, родила она пятнадцать детей, а выжили только трое: Гришка, Федор и Аниска. Была и Аниска очень красивая, а когда пошла работать на железную дорогу, то познакомилась с Алексеем Болдыревым по прозвищу Писаревым, потому что батя его служил писарем, да и он был грамотный.
- Приду свататься, - сказал Аниске вскорости.
И сосватал. Утром, после свадьбы, молодые проснулись, а через дыру в хате собака лезет. Собралась Аниска готовить обед, а соли нету, вот и отдала мужу свои деньги, которые собрала на Троицу. Пошел тот в лавку, купил десять фунтов соли, хлеба.
А жили они на Масловке, что под Карачевом, и была у них вначале одна лошадь, потом купили телёнка, еще одну лошадку, которая жеребилась каждый год, поэтому через несколько лет было уже три. Стал Алексей на этих лошадях ездить в извоз, возить за пятьдесят километров от Карачева, в Брянск, купцам зерно, товары, и стали они зажиточными хозяевами. «Где лад - там и клад».
А мои предки по отцовской линии – Листафоровы - имели мельницу, мололи крестьянам зерно. Свекровь родила четырнадцать детей, из которых мальчики выживали, а девочки умирали».
В то время я не предполагала, что такие рассказики мамы через много лет так увлекут меня, что стану записывать их и на магнитофон, который буду брать на работе (пока не заподозрят: и зачем режиссёр берёт так часто?.. ведь магнитофоны - только для журналистов радио, и перестанут выдавать), а потом в ученические тетради. И записки эти станут для меня на долгие годы увлечением, терзанием и радостью, когда начну редактировать их, выстраивать композиционно, «монтировать», стараясь сохранить интонации маминой речи, местный выговор, - станут тем, с чем интересно и осмысленно жить.
В две тысячи первом году из них напишу повесть, издам в местной типографии под названием «Негасимая лампада», а когда появится Интернет, переименую на «Ведьма из Карачева» (соседи так «окрестили» маму), выпущу «в свободный полёт» в Прозу. Ру, помещу и на другие лит. сайты. Пусть читают те, кто захочет узнать правду о социалистическом периоде жизни России со слов мамы, которая была его ровесницей (1903-1994).
«Владимир Константинович приезжал со своим сыном. Как же он не похож на отца! И некрасивый, и какой-то развязный. Если Владимир Константинович будто бы и не замечает нашей обстановки, то Сашка вначале покачал табуретку, усмехнулся и только потом сел. Нет, он совсем не такой, как его отец».
Когда я уже работала на телевидении, пришел к нам Сашка вторым режиссером и оказалось, что не был он таким уж неприятным, - мы с ним были в хороших отношениях, - но для меня его восприятие жизни казалось каким-то несерьезным. Да и в характере было нечто от шалопая, хотя зачастую и обаятельное. Теперь-то часто кажется: а, может, так и надо было относиться к жизни? Не педалировать, не драматизировать события, чаще защищаться юмором? А тогда была я главным режиссером и ко всем выходкам Сашки относилась без юмора (хотя и не «педалировала»). Ну, например, монтировал он кино-плёнку совсем не всматриваясь крупный ли там план, средний или общий? Да и не отсчитывал их на секунды, а просто наматывал плёнку на ладонь и бросал монтажнице. Примерно через год, когда что-то натворил в командировке, - то ли лося подстрелил, то ли свинью колхозную, - его неожиданно уволили. К тому времени Владимир Константинович уже не мог его защитить, - был на пенсии, - и позвонил мне: «Может, как-то уладите это дело?» И я попыталась, но безуспешно. Было неудобно перед «В.К.», но что могла сделать, если «дело» сына дошло до Обкома с формулировкой: «Поступок режиссера А. Соколовского несовместим с поведением работника идеологической организации».
«Шли два пьяных мужика. Длинный в фуфайке и стоптанных валенках вёл под руку маленького в больших сапогах со сдвинутой на затылок кепкой. И выделывали они замысловатые коленца под песню: «Вот закончится срок приговора и наступит свободы пора...» и пели, не коверкая слов. Прохожие улыбались, да и я не смогла не улыбнуться, но еще вспыхнуло и чувство жалости к ним.
... Владимир Константинович устроил Виктора директором киносъемочной группы на телевидение в Брянске. Работа ему нравится, но плохо, что он там очень скучает, не хочет искать квартиру и каждый день приезжает домой.
Мое письмо маме, когда она ездила в гости к старшему сыну Николаю в Ленинград: «Как тебе гостится? Хотя бы написала несколько срок! А у меня с котами и собакой мука, ничего, паразиты, не жрут! Я уж думала: не объявили ль голодовку с требованием твоего возвращения? Но оказалось, что нет. Вчера купила сто грамм конской колбасы, про которую поют: «Сперва ты меня носила, теперь я тебя ношу», сварила им похлебку, приправила этой самой колбасой, так сразу и сожрали. Но оставшийся кусок кто-то из них ночью утащил, вот теперь и гадай: чем кормить?
А так все нормально. В доме у нас тепло по сравнению с улицей, и ниже пяти градусов температура не опускалась. Виктор отснял еще один фильм. Ну и хохотали же мы, когда его показывали по телевизору! Вначале запустили вверх ногами, а мы сидим и думаем: что бы это значило? А вообще-то фильм там очень хвалили и ставили в пример всем операторам. И ты в нём была ты со своими пирогами, именно это всем и понравилось. А еще: прислали мне письмо из института, - надо пройти практику в областной библиотеке, - так что придется ехать в Брянск, в нашей-то нет ни методического отдела, ни библиографического. Одна я этого не решу, поэтому, когда приедешь, будем думать».
Уже давным-давно низко нависшие тучи, холодный моросящий дождь, на улице грязь, грязь, грязь! Кажется, проникает и в мысли.
... Наверное, несет меня по течению. И не во что вцепиться, чтобы пристать к берегу, обрести успокоение. Неужели вот так - всю жизнь?
... Из «Сиддхартхи» Герман Гессе*:
«-Ты похожа на меня, Камала. У тебя, как и у меня, внутри имеется тихое убежище, куда ты можешь уйти в любой час и чувствовать себя дома. А большинство людей похожи на листья: они носятся в воздухе, кружатся, но, в конце концов, все равно падают на землю; другие же - и их немного - словно звезды: они движутся по определенному пути, и никакой ветер не заставит их свернуть с него, потому что в самих себе несут свой закон и свой путь».
Так кто же я? Кружащийся и падающий листок или звездочка, которая «движется по определенному пути»? Не знаю».
Только через годы пойму: когда остаюсь наедине с собой, тогда и чувствую себя в том самом «тихом убежище», о котором писал Гессе.
А в семьдесят втором закончу первые главы этого повествования и два года не буду делать записей, - родится сын, мама сломает ногу и надо будет каждую неделю ездить в Карачев. Но с семьдесят третьего снова открою дневник и уже стану делать их регулярно, не предполагая, что станут они для меня не только «тихим убежищем», но и чем-то вроде бездонного колодца, в который вглядываюсь и до сих пор.
*Гаэтано Доницетти (1797-1848) - Итальянский оперный композитор.
*Если бы молодость знала, если бы старость могла». - Из эпиграммы французского писателя и филолога-полиглота Анри Этьена (1531-1598).
*Виктор Гюго (1802-1885) - Французский писатель, поэт, драматург, глава романтизма.
*Комсомол - Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи (ВЛКСМ).
*Февральская революция - Массовые антиправительственные выступления с 8
марта 1917 по 16-е, приведшие к свержению российской монархии и созданию Временного правительства.
*Великая Октябрьская революция - Условное название революционных событий, произошедших в России в ноябре 1917 году.
*КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.
*Освоение целины - введение в оборот целинных земель в Казахстане в 1954 -1965 годах.
*Иосиф Сталин (Джугашвили) (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*Георгий Маленков (1901-1988) - Советский партийный и государственный деятель, генерал-лейтенант, соратник И. В. Сталина.
*Никита Хрущёв (1894-1971) - Первый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 годы.
*Рождество - Ежегодный православный праздник в честь рождения Иисуса Христа. Отмечается 7 января.
*Антуан де Сент-Экзюпери(1900-1944) - Французский писатель, поэт, эссеист и лётчик.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник, лауреат Нобелевской премии.
Глава 5 Пленительный миф весны
1956-1957
«Вчера, в клубе на танцах, он не отходил от меня весь вечер, а если и отходил, то наблюдал за мной издали. Конечно, меня это радовало, но почему-то убежала к себе в библиотеку, быстро оделась, не понимая, зачем это делаю? На улицу!.. Но он догнал.
И в этот вечер всё было чудесно! И молодой месяц, и чуть слышное поскрипывание льда под ногами, и даже кот, который встретил возле дома».
Из молодых офицеров, присланных осенью в воинскую часть, мне особенно никто не нравился. Правда, Эрик, - немногословный, красивый, всегда застегнутый на все пуговицы, - был мне симпатичнее других, но в то же время и отталкивал своей закрытостью. Полным антиподом Эрику был Витька Рябушкин, - некрасивый, высокий, сутуловатый, всегда расстегнутый и даже с офицерской фуражкой набекрень,- тоже не вызывал симпатий и когда видела его, возникало желание что-то подтянуть, подкрутить в этом разлаженном «механизме», чтобы шагал уверенней и не так уж нелепо висели на нём шинель или китель. Еще был Олег, тоже некрасивый, но более всех уверенный в себе и даже нагловатый, но не делавший попытки приударить за мной. Зато Вася Яхимович, кругленький, темноволосый, краснощекий и веселый крепыш, с первого же дня знакомства стал настигать меня и уже через месяц сделал предложение руки и сердца. Но в феврале пятьдесят шестого прислали еще одного... Юрка не был красив, - негустые, светлые волосы над высоким покатым, напряженным лбом, «безвольный» подбородок под большими яркими губами, но когда смотрел на меня, то из его голубых глаз, очерченных темными длинными ресницами, струился завораживающий свет.
«За стеной библиотеки, в зале, играет радиола. Остаться на танцы? Ведь так хочется увидеть его! Но мне еще надо работать. Не отрываю глаз от двери, - может, войдет?
И пришел! И даже пригласил в кино. Но как идти? Еще не кончен рабочий день. И ушел. Наверное, к той… к Рае Шубиной! Не могу писать, дрожат руки. Неужели люблю его и могу ревновать?
На танцах. Неужели не придёт? Пришел! Я не «замечаю» его, болтаю с Алёной, но краем глаза вижу: через весь зал идет к нам! Подошёл, взял за руку. Какие у него глаза!.. Я тону в них, я побеждена».
(Моё стихотворение)
Тихая мягкая полночь,
Плавно снежинки летят,
Кленам, березам готовят
Белый, пушистый наряд.
Кажется, мне, что прекрасней
Не будет ночей никогда!
Все потому, что впервые
Ты провожаешь меня.
Тихая мягкая полночь.
Молча снежинки летят.
Не говорим мы ни слова,
Но ведь сердца говорят!
Вот уже четвертый день не вижу его. Неужели не приходит из-за того, что плохо расстались в последний раз? Он не хотел, чтобы я уходила и не подавал руки, а я повернулась и ушла. Догнал, взял за плечи:
- Учти, у меня есть самолюбие, - опустил руки, добавил: - А теперь иди.
Все эти дни думаю только о нём.
(Моё стихотворение)
Люблю ли я тебя - не знаю.
И кто подскажет мне ответ?
Но без тебя всегда скучаю.
Люблю ли я тебя, иль нет?
Лишь только издали увижу,
Забьется сердце и замрет.
Но любит ли тебя, - не знаю.
И кто подскажет мне ответ?
Ах, почему ты не приходишь?
Ведь целый день всё жду и жду!
Меня ты любишь иль не любишь?
Одна я это не пойму.
Наконец-то пришёл! Покраснела, растерялась, а он молча посидел минуты две и вышел. Но на танцах… Ни за что не подошла бы к нему, но подошел он. Как же была благодарна! Через час спросил:
- Ну что, пошли отсюда?
Предложила:
- Еще вальс… с тобой.
Отказался. Повернулся и направился к раздевалке. Глупый, нехороший Юрка! Да разве ж я хотела тебя огорчить? Пусть таким неловким и угловатым бываешь в танце, но как же хорошо видеть твои глаза близко-близко, чувствовать твою руку и ошибаться вместе с тобой!
Не приходишь. Ну, приди хотя бы на минутку! А, впрочем, на минутку не надо. Мне этого будет очень мало.
О, если б ты знал, как хочу я увидеть
Твои голубые, родные глаза!
И голос негромкий и милый услышать.
Я счастлива только бы этим была!
Меня обижал иногда ты, - случалось! -
Но был так внимателен, ласков со мной.
Так что же теперь, что с тобою случилось?
Зачем же обходишь меня стороной?
Так долго, так долго с тобой не встречались!
Ужель огорчить тебя чем-то могла?
А, может быть, в том, что расстались с тобою
Есть и твоя небольшая вина?
Юрка был вчера на танцах, но не подошел, а часов в одиннадцать оделся и ушел. За что издевается надо мной? Ведь так хочется поговорить, посидеть рядом! Он добрый, умный, но слишком самолюбивый.
...Постоянно думать о нём, просыпаться с надеждой увидеть, а потом в библиотеке целый день прислушиваться к шагам и гадать: не он ли?
… Когда вижу издали, появляется щемящая боль в груди. Почему? Сколько мучающих и неразгаданных «почему»! Всё это слишком выматывает душу.
Вчера возле клуба играли в волейбол. Был и Юрка. Я смеялась, но что делалось в моей душе! Уверена, любит меня. Вижу по одному взгляду его дорогих, любимых глаз.
Ветер весенний, развей мое горе!
В далекие степи печаль унеси.
И грусть утопи в темно-синее море,
Но радость и счастье взамен принеси.
Сон:
Сидим с Юркой в какой-то чужой комнате за круглым небольшим столиком. Нет, не понимаю, почему мы здесь?.. но знаю, что он здесь - из-за меня. И сидим мы долго, молча, он что-то пишет, и я не вижу его глаз, но очень хочу! Спросить о чем-то? И вот уже он смотрит на меня… потом вдруг наклоняется, берет мои руки, подносит к губам, быстро-быстро целует. И я счастлива!
Любить - это страдать. Но когда любишь, мир становится другим, - всё озаряется удивительным светом, кажутся добрее люди, перестаешь замечать плохое, уродливое.
И пусть он не любит меня, не обращает внимания, пусть не приходит, но я-то люблю!»
Из дальних уголков памяти проявляю: я, шестилетняя девочка, подолгу смотрю из окна на улицу, где у дороги играют в монеты ребята. Им лет по шестнадцать, и среди них ОН, тот, с которого не свожу глаз. В него влюблена и моя подруга, которая уже во втором классе, и под мою диктовку пишет ЕМУ записку (даже имя его помню!): «Стасик, приходи в овраг сегодня вечером. Мы тебя конфетами угостим».
Похожее было и в школе, в первом классе: он, красивый мальчик с темными волосами, сидит впереди меня, я смотрю на него и, не в силах оторвать от него взгляда, не слышу того, о чем говорит учительница. Из-за этого она как-то закричала на меня, а он вдруг оглянулся и показал мне язык. Как же было стыдно, больно! И сразу его разлюбила.
А позже, в шестом классе, был красивый двоечник Сережка Лашин с последней парты. Помню перемену, почти пустой класс, я стою у парты, но вдруг входит он, идет в мою сторону… и у меня подкашиваются ноги, я сажусь.
«Пришел! Отдала ему свой дневник. Что напишет или кажет?
... (Его ответ):
«Галчонок! С первых строк начинаю не соглашаться с тобой. Ты пишешь, что пригласил тебя в кино нехотя. Я не помню такого. Вполне возможно, что сделала такой вывод, находясь во власти чувства, которое называется ревностью. А, может, эта буря разыгралась в тебе и потому, что не знала о чувствах, которые питаю к тебе. Не согласен и с тем, что ты называешь меня слишком самолюбивым. Ведь каждый человек должен защищать свое «я», иначе им будут пользоваться, как тряпкой. Ты хочешь, чтобы так поступали с тобой? Нет. А, значит, и у тебя оно есть. «Не выставляй своё я»! Мог ли я так сказать? Нет, не мог. Ты ошибаешься, Галчонок!..»
На этом его запись оборвалась. Если для меня уже с четырнадцати лет игра со словом увлекала, то для Юрки написать письмо даже матери было проблемой, а уж ответить мне!.. Помню, как вошел в мою маленькую комнату, вынул из бокового кармана свернутую тетрадь с моими записями и сказал: «Галчонок, прости, не могу писать. Лучше всё скажу. Не обижайся, моя хорошая».
«Долго сидела и думала: что же написать на своей фотографии, которую просил подарить? Но пишу в дневник: «Юрка, дорогой! Любое слово кажется мне таким тусклым по сравнению с тем, что чувствую! Знаешь, после каждого твоего поцелуя во мне вспыхивают какие-то новые ощущения, отчего кажешься ты мне волшебником, обладающим магической силой. И сила эта, отпуская мое бедное сердечко только на какие-то минуты, вновь зажигает неведомым чувством. А глаза! Боже, какими бывают твои глаза в мгновения вспыхнувшей любви! Но именно в такие минуты болью сжимается сердце от невозможности продлить эти неземные мгновенья, об утрате которых и слезы на глазах».
...Почему Юрка мне так дорог? Иногда даже страшно, - чувствую какую-то ответственность за него.
Почему любовь и встреча с прекрасным приносят не только радость, но и грусть? Может, потому, что и то, и другое слишком хрупко, мимолетно, беззащитно, и мы с первого мгновения, не сознавая этого, начинаем прощаться с этими чувствами?
Юрка, вчера я сказала тебе лишнее, прости! Прости и не верь тому, что становишься чужим. Но в те минуты, когда любовь к тебе вспыхивает особенно сильно, вдруг вижу ту сцену с Лорой. Скажи, как мне забыть её? Ведь это может нас разлучить!»
В тот год в Карачев приехала моя подруга детства Лариска, - «дорогой Чижик». Как раз был какой-то праздник и Юрка принес нам продукты, - в воинской части офицерам давали хорошие пайки, - и попросил маму приготовить их, чтобы я, мои подруги и его друзья могли хорошо повеселиться, и вот тогда-то… Среди общего веселья я нечаянно увидела, как Лариска обнимает Юрку. Возможно, то была только её инициатива, - правды я не пыталась узнать, - но с тех пор...
«Юрка, многое, очень многое пережила я, передумала за это время. И ты, наверно, заметил, что стала гораздо сдержаннее. А всему причиной - ты. Ты первый, кому я поверила, кого полюбила, и ты первый, кто обманул мои чувства. Свет во мне погас. Вспыхнет ли снова? Не знаю».
Нет, так ярко влюблённость во мне больше не вспыхивала, но тогда её «костер» стал угасать. Пробовала подбрасывать в него «хворост», пробовала и гасить, но поняла: с костром так можно, но не с любовью. Она должна сама… И любовь моя постепенно таяла. Еще появилась и новые заботы, - поступила на заочное отделение в библиотечный институт, надо было писать контрольные, ездить на сессии, и от постоянной усталости уходили простые радости жизни.
«Пожить бы на необитаемом острове, послушать музыку, почитать, но... Двенадцать контрольных работ отослала, зачтены, и получила вызов на сессию. Скоро надо будет ехать в Ленинград и за месяц сдавать тринадцать экзаменов, зачётов, так что…
Держись, Галочка!»
Институт открыл мне много интересного, хотя и нудные контрольные работы приходилось делать, - по политэкономии социализма, по методике работы в библиотеке, - но зато на сессии случались неожиданные знакомства с книгами институтской библиотеки. Правда, времени для их чтения почти не было, - зачастую даже некогда было сбегать в столовую и приходилось сидеть на одних батонах с чаем, - но всё же с каким восторгом читала пародии философа Владимира Соловьева* на поэтов символистов!
На небесах горят паникадила
А снизу – тьма.
Ходила ты к нему, иль не ходила?
Скажи сама!
Но не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски!
Не то смотри…
Дальше забыла, и поэтому беру с полки томик.
Как леопарды мщенья
Острят клыки!
И не зови сову благоразумья
Ты в эту ночь!
Ослы терпенья и слоны раздумья
Бежали прочь.
Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила, -
В могиле – тьма.
Как же это было необычно! Ведь мы тогда слушали совсем другие стихи, песни, - ясные и понятные, как дважды-два:
«Письмо Юрке:
«Вот я и в Ленинграде. Сдала первый экзамен. Ну, почему мне здесь так томно, скучно, неприветливо? Эти серые камни, удушливый воздух и всё, все чужие! Даже брат Николай. Вчера в театре оперетты смотрела «Поцелуй Чаниты», люди смеялись, смеялась и я, но... Полуголые женщины, слащавые улыбки, плоские, тысячу раз слышанные остроты! Что может пробудить в душе эта белиберда?
Мой дорогой, мой родной! Люблю тебя, скучаю, жду встречи. Твоя непутевая Галка».
Из всех профессоров, читавших установочные лекции, в памяти остался только Леонтьев, знакомивший нас с зарубежной литературой. Его лекции стали для меня открытием, - слушала, словно заворожённая. На экзамены и зачеты ходить к нему боялись, - принимал до двух-трех часов ночи, выгоняя «пачками» и заставляя пересдавать по несколько раз, - но что было делать? Возле аудитории толпились студенты, никто не решался войти, а я махнула рукой: «Будь что будет!» и вошла. Не помню, какие вопросы были в билете, как на них отвечала? Но помню дополнительный: «Когда и где были написаны первые комедии, драмы?» Наугад ответила: «В третьем веке нашей эры, в Риме». А он улыбнулся, приложил палец к губам, - тише, мол, не услышали б сидящие за его спиной студенты, - и поправил полушепотом: «В пятом веке до нашей эры, в Греции». Потом взял мою зачётку, написал в ней что-то и сказал: «Можете идти». Когда вышла и развернула её, то все ахнули: пятерка! Уверена, поставил ее не за знания, – их не было, - а за то, что так!.. слушала его лекции.
«Письмо Юрке:
«Ты, Юрка, хочешь, чтобы я стала твоей женой. Но разве не хочется тебе сохранить хотя бы еще на год те отношения, которыми живем? Разве будут вечера чудесней тех, которые проводим на нашей скамейке? Семейная жизнь впереди, а вот такая может уйти. И навсегда».
Эти слова говорила и ему. Он не обижался, не пробовал грозить, что, мол, если не выйдешь за меня, то… Может, чувствовал, что не может дать того, что ищу, о чём томлюсь?
«Заходила в библиотеку Рая, Юркина прошлая увлечённость. Не поднимая глаз, взяла газеты и вышла, а у меня кольнуло сердце: Юрка, ну почему ты оставил ее ради меня? Она стала бы тебе прекрасной женой, без всяких туманных стремлений. Иди к ней! Я – не для тебя. Беспокойно тебе будет со мной. Мучить буду из-за того, что никогда не стану счастливой. Ну что может меня успокоить? Семья, дети? А если - и тогда?..»
Юркино восприятие жизни было проще, - не помню, чтобы рассуждал о какой-либо книге, картине, - и я пыталась упрятать это ощущаемое в себе, чтобы сохранить, продлить прекрасное чувство влюблённости.
«Юрка, Юрка! Опять мы в ссоре. Ну скажи, зачем причиняем друг другу столько боли?
И зачем часть своей перекладываю на тебя? Лучше бы - одна… Но прости, милый, наверное, делаю это потому, что бывает нестерпимо больно».
Воинская часть, в которой служили офицеры, была артиллерийской. Чем занимались, не знаю, но работу свою кляли, ругали старших по званию, и выпивали. Выпивал и Юрка.
Из-за этого мы ссорились, он только смеялся, уверяя, что для него это не опасно, а тревожилась:
- Как же не опасно? Ведь двоих из-за этого уже демобилизовали!
И все подталкивала его поступить в военную Академию, в которой уже учился мой первый поклонник Вася Яхимович, что он и сделал.
Письма ему в Москву:
«Юрка, милый! Каждую минуту ощущаю, что тебя нет рядом, что ты не придешь ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю, ни через месяц и потому хочется плакать. Сегодня случайно нашла твою папироску, и каким же драгоценным подарком она оказалась! Как отрадно было нюхать ее и вспоминать наши встречи! Боже, как все постыло и пусто без тебя!»
«О, добрый день, мой милый друг!
Что, как твое здоровье?
И как проводишь ты досуг?
Как чувствует себя твой друг?
Прошло ль его томленье?
В письме последнем ты писал,
Что так грызешь свой «мрамор» рьяно!
На это Виктор (брат) сказал:
«Один все зубы поломал,
Грызя его вот так упрямо».
Как я живу? Учу, кручусь,
Седлаю иногда Пегаса,
Но очень мой ленив Пегас
И скачет лишь по четверть часа.
С письмом к тебе я отсылаю
Три фото. Юра, два отдай
Ях. Васе. Умоляю:
Меня пред ним ты защити.
В награду - третье ф. возьми».
«Спасибо, дорогой, за подарки ко дню рождения, они чудесны и очень им рада. Но в то же время, и грустно. Почему? Не знаю, не знаю. Как встретила праздник? Ходили с Клашей в клуб, было там всё в шарах, конфетти, флажках и прочей мишуре. Около двенадцати ребята затащили нас в буфет, там и встретили Новый. И было почти весело потому, что от вина кружилась голова. А как твои экзамены? Трудно? Но знаю, что сдашь все хорошо, ведь ты у меня умница!»
«До свиданья, друг мой! В этот вечер
Чистые сияют огоньки.
Мой любимый, ради нашей встречи
Чувство вот такое же храни.
Ну, а если в жизнь уйдёшь с другою,
Совести своей не упрекай.
Каждый рад дышать опять «Весною»!
Без укора я скажу: «Прощай».
Прости, дорогой, но кажется, твоя любовь ко мне угасает. Непутёвая Галка».
Да нет, не его, а моя угасала. Но не хотела этому верить, - как же без неё? А чем удержать ускользающую, не знала. И те месяцы стали для меня настоящей маетой, терзанием.
«За окном густые сумерки. Тоскливо завывает ветер. Читаю у Соловьёва*: «Личность противопоставляет себя миру, как нечто самодовлеющее. И она не стремится больше к пересозданию мира, ее освобождение - в ней самой».
Не хочу я пересоздавать мир. Но хочу быть свободной.
... Как отношусь к Юрке? Нет, не могу понять. Но душа не горит, а теплится.
... Маюсь, что день проходит быстро и не успеваю найти успокоения. Маюсь, что тянется медленно, а с ним и мои поиски чего-то. Как хорошо, когда наконец-то засыпаю! Спать бы долго-долго!
Юрка пишет, что его отчисляют из Академии потому, что не хочет быть офицером.
Но в этом ли причина? А, может, потому, что не бросил пить?
…Как-то была в депрессии, шла домой, увидела пьяного мужика и… Ушла моя мучительница! Сегодня случилось то же, когда получила письмо от Юрки. Почему, почему!?
Бродила в лугах, что видны из наших окон. Перебралась по мостику через Снежку, долго шла по полевой дороге, потом свернула к стогам, присела возле. Был теплый сентябрьский день. Сжатое поле ржи, разогретое солнцем, пахло соломой, над ним серебристыми нитями поблескивали паутинки. Тихая благодать природы. Но как же смутно было на душе! Все думала, думала: люблю ли Юрку?
Потом брела по берегу к плотине. Над темной, уже неприветливой водой, устало свисали лохматые тростники, пахло рыбой. Сидела на берегу, смотрела на лениво текущую воду и… Странно! Душа наполнялась покоем, словно эта тёмная, за лето уставшая вода, принесла ответ на мучивший вопрос: значит, не люблю Юрку, если так мучительно о нем думаю.
Какое ослепительно белое утро! Снежинки, падали и падали, словно стараясь скрыть следы неопрятного человеческого жития. Жаль, что скоро растают, - ведь только начало ноября.
... Почему человек так одинок?
Сон.
Я – в Москве.Ночь, улицы пусты. Мне жутковато, зябко, но стою на трамвайной остановке и жду Юрку… он должен выйти во-он из того здания. Ну, вот и он... но не выходит, а словно проявляется, как на фотокарточке… и почему-то - в длинной-длинной шинели… приближается… делаю шаг навстречу, протягиваю руки, но он проходит мимо с опущенной головой. А вот и трамвай… Юрка становится на ступеньку, трамвай беззвучно трогается… хочу окликнуть его, но голоса нет… хочу сделать шаг вослед, но ноги не слушаются. А трамвай уже медленно удаляется, размывается, тает. Но во мне нет отчаяния, - вроде бы так и надо... так и должно быть.
Если этот сон расскажу маме, то скажет: «Расстанетесь вы с ним». Но не расскажу. Уже расстались».
Из записок через семь лет:
«Когда-нибудь… лет эдак через тридцать, прочту эти строки и какие чувства пробудят во мне? Будет ли то просто грусть о прошедшей молодости или безразличие никого не любящей женщины? А, может, нацепив очки, буду даже удивляться той пылкой влюблённости?»
... Вначале Юрка. прислал открытку, - для него я осталась прежней, - а недавно приезжал к друзьям в Карачев, был и в Брянске. Встретились. Стал чужим. На второе свидание не пошла, но встретилась с ним моя подруга и передала его слова: «Надеялся, что Галка уедет со мной». А во мне это его признание не пробудило никаких теплых чувств. Грустно».
Иногда память вдруг проявляет: иду по аллее парка, под ногами шуршат желто-бурые листья, а я смотрю на них и замираю от счастья любви. Или: мы с Юркой сидим на лавочке возле нашего дома, перед нами, за речкой, луга, покрытые туманом, - словно облаками! – над ними висит огромная луна, Юрка целует меня и во мне вспыхивает то самое сладостное, томящее чувство... но и грустное.
Если бы писала о Юрке только по воспоминаниям, а не по дневниковым запискам, в которых встречи, радости, размолвки прописаны так осязаемо, то, пожалуй, не получилось бы «полотна», похожего на живопись импрессионистов, - и не отчётливы детали, небрежны мазки, но сколько света и радости!
*Владимир Соловьёв (1853-1900) - Русский религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист, литературный критик
Глава 6 Обмануть время
1973-1978
«Вперевалочку ходит по квартире смешной топтышка и не верится, что это - мой сын. Найдёт что-либо на полу и бросит в мусорное ведро. Дочка тоже так делала, но, пожалуй, лишь это у них похожее, а в остальном уж очень разные! Как будут относиться друг к другу, подрастая? А пока малыш, как только просыпается, сразу кричит: «Аля, Аля!» с ударением на первую и последнюю буквы. Кое-как протянули с ним год, - то я взяла отпуск после положенных двух месяцев по уходу за ребенком, то муж - очередной, и теперь проблема: с кем оставить сына? Очередь в ясли ещё не подошла, а няню не найти.
Уже несколько месяцев мой муж, журналист, работает в Конторе по прокату фильмов и, конечно, работа эта кроме зарплаты никакого удовлетворения ему не приносит, но что делать? После того, как секретарь Обкома по идеологии Смирновский сказал о нём: «Этот конфликтный журналист...», то в газеты его не берут, и остается терпеливо ждать лучших времён.
Около двух месяцев не водили дочку в садик и за эти дни, имея возможность попристальней вглядеться в неё, думаю: слишком требовательны к ней и многое пытаемся внушить, словно взрослому человеку. Недавно напроказила, а Платон раздраженно начал читать ей лекцию и я посоветовала:
- Когда разозлишься, вглядись в её глаза! Ведь совсем несмышлёные и, если напроказит, говорят: не хотела я так, а получилось.
Но, похоже, он не услышал.
Часто, занимаясь кухонными делами, поглядываю на балкон, что напротив нашего, - иногда там посиживает старушка. А, может попросить её посидеть с сыном?
Обычно брат приезжает из Карачева по четвергам, привозя нам овощи, и уже от порога слышу:
- Ну, что нового?
Подавай ему события, драмы, трагедии, без них жить ему скучно. А когда уходит, остаюсь с взбудораженной душой и ощущением, что будто не то сказала ему, не то сделала, надо бежать за ним, чтобы… И такое - каждый раз.
И всё же сходила к той бабульке, предложила посидеть с сыном. Доброй, улыбчивой оказалась и вначале всплеснула руками: «Да нет! Не смогу!», но потом согласилась попробовать, так что через неделю выйду на свою любимую работу. И впрямь любимую, но которой руководят нелюбимые начальники и обстоятельства.
Платон на выходные остался с детьми, а я – к родным, в Карачев.
Присаживаюсь на краешек маминой кровати, выкладываю гостинцы, а она:
- Ну, что ты тратишься? Нябось, опять на полсотни накупила.
Но вижу: рада! И когда заварю чай, начнет лакомиться пирожными. А я иду в магазин за молоком, хлебом и когда прохожу через парк, то в душе просыпается чуть щемящее чувство по тем далеким дням, когда бегала сюда на танцы. Грустно видеть, что всё изменилось, застроилось какими-то аттракционами, будками, навесами. Ну, что осталось от прошлого? Аллея и вот эти два дерева. Да, это они, и уже тогда были большими.
А еще вон тот фонтан с круглой чашей и мордочками львов. Ах, где же те счастливые мгновения, когда после танцев шла мимо него и знала: следом идёт ОН!.. в кого была влюблена в тот вечер.
Когда вечером иду к автовокзалу, снова возвращается ощущение соприкосновения с чем-то родным. И несу в себе это чувство бережно, чтобы оно не расплескалось, не растворилось так быстро. А у автовокзала, цепляясь взглядом за еще закрытые еловыми лапами кустики роз, за проталины у полукруглых сидений сквера, уже грущу: как же можно уезжать от всего этого, - родного! Но там, в большом городе - моё гнездо, и в нём тоже родные.
Всего только месяц посидела Раиса Николаевна с сыном, - «Не те силы», - и с завтрашнего дня Платон снова берет отпуск за свой счет, чтобы протянуть еще сколько-то. Жаль, конечно, что Раиса Николаевна не может больше оставаться с сыном и с нами, ведь таких солнечных старушек я еще не встречала. Мало того, что не взяла денег по уходу, но даже не ела, когда я приезжала на перерыв, чтобы покормить сына и ее».
Есть у Давида Самойлова* строки:
Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь.
И птицы-память по утрам поют,
И ветер-память по ночам гудит,
Деревья-память целый день лепечут…
Вот и моя память… Иногда вдруг проявляет какой-либо образ и трепещет, не уходит, напоминая о себе снова и снова. И длится такое до тех пор, пока ни «закреплю» его хотя бы в рассказе (как «Таисина берёзка») о той самой Раисе Николаевне. И странно, словно растворяется возникший образ, тает. Мистика? А, может, такое – из области того, чего просто не знаем.
«Наконец-то получили направление в ясли, так что закончилось моё суматошное, но пленительное заключение с минутами глубокого, истинного счастья от общения с детьми. Не знаю, найду ли время для записей? Ведь работа, муж, дети, еженедельные поездки в Карачев. Но вчера, перечитывая страницы о начале работы помощником режиссёра, снова возникло желание найти в них что-то для понимания себя, так что буду, буду всматриваться в то, что уже записала, - раз есть начало, должно быть и продолжение.
И всё же мужа хотя и с оговорками, но взяли в газету «Деснянская правда», так что в профессии он пока остаётся. А еще по вечерам и в выходные начал писать роман. (После дня работы в газете снова писать?) Правда, сегодня попробовал вначале немного поспать, а в девять вечера сел за стол».
Писать роман Платон будет медленно, - как и всё делает, - иногда вроде бы забывая о нём, возвращаясь к рассказам, но закончив через несколько лет, назовёт «Ожидание настоящего» и начнёт отсылать в издательства, где редакторы будут придираться к крамольным по их соображениям страницам. Когда в годы Перестройки* станет свободнее, отдаст рукопись в окружное Приокское издательство, где его и издадут с таким предисловием: «Разобщенность, одиночество, потерянность молодых, энергичных, добрых людей – едва ли не самое печальное наследство застойного времени. В поле зрения автора – жизнь трудового коллектива крупного завода, духовный мир рабочих и интеллигенции». И то будет пятая его книга.
«Почти не раскрываю дневник, - они же, о ком хочу писать, заполняют всё свободное время. Дочка подросла, легче стало убедить её в чём-то, но пугает её рассудительность, - мало наивных, детских вопросов. Очень любит рисовать и даже, когда спать укладываешь, отрываешь от рисования. И в садике - то же, воспитательница жалуется, что всё у них ею разрисовано. А сын во всём подражает сестре, и если она рядом, то он - её зеркало, - поворот головы, жесты, интонация. Снисходительно позволяет тормошить себя, таскать на шали по полу из комнаты в комнату, со смехом гоняется за своей машинкой, которую та увозит от него с грохотом, а когда ему что-нибудь надо, кричит:
- Дай-дай-дай-дай!
Да с такой обидой слезной!
Вот словарь его слов: лябука - яблоко, ку - чайку, малька - молока, леб - хлеб, бука - булка, коха - кофта, кулька - куртка, мика - машинка, ляба – сабля и без лябы спать не ляжет, в ясли не пойдет.
Есть у какого-то писателя рассказ: отец умертвил своих детей, когда им было годика по три, - не мог смириться, что станут взрослыми, а, значит, другими. Чудовищно, конечно. Но ведь грустно, что не остановить и даже не замедлить эту пленительную пору детства, - так стремительно уходит! Вот поэтому и хочу попытаться обмануть беспощадное время, - пусть хотя бы в дневниках останутся эти наброски с тех, кто так дорог сердцу».
Записки о детях буду делать до поры, когда у них появятся семьи, и позже соберу в главу «Тропки к детям» для книги «Родники моих смыслов».
«До пяти вечера - обед, ужин, уборка, стирка и всё время - рефреном, для успокоения: «Не беда, когда дела, беда, когда их нет... не беда, когда дела…» Но - на работу. Тепло, пахнет дымком. По деревянным ступенькам - вниз, к Десне. Деревья ещё не «дышат» зеленью, но через них - разлив реки. Холодное полотнище серо-зелёной воды и только блики солнца на ней. А оно уже яркое, жаркое!.. Безмолвные рабочие идут со смены.
И в троллейбусе тихо. Набережная. «Троллейбус дальше не пойдет, энергию отключили». «Дом рушат?» «Да, обвалился». Экскаватор, оцепление, люди по обочинам, вдоль изгороди и пыль - столбом!.. Уже минут двадцать под солнцем стоят тихие яркие троллейбусы… шестерка, первый, тринадцатый второй… словно пунктиры. Успею ли на работу? Но – поехали. Успела! Бегу по ступенькам, по коридору и с порога - ассистенту: «Илья, входи в эфир!» Фильм «Белая гвардия»: гетман бежит в Польшу, его ополчение - по домам. И там разруха?..
Но – домой. И снова - обвалившаяся дом на набережной, оползень на Покровской горе, ещё шире – Десна. Темная вода, мутная вода...
«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Вот-вот…
А для меня миг - опора для будущего. Для будущего, которое только – во мне.
И опять настигло: всё, что делаю на работе – для «высокого начальства» Обкома, и редко удаётся сделать передачу, которая приносила бы радость, как вчера: играла заезжая арфистка и мы с оператором Сашей Федоровым работали в каком-то удивительном и радостном синхроне, понимая друг друга с полуслова, отчего в душе и сейчас – музыка.
Платон часто раздражён тем, что нас окружает, поэтому моя усталость спотыкается о его тоску, - утешения в нём не найти. И только – дети. Только в них – минуты отдохновения, когда душа причащается чему-то истинному.
Ездила на выходные в Карачев, спала на кровати брата, как в люльке. Хорошо! Но к утру - его храп с раскладушки, испуганный вскрик мамы, - приснилось: стены рушатся.
Потом прибирала в хате, - завтра Пасха, - пылесосила потолок от нависшей по углам паутины, вешала тюлевые занавесочки, а мама стояла рядом, опираясь на лыжную палку, и командовала:
- Присборь, присборь их! И дырку-то складочкой закрой, - указывала ею: - Да не туда эту, а сюда. Ну, подумала б, зачем туда-то? Чтобы солнце Витьке загораживать? Р-раз и скрутить её, и сорвёть.
А перед отъездом - её рассказ о Кузе, рыжем гармонисте:
- Видать, не суждено мне было счастливой с ним быть, вот Бог и прибрал его.
Сидела на кровати, свесив ноги, опершись на ту же палку:
- Уж очень его любила!
И её тёмный профиль застывал на какое-то мгновение:
- Любовь, моя милая, тоже талант, не каждому она… такая и даётся.
А вечером с Виктором, к автобусу - на мотороллере, в клетчатой шали. И моросил дождь. И выпархивали из-под колёс лужи. И ветер хлестал и хлестал шалью».
Милые, до слёз дорогие образы! Какой же сладостной болью отзываетесь в этих строках, сохранённых когда-то в ученической тетради! И грустно, что через какое-то время растаете, вытесненные реальностью дней.
«С одиннадцати утра до пяти вечера делаю видеозапись спектакля. Без перерыва. И уже глаза не смотрят, и голова раскалывается. Но – финал.
- Чем кончим? – спрашивает театральный режиссер: - На реплике «Люди не чтят хороших традиций»?
- «Сотрут, и не заметишь», - предлагаю.
И смотрю на него: смекнёт ли, что имею в виду нашу «направляющую и созидающую партию»? Пауза. Его пристальный взгляд. Соглашается.
А дома - дочкины детские руки на клавиатуре пианино, робкие, живые звуки… Моя не осуществлённая мечта. Ах, если бы она научилась! Сколько б потом радости - и для меня. Чуть позже, на кухне - детям: «Только трудом можно чего-то добиться… учитесь ценить время... человек творит себя сам…». А они едят булку с халвой, шлёпают друг друга, хихикают.
На улице тепло, солнечно, зелено. А Платон опять мается, - нет интересной работы, нет друзей, да и не пишется. Его маята перебралась и на меня, прицепилась тоской по сильным, умным людям, - невыносимо видеть озабоченные, замкнутые лица на улице, слышать пошлые шлягеры из открытых окон и враньё, враньё, в газетах, по радио, телевизору. А тут еще и дети перед сном разыгрались.
- Хватит! Успокойтесь! - сорвалась.
Нет, не действует. Нашлёпала по задницам. Их вопли, мои слезы. Секу себя: плохо! Это - от беспомощности. Но знаю, что опять сорвусь.
Несколько лет брат хлопочет о признании подпольной организации Карачева, в которой и сам, четырнадцатилетний, участвовал, - крался тёмными вечерами по улицам и штамповал на немецких объявлениях: «Смерть немецким оккупантам!». Недавно ходил в райком, а какой-то чиновник сразу начал орать: «Никакой организации здесь не существовало!» Пошел к секретарю по идеологии, и та вроде бы сочувственно отнеслась к его просьбе:
- Даже папка у неё есть по этому делу, - сказал обнадёженно: - но нет документов о факте существования. Если б достать!
И попросил меня обратиться к партийному секретарю нашего Комитета Полозкову, - тот как раз пишет о войне. Схожу.
И сходила к нашему партийному секретарю Полозкову: «Вам дозволено рыться в архивах, так, может, узнаете что-либо о Карачесвкой подпольной организации?», а он ответил: «Документы о ней добывать - труд напрасный. В КГБ* не хотят признавать факт ее существования». Так что пока моему брату «факт существования» Карачевской подпольной организации приходится увековечивать в собственном романе «Троицын день».
Острое сожаление вызывает, что не могу унести «в грядущие годы» облики детей, их привычки, слова, - уже и сейчас немногое вспоминается, какой была дочка в три года.
А растет она доброй девочкой. Купили ей велосипед на толстых шинах, так всегда радуется, когда кто-либо из детей катается на нём, а когда приводит подругу, то первым делом спешит угостить чем-либо. Мечтает, чтобы и в группу носить сладости, всех ими угощать. Очень любознательна, - со сто «почему?», - но когда отвечу на очередной вопрос, то обязательно посмотрит на меня и скажет: «Пра-аильно, мама!», будто бы уже знала, но просто проверила. Ну, а если засомневается, тут же слышу: «Ад-дманываешь, мамочка!», твёрдо выговаривая «д». А еще любит настаивать на своём, и когда поправляю, то обязательно скажет: «А если мне так нравится!» В садике воспитатели жалуются, что нет с ней сладу, а на прогулках до всего дело. Недавно воспитательница с ужасом рассказывала: водили детей в приезжий зооцирк, так она прошмыгнула прямо под ноги слона! Очень любит, когда её чему-то учат, и если бы у меня было время с ней заниматься, то уже читала бы, шила, вязала. Вчера в течение часа сковыряла крючком шнурок, но только, когда учится, к ней не подходи: кричит, злится! Карманы её вечно набиты всякой всячиной: пузырьки, клочки, стекляшки, камешки, палочки, лопнувшие шары, - все ей надо! – а если что выбросишь, скандал. И по улице не пройдешь с ней мимо того, что лежит беспризорно. Шли сегодня из магазина домой, дочка приотстала, я оглядываюсь, а она волочёт за собой щит с объявлениями. Но при всей своей активности замечает и облака на небе «черные», и луну, которая «плывет», и солнце, «как из пластилина», и деревья «уже красные».
Вечером, когда готовлю обед на завтра, обычно дети крутятся под ногами и от этого - мои бесконечные вскрики: «Глеб, ты куда?.. Галя, не рисуй на стене!.. Глеб, не лезь под стол!.. Галя, отдай ему машинку!» Трудно иногда бывает с ними, - уж очень активны! - но радостно: растут, растут человечки!
Снова редко делаю записи. И потому, что полностью погрузилась в дневники, - перечитываю, печатаю на пишущей машинке, правлю и зачастую кажется: это – лишнее, это – не надо, а стоит ли оставлять это или то? Но выбрасывать «это и то» жалко, вот и думаю, думаю. И когда на работу еду, и когда вяжу в своем уголке дивана, и перед сном, и когда не спится. Трудное это занятие, но интересное.
Как же хорошо, что позавчера на работе дали по цыплёнку и по кило колбасы, да еще и сберегла всё это ко дню рождения Платона. Но ведь и на десерт что-то надо? И перед работой забегала на базар, купила полкило овсяного печенья, триста грамм конфет «Маска», три тюльпана и ремешок для часов - в подарок.
Вечером сын, раскладывая на тарелке хлеб «красиво», спрашивает:
- А мне что подарить?
- Подумай, - советую.
- А-а, знаю!
И убегает в другую комнату, приносит маленький кинжальчик, свою «лябу», как называл ее пару лет назад:
- Скажу папе: защищайся им от врагов и нас защищай.
И вот - зажаренный в духовке цыплёнок, помидорчики, конфеты, печенья, вино с черничным соком дочке, сыну:
- Будь счастлив, глава семейства!
Как всегда, прямо с поезда захожу на базар, ищу маму. Да вот же она! Покупает картошку у мужика, стоит с ним рядом со своей коляской сгорбленная, жалкая. И мне уже кажется, что все бабы сейчас пальцами на меня указывают: во, мол, довели мать! Сквозь землю провалиться б! А ведь твердим ей:
- Не надо тебе ездить на базар! Хватит, отвозилась, отторговала.
Но она, когда Виктор был в Брянске, все же повезла рассаду, и вот теперь сидит на порожке и рассказывает:
- Вязу, значить, свою коляску с базару... и вдруг в глазах потемнело. Присела тах-то на чье-то крылечко, а тут – знакомая идеть: «Что ты, Мань»? Да так, ничаво, говорю, отдыхаю… А у самой всё перед глазами плыветь. «Давай помогу тебе», - знакомая-то... Не, не надо, отвечаю, иди, иди. Ну, пошла она, а тут ишшо двое подходють, помоложе: «Давайте мы вам, бабушка, коляску довезем.», а знакомая возвратилася да говорить: не надо, мол, не трогайте ей, она сама… вот только отсидится. Во как, милая…
- Ма, ну зачем же ты поехала! Виктор приехал бы и продал.
И улыбаюсь... сквозь слезы. А она уже пытается лыжной палкой дотянуться до манерочки, как называет миску, в которую хочет насыпать пшеницы курам:
- Ну-у когда ж он приедить-то, - сыплет зерно в миску: - Рассада готовая, нужно продавать, вот и поехала.
- Вот и попала бы в больницу, - подхватываю, пытаясь припугнуть.
Но поможет ли?
В кабинет входит редактор «Новостей» Володя Жучков с бутербродом в руке:
- Ухватил – хохотнул: - с барского стола.
Чуть позже влетает мой коллега Юра Павловский:
- Галина, у вас чашка свободная есть? - И потирает руки: - Там Ильина принесла чай о-обалденный. Аромат!..
Даю ему чашку, а он:
- Хотите и Вам принесу?
- Нет, Юра, не хочу я чая от Ильиной.
- Ну, хоть понюхаете! – настаивает искренне.
Молча смотрю на него... и он понимает, шмыгает за дверь. А я иду к своему начальнику и думаю: может, в этом и нет ничего такого, что моя ассистентка Ильина приносит что-либо «обалденное» из-под прилавка обкомовского магазина, где работает её мать? Вот и он, мой начальник, сидит и попивает тот самый чаёк, который предлагал мне понюхать Павловский. Да и Катя Мохрова входит с сухарем и стаканом в руке, в котором тот же чай ароматный и, не извинившись, что прерывает наш разговор, подсовывает Валентину Андреевичу какую-то бумагу, начинает объяснять что-то. Замолкаю, жду... Да нет, Катя хороший человек, и мы с ней ладим, но сейчас моё неприятие вот таких чаепитий от обкомовского «барского стола» переношу и на неё. Но уходит. Только начинаю говорить, входит выпускающая с чашкой... Ну почему для них «это» - маленький праздник, а для меня…»
Валентин Андреевич Корнев… Был он невысок, но строен, лицом не сказать, что красив, но симпатичен, с живым взглядом серых глаз, с проблесками седины в короткой бородке. Странно, что мало делала о нём записей, и вот одна из них: «Вчера в наших «Новостях» прошла информация Гуглева о том, как город избавляется от беспризорных собак, - отлавливают и в каком-то загоне забивают палками, - так Корнев говорил на летучке: не надо было этого показывать!.. ему, видите ли, чуть плохо не стало от этого сюжета!.. да и вообще, «показывать надо только то, что не ожесточает ум и сердце».
Таким он и был: на летучках и собраниях старался погасить споры, сгладить конфликты, сторонился телевидения и, наверное, потому писала я о нём так мало. Правда, иногда всё же пробовал вникать «в вашу телевизионную технологию» (его слова), но получалось это плохо. Помню, как спустя почти год после перехода студии на видеозапись, пришёл на пульт и спросил:
- Галь, - так меня звал: - а можно просмотреть то, что сейчас записали?
Не знал, что просмотр обязателен.
Как относился ко мне? Пожалуй, была я для него прежде всего красивой женщиной, - при встречах окидывал ласкающим взглядом, непременно улыбался, - и не помню, чтобы выговаривал за что-то, мстил, если на собраниях взбрыкивала против него, - было и такое, - и грамоты за «хорошую работу» сыпались, как из рога изобилия. Были ли у него конфликты с Обкомом? Не знаю. Но когда на собраниях надо было сказать то, что нужно «руководящей и направляющей», говорил. Искренне ли? Не думаю… а, вернее, не хочу так думать.
«Дети подрастают, - дочке девять, сыну шесть, - и что-то меняется в их характерах, но в основном… Дочка энергична, любопытна, опрометчива, упряма. Если накажешь, то на какое-то время сдается, отступает, но начинает искать: чем бы отомстить? А сын мягок, рассудителен, довольно легко идет на компромиссы, осторожен и если дочка, защищая брата, подсовывает руку под ремень, то он такого не сделает. Семь лет будет ему в октябре, но он уже - первоклассник. Когда вела первый раз в школу, был напряжен, молчалив, не отдавал мне портфель и не отпускал руку. Кстати, любит ходить за ручку, а вот дочка норовила оторваться ещё в два годика.
Первый солнечный день после недельных дождей и сразу – жара. В лес!
По колеям, заросшим травой, бежит струится прозрачная вода, у дороги - плети молодых лисичек, темно-сизые от ягод кустики черники. Но снова - дождь. Радостный, грибной. Ручейками - по спине. Удар грома стряхивает брызги и с деревьев. Чавкающие кроссовки утопают во мху и комарьё!.. даже в уши лезут. Но к вечеру надёргали целую корзину ягод, а по дороге нахватали лисичек, подберезовиков, и срезали прекрасный белый гриб!
Поезд узкоколейки ждали опять под дождем. Испарение от сырого леса, набухшая водой, клонящаяся к земле трава, негромкие, словно растворяющиеся во влаге, слова ягодников. А в вагончике - всего несколько человек. Тепло, уютно. Корзина с черникой - на коленях Платона, с влажными, яркими грибами - на моих. И всё это… и только это – истинное!
Еще раз отредактировала дневниковые записки и подумалось: всё хорошо. Но когда стала вчитываться - опять: ну, как же пропустила это!.. как не обратила внимания на то!.. как же… как же? И надо снова переписывать, - «узор жизни» не прорисован, нет «стержня», как при монтаже фильмов, вокруг которого всё бы намоталось, а поэтому нет упругости, напряжения и написанное не притягивает.
Когда-то записала такие слова любимого Александра Блока*: «Пока не найдешь действительной связи между временным и вневременным, до тех пор не станешь писателем не только понятным, но и кому-либо, и на что-либо, кроме баловства, нужным». Но как?.. как найти ту самую «связь», чтобы написанное оказалось кому-то нужным?
(Через два месяца)
И в третий раз перепечатала то, к чему постоянно возвращаюсь, - работа на телевидении, увлечения, влюблённости, разочарования. И теперь вроде бы всё так, как нужно. Но знаю, что когда через год перечитаю, то снова начнётся: ну, как же пропустила это!.. как же не обратила внимания на то!.. как же… как же?
И снова - к Блоку: «Забудь о временном и пошлом, и в песнях свято лги о прошлом».
Ну да, прошлое для меня - словно преломлённый луч света, который окрашивается другими красками, и всё же… Оно остается моим».
*Давид Самойлов (1920-1990) - Советский поэт, переводчик.
*Перестройка - Масштабные перемены в идеологии, экономической и политической жизни СССР со второй половине 1980-х годов.
*КГБ - Комитет государственной безопасности CCCP.
*Александр Блок (1880-1921) - Поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик.
Глава 7 Шарики колдовские
1961-1962
«Ровно месяц, как я – помощник режиссера на телевидении. Работа интересная, но иногда часами нечего делать, и я хожу за главным режиссером с просьбой дать хоть какое-либо занятие, а он обычно смотрит на меня, улыбаясь, и пожимает плечами.
И сегодня начала сортировать по темам фотографии из «Новостей», которые накопились за год. Есть ли интересные люди вокруг? Пожалуй, журналист Николай Недвецков и телеоператор Женя Сорокин. Уные, начитанные люди и даже спорят о философии. Правда, в их спорах пока нет того, что затронуло бы меня».
В шестьдесят первом году брат, уже работающий телеоператором в Комитете, устроил меня туда помощником режиссера на время моей практики в Областной библиотеке. Главному режиссеру, Михаилу Самсоновичу Дозорину, я понравилась, и он предложил остаться. Каждый день автобус отвозил нас на окраину города, на телецентр, выдавать в эфир новости, а Комитет был на набережной Десны, притиснутый к высокому холму, на котором стояла колокольня полуразрушенного монастыря семнадцатого века. Но власти решили спрямить дорогу и снести монастырь. Помню, как двое журналистов и я ходили к главному архитектору города, чтобы убедить: можно, мол, обвести дорогу вокруг холма, а в монастыре устроить музей. И архитектор внимательно слушал нас, кивал головой, но уже через несколько дней и монастырь, и колокольню взорвали, холм сравняли с землёй. Потом вдоль протянутой дороги разбили какие-то нелепые клумбы, подняв над тротуаром почти на метр, обложили кирпичом, попытались засадить розами, но они не прижились и клумбы заросли травой.
«Когда еду из Карачева и автобус, подъезжая к Брянску, переезжает Черный мост, сворачивает направо, то всегда почему-то в голове мелькает: «Вот и кончилось всё».
И «всё» это - солнце, ароматы земли, травы, деревьев, ветра, а прямо сейчас въеду в застойный, спертый запах машин, кирпичей, в шум города, мелькание озабоченных лиц… И от этого словно сжимаюсь, как пред прыжком в холодную воду. Неприятное ощущение.
Элла Миклосова, диктор, просто красавица! Нос с горбинкой, пепельно-светлые волосы, смугловатое матовое лицо с большими синими глазами. Иногда распахивает их и смотрит с участием, а иногда вдруг громко, грубо расхохочется над тем, чему и улыбнуться грешно. Так что при всех её прелестях Элла… словно вывернутое наизнанку красивое платье. А вот её подруга, звукорежиссер Алла Смирновская, сухопарая, некрасивая, с тонкими напряженными губами, с которых готово сорваться ехидное словцо, умна, расчетлива, хитра и не хочется подходить к ней даже тогда, когда нужно по работе.
Сегодня - двенадцатое апреля шестьдесят первого года. Я стою под навесом крылечка родного дома. Пасмурно, прохладно, моросит дождь... А там, над тучами, вокруг Земли, в спутнике, к которому прикасались теплые руки, летает человек. Впервые! Бегают мурашки по спине. И трудно в это поверить.
Элла и Алла сидели в студии и разгадывали кроссворд, а я, готовясь к эфиру, расставляла фотографии по пюпитрам. Но вот они стали гадать: кто композитор оперы «Орфей и Эвридика»? Я подсказала: «Глюк»,* а они, взглянув в мою сторону, презрительно хихикнули, - из какого-то, мол, там Карачева, а подсказывает! Но всё же вписали. Да нет, не сказать, что страдаю от их снисходительных взглядов, но все же удастся ли преодолеть их высокомерие? И надо ли это делать?
Вчера до самого закрытия областной библиотеки читала «Новый мир»*, «Иностранную литературу»*. Сколько ж интересного открывают мне эти журналы! И читальный зал – мое спасение от одиночества, от шума улиц, от неуюта чужих комнат. Да нет, мои хозяева люди хорошие, и сын их – тоже, но он так громко храпит за перегородкой, что не могу уснуть на своей раскладушке. Завтра опять уеду в Карачев».
И до сих пор, проезжая троллейбусом через дамбу, частенько отыскиваю глазами тот самый домик с косо спускающимся в овраг огородом, который прилепился на краю Верхнего Судка*. Хозяева относились ко мне приветливо, но именно это тяготило меня и, может, потому, что чувствовала: прочат за своего робкого сына увальня. Да и в других комнатках, которые снимала, было настолько неуютно, тоскливо, что почти каждый день уезжала в Карачев в набитых автобусах, которые зимой изрядно промерзали.
«Появился в Комитете новый журналист. Стас Могилевский. Чистое бледноватое лицо, большие темные глаза с пристальным взглядом, высокий лоб с нависающим тёмным чубом... Приходя на работу, долго бродит из угла в угол, потом усаживается за стол, непременно ставит перед собой графин с водой, берет ручку, чтобы писать сценарий передачи, но... Но на этом всё и заканчивается. И так уже несколько дней. Интересный ли напишет сценарий, и напишет ли вообще?
Купила сборник поэта Евгения Евтушенко* «Обещание», и теперь стихи его словно освежающий дождь после долгих дней жары.
Я без сказок любви не хочу.
Ничего в том не вижу хорошего,
Что за счастье своё не плачу,
Красота достается так дешево!
Думал долы и горы пройду,
Чтоб коснуться руки твоей с трепетом.
Ты ж – себе, да и мне на беду!
Оказалась прирученным стрепетом…
Тают отроческие тайны,
Как туманы на берегах.
Были тайнами Тони, Тани
Даже с цыпками на ногах.
Были тайнами звезды, звери,
В поле – робкие стайки опят.
И скрипели таинственно двери,
Только в детстве так двери скрипят…
Читаю его стихи каждый день. Будоражат сердце».
Сборник Евгения Евтушенко «Обещание» стал тогда для меня удивительным открытием. И подобные публикации стали появлялись при «Хрущёвской оттепели»*, как потом назовут те годы относительной свободы.
«На собрании разбирали «неблаговидный поступок комсомольца Александра Федорова», - соблазнил какую-то девушку, но жениться не хочет, - и наш председатель Комитета Петр Ильич Луньков всё нападал на Сашку, а тот твердил: «Сама она… я по молодости… я по неопытности». Было смешно и жалко на него смотреть, а Петр Ильич, жестко сжав губы и скрестив руки на животе, всё наступал:
- Мало ли что не любишь! Ты – комсомолец и обязан жениться!
И когда в очередной раз стал его «клеймить», то вдруг Стас Могилевский встал и, молча, направился к двери.
- Куда Вы? – остановил его Луньков.
- Александр сам должен решить, что ему делать, - сказал наш, только что утверждённый, журналист и вышел.
Молодец Стас! А Луньков… Он развел руками и на его лице кроме удивления я прочитала: ну, что ж, тебе это так не пройдет!»
Не могу вспомнить о Лунькове такого, что помогло бы ярче прописать его портрет, а вот улыбку помню, - неискренней была, фальшивой, неприятной. А еще помню, как яростно выступал он за снос того самого монастыря и колокольни, о которых писала, - просто одержим был! Может, хотел угодить Обкому как «руководитель идеологической организации», чтобы сделать карьеру? Но не успел, - довольно скоро умер.
«Была на дне рождения главного инженера телецентра Тома Борисовича.
Обычно он замкнут, молчалив, если спросишь что-либо, не относящееся к работе, то, пожав плечами, буркнет непонятное, но вот пригласил всю постановочную группу на день рождения. И в общем-то было неплохо, пока Элла Миклосова, наша красавица, ни с того, ни с сего вдруг бросила: вот, мол, недавно ездила она в Москву и её там красной икрой угощали, а здесь… Дура! Мне стало неудобно за неё и сказала:
- А по мне и картошечка в мундирах всё ещё вкусня-ятина!
И что ж? Через какое-то время Том и несёт ее, только что отваренную! Эллу и её подругу Аллу это почему то развеселило, стали они кидаться этой «картошечкой», а Том…
Он стоял бледный, застывший и вдруг мы услышали:
- В Ленинграде… в блокаду…
И почти выбежал.
Оказалось (тут же нашептала мне на ухо Роза), что во время блокады Ленинграда* из всей семьи выжил только он.
Сборник Евтушенко стал моей «настольной книгой», и вот - из любимого:
Пришло без спросу, с толку сбило,
Захолонуло, налегло.
Как не похоже все, что было!
И даже то, что быть могло...
Или снова - это:
…Но пришла неожиданно взрослость.
Износивши свой фрак до дыр,
В чье-то детство,
Как в дальнюю область,
Гастролировать убыл факир…
… Дайте тайну! Простую-простую!
Тайну – радость и тишину.
Дайте маленькую, босою,
Дайте тайну, хотя бы одну!»
Как-то в наш город наведывался Евгений Евтушенко. Если бы заранее знала о его приезде, то сходила бы на встречу и, прочитав залу его стихотворение о тайнах, задала бы вопрос: «Когда от нас, обычных смертных, уходят тайны, то мы просто смиряемся с этим, но когда «шарики колдовские» покидают вас, поэтов, остаетесь ли вы поэтами?» Интересно, что ответил бы? Ведь уже давно стихи его для меня - рифмованная публицистика.
«И всё же не увлекли меня «философы» в нашем Комитете. Особенно неприятным становится Недвецков с его речами, которые похожи… словно палкой - по штакетнику. Тарахтит, тарахтит, перескакивая с одного на другое, а в результате - пустота. И ещё кажется, что что все боли мира ему - до лампочки, только б утвердить свою значимость, только бы все смотрели на него и поклонялись. А ведь хочет ехать в Москву преподавать в Университете. И чему научит студентов?
Прислали к нам на радио журналистку, зовут Раисой. Сегодня показывала ей город, потом сидели в кафе. Конечно, разговаривать с ней интересно, - знает намного больше меня, - но станем ли подругами?
Ездили с братом из Брянска до Карачева на мотороллере. Вообще-то мы часто вот так… но в этот раз, после очень жаркого дня, мчаться навстречу пахучему лесному ветерку было особенно восторженно!
Сняли с Раисой комнату на шумной улице, в деревянном домике старых, добрых евреев. Единственное наше оконце смотрит в сад, яблони которого никогда не пропускают к нам солнца, и теперь в Карачев езжу реже, - ходим в кино или просто по городу. И мне с ней пока интересно».
Два раза в неделю Раиса ходила в школу преподавать французский язык, и делала это для того, чтобы потом, когда здесь отработает положенные два года, уехать в Москву, прописаться там, устроиться на работу и постараться выслужиться перед КГБ, чтобы разрешили ездить в другие страны для преподавания. Конечно, была она образованней меня, уверенней и громче что ли? Да и смеялась громко, раскатисто, слегка запрокидывая голову с копной темных завитых волос, которые казались ещё темнее из-за бледноватого лица. Высока была Рая, статна и даже сухопара, за собой не следила, до самых жарких дней ходила в выцветшей зеленоватой кофте и, похоже, не собиралась её снимать. А еще по утрам любила есть лук, отчего запах в нашей комнате висел!.. Я относилась к этому её пристрастию терпеливо, но каково было коллегам по работе?
«Вчера, когда собралась ехать в Карачев, Стас провожал меня до автостанции.
В ожидании автобуса сидели в кафе, потом в скверике, и я вдруг услышала:
- Но где-то, где-то далеко есть дом, понуро припавший к земле, словно прислушивающийся к нашим шагам. Но где-то мы можем забыться хотя бы на миг и удивиться, что первый снег выпадает всегда беззвучно, что у тебя с мороза холодные руки…
Удивилась:
- И кто это написал?
А он улыбнулся:
- Я. Но не написал, а просто…Ты едешь к родным, вои и пришло…»
Нет, пока о Стасе писать не стану, - о нём будет отдельная глава. И назову её
«Сон отлетевший».
«Приходил к нам Лёва Федоров - лучший журналист на радио, хотя ему часто достается от начальства, - темы, мол, берёте не те, да и слишком их заостряет. Высокий, блондинистый, с быстрым, неожиданным взглядом… который часто бросает на Раису. Но она не отвечает ему тем же, хотя, - знаю! – он ей нравится. Едва ли у них что-то получится, ведь Лёвка – еще не совсем закрепощенный идеологией шалопай, обаятельный шалопай, так что...
Ездили с Раисой в Аниково, молодежный дом отдыха под Москвой, - это она от Обкома комсомола достала две путевки. Сама побыла там только один день и укатила в Москву, а я подолгу бродила в роще, сидела на берегу речушки и смотрела на тихую воду. Вечерами в холле гремела музыка, все танцевали, а симпатичный, белозубый негр с чуть приплюснутым носом и почти чёрными глазами, сидел в сторонке с загипсованной ногой и грустно смотрел на танцующих. Стало его жалко. Подсела, улыбнулась, попыталась заговорить, и мы как-то поняли друг друга. А когда через день с его ноги гипс сняли, то жалость моя к Комбо растворилась, но вспыхнуло любопытство: а как живут негры в Кении? И он рассказывал, - больше жестами, мимикой, непонятными звуками, - а я понимала и учила его русскому:
- Комбо, вот это ля-гуш-ка, - показывала на неё, когда стояли на берегу речушки.
И он смешно повторял:
- Лья гушь-кья.
Добрый, ласковый и веселый был Комбо. Рассказывал, что у него есть брат-фермер, и на его кукурузные поля часто нападают обезьяны, которых приходится отлавливать, набрасывая сети, на что я сказала ему… опять же больше мимикой, интонацией: жалко, мол, бедных обезьянок, они же есть хотят, на что он замахал руками: их же очень, очень много!
Приехали из Аниково. В первый же день приходил Лёвка и Раиса через несколько дней сказала, что он стал выпивать. То-то жаловался мне: «Понимаешь, у меня душа распадается от вранья, которое приходится писать. А выпьешь, вроде бы и свободным станешь». Что я могла ответить? Ты, мол, не один такой?
Получила письмо от Комбо: «Моя душа Галичика! Я не думал, что молчание будет и если ты будешь забывать меня так быстро… Я не знаю, что могу делать, потому что не могу забыть тебя. Сейчас будет месяца когда я послал письмо, но ты не хочешь ответить. Пачиму?»
Дала прочитать Раисе, а она расхохоталась:
- Ну, и что ты ответишь этому «пачиму»?
- Ну, что-нибудь отвечу…
Странная она. Похоже, что глядит на всё со своей надуманной высоты, и никто ей не нужен».
В руках у меня письма Комбо: «Я иногда думал ты болеть, потому что не хотел думать если ты можешь забывать мне так рано. Я очень скучаю о тебя. А как наша фото? Еще не закончила и что»? Помню, как тогда отпечатала фотографии, отослала ему, а он прислал письмо: «Я был очень рад когда получил твое письмо с фотокарточками. Я не могу сказать как мне был когда видил твое фотокарточка и каждый день я смотреть на твою. Но жизнь очень трудно потому что я всегда думаю как мы были вместе дом отдыха. Я не могу забуду как был хорошо там, но что я могу делать? Ты очень очень мне нравится вот почиму я очень люблю тебя. Я уже послал тебя мои фотокарточку, но ты ничего писала о письмо который я послал тибе». И просил разрешения приехать, чтобы пожениться. Как же Раиса хохотала над этим письмом!
«Ездили с Раисой в Карачев автобусом, и как раз мороз был!.. А у меня теплой обуви нет, только туфельки, так что сидела потом у нашей железной печки, отогревала ноги и ревела от боли. Но когда распили с братом бутылку вина, так-то хорошо стало!
На другой день, когда Раиса уехала, спросила маму:
- Ну, как тебе моя подруга?
На что она ответила:
- Да какая-то она двурушная… всеодно, как бутылка из зелёного стекла. Никак не рассмотришь, что в неё налили?
И мама права. Живу с ней почти год, а понять не могу.
Снимали сюжет для «Новостей» в Обкоме комсомола и Раиса потом сказала:
- Влюби-ка в себя Хрыськова! – И как всегда громко рассмеялась: - Он же от тебя просто тает.
А Хрыськов - второй секретарь Обкома, «растущий товарищ», о котором говорят, что возьмут в Москву.
- Он же карьерист! – чуть не вскрикнула я.
Но, заметив её удивленный взгляд, смягчила своё отторжение:
- Да и некрасивый. Ему, кстати, очень подходит его фамилия Храськов... толстенький, рыжеватый, с маленькими глазками.
- А что тебе от его глазо? - хихикнула моя подруга: - Зато в Москве будешь жить и всеми благами пользоваться.
Нет, не сошлись мы с ней во взглядах ни на Хрыськова, ни на блага. И думаю, не сойдемся».
И всё же пришлось мне попользоваться «благами», - вскоре Раисе дали комнату, и она взяла меня к себе. Правда, комната эта была с общей кухней, на которой хлопотали еще две хозяйки, но мы обеды не готовили и поэтому соседки нам почти не мешали. А если бы ещё какой-то мужик, собираясь на работу с шести утра, каждый день не гремел над нами сапогами, то жилось бы припеваючи.
«Были с Раисой две недели в Сочи. Валялись на пляже, купались, бродили по городу с Сашкой, Володей и Николя, - познакомились с ними в первый же день. Из всех троих Николя, конечно, был лучший, - блондин с голубыми глазами, с правильными чертами лица, - но вот ростом не вышел. А мне нравятся высокие, а мне нравятся стройные! Но всё ж подолгу бродила с ним по набережной. И пахло виноградом, персиками. И шуршало галькой море в двух шагах.
Но самой удивительной была поездка на озеро Рица. Да нет, озеро оказалось, как и озеро, а вот дорога туда!.. Скалы нависали над автобусом, а под нами то слева, то справа, затянутые голубоватой дымкой, вдруг открывались ущелья! И от всего этого захватывало дух, кружилась голова.
Раису приняли в Партию. А ведь как-то рассказала анекдот: приходит мужик домой и жалуется жене: «Не везёт мне два дня подряд. Вчера в коровью лепешку вступил, а сегодня в Партию». И вот теперь - сама…
- И зачем тебе это? - спросила.
- А для того, чтобы пускали за границу.
И, как всегда, громко рассмеялась.
- Смотри, Раиса, а то станешь «верным ленинцем».
- Да нет, - ответила уже без смеха: - Такого со мной не случится.
Посмотрим.
И всё же Лёвка предложил Раисе руку и сердце. Просила совета, а я ответила:
- Конечно, Лёвка умный, обаятельный парень, но такие, как он, больше ищут поддержки в любимых, чем - сами… Поэтому решай: если хочешь быть опорой ему, то…
Нет, она сама ищет опору, ведь впереди у неё – Москва, а столица требует «крепких рук и надежных сердец», как написал какой-то поэт, так что сбудутся, наверное, мои предположения: ничего у них не получится.
На стальзаводе с Раисой снимали сюжет, и познакомились с Владом, комсоргом завода.
- Вот тебе и жених, если Хрыськов не понравился, -- расхохоталась она: - Правда, он рангом пониже, но зато красивый, высокий.
Ну да, Влад и впрямь симпатичный. И я нравлюсь ему, - вижу! - да и он мне. Так что если позвонит…
Раиса пришла, присела на кровать:
- Обсуждали сегодня Лёвку на Комитете.
- За что?
- А-а, - махнула рукой: – зачем-то в своём репортаже сказал, что не дают квартир молодым архитекторам, которые приехали работать.
- Но ведь так и есть, – предположила я.
- Ну да, так и есть… - хохотнула: – Но зачем об этом объявлять на всю область?
Я только руками развела, а потом спросила:
- И ты об этом сказала на Комитете?
Нет, на Комитете она не сказала, а вот Лёвке - да.
- И что ж он?
- А ничего, - махнула рукой: - Только взглянул на меня как-то и ухмыльнулся.
Вот и думаю: ну, разве смогут эти, такие разные «миры», стать одним?
Лёвка попал в психлечебницу, - «белая горячка». Когда приехала за ним «скорая», то всё кричал, чтобы отогнали меня. Почему меня, а не Раису?»
Вскоре она уехала в Москву. И увиделись мы с ней только через пять лет. К тому времени она успела поработать в Мали, в Бельгии и за деньги, что там заработала, купила квартиру, в которой и жила с матерь. Помню, спросила её:
- А твоя тётя где? Ну та, о которой ты говорила, что тебя растила?
На что Раиса ответила:
- А мы её оставили там, в поселке… - И взглянула на меня непонятно: - Когда она узнала, что мы уезжаем с мамой в Москву, даже отравиться уксусом хотела, но её спасли.
- И как же она теперь там одна… без помощи?
- Да ничего… Ей там соседи помогают.
Я молча глядела на неё, а она, словно оправдываясь, добавила:
- Ну не могла же я взять её сюда? У нас не трехкомнатная квартира.
Потом водила она меня в гараж показывать свою «Волгу», хотя и не училась вождению.
- Так зачем она тебе? – полюбопытствовала.
- А так… Была возможность купить, так чего ж отказываться-то?
И, как всегда, громко рассмеялась.
А в последнюю нашу встречу, когда я ездила в Москву на курсы повышения квалификации, пригласила меня во МХАТ* на спектакль, который был тогда моден, а он мне не понравился. Долго с ней спорил, горячились, а потом она спросила о Лёвке, и я сказала, что он спился, и спился, на мой взгляд, из-за того, что не смог больше врать, что его уволили, хотя несколько раз и прощали запои, что живет теперь с матерью в каком-то районном городке в ветхой избушке, ходят с ней по улицам и собирают бутылки. И что ж ответила Раиса:
- А зачем ему было врать? Пусть бы правду писал.
- Раиса, ты что? - обалдела я: - Разве правду в нашей стране писать… да и говорить дозволено?
- Дозволено, - ответила уверенно и даже с вызовом: - Я же говорю своим студентам правду!
И опять мы заспорили, - она оправдывала и защищала идеологию нашей «руководящей и направляющей», а я...
Печально. Значит, надо было и ей поверить тем, кто её купил, а иначе и жить-то как?
А Лёвка... Как-то знакомый журналист рассказал, что снова объявился он в Брянске, - на кладбище рыл могилы. И больше ничего о нём не слышала.
*Кристоф Глюк (1714-1787) - Немецкий композитор.
*«Новый Мир» - Ежемесячный толстый литературно-художественный журнал.
*«Иностранная литература» - Советский литературно-художественный журнал.
*Овраги Верхний Судок и Нижний Судок пересекает центральный проспект Брянска.
*Евгений Евтушенко (1932- 2017) - Советский поэт.
*Хрущёвская оттепель - Неофициальное обозначение периода после смерти Сталина (середина 1950- 60-х годов.)
*Блокада Ленинграда (ныне - Санкт-Петербург) в годы ВОВ (1941-1945), длившаяся 871 день.
*МХАТ - Московский Художественный театр имени А. П. Чехова.
Глава 8 По течению
1963-й
«Под Рождество ездила в родной Карачев, спала в своей маленькой комнатке и еще затемно проснулась от детских голосов: «Рождество твоё Христе Боже нас…» у порога лопотали ребята, а я лежала, слушала, почти не разбирая слов, но на душе почему- стало благостно и светло. Может, еще и потому, что мама топила печку и в хате уже пахло выпеченными булками».
Церковь была в квартале от нашего дома, чудом уцелев от «карающей руки» большевиков. (Всего в двадцатые годы только в нашем городке было разрушено одиннадцать церквей.) До сорок первого года Собор (так его называли) был закрыт, но при оккупации разрешили его открыть, а в пятьдесят шестом, после указа Никиты Хрущёва* об очередном наступлении на религию и обещании в скором времени «показать последнего попа» (запретили даже колокольные звоны), священника арестовали и выслали в Сибирь. Но церковь не закрыли, и мимо нашего дома под религиозные праздники к ней шли и шли старушки, а мы, школьники, боялись и подходить. Советская пропаганда вбивала в головы презрение к религии, а если кто не усваивал этого, включались «рычаги воздействия», - порицание в классах, в «трудовых коллективах». Именно такое случилось и со мной, когда уже работала в библиотеке, - вывели из комсомольского бюро, - кто-то донес, что под Пасху видели меня в крестном ходе вокруг Собора.
«Закончилось моё скитание по чужим углам, как и частые поездки в Карачев. Живу теперь одна в двухкомнатной квартире брата, которую он купил по случаю, - снимал сюжет о только что созданном строительном кооперативе и сумел пробиться в заказчики. Но он, пока опять не женился, всё ездит в Карачев и за неделю только ночь или две ночует здесь. Из мебели у меня есть стол, раскладушка, тумбочка, на которой – проигрыватель, купленный вчера, но скоро будет и книжный шкаф.
Приходил Влад, тот самый, с которым познакомилась, когда с Раисой снимали сюжет на автозаводе. Парень-то он красивый, высокий, сильный, но красота его какая-то грубоватая… слишком здоровая, что ли? И нет в нём того, за что могла бы принять полностью.
Вчера в областной библиотеке прочитала в «Новом мире»* рассказ Александра Солженицына* «Один день Ивана Денисовича» об «удачном» дне заключенного в Сибирских лагерях. Подобного у нас еще не печатали. Вышла из библиотеки и долго бродила по скверику, чтобы прийти в себя.
Позвонил Влад и пригласил в кафе. Вначале было как-то безразлично, а потом ждала его и хотелось быть красивой, нравиться ему. Неужели смогу его полюбить?
Все больше невыносимо окружающее. Лживо то, что делаю на работе, вижу в театрах, кино, читаю в газетах. И только при соприкосновении с музыкой и поэзией – пассакалией Генделя*, стихами Блока*, Фета* - бываю счастлива и будто постигаю что-то очень важное, какую-то истинную глубину, - пью из той же чаши, что ОНИ.
Читала в «Новом мире» поэму Евгения Евтушенко*:
…И ежели, можно жить без сетей на свете,
То пусть это будут хотя бы законные сети.
Старые рыбы впутались - выпутаться не могут,
Но молодь запуталась тоже - зачем же ты губишь молодь?
Сквозь чертовы эти ячейки на вольную волю жадно
Она продирается всё же, себе разрывая жабры.
Но молодь, в сетях побывавшая, это уже не молодь.
Во всплесках ее последних звучит безнадежная мёртвость.
Когда-то была в восторге от его ранних стихов, а эти… Всё правда, но это - рифмованная публицистика.
Ждала Влада всю неделю, а когда пришел, то чувство, которое томилось, померкло, и я не радовалась ему, а просто рассматривала. Может, вообще не могу любить?
Приехал к нам на работу из ВГИКА журналист Женя Сысоев. Всегда лохматый, неопрятный, с сероватым, помятым лицом, - похож на беспризорную собаку, - но есть в нём что-то привлекательное, а что? Пока не пойму. Первая фраза, которой встретил меня:
- Не повезло. Придется с тобой работать.
А в глазах - смешинки. И странно, будто уже встречались, говорили. По-видимому, жизнь его здорово потрепала и, кажется, ищет плечо, на котором можно выплакаться.
Влад не приходит. Ну и хорошо. Уж очень земной и никакого света от него не исходит.
А как бы хотелось, - при его-то внешности! – почувствовать в нём родственную душу, такую же, как у Стаса. Сегодня перелистывала его сборник и думалось: ну разве может Влад так видеть, чувствовать, как он?
О, гнет пробуждений декабрьских!
О, белая-белая тишь!
И ты, погружась в эти краски,
К стеклу пригвождённый стоишь.
И ступишь на сонные тени,
В провалах сосновых лесов, -
В разгульных нахлёстах метельных
Медлительный шаг невесом.
И вспомнятся детские сказки,
И вехи исхоженных троп.
И память, скользит, как салазки,
Чтоб плюхнуться снова в сугроб.
Чтоб дали объять и измерить,
Чтоб выхватить полдень из тьмы,
Чтоб снова, как в детстве, поверить
В суровую радость зимы.
Была в отпуске. Очень интересно пропутешествовали с братом Николаем и Валей в их стареньком «Москвиче» от Карачева до Ленинграда. Ходила там по музеям, попала на концерт польской эстрады и как же непривычно хороши были ритмы, мелодии!
Ходила и в зоопарк, живой островок среди камней и асфальта: кривоногий верблюд, чернолицый гиббон, олешки, жирафы... Какие яркие характеры и сколько в них истинной красоты, грации! Людям чаще надо всматриваться в глаза зверей, от этого они, люди, станут добрее.
На второй день после возвращения из Ленинграда, приходил Влад. Вначале была рада ему, а потом стало грустно. Почему? А, впрочем, со мной всегда - так… Помню, когда Игорь Борисов сказал о своей любви, то убежала к обрыву, сидела там и плакала. А Юрка? То же чувство было, когда впервые попросил стать женой. Да и с Витькой Халанским... И сейчас во мне - запахи белых осенних цветов, опавших листьев, волнение от близости его глаз… и тогда же - грусть. Как понять такие состояния души, когда радость и грусть - рядом? А, может, прекрасное – и любовь, конечно – пробуждает грусть потому, что уже в самом начале угадываем расставание?
Прочитала в «Литературной газете» стихотворение,- такого Есенина* у нас еще не печатали.
Закружилась пряжа снежистого льна,
Панихидный вихорь плачет у окна.
Замело дорогу вьюжным рукавом.
С этой панихидой век свой весь живем.
Пойте и рыдайте ветры на тропу,
Нечем нам на помин заплатить попу,
Слушай мое сердце, бедный человек.
Как помрем, без пенья, под ветряный звон
Понесут нас в церковь на мирской канон.
Некому поплакать, некому кадить,
Есть ли им охота даром приходить?
Только ветер резвый, озорник такой,
Пропоет разлуку вместо упокой.
Ну почему общение с людьми меня утомляет? Почему с ними так одиноко? И только, когда остаюсь одна, чувствую себя «в своей тарелке». А еще - в читальном зале Областной библиотеки, где в книгах и журналах нахожу родственные души и радуюсь им… как вчера, когда в «Новом мире» прочитала у Арсения Тарковского*: «Меня больше интересуют характеры внешне статичные (как у Достоевского*), но внутренне напряженные энергией овладевшей ими страсти». Вот и меня…
На восьмое марта Влад пригласил меня в своё общежитие, преподнёс красные розы.
И вроде бы всё было хорошо, а потом… Да, конечно, он - видный парень и лидер по натуре, но для него всё уже как-то определено раз и навсегда. Спросила его:
- А ты хотя бы иногда думаешь для чего мы живем, что будет с нами после смерти?
- Ты что? – покрутил пальцем у виска: - Совсем уж?..
И рассмеялся.
Как же незаметно засасывает болото! Считала наши «Новости» передачей, недостойной того, чтобы думать над ее улучшением, ведь в них почти всё трескотня и ложь, то, о чём как-то прочитала: «Богиня Разума и Свободы стараниями ловких демагогов преобразилась в холодную статую на площади, и перед этим монументом раздается треск выхолощенных разглагольствований» (Жаль, что не записала, чьи это слова?). Так вот, считала «Новости» враньём, а когда меня сделали режиссером выпусков, то начала отстаивать их на летучках. Когда осознала это, то охватила тоска.
Снимали сюжет в кинопрокате. Поступил туда американский фильм «Ограбление поезда», но его вначале будут просматривать в Обкоме и решать: показывать ли в кинотеатрах? И эти!.. выбирают что мне смотреть, а что нет? «Великая и созидающая», кто дал тебе право унижать людей, убивать свободу выбора? И хочется быть сильной, хитрой, даже коснуться порока, но мстить им, мстить!
Пластинка с Жаном Фера, немного вина и - Я! Я, как есть. И счастлива!
Глаза Влада и голос выдают: любит!.. А может, эмоциональность и ум - с моей стороны, воля и энергия - с его создадут очень неплохой союз? А может, он научит меня ощущать настоящее и вместе с теплом его тела я почувствую вкус к простой жизни?
Недавно в библиотеке попались слова западногерманского философа Вольдемара фон Кнеорингена: «Коммунизм черпает силу из чаяний человека, он хочет дать ему смысл жизни, он апеллирует к его разуму, борется против его одиночества. Он берет на вооружение Прометееву волю к творчеству для избавления человечества от страданий, и для его усовершенствования своими собственными силами, без помощи Бога». Подумалось: а как отнесется к этим словам комсомольский вожак Влад, убежденный коммунист? И выписала цитату, прочитала ему при встрече, а он:
- Это все мура. Да и не понятно что-то.
Да что ж тут понимать-то?
Вчера нагрянули ко мне Борис и Николай, инженеры из Ленинграда, которые приехали налаживать аппаратуру в воинской части под Карачевом, и я провела с ними весёленький вечер, но... Но как выматывают подобные вечера!
А нашел меня Борис так: когда на выходные приезжала в Карачев, увидел меня на улице, расспросил знакомых и просто пришел к нам домой. Симпатичный, умный, честный, - сразу сказал, что женат, - много видевший и чувствовавший человек.
Бывают же такие обильные недели! В четверг приходил Влад, в пятницу – Женя Сорокин, в субботу и воскресенье приезжал Борис. Сегодня никто не пришел, но зато Николя, тот самый, с которым познакомилась в Сочи, прислал письмо: «Я хочу тебе предложить вот что: взять нам отпуска в одно и то же время и осуществить на мотоцикле турне по Прибалтике. Мы проехали бы, начиная от Вильнюса, через Каунас, Клайпеду, Палангу, Ригу, Рижское взморье. И хочу сразу тебя успокоить: твое согласие ни к чему тебя не обязало бы, а для меня было бы большой радостью». Турне по Прибалтике... Конечно, здорово, но… Нет, не поеду. Прости, Николя.
Хожу и боюсь расплескать ощущения, навеянные встречами с Борисом. Вначале разрешала ему приезжать только потому, что было скучно, - Влад мог приходить только в выходные, - а прошло несколько вечеров и открылось в нём столько моего! Разговариваю с ним и словно в себя заглядываю, каждое мое слово, жест, улыбка им замечены, оценены. А полный запахов вечер на Снежке? Красный закат над рекой, прохладная свежесть воды, пахучая, обволакивающая трава и Есенин: «Выткался над озером алый свет зари...» После такого кажется: всё, что делаю на работе - чушь, шелуха, гримасы жизни, а истинное – в таких встречах с близким по духу человеком.
Наверно, потребность любить сильнее чувства эгоизма, а если побеждает последнее, то делает «победителя» глубоко несчастным.
Приходил Влад. Улыбался, был ласков, а я сказала всё, что передумала за месяцы нашего знакомства: нет, не стала бы его женой, потому что мы очень разные и что не люблю его. Потом проводила его до троллейбуса, приобняла, прикоснулась губами ко лбу, - на прощанье! - а он гру-устно так сказал:
- А я как раз сегодня хотел сделать тебе предложение.
Виновато улыбнулась, пожала плечами. Попросил разрешения приходить. Пусть приходит.
В шестнадцать лет сделала такую запись: «Пока нет у меня близких подруг, нет и того, кого могла бы полюбить, но часто думаю: а каким должен быть ОН?» Не знаю и теперь ответа на этот вопрос.
Снова приходил Влад. А я искала одиночества, тишины, чтобы вновь и вновь вызывать образ Бориса, «видеть» его лицо, глаза. Неотвязно память возвращает минуты с ним и каждое его слово звучит во мне: «Какая у тебя нежная кожа! Как у воробышка... А я дурак, да?.. Защищу от ветра, холода, снега, горя... Спой мне о фонариках... Не думал, что на мою долю выпадет такая встреча!.. Сегодня бед из-за тебя натворил!.. Прочти обязательно «Улыбку Богов» Джека Лондона*... Я тебя и такую люблю, ты веришь? И любишь ли?.. Самое лучшее - вовремя уйти, да?»
И ушел. Ушел, чтобы завтра уехать в Ленинград. Нав-сег-да!
Милый Борис! Ты появился, как добрая фея, чтобы защитить меня от Влада, этого бездумного комсомольского вожака. Целую тебя на прощанье тихо, с благодарностью.
Сегодня – мой День рождения. Так что же изменилось во мне за эти годы, когда все ждала и ждала чего-то? Да, в мечтах не было конкретного, но верила: непременно придёт что-то большое, захватывающее, иначе и жить-то зачем? И придет само собой, как приходят весна и лето, зима и осень. Но только теперь начала понимать: сами собой сменяются времена года, а вершины человеческого духа достигаются постоянной работой души. Всё правда: смерть ради идеи, лишения ради нее. И всё прекрасное создано людьми, способными на это, а я... Похоже, что плыву по течению.
*Никита Хрущёв (1894-1971) – Первый секретарь ЦК КПСС. 1953-1964.
*«Новый Мир» - Один из старейших в России (издается с 1925 года) ежемесячных толстых литературно-художественных журналов.
*Александр Солженицын (1918-2008) - Писатель, драматург, публицист.
*Георг Гендель (1685-1759) - Немецкий и английский композитор эпохи барокко.
*Александр Блок (1880-1921) - Поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик.
*Афанасий Фет (1820-1892) - Поэт-лирик, переводчик, мемуарист.
*Евгений Евтушенко (1932-2017) - Советский поэт.
*Сергей Есенин (1895-1925) – Поэт, представитель новокрестьянской поэзии.
*Арсений Тарковский (1907-1969) - Поэт и переводчик с восточных языков.
*Фёдор Достоевский (1821-1881) - Писатель, мыслитель, философ, публицист.
*Джек Лондон (1876-1916) - Американский писатель, социалист.
Глава 9 Сон отлетевший
1963
«У Евгения Евтушенко* есть строки:
Но пришла неожиданно взрослость.
Износивши свой плащ до дыр,
В чьё-то детство, как в дальнюю область,
Гастролировать убыл факир…
Вот и мой «факир», обещавший мне здесь, в Комитете, интересных и талантливых людей, покинул меня, оставив лишь одну тайну. И она - Стас. Когда еду в Карачев, часто твержу его слова: «Но где-то есть дом, понуро припавший к земле, словно прислушивающийся к нашим шагам… но где-то мы можем забыться хотя бы на миг и удивиться, что первый снег выпадает всегда беззвучно…» А услышала это, когда он провожал меня на автовокзал, и спросила, не скрывая радости: «Да ты еще и романтик?.. почти поэт?» И он ответил: «Нет, лишь пытаюсь им стать. – И усмехнулся: – Вот, позавидовал тебе, что скоро войдёшь в родной дом и…» А когда садилась в автобус, услышала тихое: «Может, останешься?» Нет, не осталась. И потому, что отчаянно хотелось побыть одной там, в переполненном автобусе, но вместе с ним… таким!
А приехав домой, радовалась моим родным, нашему старенькому дому, земле, солнцу, дождю, пропахшему соснами и травами, но всё равно душа рвалась назад, в большой город, потому, что в нём - ОН.
Читаю дневник за прошлый год: «Приходил Стас. Оказывается, он уезжает «покорять» Москву. Сердечко моё так и дрогнуло, но вида не подала и лишь спросила:
- А если не покорится?
Взглянул… и грустно ответил:
- Не покорится, вернусь сюда и тогда…
Нет, не спросила, что тогда? Но улыбнулась:
- Ну, может, Москва тебе и покорится…
И улыбкой хотела проявить то, что не досказала: она-то, может, и покорится, но не я.
Наверно, он понял мой намёк, - тут же встал, чтобы уйти, а проходя возле наших старичков, бросил:
- Если что украдёшь в этом доме, то не сразу и выход найдешь.
На что те так и остолбенели».
Пластинка с классической музыкой. Какое счастье слушать «Лунную сонату» Бетховена*! Боже, как страшно потерять мечту, перестать замечать прекрасное, не стремиться к нему. Чем тогда жить? И разве любовь – не ожидание встречи с прекрасным?
В Москве, в издательстве «Советский писатель», вышел сборник стихов Стаса «Начало слов». Молодец! Как же хочется верить, что это стихотворение – мне!
Это - сон отлетевший...
И в нем присутствуешь ты...
На тропинках, уходящих куда-то,
Мы с тобою одни.
Я не знаю: есть ли солнце над нами,
Но свет загадочный явлен.
И тепло твоих пальцев моего касается сердца...
Что еще?
Желтизна и свечение леса;
Листья осени - словно янтарь под ногами...
И не видим мы этого, но видится это само.
Ты подымаешь глаза,
И очертанья светлеют,
И вдали проступают дотоле неясные лики.
Кто-то нам помогает любить...
Кто-то делает нас совершенней...
Кто-то вывел на ясную эту тропинку...
И спросить я хочу,
Порываюсь, но медлю -
Почему ты поникла, и звуки какие тебя одолели?
Какие загадки в себе ты скрываешь?
Дай увидеть твоими глазами
И слухом своим надели!
Ибо мира,
Что вижу с рожденья,
Мне не хватает.
Но молчу я.
И ты недвижима.
И губы твои холодны от ветра
В этом сне, отлетевшем куда-то, - давно.
Из дневника за прошлый год:
«На подоконнике, возле которого стоит моя раскладушка, - стакан с веткой сирени из сада Стаса. Вчера, когда шла с ним по дамбе, была счастлива, а когда пришла, Раиса отрезвила:
- Опять была со Стасом? – И ухмыльнулась, взглянув на ветку сирени: - Ну, что ты нашла в этом… поэте?
И я ощутила в её ухмылке презрение и к моему принесенному настроению, и к Стасу.
- А что ты имеешь против него? – спросила, будто не заметив этого.
- Да так… Ничего. Только он тебе не пара. Для тебя не такая рама нужна, - повторила, уже не раз сказанное и засмеялась: - «Ах, бабка, бабка, жаркая, как печка, и мягкая, как облако в июле!»
И это - его строки. Как-то, придя к нам, он прочитал их, а она запомнила и вот…
- А что? – улыбнулась я: - Яркий образ и всего - несколькими словами.
- Ну кому этот образ нужен? – снова рассмеялась: - Да и вообще, тебе не он нужен, а добротное и надежное обрамление.
Моя прагматичная подруга… Нет, не понимает, что я не смогу продаться за это самое «обрамление!»
Снова листала сборник Стаса. Думаю, что это стихотворение - его портрет:
На окнах лучатся
Созвездья мороза.
Тоска да кручина.
Ах, осень-морока!
Но счастлив, кто занят
Беседой застольной
С дружком стародавним
Да с рюмкою стольной.
Не стоит нам ныть
И печалиться, друже,
Хлебнем этой влаги
За милую душу!
И песни споем,
Оглашая полсвета,
И хлынет по жилам
Веселое лето!
Ведь там, за окошком,
Тревожно да сыро.
И стылая пожня
Щетинится сиро.
Ну да, Стас – вольная душа и не хочет, да и не может никому подчиняться, - не зря же носит усы и бороду, а ведь на таких, как он, пальцами показывают, да и начальство не жалует. И вообще, любит он эпатировать! Раиса рассказывала, как на каком-то торжественном заседании в Доме культуры, когда на сцене в президиуме сидели коммунистические начальники и один из них делал доклад, Стас вдруг встал, вынул из кармана носовой платок, громко высморкался и вышел, отчего у президиума вытянулись лица.
... Ведь там, за окошком,
Тревожно да сыро.
И стылая пожня
Щетинится сиро.
Конечно, трудно ему в нашей провинциальной серости, вот и уехал в Москву от этой «стылой пожни». Ну что ж, если уверен в себе, надо пробиваться.
Брату кто-то дал самиздатовские сочинения русского философа Владимира Соловьёва* «Смысл любви» и вот читаю:
«Сила любви, переходя в свет, преобразуя и одухотворяя форму внешних явлений, открывает нам свою объективную мощь, но затем уже дело за нами: мы сами должны понять это откровение и воспользоваться им, чтобы оно не осталось мимолетным и загадочным проблеском какой-то тайны».
А, может, и не надо стремиться понять «это откровение»? А, может, пусть оно навсегда остаётся прекрасной тайной? Ведь «воспользоваться» им - значит попытаться приобрести что-то сверх этого волшебного, загадочного чувства. Но зачем?
Из дневника за прошлый год:
«Вчера шел дождь, было холодно и я не поехала в Карачев. Сидели с Раисой в нашей темноватой комнатке, и я читала ей стихотворение Стаса:
У слов начало было…
Роса была когда-то без названья,
И не имела имени Любовь.
Вино и Хлеб,
Невеста и Жених –
Слова священные возникли после.
Посмотрела на Раису: как слушает?.. Смотрит в пол. И читаю дальше:
И первой доброты сияние в глазах,
И первое немое состраданье,
Возникшее внезапно, как гроза,
И озарение на лике диком,
Подобное мерцанию растений,
И вдруг над головой замеченное солнце,
И небо синее и чистое, как ласка,
И белое свеченье облаков…
И зверь двуногий,
Придавлен к жарким травам
Рыданьем первым,
Уже не зверь, а человек.
Вино и Хлеб,
Невеста и Жених –
Слова священные возникли после…
Дочитала, взглянула на неё:
- Ну… и как?
Дернула плечом:
- Знаешь…
И тоже посмотрела на меня, но трезвым, а вернее, отрезвляющим взглядом:
- Я думаю, что человек стал человеком не потому, что вначале заметил… как там, у твоего Стаса? – Взяла книжку, нашла строки: - «И небо синее и чистое, как ласка, и белое свеченье облаков...» - Захлопнула её и снова уставилась на меня: - Так вот, не потому, что тот человек вначале заметил всё это, а потому, что научился разжигать костер, готовить пищу.
- Но Раисочка, – попробовала воспротивиться: - одно другому не мешало и не мешает.
- Мешает! – отрезала: – Да ещё как!
- Нет, - уж совсем заупрямилась я: – «И первой доброты сияние в глазах, и первое немое состраданье…» - Открыла книгу, чтобы найти продолжение: - «И зверь двуногий, придавлен к жарким травам рыданьем первым, уже не зверь, а человек». Думаю, что именно эти строки верны в определении человека.
Нет, не согласилась со мной моя прагматичная подруга и на этот раз».
Стас приехал! Позвонил мне на работу, что хочет прийти «обмыть своё детище», а я… А я уехала в Карачев. Почему? Чего испугалась? Нет, не знаю.
И всё же вчера бродили с ним по тихим, совсем сельским улочкам Лубянки, и он снова, как и год назад, пригласил заглянуть в его сад, - «Ведь яблони цветут, сирень!» И я пошла. Но лишь взглянув на этот весенний праздник, заспешила домой. Чего опять испугалась?.. Но он провожал. И снова была счастлива только тем, что идет рядом.
Когда с веткой сирени из его сада пришла домой, долго не могла уснуть.
Из его сборника:
И зелены да будут зеленя,
И смех да будет солнцем осиянен,
И пусть пребудет вечной доброта,
И россыпь рос, роящаяся зыбко,
И очерк малахитовый листа,
И колоса янтарная улыбка.
И полдень стройный, как полет стрелы,
И облаков вселенское величье,
И бескорыстность страждущей пчелы,
И безыскусность этой песни птичьей…
Да, конечно, его восприятие мира глубоко поэтическое. Думаю, что и меня он воспринимает как образ. Образ, который даёт ему временное, столь необходимое в данную минуту вдохновение, а потом… Так может, как раз и боюсь этого «потом»?
Шли со Стасом по парку, и он всё говорил, говорил: зачем убиваю в себе любовь, чего боюсь? Я молчала, но каждое его слово, улыбка, жест... Всё наполняло меня счастьем.
Владимир Соловьев:
«Смысл любви»: «Истина, как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью. Любовь, как действительное упразднение эгоизма, есть оправдание и спасение индивидуальности. Познавая в любви истину другого не отвлечено, а существенно, перенося центр своей жизни за пределы своей эмпирической особенности, мы тем самым проявляем и осуществляем свою собственную истину, свое безусловное значение, которое именно и состоит в способности переходить за границы своего фактического, феноменального бытия, в способности жить не только в себе, но и в другом».
Да, Стас прав. Я люблю его, но стараюсь уйти, боясь выпорхнуть «за границы своего фактического, феноменального бытия», о котором пишет Соловьев. Боюсь потерять свою эгоистическую свободу и «жить не только в себе, но и в другом». Так значит, я не могу любить?
Когда Стас не приходит, начинаю его идеализировать, видеть таким, каким был в последнюю встречу. Но, увы, он не совсем такой, не такой! Есть и в нём ложь.
Ведь написал же:
…А завтра снова
Над толпою весёлая кепка блеснет,
Будет ветер хлестать по знаменам
И площадь руками вскипать.
И глядится в глаза его детские Русь,
И светлеет, и грезит…
Это у Ленина* глаза детские?.. Да, понимаю: чтобы издали, надо таким подкупить редакторов, но всё же!..
Прочитала у Дмитрия Мережковского*:
«У буддистов есть легенда: Сакья-Муни* неподвижно сидел в пустыне, вперив взор в небо, не видя земли. Он созерцал Вечное, он был близок к Нирване. Его протянутая рука окостенела и в ладони ласточки, принимая отшельника за камень или дерево, свили гнездо. Они прилетали к нему каждую весну, но однажды улетели и не вернулись. И тот, кто умертвил в себе все желания и волю, кто не страдал и не думал, кто погружался в блаженное спокойствие Нирваны, кому завидовали даже Боги, увидев, что ласточек нет, заплакал. Таково человеческое сердце: оно не может достигнуть полного спокойствия и мудрости, потому что оно не может не любить. И кто знает! Именно эта слабость, не есть ли величайшая его сила?»
Бродили со Стасом у Покровской горы, потом по деревянным исхоженным ступенькам поднялись на смотровую площадку, стояли над панорамой лугов, реки, чуть синеющего вдали леса, и он вдруг сказал:
- Давай-ка съедем вниз прямо по траве, туда, к Набережной!
- А как мы съедем... на чем? – рассмеялась.
- Как на чем? – усмехнулся. – На твоей попе.
Я взглянула на него, покачала головой, повернулась и пошла прочь. И он не шагнул за мной… остался там, на горе. Нет, иногда не понимаю его. И не принимаю… таким.
Давно не встречала Стаса, но слышала, что опять уехал в Москву. Не пришел, не попрощался… Ну что ж, значит, была права, что не подпускала слишком близко, а то страдала бы!»
Через несколько лет муж будет рассказывать, как и он бродил со Стасом, Колей Иванцовым по улочкам той же самой Лубянки, как стояли они на Покровской горе и спорили, спорили…
- Какое было хорошее время! – умилялся: – Все были молоды, доверяли друг другу, говорили обо всём, что взбредёт в голову. И тогда ещё не было разочарования ни в себе, ни в каждом из тех, кто был рядом, а потом…
А потом они расстались. Но что тогда я могла ответить? Всё, мол, проходит, прошло и это? Банально. Но ведь прошло.
«Очередная депрессия. Плохо. А годы идут, бегут, - летят! Уже двадцать шесть! И были мечты кем-то стать, что-то сделать, но теперь они быстро тают, как снег под апрельским солнцем. И остаются лишь нетающие с четырнадцати лет вопросы: для чего живу, зачем? Федор Михайлович Достоевский* писал: «Беспокойство и тоска - признак великого сердца». Но почему моему, маленькому не живется спокойно?
А, может, выйти замуж за Николя? Ведь шлёт такие влюблённые письма: «Снова и снова хочу повторить тебе, что ты отвергаешь человека, который не любил сильнее и который мог бы все силы свои, способности, желания, стремления отдать ради тебя. Да что говорить, если и сейчас у меня набегают слезы». А я… Но если выйду за него, то уж конечно не потеряю себя, не растворюсь в нём, как боялась рядом со Стасом.
Тащатся дни. Тащатся однообразные, тусклые. И хочется отчебучить что-либо из ряда вон выходящее, - поехать в Москву, найти там Стаса, напиться с ним, но... Но знаю: такого не сделаю.
Волки воют от тоски. Изливают душу? Жаль, что не могу.
Ах, гули, гули, гули
На бронзовой щепе!
Зачем встречались губы?
Зачем щекой - к щеке?
И руки, словно стебли,
Сплетались и текли.
Задумчивые тени
К поляне приросли.
И ты у края неба
Качнулась, поплыла,
А под тобою немо
Качались тополя…
Стас Могилевский.
Ходила в театр. Ну, почему так остро чувствовала, что встречу Стаса! Оказывается, приехал на несколько дней. Было очень приятно… Приятно? Сладостно! Сладостно сидеть рядом. И был таким понятным, родным! Но вида не подала.
- Пригласила б на чай, - улыбнулся.
Нет, не пригласила. Но проводил до троллейбуса. Вошла, обернулась, взглянула: стоял и смотрел грустно. Захотелось крикнуть: «Ну что ж ты!?» Но он не шагнул за мной».
Тогда не знала, что Стас приезжал, чтобы продать опустевший после смерти матери дом, а потом уже навсегда уехать в Москву.
*Евгений Евтушенко (1932-2017) - Советский поэт.
*Людвиг ван Бетховен (1770-1827) - Немецкий композитор, пианист.
*Владимир Соловьёв (1853-1900) - Религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист.
*Владимир Ленин (1870-1924) - Лидер большевистской революции 1917 года, глава советского правительства (1917-1924).
*Дмитрий Мережковский (1865-1941) - Писатель, поэт, литературный критик, переводчик.
*Сакья-Муни - Духовный учитель, основатель буддизма, одной из трёх мировых религий.
*Фёдор Достоевский (1821-1881) - Писатель, мыслитель, философ.
Глава 10 Димка-невидимка
1962
«В библиотеке, в «Новом мире»*, в статье Арсения Великовского «Певец сражающейся истины», нашла такие слова: «Жизнь - в вечном походе. Она подобна путешествию в горах: взобравшись на одну вершину, обнаруживаешь перед собой крутой склон, а за ним цепь еще более высоких пиков и кажется, что нет им конца и предела. Но заветная звезда всегда впереди…» А у меня нет «заветной звезды» и не знаю, что мне надо от жизни? Может, прав Николя, когда пишет: «Не кажется ли тебе, что ты оторвалась от действительности и хочешь найти себя в дебрях философии? Как же иначе понимать твои слова, что дети тебя раздражают, а семья требует жертв. Если это плоды философии, то брось ее! Ведь ты умная, здоровая, красивая и кому, как не тебе, радоваться жизни? Галя, выходи замуж и будь счастлива!» Замуж… Но ведь вначале надо полюбить!
За открытым окном слышу хруст льда под ногами прохожего, писк воробьев, детские вскрики, шум проезжающей машины. Как же отрадны эти живые звуки!
Сегодня пришла на работу и на фоне окна увидела симпатичный силуэт. Оказалось, что взяли еще одного ассистента режиссера. Зовут Димитрием. Первое впечатление: не глупый, наблюдательный.
Была в ресторане на юбилее нашего редактора. Приятно замечать, что еще нравлюсь. Очень хотелось танцевать, танцевать!
Димка уже напрашивался в гости, но я не пригласила. Теперь избегает меня».
Приехал он тогда в наш город с женой актрисой и четырёхлетней дочкой. Во внешности не было ничего яркого, - правильные черты лица, серые глаза, чёлка над ними, - да и одевался серо, так что сразу не «зацепилась» за него, - моя симпатия к нему разгоралась постепенно.
«Сегодня, в ожидании эфира, играла в шахматы с Сашкой. И играла как всегда плохо, а когда вот-вот всё должно было закончится не в мою пользу, бросила, но подошёл Димка, сел вместо меня и, доиграв мою незаконченную партию, выиграл!
С Димкой шли к троллейбусной остановке, а навстречу – двое парней, и один, проводив нас взглядом, сказал: «Какая красивая пара!»
Вчера был у меня маленький праздник, - приходили с бутылкой вина звукорежиссер Саша, мой помощник Сережка и Димка. Наверно, вот так, взяв с собой Сашу и Сережку, Димка и пробрался ко мне. Понемногу выпили и было удивительно легко и хорошо с ними, а в конце... Стояли мы с ним на балконе, и он вдруг сказал:
- Знаешь, мне кажется, что ты из тех, кто всегда ставит перед собой барьеры и мужественно их преодолевает.
Как высмотрел эту мою черту характера так быстро? Помню, в детстве, когда брат наконец-то собрал из двух старых велосипедов один, который мог ездить, то я почему-то выбирала тропы, тропки, тропиночки, в то время как мои подруги носились по асфальту. И сидит во мне такое до сих пор.
Димка - шутки, Димка - каламбуры, Димка - музыка, книги. А как-то сказал: «Ты слишком часто летаешь где-то. Попробуй жить настоящим, хотя бы несколько дней». Вот и пробую.
И многое тревожит, волнует: росинки в траве, хвойные запахи леса после дождя, золотистые отблески луны на листьях березы, поскрипывание кузнечика, мелодия Жана Ферра*... Все это мимолетно, но глубоко… как и прошлой осенью, когда ездила в гости к тётушке в Горловку. Тогда, на танцплощадке, я сразу заметила его, высокого блондина с синими глазами, и он пригласил меня на вальс. Потом вечерами приходили в рощицу, я садилась на скамейку, он ложился на нее и головой - на мои колени. Боже, до чего же было сладостно вот так сидеть, перебирать его волосы и замирать от счастья влюблённости! Одно за другим всплывают мгновения: скверик, луна, я иду по бордюру тротуара, он поддерживает меня за руку; сижу в глубоком кресле, а он, опершись руками на поручни, склоняется надо мной, смотрит в глаза, и вдруг я ощущаю себя совсем маленькой; у детской беседки целует меня порывисто, спешно, будто в последний раз… Так и случилось.
Отмечали мой день рождения. Димка сидел напротив, держал в руке рюмку и - мизинец в сторону. Знаю, что копировал меня, но у меня это получается непроизвольно, а он…
А потом все ушли, я помыла посуду, вошла в зал, а Димки и нет. Куда делся? Ведь не уходил. Тогда подошла к открытому окну, - не выпал ли?.. ведь пили вино… И вдруг слышу с балкона: «Ку-ку!» И сердце моё замерло. Так, значит, по карнизу пятого этажа перебрался на балкон!? Молча вошла в зал, открыла щеколду балконной двери, впустила его и сказала тихо: «Уходи». Сделал попытку обнять, а я – опять: «Уходи!» И он повернулся, ушел.
Не могу забыть глаза Димкиной дочурки, когда смотрела на меня и за руку тянула его прочь. Все! Пусть больше не приходит! Мне будет легче, чем мучительная раздвоенность.
Меня за руку укусила собака, а мне было почти радостно. Почему?
Знаю, что нравлюсь Димке, но вчера!.. И слова: «Боюсь, что сейчас уйду, а ты все забудешь. Верь мне и помни, ради бога помни! Никто тебя не будет любить так, как я!»
Он - в Москве. Поехал поступать в Университет. А я - одна в квартире. Запах «Ночного табачка», - вчера Димка сорвал его с газона. Днем он стоит увядший, словно утомленный, и кажется, что не воскреснет, а ночью смотрит звездою и пахнет, наполняет душу радостью и тревогой.
Письмо от Димки:
«Радость моя! Вчера весь день мотался по корпусам, зонам, этажам. Справки, справочки, справулички… Исписал целый пуд бумаги. От беготни и огорчений три раза пообедал, чем нанес непоправимый ущерб своему бюджету, но в пять вечера все было кончено.
Я лежал. Плашмя. У себя в номере. Но уже в шесть, стоя под душем, пел: «Нам не страшен серый волк...». В восемь фланировал по ул. Горького, а в двенадцать спал.
Галка! Ты - наваждение! Везде мерещишься. И вчера весь день и сегодня, да и только что прошла мимо! Хорошая моя, страшно жаль, что ты - там, я - здесь. Очень хочется быть с тобой, целовать тебя. Ради бога, пиши!»
«Димка, милый! Хотела не отвечать тебе, но не могу. Совсем запуталась, поэтому не могу писать легко, с улыбкой, - это было бы ложью и очень трудно отмахнуться от себя. Скоро уеду в институт на сессию. Ты знаешь, под утро приснился сон: я - на экзамене по психологии, и надо писать сочинение, а я ни бельмеса не знаю! С испугу проснулась, бросилась к учебникам и прочитала аж двадцать страниц! Сегодня у тебя первый экзамен, а посему буду ругать тебя на чем свет стоит, - говорят, что помогает.
Дорогой мой человече, пиши! Целую».
«Галочка, солнышко моё, ты не сердись, что не сразу отвечаю и пиши мне, пожалуйста, каждый день, ладно? Спихнул историю и сочинил сочинение, а тридцать первого: «Это есть наш последний и решительный бой…». Впрочем, может быть, я уже в ауте и тридцать первого мне споют: «Вы жертвою пали...». Но самое интересное, что меня абсолютно не волнует, что споют. Мысля логически, прихожу к выводу, что поступить в Университет было бы неплохо, но чувств не испытываю никаких, а посему учебники забросил и целыми днями слоняюсь по Москве. Хочется на Таганку, к Любимову, а в сентябре здесь будет ещё и Марсель Марсо*, японский балет, римская драма, но...
Очень тоскую без тебя! Обнимаю невероятно крепко. Еще крепче целую. Пиши каждый день!».
«Димка-невидимка! Это письмо оставляю «до востребования», ибо увидимся не скоро. Через три дня еду в Ленинград поступать на режиссерское отделение, а потом сразу же уйду в отпуск. Совсем нудно стало на работе, не с кем и словом обмолвиться. Сбежишь тут не только на сессию, но и к черту на кулички. Страшно хочется видеть тебя, слышать, а ты далеко-о. И будешь еще дальше, когда уедешь в Целиноград. Видишь, получилось совсем тоскливое письмо. Пожелай мне удачи и, пожалуйста, поцелуй!»
В почтовом ящике нашла записку Димки: «Совсем не уверен, что получишь мое послание, но все же скажу: Галочка, мне бывает очень хорошо с тобой, но ты иногда делаешь мне больно. Солнышко, не будь тигрой полосатой! Не избегай меня! Мне постоянно хочется видеть тебя, говорить с тобой. Ну, хотя бы напиши мне что-нибудь до востребования! Очень крепко обнимаю, целую». Нет, не хочу продолжения!
Одна в квартире. В батареях шумит вода. Хотел зайти Димка, но послушал меня и не пришёл.
Снова пробовала жить по Димкиному, - только настоящим мгновением. Иногда получается и бывает хорошо, но потом снова - поиск… поиск того, о чём никак не могу догадаться.
Еще раз перечитала «Маленького принца» Антуана Экзюпери*: «Единственная настоящая роскошь - это роскошь человеческого общения. Хорошо видишь только сердцем». И писатель прав.
Послезавтра – Новый год. Возле магнитофона лежит торт для мамы и Виктора. Отколупнула от него шоколадку. Завтра иду на концерт Жака Дуваляна. Одна. Потом уеду в Карачев. Под правым глазом морщинка и никуда от неё не деться. Не верю в нужность и полезность того, что делаю на работе, значит, и тут - осечка. А, может, и к лучшему, что жизнь проходит в бесконечной и бессмысленной цепи хлопот? Как в дурмане. Этот самоанализ - мерзкая штука!
В почтовом ящике нашла записку от Димки: «Галка! Вечером, часов в одиннадцать, был возле твоего дома. Свет в окне горел. Хотелось зайти, помолчать вместе, но... Постоял, посмотрел и ушел. Балда? Но куда денусь? Все равно приду. Тогда не гони. И не говори ничего такого... Ладно?»
Отослала ему до востребования: «Балда мой милый! Если бы это было так просто, как ты думаешь! Но все гораздо сложнее. А началось еще при той встрече с твоей дочкой, - подумалось, что, не желая этого, отнимаю тебя у неё. Не могу больше так! Хотела уйти от тебя молча, не отвечая, но очень трудно… в одиночку. Нужно, чтобы - и ты... Помоги»!
Только что был Димка. Нет, не хочу продолжения! Повторяю ему это тысячи раз, а он только улыбается. Что же делать? Барахтаюсь беспомощно и смешно.
У Сомерсета Моэма*: «Страдание очищает людей, делает их красивее, благороднее. Страдая, они начинают понимать других, и только тогда узнают настоящую цену радости, когда пройдут через муки».
Уехал Димка. Навсегда! Стал родным и уехал. Разве можно вот так бросать человека? Накатывает тоска, трудно дышать.
Знала, что уедет. Прощалась с ним с первого дня. Но не смогла привыкнуть. Больно ходить по улицам, - всё напоминает его и всё полно им.
Достаточно было только слышать его, чтобы вокруг была гармония. Но его нет и не будет. Ни-ког-да!»
2013-й
Рядом с нашим домом, над оврагом, - рощица из вековых сосен и лип. Уже почти час, прильнув спиной к сосне, стою на проталинке, подставив себя солнцу. Тишина. Лишь иногда загорланят грачи, просвистят синички. Жаль, что не слышу журчания ручьёв, что из-под снега скользят со склона оврага. А передо мной - снежная полянка. Когда-то сидели мы посреди неё с Димкой. Сколько лет назад?.. Да, почти сорок. И была я в красной короткой юбке, черном свитерке и волосы - до плеч. Сидели, выбравшись из оврага, по которому пробирались босиком, неся обувь в руках, а потом обмывали ноги выпавшей росой. Димка, где ты? И в этой ли юдоли?
*«Новый Мир» - Ежемесячный толстый литературно-художественный журналов.
*Жан Ферра (1930-2010) - Французский композитор, поэт-песенник.
*Марсель Марсо (1923-2007) - Французский актёр-мим.
*Антуан де Сент-Экзюпери (1900-1944) - Французский писатель, поэт, лётчик.
*Сомерсет Моэм (1874-1965) - Британский писатель.
Глава 11 Выйти из круга
1966
«Закарпатье. Три недели, говоря газетным языком, «в составе туристической группы посещала и осматривала» Ужгород, Мукачево, старинные замки, ходила в походы и кажется, что и сейчас слышу шелест деревьев вокруг палатки, ощущаю запах дымка от костра. Необычные ощущения остались - ведь всё другое! - жаль только, что не было интересных людей и два моих поклонника - альпинист и инженер, - были просто скучны.
А может, это я не умею или не хочу высматривать в каждом человеке что-то интересное? Да нет…
Взяли к нам в Комитет помощником режиссера парнишку, зовут Сережей. Лицо напряженное, взгляд беспокойный и похож он на красивого щенка-подростка. Вчера, во время прямого эфира, в студии стоит у пюпитра и вдруг по тихой связи слышу его шёпот: «Не бродить, не мять в кустах багряных лебеды и не искать следа...» Взглянула на него через студийное стекло: смотрит на меня… и погрозила пальцем:
- Серёженька, Есинин* – потом, прямой эфир как-никак.
А позже, на репетиции с ансамблем, подошел к танцорам и сказал:
- Что же вы такую чепуху показываете?
Руководитель обиделся, - нехорошо, мол, вот так, - а Сережка:
- Почему ж нехорошо? А если я так думаю.
Забавный парень. Кажется, он из тех, кто «может принять свет», о котором писал Мережковский*: «Посмотри, каков луч солнца, когда он проникает через узкую щель в темную комнату. Он протягивается прямой линией, потом ложится на какой-либо твердый предмет, преграждающий ему путь и заслоняющий то, что он мог бы осветить. Но луч лишь останавливается, не скользя и не падая. Так и душа твоя должна сиять и изливаться, не изнемогая и не ослабевая, как луч солнца освещая то, что может принять свет».
Областной фестиваль самодеятельности. Отбираю для передачи номера… Но болит, болит голова. И боль наступает, сдавливает. Ах, как глубоко всё входит в меня! Волнуются исполнители, и я – с ними, ошибается баянист и – словно я… дергается занавес и я - с ним... Голоса, суета, споры жюри... Громко, слишком всё громко! И эти яркие юбки, кофты танцоров!..
Выхожу в холл. Тюфячки на полу. Полежать бы на них с закрытыми глазами!.. Но опять поют, танцуют, поют...
Наконец-то – к троллейбусу. Двери открываются, закрываются в моей голове! Закрываю глаза, но опять - лица, юбки, поющие рты, руки, ноги… Нес-тер-пимо!
И - дома. Нашатырный спирт, две таблетки. Зубы стучат о стакан воды. Падаю на кровать. Слезы по вискам - на подушку. Медленно тает боль. Засыпаю».
Командировки, съемки, монтаж сюжетов, работа с самодеятельными коллективами, показ театральных спектаклей – всё это было сложно и, зачастую, крайне утомительно. Но мне нравилось. Если бы только не замечать той лжи, которой были пронизаны передачи!
Но в те, шестидесятые, которые теперь называют «годами Хрущевской оттепели*», наконец-то появилась относительная свобода и это значило, что там, в Москве, уже прорывалась из-под земли живительная влага: у памятника Маяковскому* и в «Политехническом» институте при переполненных аудиториях поэты Евгений Евтушенко*, Андрей Вознесенский*, Бэла Ахмадулина*, Булат Окуджава* читали свои стихи, в которых звенело сопротивление идеологии социализма; в театре «Современник» шёл спектакль Олега Ефремова* по роману Юрия Трифонова* «Дом на набережной», навлекая на себя гнев правящей партии; ставили спектакли «сопротивления» режиссеры Георгий Товстоногов, Юрий Любимов, Анатолий Эфрос, Марк Захаров; с трудом, но устраивали выставки своих картин художники «Андеграунда», писавшие картины вопреки «методам социалистического реализма», и на эти выставки люди выстаивали огромные очереди. Но всё это было там, в Москве, а у нас, в провинции… Оставались мы еще маленькими замершими корешками, в которые лишь через пару десятилетий тоже начнет проникать живительная влага.
«Конец ноября, а на деревьях набухли почки, да и напротив телецентра поле покрыто желтыми цветками, низко припавшими к земле, - словно им так теплее. А как же с мудростью природы? Ведь скоро выпадет снег, ударят морозы и все эти цветки…
Значит, и у неё - мудрой! - бывают накладки?
Когда прихожу на работу, то даже те, кого недолюбливаю, в разговоре со мной оживают, улыбаются, и я не могу от них отвернуться, огорчить резким словом. Ложь - во мне?
Часто не прощаю людям их слабость, мелочность и даже подлость, но не мщу им, а просто отстраняюсь. И защищаю тех, на кого нападают, - жалею, - а они потом тянутся ко мне, отчего начинаю тяготиться этой их привязанностью. Замкнутый круг. Критик Павел Басинский* пишет: «Не надо думать, что это происходит от злого чувства, нет: это именно от, так сказать, слишком «теоретической», идеальной любви: хочешь видеть их совершенными, а они, как назло, не такие!» Утешают эти слова, но - вопрос: что истинно? «Теоретическая» любовь к людям или простая земная жалость к ним?
Вчера вдруг резко похолодало, запорхали снежинки, потом повалил густой снег. А деревья-то ещё в листве! Вот и стоят замершие, словно испуганные, опустив ветви под его тяжестью. Но красота!
Делала передачу из театра с актёром Дмитрием Свидерским и вот уже несколько дней во мне - мелодия. Незнакомая, манящая. Долго ли продлится?.. Эти родственные души!.. Словно в себя заглядываю. А уходят, и с ними - частица моего «я».
Не могу спокойно видеть лихорадочных движений Сережки, его воспаленного взгляда, - хочется обнять и, напевая что-то светлое и ласковое, навевать забвение. Он, как яркий, колеблющийся от малейшего ветерка огонек, светлый луч.
Лев Николаевич Толстой* советует: «Во время упадка духа надо обращаться с собой, как с больным. И главное - ничего не предпринимать». Хорошо, прислушаюсь к классику. И уже смотрю на черного плюшевого кота, который стоит на приемнике: один ус - вверх, другой - вниз, зеленые глаза и хвост - в стороны. А подарил его Сережка со словами: «Не давайте никому, - чуть дрожащей рукой протянул его мне: - Он тогда потеряет свою магическую силу». Милый Сережка! Ты и сам, как этот ершистый кот, но… Но для меня - свежий ветерок в душный полдень. Как это у Андрея Вознесенского? «В меня из него вливается свет».
Завидую тем, кто всю жизнь занят любимым делом, а я… А меня ни-ичто не увлекло. Пробовала писать стихи, рассказы, учиться играть на пианино и даже лепить...
Тогда Юрка, моя первая влюблённость, ко дню рождения прислал мне из Москвы, где учился в военной Академии, килограмма три зеленого пластилина, и я лепила. Лепила из него руки, ноги и даже голову, которая потом долго валялась на чердаке, каждый раз пугая того, кто туда поднимался.
Да, на многое набрасывалась с жадностью, и всё более-менее удавалось, но в результате – пус-то-та. И это значит, что я - не из тех, кто ставит перед собой цель и добивается её. А вот Шервуд Андерсон* пишет: «Только полет и порыв; лети и рвись, иначе - гибель». Безумие? Но какое священное безумие!
Ленинград. Приемные экзамены на факультет телевизионной режиссуры. Конечно, необходимости поступления еще в один институт не было, но... Но остались письма Сандро, с которым там познакомилась:
«Пишу эти строки и вижу четыреста четвертый номер гостиницы, томик Джами* и тебя. Но почему-то писать очень трудно, а объяснить - ещё труднее. Вызываю все те чудесные минуты с тобой, моим прелестным ангелом-хранителем, и меня не покидает чувство, что это был сон. Но ведь было же, было! Было прекрасное и осязаемое чувство, наполненное и радостное! Я и сейчас еще отчетливо слышу голос твой и чувствую робкую, очень ласковую руку! Прости, что не позвонил тебе в последний день и очевидно показался таким же банальным стервецом, как и многие из нас. А я просто испугался того, последнего дня и струсил. Не знаю почему, но это так. Может быть, отчасти из-за этого и не писал тебе так долго. Чудесная моя Пери! Как хочется остаться в твоих воспоминаниях таким, каким ты хотела меня видеть! Но, к сожалению, и во мне есть то, что разочаровало бы тебя. Может, пишу ересь. Прости. Но все же, хочу сказать тебе самое важное: я должен тебя увидеть! Даже если ты и не захочешь этого. И готов для этого сделать всё. Не знаю, буду ли снова держать в руках твое письмо? Но если буду, то это - счастье! Если можно... целую».
Сандро был удивительный! Всё, всё вызывало трепет в его душе, как у струн арфы - чуть заметное прикосновение. И каждое мгновение с ним было наполнено ощущением красоты, грации. Да он и впрямь был по-восточному царственно красив, и когда шли с ним по Невскому, то встречные оглядывались на него.
Вспоминаю: мы сидим с ним в холле на затёртом диване и для экзамена учим басню, но ему не до неё, - он восхищенно смотрит на меня; в кафе танцуем медленный вальс, он робко подносит мою руку к губам, целует; его растерянные глаза, когда не нашли моей фамилии в списке принятых и вскрик: «Нет! Не может быть!», а потом снова – в кафе с Олежкой, Володей, шампанским, мороженым... Что может быть прекраснее таких минут?! А в сумерках - парк, моросящий дождь, мы - под навесом и его прекрасные глаза, голос: «Неужели больше никогда не будет такого?» Хрупкие, тающие мгновения былого очарования!
«Сандро, милый! Огорчало в наших встречах то, что (как мне казалось) чувствовал ты себя должником что ли? Почему? Нелепо. Ну нет во мне ни единого упрека тебе! Когда встретились, сразу ощутила: будет нечто глубокое, светлое, но то, что станет лишь мифом, грезой, наваждением, - назови, как хочешь! – и с чем томительно-сладостно будет оставаться наедине.
Сейчас передо мною подаренный тобою томик Джами и твоё письмо. Ты мечтаешь встретиться. Милый Сандро, думаю, что встреча должна стать для нас только мечтой, поэтому прими от меня последнее: живи долго в добре, любви, счастье насколько это возможно. Робко целую».
Держу в руке тот самый томик Джами. Чуть заметной карандашной чертой отчёркнуты строки:
Твои глаза приносят в мир смятенье.
Их обрати к поникшему в моленье.
Увы! Твоих бровей туранский лук
Без промаха разит, без сожаленья.
Весь мир тебе сокровища дарит.
Душа живая – всё моё даренье.
Я – пёс твой…
А на листе под обложкой написано: «Пусть был так краток миг, но как прекрасен! Благодарю тебя. Тогда ты лаской, негой одарила – благодарю тебя. И в час, когда мне трудно будет – благодарю тебя».
Благодарю и я тебя, мой восточный Принц!
«Иногда кажется: а не за мыльными ли пузырями гоняюсь?.. не удаляюсь ли от людей? Ведь жизнь подсовывает мне новые и новые судьбы, - пишет Виктор, инженер из Москвы, с которым познакомилась в Закарпатье, шлёт и шлёт, - уже четыре года! - письма Николя из Прибалтики, а я… Ну, что б с одним из них быть рядом! Нет. Всё - одна да одна.
Сомерсет Моэм*: «Как жить?.. Если хочешь познать всю глубину горя и радости, всеобщности и полноты, то должен ты приносить добро и радость родным тебе по духу людям. И если даже они не всегда будут платить тем же, то и тогда станешь менее несчастлив, если будешь вечно отстранен своим эгоизмом и холодностью. Это то же: если бы ты разложил одинокий костер и теперь подбрасываешь в него сучья, и чем больше их, тем огонь сильнее и ярче, отчего уже не чувствуешь себя таким одиноким. И уже согрелись твои продрогшие руки, плечи, и уже к твоему огню идут страждущие, и вам уже хорошо у костра, который греет и тебя, и друзей твоих. Так и огонь доброты в сердце своём необходимо постоянно поддерживать добротою дел каждодневных. И тогда обязательно придут люди, родные тебе, и принесут свое тепло, и всем будет хорошо».
Господи, вроде бы так и стараюсь жить! Но почему так мало радости?
Ходила на фильм Параджанова* «Тени забытых предков». Карпаты, трембиты, гуцульские песни… человек с молодости тянется к мечте, но жизнь на какое-то время, как вначале кажется, заставляет его уйти от неё, а потом оказывается, что теряет её. Но в час смерти вспоминает о ней. Значит, таков извечный круг жизни? Значит, идущие вослед тоже пройдут путь под названием «Мечта»?
Прочитала за последние два месяца: Тендрякова «Подёнка - день короткий», - борьба за простое выживание; Болдуина «Утро, вечер и...», - слишком глубокое, до патологии!.. копание в себе; Дж. Апдайка «Кентавр», - герои, как и я, не знают, ради чего живут, во что верят. Начала читать Селинджера «Над пропастью во ржи».
Иногда появляется какое-то удивительное состояние души, - всё волнует, всё будто впервые. Дует ветерок, и я ощущаю его каждой фиброй лица; ложусь спать и прикосновение прохладного, мягкого одеяла волнует; смотрю телевизор, - в парке танцуют венгры, - и будто прикасаюсь к их костюмам, ощущаю запах той вечерней зелени и волны чардаша звучат во мне. По-видимому, то, что озаряет в такие мгновения, то, что мне боязно расплескать, как драгоценное вино, поэтам дано навсегда. Счастливцы!
Я – режиссер... «Обмывали» меня на работе в холле, а потом все ушли к своим мужьям, женам, детям. Остатки еды на тарелках, огрызки яблок, стаканы на раскисших газетах… Пришла домой. Сижу и реву… Но ведь Николя всё шлет и шлет письма: «Не совру, если скажу, что большинство времени ты находишься со мной и днем мои мысли поминутно возвращаются к тебе, да и когда засыпаю, тоже». И приглашает к себе на Новый год, а я... Бедняга! Ведь знаю, что не поеду.
Снисходит благодать, когда в небе - луна, а под ней - деревья, выбеленные сверкающим инеем. Снисходит благодать, когда остаюсь наедине с музыкой.
Кого благодарить за всё это?
Из письма Николя: «Ты когда-то писала, что хочешь поехать за границу. Могу предоставить тебе эту возможность, причем - на несколько лет. В Англию. Но прежде ты должна стать моей женой». Жить в Англии, изучать язык, быть обеспеченной женой, но... Но отказаться от мечты? Неужели есть то, на что можно променять любовь?
Всё больше за плечами прошлого. Перебираю фотографии, они оживают и вот одна из ранних: почти еще мальчишка в морской форме со сдвинутыми бровями, с припухлыми, но твердыми губами, и на обороте надпись: «Можно все заветное покинуть, можно все бесследно разлюбить, но нельзя минувшему остынуть и нельзя о прошлом позабыть». Генка Бубликов... А вот Игорь Борисов и на обороте фотографии тоже надпись: «Славной Галинке на память». Мне тогда казалось, что влюбилась в него, но это быстро прошло… Лариска, мой дорогой Чижик. В лапту играли, рыбу в речке корзинками ловили, летними вечерами висели на изгороди парка и смотрели на приезжих артистов… Вася Яхимович, офицер, делавший мне предложение «руки и сердца»; красавец Алешка Тимошенко, тоже офицер, влюбленный в меня; Юрка Поляков - Колумб, открывший меня… для меня; Олежка, Володька, Витька Халанский, Вася Пищулин и те, чьих имен уже не помню, где вы?.. Прошлое – далекое, невозвратимое. Прошлое – дорогое, живое. И живое настолько, что налетают запахи тех мгновений.
Ходила на «Амаркорд» Феллини*. Поэзия, мечта, блуждание в тумане... Домой - через Судок, сквозь туманную сырость оврага. И воздух - настой из трав… и Феллини… и улицы… словно чужие.
А дома - Максимилиан Волошин*:
Всё бытие случайно и мгновенно.
Явленья жизни – беглый эпизод
Между двумя безмерностями смерти.
Сознанье – вспышка молнии в ночи,
Черта аэролита в атмосфере,
Пролёт сквозь пламя вздутого костра
Случайной птицы, вырванной из бури
И вновь нырнувшей в снежную метель…
Книги всегда спасают. Дмитрий Мережковский, я опять – к Вам:
«С отрицанием, скептицизмом разум не враждебен: напротив, скептицизм служит его целям, приводя человека путем колебаний к чистым и ясным убеждениям».
Ну что ж, буду колебаться и снова пытаться идти и идти к «ясным убеждениям».
А на улице – весна. Прекрасная, томящая весна! Но лгущая. Знаешь, я устаю от тебя! Ты сближаешь грани начала и конца, обостряешь ощущения быстротечности, обманчивости жизни, и потому кажешься морокою.
Николя снова просит любви. Сейчас напишу ему, что выхожу замуж за другого... А, впрочем, после выходных.
Начинаю завидовать женщинам, которые легко, не очень-то задумываясь над последствиями, выходят замуж и у которых есть дети. Почему же у меня всё так сложно!
Господи, для чего выбросил ты меня в этот мир, если одновременно варю щи, слушаю Генделя* и читаю письма Репина*?
Перелистывала свои дневники, набрела на когда-то выписанные слова Владимира Соловьева*: «Этот» может быть всем только вместе с другими, утверждая же себя вне другого, человек тем самым лишает смысла свое собственное существование, отнимает у себя истинное содержание жизни и превращает свою индивидуальность в пустую форму. Таким образом, эгоизм никак не есть самосознание и самоутверждение индивидуальности, а напротив - самоотречение и гибель». И философ прав.
По-видимому, в последние мгновения своего земного бытия человек страдает, что больше никогда не увидит неба, травы, деревьев, родных лиц. Значит, истинная радость - во всем этом? И в каждом прожитом дне?
Герман Гессе*: «Для меня важно только одно - научиться любить мир. Не презирать, не ненавидеть его и себя, а смотреть на всё сущее с любовью, с восторгом и уважением. Единство, которое я чту за этим многообразием, и есть сама жизнь, полная игры, боли и смеха. И ты можешь в любое время вступить в него, оно принадлежит тебе с того самого мгновения, как ты отказался от времени и пространства, как ты вышел из круга условностей и в своей любви стал принадлежать всем богам, всем людям, всем эпохам». Ах, Гессе! В том-то и вопрос: как отказаться от времени, пространства и выйти из этого проклятого круга условностей, который связывает по рукам и ногам?
После обеда снежку подсыпало! И легкий ветерок, солнце! До прямого эфира еще целых два часа, так что не пойти ли в мои «поля», что напротив телецентра!
И уже бреду по занесенной поземкой тропке, останавливаюсь возле кустика, до макушки утонувшего в снегу, подставляю лицо солнцу, закрываю глаза, - пусть и меня наполнит!
А потом любуюсь сапфирным поблёскиванием снежинок, разморенными под солнцем грачами, - с обвисшими крыльями сидят они под деревьями и лениво покаркивают.
И именно в такие мгновения думается: то, что делаю на работе до смешного мелко и никому не нужно и только это - истинное.
А, может, в те мгновения, когда вдруг замечаем красоту, благость заката, когда смотрим в понимающие глаза, мы и принадлежим «всем богам, всем людям, всем эпохам»? Может, именно в эти мгновения и проникаем в Единство?
Из Моэма: «Как такового, смысла жизни нет. Жизнь каждого человека словно ковёр, который он плетет все свои годы. И чем человек сложнее, тем сложнее красивее узор его ковра». Спасибо, писатель!
В Карачев не поехала, - завтра работаю, - так что Новый год встречаю одна.
До двенадцати - полтора часа. Изменить бы за эти полтора жизнь! Но что ищу?
А на улице дождь, дождь, дождь со снегом.
Жаль, очень жаль, что совсем не люблю Николя. Но иногда думается: а, может, если выйду за него замуж, свершится чудо и вспыхнет вдруг она, эта самая любовь?..
Но нет, пусть тот, кого искала и ищу, не будет семи пядей во лбу, но все же… А я стану ему поддержкой. Вот и всё.
*Сергей Есенин (1895-1925) – Поэт, представитель ново-крестьянской лирики.
*Дмитрий Мережковский (1865-1941) - Писатель, поэт, литературный критик, переводчик.
*Хрущевская оттепель - Периода в стран после смерти Сталина (с середины 1950 до середины 1960).
*Владимир Маяковский (1893-1930) - Советский поэт.
*Евгений Евтушенко (1932-2017) - Советский поэт.
*Белла Ахмадулина (1937-2010) - Поэтесса, писательница.
*Булат Окуджава (1924-1997) - Поэт, бард, прозаик и композитор.
*Андрей Вознесенский (1933-2010) - Поэт, публицист, художник, архитектор.
*Олег Ефремов (1928-2000) – Актёр, режиссёр театра и кино, педагог.
*Юрий Трифонов (1925-981) - Писатель, мастер «городской» прозы.
*Павел Басинский (1961) – Писатель, литературный критик.
*Лев Толстой (1828-1910) – Русский писатель.
*Шервуд Андерсон (1876-1941) - Американский писатель.
*Нуриддин Джами (1414-1492) - Персидский поэт-мистик, философ.
*Уильям Сомерсет Моэм (1874-1965) - Британский писатель.
*Сергей Параджанов (1924-1990) - Кинорежиссёр, сценарист.
*Джером Сэлинджер (1919-2010) - Американский писатель.
*Федерико Феллини (1920-1993) - итальянский кинорежиссёр.
*Максимилиан Волошин (1877-1932) - Русский поэт, переводчик, художник-пейзажист.
*Георг Гендель (1685-1759) - Немецкий и английский композитор.
*Илья Репин (1844-1930) – Русский художник-живописец.
*Владимир Соловьёв (1853-1900) - Религиозный философ.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник.
Глава 12 В царстве кесарей
1982
«Ура! Кажется, увижу Индию!
Автобиография, рекомендация-характеристика с места работы, пять фото, анкета: кто ваши братья. сестры, где и когда похоронен отец, где живут братья мужа, его родители? Еще - медицинская справка: можно ли делать прививку от холеры? Уф!.. Но собрала все эти бумажки за неделю и ходила с ними в Райком. Когда вошла в кабинет секретаря, головы не поднял и только бросил:
- Что вам?
- Да вот, ваше утверждение на поездку…
И всё же взглянул… как на стул, спросил:
- Были раньше за границей?
- Нет.
- Тогда у вас преимущество.
И снова глаза - в стол. Но черкнул что-то в моих документах, отослал ко второму секретарю за подписью на четвертом экземпляре рекомендации с работы.
Иду. Но его нет. Стою у приоткрытых дверей в кабинет, жду. Идет!.. Лет десять назад, когда проходила практику в областной библиотеке, он приударял за мной, а сейчас, когда обратилась: «Алексей Алексеевич, нужна только ваша подпись...» прошёл мимо не приостановившись, не взглянув. Вошел в кабинет, сел за длинный стол, оставив дверь открытой, спросил у сидящих мужчин:
- Все собрались?
И один, взглянув на меня, пошутил:
- Все. Даже лишние есть.
Что делать? А-а, войду. И, зацепившись за шутку, вошла, улыбнулась, как ни в чём ни бывало:
- Ага. Это я лишняя, Алексей Алексеевич.
Смотрит мрачно, держит паузу, но вдруг протягивает руку:
- Давайте.
Подписал. Утвердил. Увижу Индию!
Цейлон, Индия… Может, потом и напишу об этой дивной, неожиданной сказке, но только не сейчас, - слишком всё спуталось в каком-то ярком, радостном ощущении и, наверное, поэтому иногда снится: я - в поле, ещё грязными клочьями мается снег, но полянами – трава… зеленая-зеленая, яркая-яркая! Лежу на ней, вдыхаю её запахи, цветов и от этого - радость! Или такое: на глубоком, ослепительно белом снегу собираю цветы! Огромные розовые цветы. И их уже целый букет. Дивлюсь: на снегу - и такие?.. И снова – радость.
Вчера Платон пришел домой в половине двенадцатого.
- Где был так долго? – спросила.
- У Махонина.
За бутылкой коньяка, с которой пришел к нему и наш «семейный художник» Виктор Якушин, - повод: его картину взяли на выставку, - читал им свой новый рассказ «Прах Плеханова*».
А повод к его написанию невольно подала я. Как-то, придя с работы, рассказала ему о Лёше, нашем киномеханике, который вечно рвётся рассуждать «глубоко и научно», хотя в голове у него... И в тот раз Лёша всё приставал к выступающему из моей передачи: «Скажите, а где теперь находится прах Плеханова?» Наконец, мой остроумный ассистент Димка Миловидов мрачно, но с иронией спросил его: «Лёша, а зачем тебе прах Плеханова?» и тот уловил иронию, - набычился, засопел. Так вот, рассказала это Платону, написал он рассказ, развив тему по-своему, и вчера прочитал друзьям, а они сказали: вещь, мол, очень глубокая, но держать её надо в столе, и подальше, «чтобы не попала в руки гэбистов*. Но сделает ли та? Еще не знает.
Командировка в район. Гостиница. Затёртые, ободранные обои на стенах, нет покрывал на кроватях, нет половичков возле них. А рядом - совсем седая соседка-ровесница: её муж погиб в автокатастрофе восемь лет назад, дочь в девятнадцать лет родила без мужа, у сына жена не готовит, не стирает, а только гуляет. И рассказывала всё это сдержанно, с полуулыбкой…
А утром, в прорвавшемся через тучи луче солнца – освежающе-жёлтый бархат одуванчиков и воздух обалденный!
Муж с «Прахом Плеханова» ходил к литературоведу Непомнящему, а тот посоветовав ввести в текст рассказчика, чтобы читатель иногда мог передохнуть от плотности повествования и добавил:
- Вам мешает журналистика. Но Вы - самый глубокий писатель из местных.
И он прав.
Была на встрече с композитором Микаэлом Таривердиевым* и послала ему записку: «Вы творите гармонию. А что же делать нам, не творцам, живущим в этом дисгармоничном мире?» Думала, что ответит что-то вроде: иногда наслаждаться той гармонией, которую предлагаем мы, композиторы, но он прочитал, взглядом отыскал меня в зале (следил, когда передавали записку по рядам), улыбнулся и, положил в боковой карман со словами:
- Буду хранить.
Ходили с Платоном в лес за черникой и его так искусали комары, оводы, что весь - в крапинку. И все же ездил со мной в Карачев, я полола картошку, а он корытом перетаскивал в сарай уголь, который как раз привезли. Занятие, конечно, было ему не по душе, привык-то всё за столом, с ручкой и бумагой, а тут… Но ничего, почти тридцать корыт отволок и в поезде отдыхал… молча. А я читала Германа Гессе*. Оказывается, он хотя и немец, но предки его служили России, - то-то близок мне «по духу», как мама говорит.
Платон отослал «Прах Плеханова» в Москву, в молодежный журнал «Смена»*.
Ну, что ж, «Попытка – не пытка».
А сегодня повез группу туристов в Ригу и взял с собой детей, - ему за это платят в день аж на кило «Докторской» колбасы… если попадётся в магазинах - и мне не надо готовить завтраки, обеды, ужины. Придя с работы блаженствую! И продлится это блаженство целых три дня!
Возвратили моему писателю рассказ из «Смены», - «Не подходит по тематике», - но журнал не хотел бы терять автора, - присылайте, мол, еще, посмотрим. Сейчас стояли с ним на балконе, и я вдруг услышала:
- Опять пишу рассказ, - посмотрел вниз на кроны каштанов: - Но кому будет нужен?
Помолчал и добавил: - Да и всё, что написал, кому нужно?
Грустный, жалкий…
- Ну как «кому»? – бросилась утешать: - Ведь четыре книжки уже издал, так что пиши, пиши, старик, надо ж как-то барахтаться.
Ничего не ответил и нырнул в серую прохладу комнат.
А может, мне самой делать передачи, без журналистов? Но тогда неизбежны конфликты с ними, - отнимаю гонорар. Нет, не смогу «выбивать» гонорары, ругаться, отрывать «свой кусок» - не смогу быть стервой… А дочка посмотрела «Салярис» Тарковского*, пришла с пылающими щеками: «Буду режиссером!» Надо было ответить, что состоявшийся талант - это вопреки обстоятельствам?
Полоса неудач у мужа, - всё возвратили из газет и журналов. Даже статейку из «противоалкогольного» журнальчика, как его называет.
Позвонил Владимир Владимирович Соколовский, бывший секретарь Обкома по идеологии, тот самый, рассказы которого в своё время правил мой брат:
- Ноги отказали. Никуда не хожу, никого не вижу.
А я - ему:
- У вот у моего мужа хотя и есть ноги, но всё равно никуда «не ходит.
И рассказала про его неудачи.
Приходила Зося, моя «индийская» подруга. Пили кофе и говорила только она: её мастерская увешена акварелями с пальмами, океаном и бунгало, - никак не может забыть Индию! - о Валере, который был в нашей группе, снова об Индии и опять - о нём. Смотрела я на неё и крутились строчки Бориса Чичибабина*: «Есть друзья, но в душе недоволен. Одиночеством что ли я болен?» А за окном моросил и моросил дождь.
В «Литературной газете»* напечатали письмо Платона к маститому писателю Астафьеву*. Правда, причесали, попудрили, приглушили взволнованность, но суть оставили. Значит, Качанов чего-то стоит?.. Но всё реже и реже садится за письменный стол, а иногда и скажет: «Стареем, стареем. Теперь, кроме одной рубахи да штанов, ничего боле не надо». А сегодня, когда подкрасила волосы, услышала:
- Все молодишься? Пора бы и остепениться.
Да не хочу я остепеняться! И «одних штанов» мне мало. И стареть не хочу. И больно, что он уже и физкультуру не делает, и телевизор наш черно-белый готов смотреть вот таким, дергающимся. Больно и тоскливо.
Дождь, дождь. Всю неделю! А по телевизору - о Веронике Долиной: трое детей у неё, но пишет стихи, песни, ездит с концертами по стране.
Зависть.
- Зато ты источаешь флюиды, - Платон.
Ну, если флюиды... Но утром - на сына:
- Кран в ванной вчера начал чинить и бросил!
На дочку:
- Ни черта не читаешь!
На Платона:
- Не вызываешь ни электрика к неисправным розеткам, ни газовика к протекающей колонке!
И всё такой же въедливый дождь, гремящий по жестяной крыше балкона.
И лохматые деревья треплет ветер.
И мокрые листья мечутся по тротуару…
Да и на работе в коридоре содрали линолеум, выкрасили стены.
Ненавижу себя!
А вечером - голодный Женька Сорокин, сбежавший от скандала с женой, и теперь сидит, чинит наши розетки, а я жарю ему картошку. Чуть позже – подвыпивший Платон с выставки Гусьлистова, и всё ходит по пятам, бубнит: звонили из «Современника»*, выбросили из его рассказ «Житная поляна», а он - название сборника. И скулит, и просит совета, а я…
А во мне: «Ну, где, где же вы!?.. умные, талантливые, смелые, благородные? Хоть издали подмигните!»
И слезы – перед сном, после фильма Марка Захарова* «Тот самый Мюнхгаузен», - его неправды не принял, отверг мир смертных и кесарей… и последние кадры: по лестнице поднимается он в голубое небо, теряется в нём.
Поблагодарили Платона из Москвы сразу газета «Советская Россия» и «Журналист»*, - отсылал туда статью о кооператорах.
- Старик, как же я устала от этих благодарностей! – не сдержалась.
- А я?.. – жалко улыбнулся и ушёл к себе.
Приготовила обед и решилась всколыхнуть своего отвергнутого писателя словами: не напечатали, мол, этого очерка, так другой… И вхожу, сажусь рядом:
- Что это Вы, Платон Борисыч, всё читаете, читаете, а не пишете?
Взглянул, хмыкнул:
- Думаешь, писать... это всё равно что вязать?
Да-а, вызвала огонь на себя… А у меня, между прочим, сегодня отгул. А я, между прочим, пригласила его сходить в лес за грибами и вроде бы соглашался... хотя была бы рада, если б сел писать, но вот… получила. Да еще и прибавил:
- Лучше бы пуговицы мне пришила к рубашке, чем лезть в то, чего не понимаешь!
Сжимаюсь. Такого массированного огня не ожидала и поэтому сразу – слезы. Шмыгнула в ванную, закрылась. Но подошел к двери:
- Открой. Поговорим.
Не хочу открывать! Не хочу говорить! И даже видеть его не хочу! Но через дверь гундосю:
- Не благороден. Больно ранишь.
- Может, потому заставляешь меня писать, чтоб денег больше приносил?
- Как же ты со мной живешь, если так думаешь?
И уже рыдаю: опять оскорбляет!
Но слышу, собирается уходить. «Нет, не выйду, не пожелаю счастливого пути!»
Ушел. Ну и, слава Богу. Иду в зал, ложусь на диван. «А, может, он, отвергнутый обществом, так защищает себя? А, может, отвергнутый, так себя утверждает?
Ладно. На том и порешим».
И утром просыпаюсь с настроением: «Всё хорошо, прекрасная маркиза, всё хорошо!» Дети живы, здоровы, мама, Виктор – тоже, денег с натяжкой, но хватает. Ну что еще надо? «Так не надо печалиться...» как поётся в песенке. И ты сегодня весь день будешь счастлива!» И душа наполнилась умиротворённостью.
Первый солнечный день после затяжных дождей и сразу – жара. В квартире душно. Бесят звуки с улицы, голоса за стеной... Завидую тем, кто живет в собственном доме! Что б выйти за порог и сразу - поле!
И после работы решаю: «Нет, не хочу домой! Поброжу-ка за телецентром, в поле, ведь и всего-то - перейти дорогу».
Тропинка среди молодой кукурузы, шуршание её стеблей, совсем другой ветер - в лицо!
И поле ржи – волнами. И подмигивающие васильки. И даль с перелесками, ярко-зелёными взгорьями. И нежная бирюза неба... Ну да, да, была я когда-то птицей. До отчаяния хочу лететь над этим! И даже слышу шелест своих крыльев, ощущаю прохладу ветра под ними!.. И бреду среди метущейся ржи, срываю васильки и почему-то вдруг вспыхивает фраза: «В то лето волосы ее совсем выцвели и пропахли ветром». Не потому ли, что мои лохматит, холодит ветер?
Но всё ближе трасса с красными, синими, желтыми троллейбусы на кольце. «Нет, не хочу в них!» И нахожу поляну с ласковой не примятой травой. «Упасть лицом в траву и плакать...» И припадаю к ней, вдыхаю её аромат, а потом сижу, прижав босые ноги к земле. И чудо! Крадучись, змейкой уползает тоска, мучившая последние дни. «Чтобы обрести силы, Антей припадал к земле. А, может, это - не миф?»
Все, что нашла там, в поле, бережно несу в букете васильков. Муж встречает в коридоре, выходит дочка из кухни. Протягиваю им васильки:
- Привет от полей! Дорогие мои, как же никчёмно, нелепо мы живём, - хочу ошарашить принесённым: – Ведь всё, что необходимо, там, в поле!
А дочка уже хрустит огурцом. А муж молча уходит к себе.
«Нет, не смогла... Значит, - в другой раз».
Сон.
С неба, прямо на меня, стремительно, вниз головой, летит… и уже - надо мной!.. мужик… лицо его наплывает, увеличивается, искажается и вдруг, застыв предо мною, губы его зловеще шепчут: «Отведи пальчик. Пальчик-то отведи!» Но уже - угол в какой-то хате… и прямо на полу, прижавшись к стене, сидит... вроде бы Платон?.. да-да, это он... в белой рубахе... голова опущена, а на плече - чёрная птица. Бросаюсь к нему, но тут же его перекрывает перекошенная рожа того мужика… опять Платон... нет, мужик... Платон, мужик... как микшером, на пульте! И начинаю плакать.
И снова маюсь, итожу, скулю.
Вышла на балкон. Сумерки. Двор пуст. Тихо. Но вдруг слышу постукивание, легкое постукивание палочки по асфальту, - слепая тычется в ограждения, в кусты… возвращается, снова ищет дорогу. О, этот осторожный, вкрадчивый стук-стук палочки по тротуару! А я… «Что ж томлюсь-то? Разве той, что внизу, больше досталось?»
Поездом, в Карачев с Платоном. Весь день - дождь, солнце, прохладно, жарко, дождь, солнце... и зелень бушует! А вечером – назад, в почти в пустом вагоне с братом. И снова крупный обильный дождь! А мы - об очерке непривычно смелом и правдивом в «Литературке»: земля, аренда на три, десять лет?.. и не будут ли эксплуатировать её, а потом бросать; о письме старика из Кургана, вспоминающем о раскулачивании крестьян в двадцать восьмом… О таком - в газете? Значит, что-то меняется вокруг нас?
Из Германа Гессе:
«Наше субъективное, эмпирическое, индивидуальное «я» крайне переменчиво, прихотливо, крайне подвержено всяким внешним влияниям. Но есть и другое «я», скрытое в первом, перемешанное с ним. И оно - высокое, святое. Оно не является личным, оно есть наша доля в Целом, в Безличном, - в Боге. И стоит искать такое «я», следовать за ним. Только это трудно, - вечное «я» тихо и терпеливо, тогда как другое столь нескромно и нетерпеливо».
Ах, Гессе! Как же часто мы, задавленные господством кесарей, теряем себя! И уже не хватает сил душевных искать в себе это ускользающее «высокое и святое» я!
Шли с Платоном по берегу озера, в молодом березняке срезали серые подберезовики, бурые маслята, розовые волнушки. И набрали полную корзину!
Потом набрели на поляну среди молодых елей, присели на шуршащий мох, прислонились к березе, доедали бутерброды, пили чай из термоса, перебирали грибы... Рай!
И опять брели вдоль берега по траве-мураве, купались в озере и уже в сумерках, почти пустым автобусом, ехали домой. Короткий праздник жизни!.. Может, именно природа и подталкивает, направляет нас к поиску того самого «другого я», о котором пишет Гессе? Может, и пробуждается в душе «вечное святое «я» только при свидании с НЕЙ?»
В 1991-м издадут русского философа Бердяева, и я прочитаю: «В истории мира происходит противоборство двух начал: субъективности, духовности, свободы, истины, правды, любви, человечности и – объективности: пользы, устроения, силы, власти. Это и есть борьба Царства Божьего и царства кесаря. Сын Божий был распят, и дух распинается в этом мире объективации. Объективация духа и есть его распятие».
И эти строки словно приподнимут меня, - так, значит, не только мы, но и те, кто пытается по-иному взглянуть на то, в чём живёт, «распинается в этом мире объективации»?
Ну, что ж, это в какой-то мере утешает.
*Георгий Плеханов (1856-1918) - Теоретик и пропагандист марксизма.
*Гэбисты - Сотрудники Комитета государственной безопасности (разговорный: «комитет», «органы», «контора», «чекисты»», «гэбисты»).
*Микаэл Таривердиев (1931-1996) - Композитор армянского происхождения.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник, лауреат Нобелевской премии.
*«Смена» - Молодёжным журналом Советского Союза.
*Андрей Тарковский (1932-1986) - Советский режиссер, сценарист.
*Борис Чичибабин (1923-1994) – Советский поэт, лауреат Государственной премии СССР.
*«Литературная газета» - Советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.
*Виктор Астафьев (1924-2001) - советский и российский писатель, эссеист, драматург, сценарист.
*«Современник» - Литературный и общественно-политический журнал, основанный еще поэтом Александром Пушкиным.
*Марк Захаров (1933-2019) - советский и российский актёр, режиссёр театра и кино,
*«Журналист» - Ежемесячный профессиональный журнал.
*Николай Бердяев (1874-1948) - религиозный и политический философ.
Глава 13 На окраине мифа
1986
Никита Летов. Лицо у него - удивительная открытость, а глаза… Они могут вдруг потемнеть или стать светлее, - зависит от его настроения.
Он сидит как раз под еловой веткой с большими шишками, которую я накануне Нового года приладила к книжному шкафу:
- В детстве у двоюродного брата был букварь, а у меня не было. Но зато… уже и не помню кто, подарил мне немецкие лезвия.
Замокает и вдруг чему-то улыбается:
- Так вот... Дам брату лезвие, а он и разрешит посмотреть две страницы букваря. Дам ещё – следующие.
Как же красиво смотрится Никита на фоне этой зелёной ветки и радужной гирлянды, растянутой на шторе окна!
- А рисовать я начал так…
Он подносит к губам чашечку с кофе, какое-то время словно нюхает его и, немного отпив, ставит на блюдечко, поглаживает её:
- В детстве была у нас в доме икона Иисуса. Красивая икона. Даже и теперь перед глазами...
Замолкает, словно вглядываясь в ту самую икону, но, слегка вздрогнув, продолжает:
- Всей семьёй мы часто молились на неё, а раз я и говорю деду: «Вот возьму и нарисую такую».
- Д-а, смелый поступок для мальчишки, - усмехается Платон: – И что ж дед?
Никита неспешно возвращается к нам из своего детства, и я уже вижу его привычную открытую улыбку:
- А дед отругал меня здорово. И не только отругал, но и не разрешил даже подходить к иконе.
- Суровый дед у Вас был, Никита! – усмехаюсь я: – Как же так можно… с внуком-то?
Улыбка на его лице гаснет, глаза темнеют:
- Но всё же, украдкой от деда, написал я тогда Христа и вот…
- И вот стал художником, - подхватила я.
Еловая ветка с шишками уже не висит над нашим столом, и мы слушаем, принесенную Летовым магнитофонную запись писателя Владимира Солоухина*: евреи в годы войны отсиживались в тылу; наша нация вырождается из-за них; в ЧК* были почти одни евреи; террор при Сталине* - дело рук его еврейского окружения, а вождь не виноват… Когда магнитофон замолк, я встала, выключила его и обернулась к Никите:
- Скажите, зачем всё это Вам… художнику?
Его непонятная улыбка, опущенные глаза… И тогда Платон:
- Нет, это – не речь Солоухина, а подделка. Не берите её, Никита, в голову.
Сельские гравюры Кожевина, расплывающиеся в цветовое пятно акварели Златогорского… Это мы с Платоном и Никитой - на выставке местных художников в честь приближающегося двадцать седьмого съезда КПСС*. И стоим у скульптурных композиций Козлова «Андрей Рублев», «Хор»:
- Как фигуры то вытянуты, - говорю: - Смотрятся, как орган.
Никита, не ответив, лишь улыбнулся чуть удивлённо.
И уже - пейзажи Юрия Махонина, Ларькова.
- Никита, почему же так мрачны пейзажи Ларькова? Ведь раньше у него радостными были, светлыми.
И снова – лишь улыбка.
- Наверное, потому... – предполагает Платон: - что недавно он вышел из больницы... лечебницы для душевно больных.
А вот и работы Никиты, - витражные листы «Доменная печь», графический портрет женщины. Взглянула на него:
- Интересный портрет, Никита. И кто ж это? .
- Жена, - бросил, не ответив взглядом.
- Да нет, Никита, это – не она. Хотя и видела Валю всего один раз, но… Скорее это - «вариация на её тему».
Да, он так и хотел.
- И вариация удалась. Отлично!
Только - улыбка.
Потом Никита провожал нас. Весело кружил снежок возле вспыхнувших фонарей, а он… А он говорил и говорил о «гнезде» Худфонда, о том, «кто есть кто» из художников, о разнарядке на «Орден трудовой славы», который очень хотел получить председатель Союза художников Навков.
- А я, как секретарь парткома, - говорит уже взволнованно: - предложил отдать Кожевину. И тогда Навков поехал в Москву, по блату выхлопотал еще один, но снова я настоял отдать орден ветерану-рабочему.
Мягко и лениво кружили и кружили снежинки, жемчужинами светились отдалённые фонари и монолог Никиты о «гнезде» долетал до меня лишь отдельными словами, фразами, - не хотелось слышать ни о «кто есть кто», ни об «Орденах трудовой славы», - но интонации голоса Никиты были мелодичны и желанны, а в душе ютилось чувство тихой радости.
Летовы - у нас в гостях. А сегодня первый день двадцать седьмого партийного съезда, и с докладом выступает «новый вождь» Центрального Комитета Михаил Горбачёв*. С удивительным докладом. Словно открылись двери и ворвался ветер. Браво, Михаил Сергеевич! И поднимаю бокал:
- Платон, Никита, Валя, что-то важное свершается! Так давайте выпьем за исполнение надежд!
Ах, как же здорово вот так, с понимающими людьми - за столом!
Еду на работу. За окном - ослепительное, до рези в глазах солнце, по тротуарам вьюжится пыль от ещё не закрепленной травой земли, мелькают обрезанные, темные стволы и ветки деревьев, а в троллейбусе звеняще-шумно. И кажется, что всё, - и в природе, и во мне - распадается на какие-то составляющие. Неприятное, изматывающее чувство.
Да и на работе - изрытый канавами двор, грязь стройки, кабинет, затопленный всё тем же раздражающим ярким солнцем. Нет, не могу оставаться здесь. Выйти во двор? Ведь до репетиции еще больше часа.
И выхожу, иду в свой уголок меж забором и стеной студии. Но там стоит чей-то мотоцикл. Присаживаюсь на него, смотрю на еще голые березы... Нет, не то! И ухожу в улочки соседних домов, что совсем рядом с телецентром, - только выйти за ворота...
И уже бреду по тропинке вдоль забора. У обочин - первоцветы. Они еще не распрямились, - словно боятся оторваться от земли, - но в них столько дразнящей радости! Медленно, чтобы не спугнуть врачевание, иду по подсыхающим тропинкам вдоль палисадников. Квартал, другой, третий. Налево, направо, еще направо… И уже радуюсь чуть пробившейся травке, разбуженным почкам деревьев, готовым вот-вот выпустить затаившуюся жизнь листьев. А вот и лавочка возле дома, напротив - безлюдные дачки. Сажусь, закрываю глаза. Тишина, свист синичек, писк воробьев… Господи, счастье-то какое! Сидеть бы вот так и просто слушать!
«И понемногу душа ее наполняется покоем».
Уже трижды позировала Никите, - предложил написать мой карандашный портрет. Пойду к ним и завтра. Не знаю, закончит ли? Ведь Валя уже косо поглядывает на меня, а как-то бросила: «Ну уж слишком долго он тебя пишет! Слишком долго и тщательно».
Не к добру.
Робкая травка - сквозь прошлогоднюю, сухую, запахи зелени после первого апрельского дождя. В этом году во мне так ярко ощущение весны! Словно вот-вот свершится чудо. Но знаю: весна, вытеснив из души мой зимний, устоявшийся покой, вновь готовит мне обман. И так буду маяться до поры, пока прозрачными листочками ни задышат деревья, ни зазеленеет трава, ни начнёт заколдовывать каждый куст, лопух, одуванчик, - только тогда и начну забывать о её обмане, перестану ждать от неё каких-то чудес. Ведь чудо - она сама.
Мы - у Летовых. Никита показывает свои графические листы: война, материнство, мир, искусство всех времён... Что ж он всё говорит, говорит, словно боясь остановиться? И дыхание со срывами, и губы сухие.
- Этот Ваш лист, - улыбаюсь ему: - хорош по композиции, только вот левый угол… кони, они как бы тянут её вниз.
- А в этом, - уже Платон: - клейма перегружены деталями.
Никита напряжённо молчит, а я смотрю на него и хочется сказать: «Ну, что ж Вы так?.. Ведь не судим». Но Платон опять:
- И еще…
Хочу глазами ему подсказать: «Платон, ты же видишь, что Никита слишком взволнован. Не говори больше, не надо», но он не замечает моего взгляда:
- На этом листе всё похоже на первомайскую демонстрацию, и даже ребенок сидит у отца на плече…
- Ну причём тут демонстрация? – всё же прерываю его: - Ты посмотри какой рисунок у Никиты точный, какая прорисовка деталей…
Благодарный взгляд Никиты… и голос Вали из другой комнаты:
- Гости дорогие, а не пора ли нам за стол?
Обжаренная картошечка, грудинка, огурчики, домашнее винцо... Хлопочет Валя, угощает, улыбается, но… Но почему Никите – ни слова! И мне уже неуютно от этого, неудобно, а тут еще и Платон со своими сентенциями:
- Любить искусство, это еще не значит любить людей. Живопись, литература только подсказывают путь к любви.
Ах, как же некстати он - с этим!.. Но Никита со светящейся улыбкой – ко мне:
- А что же тогда нас спасёт?
И я - только ему:
- Любовь.
Эта вечная забота: чем бы накормить семью? Ведь в магазинах полки пусты, а на базаре всё втридорога. Поэтому - и «ночные бдения», нервы ни к чёрту!
А лечусь так: когда еду троллейбусом, то смотрю вверх, а, вернее, поверх людей, зданий. И сколько же радостного успеваю впитать из этой получасовой панорамы! Вот и сегодня... Деревья уже просыпаются, а над ними – веселые, буйствующие облака в бирюзе зовущего неба!.. Наверно, природа – не только «магия, уводящая нас от повседневности», как писал Бернард Шоу*, она подсказывает нам что-то самое главное, но мы еще не умеем читать её подсказки.
Мы с Никитой на открытии выставки Юрия Махонина, написанными им в бывшем поместье Тютчева*. Тихо. Только щёлкают затворы фотоаппаратов. Никита – рядом и я:
- Нет, и всё же Махонин и поэт Тютчев – «из разных опер». Фёдор Иванович всегда вроде как парит над всеми, а Юрий слишком приземлённый.
Молчит Никита. Но вдруг - его потемневшие глаза и голос взволнованный:
- Кто хоть раз познал горечь любви...
Уношу его слова с собой и дома - словно миг праздника освящённого.
Потянуло теплом, прошли тихие дожди и тут же листочками залохматились деревья, вспыхнула зелень трав. Бреду почти сельскими улочками Лубянки, петляющей вдоль Десны. Под склоном, у берега, в зарослях ивы уже настраиваются соловьи, глухо ухают лягушки, вдоль улицы из палисадников и над заборами зазывно весело выглядывает цветущая сирень, тянутся к облакам свечи каштанов. Обновление и торжество природы, а я… а во мне… Ну почему вот эта береза снова молода и прекрасна, а я... Ах, цвела бы и во мне неуёмная радость, когда б малая толика этого обновления досталась и мне. Грустно замечать пигментные пятнышки на щеках, морщинки у глаз, губ. И особенно ужасна вот эта, у рта, она - словно знак скорби, и я всё разглаживаю её, разглаживаю… Как же несправедлива природа! Старить «телесного болвана», но не гасить желания влюблённости. Сегодня приснилось: спускаюсь по какой-то лестнице... впереди меня уже спрыгивает на землю мужчина, подает руку, протягивает обе... Да-да, и это - он!
Ночевала в родном Карачеве и только что приехала. На работу мне к трем, а уже – первый, и надо приготовить обед, потом как-то и что-то - с собой… плохо выгляжу, да и голова побаливает. Глотаю таблетку. Бросаю на сковородку котлеты и пока жарятся, разогреваю картошку, - хорошо, что вчера стушила! - бегу в зал, включаю массажер для лица. Вроде бы и румянец появился! Еще что? Да! Надо успеть соснуть минут пять, а пока зову Платона обедать, потом падаю на диван, затыкаю уши бирушами и почти сразу засыпаю.
Уже четверть третьего? Надо спешить. Кофе. Завариваю, пью. Что еще? Немного брови подвести, щеки подрумянить, губы подкрасить. Да, сережки не забыть!.. мои любимые, серебряные, с искусственными бриллиантиками… когда беру их, то всегда промелькнёт: «И всё равно дорого! Сто тридцать семь рублей!» Что надеть? Вот эту черную кофту и белую блузку с жабо… Так, вроде бы всё. Ничего я?.. Вот только туфли. Хотя и нравятся, но палец на левой ноге при ходьбе побаливает, а ежели стоять, так просто прелесть. Ладно, сейчас расхожусь. Пока спускаюсь со своего пятого - еще «не в ритме», еще «не вошла», но когда иду к остановке, то - «уже»… Как там, у американцев? «Казаться, чтобы быть»? Ну что ж, так держать!
Никита принёс мой портрет, прислоняет его к книжному шкафу и всё говорит, говорит! Но словно прислушиваясь: что отвечу?
- Отличный портрет, Никита! - И улыбаюсь: - Но, кажется, Вы мне польстили.
Улыбнулся и он:
- Нет, не польстил. Я вас очень хорошо знаю.
И сразу – уходить.
- Никита, как же так? Пришли, ушли… Отметить бы событие!
А он:
- Мы же не в последний раз видимся?
Через день - кофе, овсяное печенье, музыка Свиридова*. Никита – напротив меня, а я…
А на моём лице всё висела и висела улыбка, - не могла согнать. Нелепо?
И перед сном: «Не все в душе опошлено. Она жива, жива стяжаньем духа божьего
и кровного родства*...
Давно у нас не был Никита. Почему? Платон как-то предположил:
- Наверное, обиделся, что на открытии выставки молодых художников я сказал: зря, мол, Летов благодарит Отдел культуры за разрешение открыть эту выставку, ведь художники слишком долго добивались разрешения и даже дважды писали в Центральный комитет партии.
Может, так и было.
Сегодня в моей передаче о местных художниках выступал и Никита Летов.
Когда в залитом солнцем холле сидел напротив, - седоватый, иконописный! – глаза его светились голубизной и тем, прежним светом. Но поговорить не довелось, - репетиция, прямой эфир. А так хотелось!»
Да, соткала я тогда себе миф подобный тому, о которых писал Набоков*: «Люби лишь то, что редкостно и мнимо, что крадется окраинами сна...». И этот миф был мне нужен, - значит, уходило то, без чего жизнь тускнеет и превращается в рутину.
Спустя какое-то время Платон рассказал: Никита развёлся с женой, уехал в другой город, но возвратился, купил квартиру, живёт в ней со старшим сыном и пишет иконы для храмов.
А как-то столкнулись мы с ним у автовокзала. Да, годы не пощадили и его, но хуже не стал, - в его странных глазах, внезапно меняющих оттенок, не угасло то живое вглядывание в жизнь, в человека, которое так мне нравилось! Предложила как-нибудь зайти к нам, посмотреть купленные иконы. Пообещал. Но не пришёл. Ну, что ж, Никита, благодарю за светлые, радостные мгновения, промелькнувшие когда-то на окраинах моего мифа.
*Владимир Солоухин (1924-1997) – Писатель, представитель «деревенской прозы».
*ЧК – Чрезвычайная комиссия или орган безопасности, созданный в 1917 году.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*КПСС- Коммунистическая партия Советского Союза.
*27 съезд КПСС проходил в марте 1986 года.
*Михаил Горбачёв (1931-2022) - Генеральный секретарём Центрального комитета КПСС (1985–1991).
*Бернард Шоу (1856-1950) - Ирландский драматург и романист.
*Федор Тютчев (1803-1873) – Крупнейший русский поэт.
*Георгий Свиридов (1915-1998) - Композитор, один из основоположников стилевого направления «новая фольклорная волна».
*Стихотворение Олега Чухонцева (1938) - Поэт.
*Владимир Набоков (1899-1977) - Писатель, поэт, переводчик, литературовед. Выехал за границу после переворота 1917года.
Глава 14 Не тем светом
1983
«Вот уже полтора года Платон ведет кружок начинающих литераторов в Обкоме комсомола. И всё было терпимо, но вчера его обсуждали на бюро за то, что когда ездил в «составе туристической группы» в Германию, то бродил по городу один, сказал гиду о берлинском метро, что оно скромнее московского. Ходил он к своему начальнику, - надеялся, что простят, - но тот сказал: «Если бы Вы были партийный, то влепили бы выговор, да и всё, а так...»
- «И я простой советский безработный...» – почти пропел, когда пришла с работы.
– Всё же уволили?
- Сам первый секретарь Обкома партии Построченков приказал уволить. Но в трудовую книжку не записали, пожалели. – И попытался улыбнуться: - Зубриков, первый комсомольский секретарь, на прощанье посоветовал: «Вам надо сменить свои убеждения».
Так все же - за убеждения…»
Из-за постоянных конфликтов с редакторами, - не хотел врать, - журналистика для Платона была закрыта. Но оставалось писательство. Его первый сборник рассказов «Добрый город» вышел в семидесятом году, через десять лет - «Минута ясности», и в восемьдесят первом - в Москве, в «Молодой гвардии» «Такие разные». Казалось, для провинциального писателя все шло относительно неплохо, но последующие годы станут для него и семьи самыми трудными.
«Ходил муж в Обком комсомола, чтобы взять командировку на выступления от Бюро по пропаганде литературы, ведь, когда увольняли, «товарищ» Зубриков пообещал: «Но свою просветительскую деятельность вы можете продолжать», но вот… Не дали. Значит, Качанову нельзя общаться с людьми, - «не тем светом светит.
Ездили с Платоном в Карачев. Он сразу же ушел в книжный магазин, чтобы не мешать мне записывать на магнитофон, который иногда беру на работе, мамины рассказы о жизни, - короткие вспышки памяти. Пока не знаю, зачем это делаю? Но дома переписываю на листки, редактирую, стараясь сохранить её выговор, и «сортирую» по темам. Сегодня рассказала о голоде тридцатых годов, после раскулачивания крестьянства*, а когда закончила, я пожаловалась:
- Не знаю, как успокоить Платона? Мрачный, замкнутый ходит. Боюсь, что сорвется на какого-нибудь партийного шиша и... Ведь посадить могут.
И когда он пришел, она посоветовала ему:
- Терпи, Платон, не поддавайся им. Не сдавайся!
Сегодня Платон ходил к своей первой жене Раисе, чтобы увидеть сына, но его не было дома. Поговорил с отчимом и оказалось, что Сережку арестовали, - украл с ребятами магнитофон и угнал машину. Рассказал мне всё это, а в конце услышала:
- Не сброситься ли с моста?
И прошёл в свою комнату. Закрылся.
Возвратили ему рукопись из «Советского писателя»* на доработку, отодвинув на следующий год. Ну что ж, не вернули же?.. Прислали письмо и из Ленинграда, из журнала «Нева»*: «Очерк ваш пойдет не в декабре, как обещали, а в апреле». Вот и думается: а, может, гэбисты* мстят за «недостойное поведение» при поездке в Германию?
Иду на проходные, чтобы отдать пропуск для выступающего в моей передаче, а в будке сторожа сидит Раиса, - оказывается, теперь работает у нас завхозом, - и спрашивает:
- Платон не в командировке? А то завтра суд над Сергеем.
Вечером никак не решаюсь сказать ему об этом, а утром захожу к нему в комнату и нарочито бодренько пою:
- Всё дрыхните, Платон Борисыч?
А он, попытавшись улыбнуться, потягивается:
- Видел сон, что измазался в каком-то дерьме.
Медлю... Сказать за завтраком или сейчас? Уж очень его ответ кстати.
И решаюсь:
- Сон твой в руку.
- А что такое?
- У Сергея сегодня суд.
- Когда?
- Кажется, в одиннадцать... или в двенадцать.
Ничего не ответил. Когда уходила на работу, тоже молчал.
Пропылесосит в своей комнате, подметет пол в коридоре, сходит на книгообмен… Вижу: напряжен, томится, а сесть что-либо писать не может. Жаль его до отчаяния.
Как-то посоветовала:
- Ну попробуй заставлять себя, может, начнешь, а потом и пойдет...
Обиделся:
- Не понимаешь в этом деле ничего, а лезешь.
Если вечером где-либо задерживается, то настигает: не попал бы в какую беду от одиночества и отчаяния. А когда утром встаю, и дверь в его комнату еще закрыта, то с замиранием сердца приоткрываю и шутливо спрашиваю:
- Ты еще живой?
Ах, если б знал: не шучу я!
Вчера купила Платону в уцененном магазине черное пальто как раз под его шляпу, так что выглядит теперь весьма романтично.
А сегодня вдруг предложил детям сходить на выставку, посвященную Тютчеву*, а они отказались. Увела их в другую комнату, сказала: такое, мол, для папы необычно и поэтому ловите момент. И сходили. А я к вечеру я испекла тортик по этому случаю, еще по телевизору и передачу «Веселые ребята» показывали… И как же немного надо для счастья!
Моя командировка в Новозыбков*. В гостинице читаю стихи Бунина*, а потом - в парк.
В густых запахах сырого теплого вечера туманилась морось, срывались капли с деревьев на их же отражение в лужах. Через дряхлый провисший забор белел скелет полуразрушенной церкви. И ни-ко-го! Только из-за кустов, - призрачно! – посеревшие от влаги скульптуры спортсменов в подтёках дождя.
Но вдруг - мужчина в плаще:
- Велено их убрать. Но куда дену?
А со стадиона, рядом, - приглушённые, но такие живые голоса ребят, гоняющих мяч.
И вечером – снова - Бунин:
Не оплакивай Былого,
О Грядущем не мечтай,
Действу только в Настоящем
И ему лишь доверяй…
Послезавтра еду в Москву повышать квалификацию. Аж на два месяца! И как мои останутся без меня?
(Из записок на курсах):
«Когда вечером, истерзанная Москвой, ступаю на тропинку зеленого пустыря перед общежитием, то шепчу земле: «Родная моя! Как же много тебя закатали асфальтом, как много убили твоей животворящей плоти! А на тебе могла бы травка расти, а на тебе могли бы радоваться солнцу цветы». Сажусь на пенёк, прижимаю босые ноги к земле и кажется, что от неё уже поднимается, вливаются в меня трепещущие волны радости.
А совсем недавно...
В полутёмном зальчике молодая женщина с иконописным ликом негромко рассказывала о последних годах жизни Марины Цветаевой* в России: мужа расстреляли в сорок первом, дочь сидела в лагерях семнадцать лет, сестра - двадцать два, сын погиб на войне, а сама…
Что же мне делать, слепцу и пасынку
В мире, где каждый и отч, и зряч,
Где по анафемам, как по насыпям, страсти!
Где насморком назван - палач!
Что же мне делать, певцу и первенцу
В мире, где наичернейший - сер;
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью - в мире мер?!
И не колеблясь горела свеча перед её портретом.
… О, черная гора,
Затмившая весь свет!
Пора — пора — пора
Творцу вернуть билет.
Отказываюсь — быть.
В Бедламе нелюдей
Отказываюсь — жить.
С волками площадей
Отказываюсь — выть.
С акулами равнин
Отказываюсь плыть
Вниз — по теченью спин.
Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На твой безумный мир
Ответ один — отказ.
И это - один из «вскриков» Марины Цветаевой перед тем, как «творцу вернуть билет.
В Москве я уже третью неделю, и третью неделю… Да, наверное, есть она, эта, насыщенная «энергетическими полями», аура, которая подавляет, сковывает, мешает мне думать, - быть собой.
С коллегами не сошлась. Да и не хотела, - чтобы вечерами «травить дурака»? И вот теперь хожу по музеям, театрам, а еще понемногу пишу так называемый реферат, которым должно завершиться наше повышение квалификации:
«На телевидение занесло меня случайно. И понравилось! Понравилось потому, что начинала постигать его тайны наощупь, с головой уходя в поиски «выразительных средств» и тут же обучать пришедших журналистов-газетчиков тому, что едва успела открыть. В общем, как писал Евтушенко*: «Возникали загадки мира, словно шарики изо рта, обольстительного факира, обольщающего неспроста. Но пришла неожиданно взрослость...» Да нет, не взрослость, а просто, когда журналисты поднаторели в ремесле, то уже без блеска в глазах стали воспринимать предложения режиссера, а потом и вовсе игнорировать их, когда речь заходила о чём-то новом. И впрямь! Ну зачем им нужен режиссёр? Он же вечно что-то выдумывает. Не интересна передача по форме? Стереотип? Нет откликов от зрителей? Ну и что, зато Обком доволен за вовремя подхваченные и донесённые до народа идеи «руководящей и направляющей», да и гонорары начисляют не за интересность, а за хронометраж передачи».
Вчера с режиссером из Воронежа Ниной до ломоты в ногах бродили по окрестностям Университета, потом вышли на смотровую площадку и долго стояли над Москвой...
Эта Нина хотя и годится мне в дочки, но привязалась со всеми своими проблемами, и вот сегодня просила совета: что ей делать? Встретила она здесь парня, который когда-то был в неё влюблен, пригласил к себе, стоял на коленях... и теперь надо бы ей сделать аборт. Но он ничем не хочет помочь, и даже сказал: «Это твои проблемы». Вот таким «рыцарем» оказался. Сегодня ходила я с ней в поликлинику, а сейчас опять сижу над своим рефератом.
(Из реферата):
«И вот теперь задаю себе вопрос: кто же мы, режиссеры? И какую бы тему для реферата не выбрали мои коллеги, уверена: будут писать о чём угодно, только не о режиссуре. Ведь мы превратились в каких-то ассистентов по монтажу при журналистах, в каких-то пришей-пристебай при них. И такое будет продолжаться до тех пор, пока передачи будут делаться для обкомов, а не для зрителей».
Ездила к Раисе. К той самой, о которой уже писала. Прислали её тогда на радио после окончания Университета, снимали с ней комнатку в домике евреев, потом жили в комнате, что выделили ей как молодому специалисту. Учила она французский, надеясь, что когда-нибудь станет ездить по заграницам как преподаватель, заработает много денег, пропишется в Москве, купит квартиру, машину. И всё это ей удалось.
Ходили с ней в Малый театр, а потом долго спорили о спектакле, - мне он показался на удивление провинциальным, а ей - великолепным. И отстаивала она его яростно, будто от этого зависела его судьба. Жаль, очень жаль, что не понравились друг другу.
(Из реферата):
«Я выхожу из аудитории Шабаловского корпуса номер четыре, иду мимо третьего, второго... Как сегодня интересно говорил Игорь Иванович!.. Проходные, улица… Но кому все это нужно? Кому нужен «дистанционный метод монтажа Пелешяна»* у нас на студии, когда зачастую дай бог успеть склеить старым, дедовским?»
Лапин, наш всесоюзный шеф по телевидению, какой-то полуживой, словно из него выдавили все соки, но взгляд умный. Моя записка ему: «Не считаете ли Вы, что режиссеры на телевидении не нужны?» И он, делая доклад, - «И в центре, и на местах... значительные успехи, но и определенные недостатки...», - разворачивает её, мнет в руках... Прочитал ли? И в конце доклада слышу:
- В общем-то режиссура, как таковая, нам не нужна.
На другой день, в почти пустой аудитории говорят и говорят только об этом моем вопросе Лапину коллеги, лектор Дворниченко, и глаза у неё возбужденные, злые:
- Ну что, добились? Зачем было задавать такой вопрос?
И на меня даже не взглянула, - меня здесь нет! А до этого-то говорила нам о принижении режиссуры на ЦТ взволновано, искренне. Входит руководитель группы Меджиева, и тоже глаза – мимо меня. Ну что задела в них своим вопросом?.. А в конце – их комментарии к нашим коротким фотофильмам, и на мой Дворниченко, не взглянув на меня, бросает:
- Работа на тройку. Неумение режиссера вложиться в заданное время.
Ну, что? Скрыться от них… от этой Москвы… от всех! В общежитие. Душ, мороженое… Успокойся!.. К соседке Кате. Но ее мальчишка тоже со злыми глазами... К метро. В центр… А в сквере, на Тверском - слезы. В аптеку, за каплями… капли - из пузырька... Ну, чем их задела?.. Красные, словно кровью обрызганные, кустики цветов у памятника Герцену*. Муравьи - по черному граниту... Разве не права?.. Истёртые скамейки… раз, два, три - рядом, запылённые буквы: «Герцен»… И поток машин, их мечущиеся тени по черному пьедесталу... и люди, люди там, за оградой… и безразличные деревья… и заходящее солнце - через них… и метелицей пух тополиный… метелицей снежной вдоль дорожек... Но опять - к метро. И на каждый шаг: «И по имени не окликну, и руками не потянусь, восковому, святому лику только издали поклонюсь... И по имени не окликну, и руками не потянусь…» Марина Цветаева - Александру Блоку*.
И лишь поздно ночью - благодать успокоения.
Да, повышение квалификации обошлось мне дорого. Москва выжала, выпотрошила меня, подавляя и разрывая душу. Нервы – ни к черту. С трудом «собираю» себя, входя в обычную колею.
- Господи, быть бы проще! - проскулила Платону: - Хочется закрыть рот и-и ни слова!
А он:
- Слова - надежда на участие. На то, что ты - не одинок.
Да, конечно. Надежда… участие… не одинок. Но сколько ж лишних, лживых!
*Раскулачивание (раскрестьянивание) – с 1928 года политические репрессии при коллективизации, применявшиеся в административном порядке.
*Советский писатель» (издательство) - Основано в 1934 году.
*«Нева» - Литературный журнал. Издаётся в Санкт-Петербурге с 1955 года.
*Гэбист – Сотрудник Комитета государственной безопасности.
*Федор Тютчев (1803-873) – Один из крупнейший русский поэт.
*Новозыбков - Один из крупных городов Брянской области (в 198 км. от Брянска).
*Иван Бунин (1870-1953) – Писатель, поэт, первый лауреат Нобелевской премии по литературе. После переворота 1917 года выехал за границу.
*Марина Цветаева (1892-1941) - Поэт, прозаик, переводчик. В 1941-м из-за гонений покончила с собой.
*Евгений Евтушенко (1932-2017) - Советский и российский поэт.
*Артавазд Пелешян (1938) - советский и армянский кинорежиссёр-документалист.
*Александр Герцен (1812-1870) - Публицист, писатель, педагог.
*Александр Блок (1880-1921) - Один из крупнейший русский поэтов, публицист, драматург, переводчик, литературный критик.
Глава 15 Наша двуединая жизнь
1983
«У мужа проблемы, проблемы. Постоянной работы нет, а над его статьями в «идеологическом органе партии «Рабочем» редакторы измываются, - и то не так, и это слишком. Так вчера об очерке сказали: не по газетному, мол, написано, и не опубликовали. А между тем в Ленинградском толстом журнале «Нева»* напечатали его статью и даже медалью наградили, как лучшего автора года.
В режиссерском кабинете ремонт и я пристроилась в проявочной киноплёнки у Лиды-баптистки*. И она радуется мне, - наверное, видит поддержку, ведь большинство смотрят на неё как на чудачку, посмеиваются и даже сторонятся. Часто говорим с ней о Боге, и я завидую: вот, уверовала в Христа и счастлива!
А случилось это с ней после смерти матери. Работала та в колхозе телятницей и всё воевала с председателем за правду, а когда померла, то не дал тот даже досок на её гроб. Вот после похорон Лида и выложила комсомольский билет на стол секретарю.
Без матери было тяжко, томно, подруга отвела её в молельный дом и с тех пор она счастлива, хотя муж из-за веры выгнал её с маленьким сыном из дому. А помог ему в этом её начальник Анатолий Михайлович, который чуть ли не каждый день звонил начальнику её мужа, чтобы тот повлиял на подчиненного. И тот «повлиял», - муж заявил жене: выбирай, мол, Христос или я! Это же повторил на суде, и теперь живёт Лида с маленьким сыном в общежитии на нескольких квадратных метрах.
В последнее время часто думаю: и как научиться не злиться на обидчиков, прощать им? Может, Библия* подскажет? И начала читать «Ветхий завет»*. Но бросила… пока. Прямо боевик какой-то! Уж очень жестоким был иудейский Бог:
«Если кто будет прелюбодействовать с женою замужнею… да будет предан смерти. И если дочь священника осквернит себя блудодеянием, огнем должно сжечь ее… И хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет его все общество… И если презрите Мои постановления, то поступлю с вами так: пошлю на вас ужас, чахлость и горячку… и пошлю на вас зверей полевых, которые лишат вас детей и вас уменьшат… и хлеб истреблю у вас, и скот ваш… и будете есть плоть сынов ваших и дочерей ваших… и города ваши сделаю пустынею… и сломлю гордое упорство ваше, и обнажу вслед вас меч, и будет земля ваша пуста и небо ваше сделаю, как железо, и землю вашу, как медь… и вас рассею между народами».
Во как жёстоко!
На работе партийный секретарь Полозков встретил меня:
- Почему в Новостях не дали заставку «Навстречу съезду - 47 ударных недель»?
- А зачем? Все и так знают, - усмехнулась.
Взглянул бесцветными глазами, - сейчас начнёт выговаривать, - и чтобы сбить его партийный гнев, говорю:
- Да вы и не написали в моём экземпляре.
- Нет написал!
Приношу лист с раскадровкой выпуска, показываю. Смотрит:
- Значит, я в первом экземпляре написал.
- Вот с «первого» и спрашивайте.
И выхожу в коридор, а там встречает Мохрова, редактор молодежных передач:
- Почему не дали объявление о комсомольской конференции?
- А вы пришли, написали его? - ощетиниваюсь и на неё. - Ну, так и молчите.
- Вы только кнопки нажимать умеете! - взвизгивает.
- Да, мы, режиссеры, может быть, и кнопочники, - смотрю в глаза, - но это вы сделали нас такими… вашими бездарными передачами, в которых нет ничего, кроме как… «Передача века - кинорепортаж и два человека», - бросаю ходячее выражение.
И выхожу во двор, прячусь за студией. Хожу туда-сюда по тропинке… и уже утираю слезы. Нет, невозможно быть доброй со всеми! Нет, не могу я, как Лида, - коллеги мои сразу наглеют, наседают… «Добро с кулаками - не добро». Но надо же хоть иногда говорить правду! Разве, правда - кулаки?.. Солнце пробилось сквозь тучи, всё звеняще-радостно заискрилось, заиграло в траве, в листве... Вот и солнце пробивается своими лучами. Лучи - кулаки?.. Лучи - его свет. Лучи - благо. Правда - благо.
Не успела съездить на обед и с Лидой сидим, «обедаем» булкой с яблоками, а она вдруг говорит:
- Злые, ой какие злые люди у нас! Как перед концом света. - Посмотрела на меня, улыбнулась: - На Вас особенно злы.
- Вот поэтому мне и хорошо с тобой, со всепрощающей. Может, научишь?
Нет, научить она не может, «человек должен сам…». И она права.
Снова читала «Ветхий завет». Нет, ответов на свои вопросы жизни пока не нашла, но зато… Столько же поэтических строк в этом писании! «Вот, рука Господа не сократилась на то, чтобы спасать, и ухо Его не отяжелело для того, чтобы слышать. Но беззакония ваши произвели разделение между вами и Богом вашим, и грехи ваши отвращают лицо Его от вас, ибо руки ваши осквернены кровию, и персты ваши – беззаконием; никто не возвышает голоса за правду, и никто не вступается за истину; надеются на пустое и говорят ложь, зачинают зло и рождают злодейство. Высиживают змеиные яйца и ткут паутину: кто поест яиц их – умрет, а если раздавит – выползет ехидна».
Выдаю в эфир передачу «Товарищ песня». Дурацкое название. Да ещё и звук плохой, - что-то скрипит, посвистывает. Звукорежиссер так записал или техника подвела? И вдруг вспыхивает: «А кому всё это нужно? Может, лучше - санитаркой в больницу?».
Но - домой. А в подъезде, на площадке второго этажа, встречает крышка гроба… да и Платон опять в трансе. Чем помочь? Всё, всё, всё - не так! Послушать Высоцкого*?
Но уже – слёзы. Нет, почитаю любимого Блока. А у него: «И двойственно нам приказанье судьбы. Мы – вольные души. Мы – злые рабы».
Хва-атит!
Пришла дочка. И опять - в моей кофте!
- Тысячу-раз-тебя-просила...
Слово-за-слово, её дерзость, моя пощечина - ей:
- Извинись!
И сразу - сердце... А тут еще в магазине расплатилась за хек двумя новенькими полтинниками… как за осетровую, пожаловалась Платону, а он:
- Надо внимательней быть...
И опять - слезы. Подошел, приобнял:
- Бедно духовно живем. Соседка умерла - не плакала, а по деньгам...
Да не по деньгам я!
Карачев. Сидим с мамой на порожке крылечка, и я снова в блокнот записываю ее рассказики. А мой одиннадцатилетний сын и Настя (какая красивая девочка моя племянница!) возят на детской коляске от соседа обрезки досок, - мама пообещала им дать за это по рублю. Потом в старый автобус, который брат как-то притащил и поставил у дома на прикол, уносят старый магнитофон, приемник, табуретку, - обустраиваются в нём.
А я пикирую помидоры. Моросит. Пахнет землей. Брат воюет с тополем, затеняющим огород, и иногда слышу: «Вот зараза!»; подвыпивший сосед Иван всё лезет к нему с советами как глубоко надо копать, за какой сук привязать веревку, чтобы направить падение; ссутулившаяся мама с черенком от лопаты вместо костыля продвигается к куриной закутке... смешная и жалкая. А над всеми из дома - голос радиостанции «Ватикан*» о последних днях Христа. Через неделю – Пасха*.
С неделю сын с ребятами ходил к Десне на рыбалку и сегодня поймал двух щучек.
Сидел на подоконнике распахнутого окна, глаза светились и всё рассказывал и рассказывал об этом событии, а я смотрела на него и думала: «Может, счастье в том и есть, чтобы вот так... смотреть и слушать сына?
Прочитала Евангелие* от Луки. Великолепное, поэтическое, трагическое сказание о Христе! Неужели людям вначале надо распять пророка и только потом принять?
Накануне Пасхи с Платоном слушали песнопения, у иконы Христа горела свеча.
А сегодня с дочкой испекли торт, разложили разноцветные яички под зеленью домашнего цветка, рядом поставили вазочку с веточкой вербы, тюльпаном и нарциссами. Хочется, чтобы дети поняли: Христос - символ добра, сострадания, прощения, - духовности; его - Христа (добро) - распинают, а он (добро) воскресает; только добром можно защититься и защитить, иначе в душе - темнота, запустение.
И Платон:
- Если нет добра, то есть зло. Душа обязательно заполняется или тем, или другим».
Православные праздники мы скромно, но отмечали, а вот догмы религии детям не внушали, - видать, здорово прошелся по нашим душам каток советского атеизма.
Но Бог в нас не умер, поэтому утешением было найти вот такие слова у Бердяева*: «Вероятно, Бог истекает кровью, видя, как люди формально и рабски понимают Его волю и исполняют ее. Духовная жизнь двуедина, она есть встреча, диалог, - взаимодействие, - т.е. она богочеловечна. В глубине духа не только рождается Бог в человеке, но и рождается человек в Боге, не только говорит Бог, но и отвечает человек. И, несомненно, в нём есть тоска по Богу, но есть тоска и Бога по человеку, нужда Бога в человеке. И откуда берется уверенность, что нет воли Божьей, чтобы человек был свободным творцом? Бог, вероятно, любит и тех, которые с ним спорят».
Таким мы и хотим знать Бога, - в богочеловечности утешение наше.
Лида рассказала: недалеко от Жуковки живет женщина лет тридцати пяти и у нее четверо детей «от разных». Раньше пила, но, обратившись к Богу, бросила, и недавно пригласила к себе верующих, чтобы сказали: как жить дальше? Встретила их у электрички, привела домой, а в нём - хоть шаром покати! Только шкафчик, стол и две табуретки. Еще не успели гости и раздеться, как местные власти нагрянули:
- Кто разрешил собираться?
Объясняют: не собираемся мы, а приехали просто проведать.
- Нельзя! Разве не знаете, что больше трех вам нельзя собираться!
Хозяйка - в слезы:
- Когда пьяная валялась, так никто не приходил, а вот теперь заявилися и добрым людям запрещаете!
Но всё же оштрафовали её на тридцать пять рублей, а гостей на двадцатки, из зарплат будут вычитать, а у одной бабули даже и из пенсии. А еще и письма разослали начальникам, чтобы их «обсудили в коллективах». После одного из таких обсуждений женщине-инженеру запретили работать и теперь она хотя и приходит на работу, но целыми днями только сидит, зарплаты не выдают. Тогда опять собрались сестры по вере, пошли к уполномоченному по религии, - помогите, мол, ей! - а тот: «Не надо было собираться больше трех, не надо было и к той пьянице ездить». Но они снова поехали к ней, привезли пальтишек для детей, белья постельного, одежды, конфеток, так радости было! Детишки к ним на руки лезут: приезжайте, приезжайте еще, бабушки! Вызывали и Лиду несколько раз по этому «делу», а она:
- Хожу на все эти разбирательства, как на праздник!»
Вот ведь как всё измениться через какой-то десяток лет! Лида, над которой многие в Комитете посмеивались и которую вызывали в КГБ за участие в секте, уедет в Америку следом за сыном, - тот женится на баптистке и эмигрирует; местные баптисты возведут великолепный храм Христа на том самом месте, где разгоняли их митинги за его строительство; по всей России начнут отстраивать разрушенные коммунистами монастыри, храмы, возводиться новые.
«Прочитала Евангелия и от Марка, Послание к римлянам, Откровение.
Поэтично, но... Нет, не могу бояться ада и верить в рай! Не могу и молиться Богу, возносить его. Гордыня? Да и зачем ЕМУ это?
Всё собираюсь хотя бы по полчаса в день рассказывать детям о художниках, листать альбомы, книги, которых у нас предостаточно, но… Но надо готовить завтраки, обеды, ужины, а Платон, если не пишет, то занимается самообразованием и редко подходит с книгами к детям. Да и во мне иногда проскальзывает нелепая, коварная мыслишка (в оправдание?): а, может, и не надо с ними листать альбомы?.. может, без них, - не «приподнимая завесы» - проживут они более счастливо?
Читаю «Потерянный рай» Монтеня*. Ах, если бы поверить в эту прекрасную сказку!
Но нет, сдается, что смерть - конец и моего «я».
Ездили с Платоном в Карачев. Он что-то делал с братом на огороде, а я снова сидела с мамой, подталкивая её к рассказу о Сталине,* и она, махнув рукой, горько сказала: .
- А-а, настрадалися мы, хлебнули горя при советской власти. Сталин-то... его и назвать не знаешь, как... Ни то - дракон, ни то – ишшо кто.
И дальше - о годах арестов, страхе, в котором жили, а кончила так:
- И где он ляжить-то теперича, где могилка его?.. На Красной площади, говоришь? Ох, хоть бы потоптаться по ней, и то кажись от души отлегло б.
Потом ходила она, а, вернее, ковыляла по огороду с метлой вместо костыля, - метла вверх, - а я пикировала рассаду, Платон выгребал мусор из-под черноплодной рябины… Выгребал и молчал. Возил торф в корыте и молчал. А во мне почему-то билась вина: вот, мол, мусорно во дворе, да и мама в грязном фартуке, с метлой. Нелепо? Но нервы устали. А когда пришли с ним на вокзал и сели в вагон, то он вздохнул и до самого дома – ни-и слова.
Дочитала «Жизнь Арсеньева» Ивана Алексеевича Бунина*. С наслаждением. Наверное, писатель прав: отношения между людьми только тогда истинные, когда трудны, сложны, когда есть на что обижаться, есть что прощать.
А еще прочитала у Николая Александровича Бердяева: «Духовность есть порождение несчастья, страдания, искание избавления в нереальном, иллюзорном мире, она - болезненный нарост, порожденный страданием». Так значит духовность – патология? И люди, живущие без этого «болезненного нароста», более счастливы?
На работе - субботник «по уборке территории». Тепло, солнечно. Солнечно и на душе. Подметаю истлевшие литья под березами, болтаю, шучу, но все равно лучше, когда - одна… Лида почему-то сторонится меня. Почему? Может потому, что слышала, как Анатолий Михайлович, её начальник, сказал мне: «От таких женщин, как Вы, мужья не уходят, такие сами бросают» и рукой - за плечо.
Когда уже все собираются идти домой, я вдруг вижу тополь шаровидный. «Ведь сотрут бульдозером, когда через месяц начнут дорогу прокладывать!». Подхожу к Афронову, говорю, и тот с лопатой - к нему. Прошу и других. И начали выкапывать деревце, и даже две лопатки сломали… и уже выкопали для него яму до глины… и уже волокут тополёк… весело, легко, словно – праздник!
А дома - обед по-быстрому, чай с печеньями… Потом вышел из своей комнаты Платон и - на дочку:
- Почему не прибрала кровать Глеба?
- Пусть сам... - она.
- Могла бы и прибрать.
- Сам прибери, - огрызнулась.
- Как разговариваешь?
И - подзатыльник ей. Повернулся и к сыну:
- Почему не переодел брюки после улицы?
О, Господи! На моё прояснившееся небо опять нанесло черную тучу. А он… Молча вошёл ко мне на кухню, поставил на стол вазочку с тюльпанами, которые вчера преподнесла ему на день рождения, и закрылся в своей комнате. Всё. Совсем «спряталось моё солнышко». И ощущение - не могу распрямиться, трудно дышать. А хочу радости. Ра-дос-ти!
И всё же не могу согласиться с этими словами Бердяева, что «духовность - болезненный нарост, порожденный страданием». А разве бездуховны были до эры Христианства древние греки, поклонявшиеся красоте человеческого тела, изваявшие прекрасные мраморные статуи? А мусульмане без культа страдания и аскетизма воздвигнувшие столько прекрасных дворцов? А индуисты с их храмовыми барельефами эротических сцен? А наши язычники-славяне с праздниками в честь Ярилы-солнца?
Нет, думаю так: даже просто любуясь цветком, небом, закатом, - с радостью обращаясь к прекрасному, - человек уже начинает причащаться духовности, а значит, более верны такие слова того же Бердяева: «Духовность есть как бы дуновение Божье, проникающее в существо человека и сообщающее ему высшее достоинство, высшее качество и смысл его существования».
*«Нева» - Литературный журнал. Издаётся в Ленинграде (Санкт-Петербурге) с апреля 1955 года.
*Баптисты - Протестантская секта, появившаяся в 1633 г. в Англии.
*Библия - Собрание текстов, являющихся священными в иудаизме и христианстве.
*Ветхий Завет - Первая, древнейшая из двух (наряду с Новым Заветом) часть христианской Библии.
*Радио Ватикана - Официальная вещающая служба Святого Престола.
*Пасха – Один из главных и торжественных христианских праздников.
*Евангелие – Книги Нового Завета, в которых присутствует описание жизни, учения, смерти и воскресения Иисуса Христа.
*Николай Бердяев (1874-1948) - религиозный и политический философ.
*Мишель Монтень (1533- 1592) - Французский мыслитель эпохи Возрождения.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*Иван Бунин (1870-1953) – Писатель, поэт, первый лауреат Нобелевской премии по литературе из России (1933 год).
Глава 16I горе iм, I любо iм
1984
«Платона, как «непослушного журналиста» по велению Обкома опять уволили из газеты и даже запретили ездить с выступлениями от Бюро по пропаганде литературы, а случайные заработки, вернее, подработки непостоянны, скупы, вот и… Сегодня утром стою у плиты и слышу:
- Я вчера купил молока и хлеба… на два рубля. Не вернешь мне?
- Платон, - обернулась: - у меня же всего пятнадцать рублей, боюсь, что до зарплаты не дотяну.
Знаю, что ему неудобно, тоскливо это слышать, но, улыбнувшись, советую сдать молочные бутылки, а он.
- Хорошо, сдам.
И вздохнул. И вышел. А мне захотелось вослед крикнуть: «Ну что ж ты так! Надо же что-то делать!»
Каждое утро Платон закрывается у себя в комнате и то ли пишет, то ли читает. Иногда, совсем затосковав, идет или к художнику Махонину, о котором не раз писал в газетах, или к Столяровскому, инженеру-книжнику. Вот и все его друзья.
И всё же после трехмесячного запрета, смилостивилась местная власть и разрешила моему крамольному журналисту делать выступления от Бюро по пропаганде литературы и вот…
Идут по улице районного городка двое: один - среднего роста, бородатый, другой - невысокий, хромой с раскосыми глазами.
- Евреи размывают русскую нацию, - говорит тот, что хромает.
- Да брось ты, - машет рукой бородатый: - Скорее русские кого угодно размоют.
И, улыбаясь, спрашивает у хромого:
- А чего ты, собственно, хлопочешь о русских? Ведь ты сам - монгол вылитый.
- А ты… как жидовская морда, - тут же отфутболивает хромой.
- Так вот твоя благодарность за всё, что я для тебя сделал! – останавливаясь, заводится бородатый: - Возился с тобой, как с ребенком, гонорары для тебя выбивал, выступления вот эти...
- Да ты должен гордиться, что стоишь рядом со мной, - идет тот дальше, но оборачивается и зло бросает: - Ничтожество!
Ничего не ответил бородатый, но остановился, достал что-то из портфеля и крикнул вослед хромому:
- На… возьми свои…
Это им на выступлении преподнесли по банке маринованных опят.
- Ешь их сам! - бросает тот, даже не обернувшись.
И то были Платон и поэт Юрий Фатеев»
Невысок, смугл, с монголоидными стреляющими глазами и прямыми черными волосами. Приходил он к нам редко, но обязательно приносил детям по шоколадке, хотя денег у него никогда не было. Не помню, так ли уж интересно мне было с ним, но что жалела… Так это точно. Ведь из своих тридцати лет, восемь провел он по больницам, - лечил ногу, – и, наверное, поэтому его поэзия была пронизана каким-то затаенным прощанием с жизнью.
Зимним утром душа моя стынет.
Что осталось мне: годы иль дни?
Черный ворон, серебряный иней
Мне сейчас из окошка видны.
Жизнь - слепящее, хрупкое чудо,
Словно иней, навеянный сном.
И сжимается сердце: что будет,
Если ворон взмахнет вдруг крылом?
К тому времени уже вышло семь небольших книжек Юрия, стал он членом Союза писателей и, по-видимому, это вселило в него такую веру в свою значимость, что Платону всё труднее становилось общаться с ним, - только поэзия и его место в ней для Фатеева и было смыслом жизни.
Пусть будет плохо мне всегда,
Пусть невезение не сходит
С моего следа,
Сливаясь с тенью.
Пусть буду всем я незнаком -
Вовек не струшу
Стучаться, словно
В стену лбом,
В чужую душу.
Однажды пришел к нам с женой, горбатенькой длинноволосой женщиной, и были они чем-то удивительно похожи! Но прожили вместе недолго, - ушла она, но остались вот такие строки:
Ты застала меня... Только ль в этом беда,
Что не смог отвести взгляд от облика?
Заглянула в меня, как ночная звезда
Сквозь еще не погасшее облако.
Ты застала меня, ты застала меня,
Ты застала меня уходящего!
А зачем? А зачем, если нет даже дня?
Только ночь, только ночь бродит чащею.
Вот такие хрупкие воспоминания остались бы в моей памяти о Фатееве, если бы ни его письмо совсем недавно. И оказалось: живет в Томске, всё так же одинок, пишет и пишет стихи, издавая за счет спонсоров, и так же уверен, что он - самый великий поэт России. Не думаю, что это так, но все же поэзия в нём звучала:
Мелькание света в окнах морозных,
Бегущие тени ветвей…
Эх, кажется, поздно, эх, кажется поздно
Становится жизнь все ясней.
Дорога вечерняя. Горькое счастье.
А в жизни чего-то уж нет.
Из тысячи красок, видать, для контраста
Остались теперь тень и свет.
«Мы – на дне рождения у Валерия Семеновича Столяровского и подарили ему прекрасно изданное «Слово о полку Игореве».
Человек он, конечно, живой, неуёмный, интересный и думает о нашем социалистическом обществе так же, как и мы, но чего-то в нём не хватает. Мягкости?.. глубины?.. тайны? Нет, не знаю.
Спиной к окну сидит его друг, тоже инженер, похожий на цыгана, - весь вечер будет читать свои стихи, а именинник… Такой молодой сегодня, с искорками в глазах и сидит как раз напротив меня, под своим портретом «кисти» Виктора Ивановича Якушина, нашего «семейного художника», как мы его называем, потому что написал уже портреты почти всей семьи. По левую руку от него – его лохматая и уже захмелевшая жена с рюмкой в руке, и говорит о том, что испытала, мол, истинную любовь, живя с Валерой, что он – гений, на что «гений» всё пытается остановить её и смотрит на меня, словно извиняясь. А со мною рядом – Виктор Иванович, и когда кто-то выкрикивает: «Кто способен броситься с головой в омут любви?» и я тяну руку, то он наклоняется ко мне и шепчет:
- Осторожней… – улыбается: - А то возьму и напишу в Вашем портрете это…
Да, было у Валерия Семеновича запросто и весело».
Когда Валерий Семенович «вошел в нашу жизнь»? Нет, не помню. Но летом встречаемся и теперь, когда проходим возле его домика, который сам построил недалеко от нашего, смастерив в нём камин, сауну, воду для которой возит в десяти ведерном бидоне на коляске, - через лог, ручей, в гору. Но кроме всех этих деловых достоинств, любит Валерий Семенович поговорить не только о книгах, но и обо всём, что интересует и нас. И книг у него - тьма! Помню, поразило, что полки для них соорудил даже в туалете своей трехкомнатной квартиры, в которой, живет с женой… но уже давно в разводе.
Несколько лет назад была у него молодая, красивая женщина, но жениться на ней не захотел и тогда она нашла капитана дальнего плавания и уехала к нему.
Теперь Валерию Семеновичу уже за восемьдесят, но по-прежнему работает в проектном институте и содержит внучку, которая бросила институт, увлекшись компьютерными играми, - дочь-то уехала в Испанию на заработки и от неё ни слуху, ни духу.
А года три назад сошелся с пожилой приятной женщиной, которая: «Мне… именно мне! готовит обеды!» хвалился как-то, и даже свозил её во Францию, а недавно позвонил мне и рассказал: купил комнату её сыну, отдав все накопления, подписал ей свою дачу, а она выгнала его, и теперь снова живет он с первой женой в их трехкомнатной квартире.
Вот такой он, Валерий Семенович Столяровский.
«С Платоном ездили в Карачев. Я - для следующей записи маминых рассказиков, Платон, чтобы просто развеяться, сходить в книжный магазин, и когда ушел, подсела я к маме, а она:
- А что рассказывать? Жисть-то какая была… – И махнула рукой, отвернулась: – Да и кому это нужно?
Но после чая с пирожными оттаяла:
- Это какой год тогда шёл? – Поставила кружку, подумала: - Ну да, пятнадцатый, как раз война с немцем шла… мне уже двенадцать сравнялось. И к зиме мамка отвела меня на пенькотрепальную фабрику…
И дальше - о том, как работала там, как потом всей семьей стирали белье на раненых, о днях, когда «царя прогнали»*. Сегодня дома всё заново переписала, отредактировала, перепечатала на машинке и опять спросила себя: «Зачем это делаю?» Но кто-то из великих вроде так советовал: делай то, что должно, а там… чему быть, то и будет.
Платон приехал с выступлений по области необычно оживленный, - всё прошло отлично. Да-а, говорит он откровенно и поэтому людям непривычно, интересно слышать такое. А ездил на вступления с украинским поэтом Дмитро Ивановым из Чернигова. Симпатичный этот Дмитро. Напряженный высокий лоб, отточено-правильный овал лица, греческий нос, усы над яркими губами и тёмные глаза с грустным, а иногда и горестным взглядом. Но шутил, балагурил. А еще рассказал Платону о том, что, когда учился в милицейском училище, то пришлось участвовать в разгоне демонстрации. Напирали на майора, выбили пистолет из его рук и тогда он схватил свой, начал стрелять. «И выпалил всю обойму… в головы. За это мне ничего и не было, только из училища выгнали». Платон обалдел, а он стал трясти его за плечи: «Да пошутил я, пошутил!» Странный Дмитро… Всё слушал Высоцкого*, почти шёпотом подпевая: «Протопи ты мне баньку по белому, я от белого света отвык, угорю я и мне, угорелому, пар горячий развяжет язык...». А, уходя, щебетал и щебетал на украинском, желая нашему дому всего самого-самого и особенно деткам «здоровьица». Обещал прийти опять, но на другой день Платон нашел его в гостинице с бутылкой водки. Поднял Дмитро голову, пробубнил: «Думал, что и ты меня бросил». Бутылку Платон отнял, уложил его поспать, а потом проводил к поезду.
Да, странным Дмитро казался… А может, слова: «И выпалил всю обойму в головы» - правда?.. которая его терзает?
Осталась книжка его стихов с надписью: «Золотiм-серебрянiм Галi та Платонi – на згодку «незлим… тихим», на свiитий лiита!»
Ми бiльше не зустрiмось з тобою.
Ми житимем,
Як небо iз рiкою:
Воно – у нiй,
Вона – у нiм,
I горе iм,
I любо iм.
В минуты переоценки себя - а лучше ли я других? - острее вижу, что все меньше остается будущего. Да и в чем оно может осуществиться? В детях? Так это будет их жизнь.
А они, подрастая, всё чаще замыкаются в своем собственном мирке, и особенно дочка, - с нашей общей дороженьки, по которой я вела, тащила за собой, уходит на свою тропинку, которая того и гляди побежит в сторону… к тому, синеющему вдали лесочку, и затеряется в нём. Может, поэтому и хочется удержать хотя бы на этих листках то, что еще не ускользнуло, вот и сейчас хочу написать о том, как в прошлом году ездили с ней к морю, в Лазаревское.
С нами в купе был только пожилой мужчина, - аккуратный, приветливый, словоохотливый, - и до самых сумерек всё рассказывал о себе. Но скучно не было, а когда легли спать, - я на верхней полке, дочка внизу, - вдруг проснулась оттого, что на соседней возится какой-то мужик, воняет перегаром, грязными носками, а блики от фонарей выхватывают рожу с ежиком волос и одним глазом и подумалось: «Наверно, только что из тюрьмы». А утром…
Утром оказалось: сидит напротив несчастный человек. Да, был в тюрьме, а когда вернулся, застал у жены другого. Стрелял в него из охотничьего ружья, но промахнулся. Опять судили, но оправдали, и вот:
- Ей, суке, присудили и дом, и машину, она теперь припеваючи жить будет с этим хахалем, а я...
Достал недопитую бутылку, глотнул из нее, захмелел… а уже скоро выходить. Стал собираться. Вышел, забыв сумку, и пришлось нашему попутчику догонять его. Смотрели в окно: шел, пошатываясь, большой, неуклюжий, а из-под мышки беспомощно болтались ноги огромной плюшевой собаки.
В Лазаревском никак не удавалось снять комнату, - то нужен только один человек, то лишь мужчина, то дорого, но ближе к вечеру подошла женщина:
- Вас двое? Ну и хорошо.
Не понравилась она мне: лицо припухшее, рыжие волосы растрепаны, глаза бегают. Но что делать? Пошли за ней.
В квартире – только стол да несколько стульев, шторы на окнах задёрнуты, на диване лежит старушка под лоскутным одеялом. Но откинула его, встала, вывела нас на балкон:
- Вот... кровать... здесь.
- Но нас же двое, - удивилась я.
- А вы раскладушку на ночь будете ставить.
Куда?.. Но остались, и она тут же потребовала оплату.
И до сих пор иногда словно вижу и тряпьё на диване, и старуху с маской забитости и горя, и полусумасшедшую ее дочь Люду. Сколько раз вдруг начинала она рассказывать: вот, мол, едят ее какие-то злые микробы и всю жизнь уже выпили, а заразила её этой болезнью та, которая отбила мужа, да ещё и кастрюлей по голове его стукнула, - «Тут у нас все кастрюлями по голове друг друга бьют», - и что после этого муж «стал совсем неспособный», а такой и ей не нужен. И был еще у этой Люды странный сынишка лет пяти, - когда приходили, сразу бросался к сумкам, шарил в них или норовил толкнуть мою дочку и заглянуть под юбку. Вот таким был наш быт…
Но когда уходили к морю... Почти дикий пляж. Я сижу на влажном песке у самой воды, люди где-то там, за спиной, волны подкрадываются к ногам, а когда бросаюсь в их манящую прохладу и, заткнув ладонями уши, ложусь на спину, то… Совсем – одна!
И лишь приглушенно шумит вода, ополаскивая лицо. И лишь - бездонное небо и высвеченные солнцем облака. Вот они – мгновения счастья!
А там, на берегу – дочка, и рядом с нею - «красивый блондин с голубыми глазами».
Каждый вечер бродили они по улочкам посёлка, а я на тёмном балконе, - хозяйка не разрешала включать свет, - ждала их. Как-то принесли гроздь черного винограда, - срезали у чужого забора? А в небе висела несообразно огромная луна. И густо пахло виноградом, скрипели и скрипели цикады.
Подкрались последние часы в Лазаревском. Быстро наползали сумерки, моросил теплый дождь, тускло светились волны моря, каждые пять минут маяк бросал на них сторожевой луч, который где-то там, далеко, терялся в темноте. На слабо освещенной танцплощадке в «тяжелом роке» дрыгали ногами пацаны, возле - длинноногая девочка в поблескивающем комбинезоне сидела и курила сигарету, а грузин всё приседал и приседал перед ней.
Но дождь перестал, и мы стали подниматься по широким пустынным ступеням к санаторию «Гренада», - оттуда доносилась музыка. На танцплощадке играл оркестрик, пели мальчики, танцевал парень. Красиво танцевал, завораживающе. Смотрели на него через увитую плющом решетку, и дочка захотела туда. Ничего, имела успех!
За час до отъезда спустились к вокзалу, пристроились возле клумбы и, наслаждаясь ароматом каких-то невидимых цветов, попивали горячий чай из термоса со сдобными булочками.
А голубоглазый блондин Юра уехал на несколько дней раньше. Поезд уходил днём, и я посоветовала дочке сходить «махнуть ему ручкой». Пошла... а возвратилась гру-устная: «Были с ним какие-то девочки». Но он подошел и к ней: «Меня пришла проводить?»
На другой день увезла её в Сочи, но ей было там не интересно, тянулась назад, в Лазаревское и на пляже все оставшиеся дни не уходила с того места, на котором загорала с Юрой».
Не помню, у кого прочитала: «С нами остаётся то, каковы мы сами». И осталось: дочка и Юра уже за буйками, я с тревогой ловлю их, мелькающие над водой, головы, а когда наконец-то выходят из воды, ворчу:
- Юра, ну что ж вы так далеко уводите ее от берега?
А он смеётся:
- Ничего! Она отлично плавает.
На книжной полке - фотография: голубое небо, зеленоватое море с прозрачной водой, - в ней можно пересчитать камешки! – прямо у пенной волны – он и дочка, а я… Я рядом, - «за кадром». А еще с тихо проявляющейся радостью почти слышу неугомонно урчащее, укрытое темнотой море, настырный скрип цикад, вдыхаю пряный аромат виноградных улочек и вижу ту, несообразно огромную луну.
*Отречение императора Николая II от престола. 2 (15) марта 1917 года.
*Владимир Высоцкий (1938-1980) - поэт, актёр театра и кино, автор-исполнитель песен (бард).
Глава 17 Свет и тен7и Серебряных сопок
1985
«Сегодня на нашу телевизионную летучку пришел председатель Комитета Туляков, сидит как раз напротив меня, обводит всех тяжелым взглядом:
- В Обкоме упрекнули, что мы слишком много критикуем.
Кончики его губ скорбно опускаются, вздыхает:
- Надо, как Летунов на ЦТ… Критикует, а приятно.
- Так вроде бы и совсем не критикуем, - бросаю.
Только стреляет в меня глазами и начинает нападать на тихого, робкого фотокора Мишу Гулака: не надо было снимать женщин на заводе в таких обтрёпанных халатах.
- Конечно, - иронизирую: - надо было привести с собой новенькие и переодеть.
Снова только взглянул в мою сторону.
После летучки готовлюсь к вечерней записи передачи «Будни милиции», - заставки, фотографии, киносюжеты, раскадровка, - но все ж выгадываю пару часов и бегу по магазинам: может, выбросят что-либо из продуктов? Кстати, у нас в магазинах не продают, а «дают» или «выбрасывают», - терминология «победившего социализма».
Радостное событие! Мужу прислали договор из московского «Современника»* на издание сборника рассказов «Серебряные сопки». Когда говорил об этом, то усы подергивались, маскируя улыбку радости. Еще бы! Года три собирал этот сборник по рассказику, столько вечеров, выходных просиживал над ними. И хотя в такие дни хлопоты по дому и с детьми ложились только на меня, - а с работы зачастую прихожу измочаленная и так хочется забиться в уголок!.. но радовалась, что он пишет.
Уехал в Москву. Редактор сборника написал: привозите, мол, всё, написанное,
возможны сокращения и замены, много и правок будет.
- Послать его с этими правками к чёрту? - нервничал: - Ведь договор уже подписан.
- Терпи уж до конца, - посоветовала: – Иисус терпел и нам велел.
И перед отъездом дала ему почитать Евангелие*. Нет, не взволновало оно его, - воспринял, как мудрую сказку, - но когда уходил к поезду, и я вскинула руку, чтобы перекрестить, то с готовностью снял кепку.
Сегодня - мой день рождения. Дети – у мамы в Карачеве, поэтому не отмечала бы, если б ни Иза… А работает она у нас на радио недавно, но мы как-то быстро с ней подружились, - умница, не видела её унылой, в разговорах не смолкает нотка юмора.
И пришла ко мне с гвоздиками, хотя на дворе зима.
- Изочка, где достала такую прелесть? – искренне удивилась.
Только рассмеялась. А смеется она заразительно и темные глаза вспыхивают яркими искорками. Осталась и ночевать. Уложила ее в комнате Платона, прикрыла дверь и…
И тут же метнулась гадкая мыслишка: «Не будет ли шарить по его записям»? Отголоски КГБ? Господи, что с нами сделали!
Всю неделю настраивали аппаратуру для перехода на цветное вещание инженеры из Сочи. И было интересно с ними разговаривать, - всё же новые люди, - но завтра уезжают.
- Было приятно с вами... - сказала на прощанье.
- Так уж и приятно? – почему-то грустно взглянул Сергей Григорьевич: - Я человек не из приятных, это и по физиономии видно.
- Ну, каждый видит то, что ему хочется.
А дома, из приёмника: «Лишь о том, что все пройдет, вспоминать не надо…»
И в душе - сладостная боль. И мгновения… как забытьё.
Платон вернулся из Москвы. В рассказе «Адам и Ева» вычеркнули упоминание о штрафных* батальонах на войне; убрали лучший рассказ «Желтый свет перекрестка» о политическом заключённом, который возвратился домой и приноравливается к жизни.
И убрали потому, что в нашем социалистическом лагере нельзя упоминать о политических заключенных. Под большим сомнением и повесть «Труба», - в ней явно читается аналогия с тем, в какой «трубе» оказались все мы, и редактор сказал: «За эту повесть нас с вами...» Значит, опять будет переписывать, а я перепечатывать. Глядя на него, берет отчаяние.
Посмотрела по телевизору грузинский фильм «Жил певчий дрозд»*... А перед фильмом сбегала в магазин, потом стирала, убирала и даже приятно было всё это делать, а после фильма (герой - милый, добрый, суетливый - в конце гибнет под машиной) всё полетело в пропасть.
С двух до десяти вечера сидела и «латала» рукопись моего писателя, - заклеивала вычеркнутые места, вклеивала заново перепечатанные. Потом Платон взял трехлитровую банку опят, бутылку «Старки», – «Для редактора» - и снова уехал в Москву.
Отпуск. Съездить бы куда-нибудь! Но нет денег, поэтому хожу на базар, шью, вяжу, готовлю завтраки, обеды, ужины и только делаю всё это, не торопясь.
… Платон с сыном уехали на неделю к его брату в Донбасс, дочка ночует у подружки и я - одна. И возле меня - мое пространство, в которое никто не ворвётся. Счастье!
… Читаю Федора Ивановича Тютчева* и словно музыку слушаю:
Лишь жить в себе самом умей -
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум -
Их оглушит наружный шум,
Разгонят дневные лучи, -
Внимай их пенью и молчи!..
Когда-то многое из моего любимого поэта знала наизусть, а теперь…
...Часа по три в день, - больше не могу, устает голова, - сижу над повестью, которую пишу по рассказам мамы, и иногда до отчаяния кажется: нет, не сумею, не смогу эти маленькие кусочки выстроить, смонтировать так, чтобы они гипнотизировали, притягивали; нет, не смогу «сшить» это «одеяло» так, чтобы не были заметны мои «швы», но… Но только - вперед!
… Сейчас зашла в ванную, посмотрела на батареи, подумала: скоро пойдут дожди, а может, и снег, мы закроем балконную дверь, которая летом всегда настежь, в батареях забулькает горячая вода и... И на какое-то мгновение рухнула в счастье! Почему?
… Вечером, примостившись на перевернутой кастрюле в уголке балкона, читала Афанасия Фета*:
Вот так и я, сосуд скудельный,
Дерзаю на запретный путь,
Стихии чуждой, запредельной
Стремясь хоть каплю зачерпнуть.
Ну, хорошо, Фет – поэт. Но почему во мне - то же?
… Ездила в Карачев. В сумерках сидела на порожке нашего старенького дома и до мучительной боли ощущала родство и с ним, и с этим клочком земли. Неужели здесь когда-то будут жить чужие люди?
Прихожу домой. Сын прямо у порога сует в руки книжку «Серебряные сопки».
Появилась в продаже? Но выходит из своей комнаты Платон, пряча под седеющими усами улыбку:
- На базе взял десять штук.
Поздравляю, трижды целую в щеки. Потом лежу на диване, ноги - на спинке, чтобы стекла усталость, но голова... Ах, как болит голова! Нет, без таблетки не обойтись. И выпиваю. Постепенно тает боль, уже могу и книгу рассматривать.
У Платона на столе – целая «гряда», то бишь, стопка «Серебряных сопок», а рядом - список тех, кому их подарит и галочками отмечено кому – уже … Хочет купить пятьдесят штук, но нет денег.
- Возьми у Глеба, - советую, - он же стипендию ПТУ*шную как раз получил.
А он:
- Да я и взял у него... на эти, что принес с базы.
Вот так и живём.
Пришел муж и с порога пропел:
- Я купил себе ковер и домой его попёр.
- Сам сочинил? - встретила.
- Ага, - улыбнулся.
Но почувствовала: сейчас что-то грустное расскажет и, спасаясь, хотела развить «тему ковра»:
- В сказках-то русских герои ковры не пёрли, а на них летали...
А он молча разделся, прошел к себе, но через минуту вошел на кухню:
- В какое ужасное время живем! Я, журналист, и не могу сказать людям правду о секретаре Обкома по идеологии. Ведь обокрал ветерана войны, записав себя в его соавторы.
- Ну хорошо, допустим... - ставлю перед ним чашку чая с кубышкой мёда: - Допустим, что напечатал ты свою правду, а дальше что? В корне что-то изменится?
- Да дело не столько в том, чтобы изменить, а, может, совесть у Смирновского проснётся! И помолчал, отпил глоток чая:
- Если б ни дети...
В местном Литобъединении обсуждали «Серебряные сопки» и Платон пришел домой поздно, ничего не сказал, а утром, когда вошел на кухню, услышала:
- Да-а, здорово Сталин* проредил человеческую рощу. И не только проредил, но выкорчевал, да так, что даже поросль не растет. – Помолчал, взглянул грустно: - Надеялся, что наши литераторы разберут мой сборник профессионально, а выезжали только на эмоциях: это понравилось, это нет, а почему?.. объяснить не смогли.
Грустно и мне. Но чем утешить? И в шутку предложила:
- Давай я объясню… если доверишь.
А он и встрепенулся:
- Давай, пиши рецензию. Может, что-то и получится.
И вечером села писать, начав с цитаты из его рассказа «Серебряные сопки»:
«Когда он снова поворачивался лицом к нескладному каменному поселку у рудника, тут же начинал звучать высокий медный голос трубы. Музыкант играл неумело, но так настойчиво, так страстно - будто призывал солнце подождать, не уходить... Щеки Леонида Константиновича вздрагивали, глаза часто взмаргивали: эх, жаль, жаль, как жаль, что не подняться ему над степью, не поплыть над нею вместе с этим упругим звоном трубы»! Возможно, герою Платона Качанова уже и не взлететь, не достичь того загадочного серебряного свечения, к которому стремился всю жизнь, но важно то, что в его душе еще звучит та очищающая музыка, которая является камертоном человеческого в Человеке».
Но уже надо было укладывать детей, да и самой ложиться.
Платон выступал перед студентами пединститута, знакомил со своей книжкой. Преподнесли ему гвоздики. А ещё поместили его фамилию в методическую разработку по изучению творчества местных писателей в викторинах, кроссвордах, играх. Забавно.
Продолжаю писать рецензию: «И такое состояние души как бы «программно» для героев всех рассказов Платона Качанова, и потому, что почти каждый из них «застигнут» автором в день и час, когда подходит к той черте жизни, за которой случается взлет хотя бы на один виток, чтобы увидеть чуть шире, услышать чуть явственнее и вдруг обнаружить, что «... в жизни, как в театре: большинство - зрители, некоторые - актеры, и только очень немногие – режиссеры». (Рассказ «Незваная гостья»); что ты уже давно что-то среднее между ними: то ли «билетер», то ли «гардеробщик»? И так думает герой рассказа: «А ведь мечтал быть там, на сцене, уж если не режиссером, то хотя бы хорошим актером. И, если появилась в душе зависть к тем, кто смог стать «режиссером» своей жизни, то, значит, что-то неладно - в твоей?»
Подобными импульсами героев полны почти всё рассказ Платона Качанова, и в этом, безусловное достоинство сборника. Но читатель может спросить: не кроется ли в этом однообразие, нет ли топтания на месте? Думаю - нет. Разность жизненных коллизий, характеров, возрастная планка героев, уровень эмоционального восприятия ими вдруг обнажившихся истин, - всё это создает яркий, многоликий образ жизни, над которой ещё не поздно задуматься даже тогда, когда пойдет «вторая половина дня и крылья мечты, надежды, благородных стремлений уже опустились, повисли ненужным грузом и просто мешают жить. Зачем встречаться с беспокойным прошлым? Пусть бы по-прежнему прикрывало твою лысеющую голову от беспощадных лучей жизни легкое облачко тихой грусти по не сбывшемуся», - утешает себя Федор Матвеевич, герой рассказа «Адам и Лидия», шагая с чемоданом к вокзалу своей юности, и в этом - его побег от прошлого.
Но для нас остается суровая суть истины: «ничто, существенное для жизни, не дается человеку со стороны, все он должен добыть сам - в битвах совести и разума». И именно этим «Серебряные сопки» Платона Качанова будоражат душу, заставляют думать и думать».
Муж вошёл в зал:
- Галина Семеновна, хочу тебя порадовать… – И показывает сберкнижку: - Перечислили гонорар за книгу. Три тысячи семьсот.
И тут же берет карандаш, начинает подсчитывать:
- Сестре должны двести, Виктору за мед сто пятьдесят, маме твоей триста восемьдесят, старшему сыну... Сережке надо бы на свадьбу... - И взглянул: - А может, не давать?
- Ну, как же… Надо.
- Сергею - сто, дочке сто пятьдесят, сыну Глебу пятьдесят, тебе… Останется пятьсот...
- А диван? – спохватываюсь: - Диван же хотели в зал купить.
- Значит, еще двести. Что забыли?
- Шторы на окна, - втискиваюсь в остаток.
А сегодня подходит ко мне гру-устный:
- Вот, получил гонорар, а в магазине обсчитали на тридцать копеек, и упрекаю себя, что там же не пересчитал.
Ездили с Платоном поездом: я – в Карачев, помогать маме пикировать помидорную рассаду, он - дальше, в Орел, возвращать сестре взятые в долг деньги.
Начало мая, а тепло по-летнему. В пустом вагоне мечется солнце, сизая дымка висит над удаляющемся городом, за окном зелеными облаками проплывают кроны деревьев, а на дачной остановке в открытую дверь вдруг впархивает трель настраивающегося соловья. В вагоне, кроме нас, еще трое. Я читаю «Огонек» с фотографией на обложке: Высоцкий* и Марина Влади*… голова ее чуть запрокинута, глаза полуприкрыты, улыбается, на неё смотрит Высоцкий, в руке сигарета, и тоже с улыбкой. Счастливы... Потом читаю обзорную статью Натальи Ивановой о толстых журналах, и в ней - цитата: «Парадокс нашей эпохи в том, что все стройки коммунизма построены на крови политзаключенных зэков». Неужели становится возможным печатать такое? Смотрю на мелькающие за окном сосны… и почему-то вдруг кажутся они мне обелисками им, погибшим заключенным.
Под ярким зонтиком, прижавшись друг к другу, - прохладно! – двое. На них поглядывают, а ей думается: как же ладно сидит на ней… на мне этот костюмчик, да и волосы красиво летят по ветру.
Но вот и прилавки базара красные от лесной земляники, зеленые от малосольных огурчиков… И уже, похрустываеи ими, идем, бежим к остановке. И уже - ласкающий ветерок в окно троллейбуса, пахнущий лугами, лесом... А дома - огурчики в пупырышках, лук зеленый, молодая картошка, яичница с грудинкой, по рюмке - водки... А на оконном стекле – дождинки. А за окном – дождик… дождь.
Как же мало надо для счастья!
Закончила свою рецензию так: «Кому предназначена книга «Серебряные сопки»? Тем ли, кто только-только вступает в жизнь, или кто «прошел её до половины»? И хочется ответить: пожалуй, она для тех, перед кем встаёт вопрос: «А не стал ли я пассажиром того сверхзвукового авиалайнера, от полетов на котором порою мутит?» И если читатель поймёт и примет сомнения героев Платона Качанова, то «в его памяти, в его душе снова засветятся серебряным светом степные сопки, и опять зазвучит труба, побуждающая к действию».
Перед сном перечитывала Германа Гессе*: «Мир, мой друг Говинда, совершенен во всякое мгновение: каждый грех уже несет в себе благость, во всех маленьких детях уже живет старик, все новорожденные таят в себе и смерть, а все умирающие – вечную жизнь. Оттого-то все существующее кажется мне естественным: смерть, как и жизнь; грех, как и святость; ум, как и глупость. На собственной душе убедился, что нужны мне были и грех, и сладострастие, и стремление к земным благам, и тщеславие, и мое постыдное отчаяние, дабы, наконец, отказаться от противодействия миру и научиться любить его таким, каков он есть, не сравнивая с желательным, созданным моим воображением, с придуманным мною видом совершенства».
Как же близок мне этот писатель!
*«Современник» - Советское и российское издательство, основанное в 1970 году.
*Евангелие - В христианстве весть о наступлении Царства Божия и спасении рода человеческого, провозглашённая Иисусом Христом и апостолами.
*Штрафные батальоны (штрафбаты) формировались в годы войны1941-1945 годов из солдат, которые или струсили, или были «идеологически не подкованы».
*«Жил певчий дрозд» - Фильм режиссера Отара Иоселиани, «Грузия-фильм», снят в 1970 году.
*Федор Тютчев (1803-1873) – Великий русский поэт.
*Афанасий Фет (1820-1892) - Поэт-лирик, переводчик, мемуарист.
*ПТУ – Профессионально-техническое училище.
*Иосиф Сталин (Джугашвили) (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*Владимир Высоцкий (1938-1980) - актер, поэт, бард.
*Марина Влади (1938) – французская актриса.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник, лауреат Нобелевской премии
Глава 18 И пропадают листья
1985-1992
«Там, где сходится небо с землёй,
Удивительный лес – голубой.
Но однажды, придя в этот лес
Голубых не нашел я чудес.
Не затем ли природой самой
Предусмотрен обман голубой,
Чтобы нас к горизонту влекли
Голубые загадки Земли?
Николай Иванцов… Теперь он заведует литературным отделом в областной газете «Рабочий», а быть на такой должности в идеологическом органе Партии значит, что ему доверяют. Сегодня Платон отнес ему отрывок из своего романа, а он, прочитав его и сказал:
- Но это же что-то незаконченное...
И не принял.
Когда я еще их не знала, были они друзьями. Часто, бродя по улочкам нашего города и полностью доверяя друг другу, спорили, осуждали среду, в которой живём, передавали друг другу самиздатовские книги и именно тогда Николай написал строки: «Не в ту среду попал кристалл…», которые теперь Платон произносит с грустью».
В моих литературных передачах Николай несколько раз читал свои стихи.
А был он щупленький, сутуловатый, каждый раз в одном и том же сером костюмчике, но голова… Казалось, что именно этот его серенький облик и подчеркивал продолговатое чистое лицо с чуть выступающими скулами, яркими губами и карими глазами с выражением тревожной взволнованности, над которыми нависал светлый чуб.
Да, тогда лицо у Николая было… не лицо, а лик.
Над водой,
Над мартовской водой
Я кружу, тревожный и седой.
Я седой пока что от лучей.
Но спешит, торопится ручей.
Мартовским свечением прошит,
Он не мельтешит, но он спешит,
Рушит снег и лед крошит, крушит.
Он вершит своё и совершит.
Он неумолим, и скор, и спор,
Он хрустально чист, тараня сор.
Ты возьми в ученики, ручей!
Я седой пока лишь от лучей»
«Платон отнёс в «Рабочий» стихи начинающего поэта, отдал их Иванцову, потом несколько раз по телефону напоминал ему о них, но тот всё никак не прочтет. Наконец, пошел к нему, спросил:
- Ну, как?..
Нет, опять не прочитал. И Платон вспыхнул:
- Да пойми ты наконец! Человек трудится, пашет землю и писать стихи для него в радость, а они лежат у тебя почти два месяца! Не стыдно?
Обиделся:
- Не буду разговаривать в таком тоне.
И выгнал его.
Написал Платон статью о Художественном фонде, и там есть строки о том, как некоторые скульпторы уже не творят что-то своё, а зарабатывают деньги на производстве бюстов «вождя всемирного пролетариата Ленина»*, отнёс ее в «Рабочий», а там главный редактор категорически отрезал: о бюстах, мол, общественности знать не положено. И пришлось Платону «бюст» вычеркнуть. После летучки в газете пришел домой взвинченный:
- И всё равно статью не отметили, - блеснул очками: - Какое-то глухое недовольство у всех вызвала. Почему?
Присел на стульчик у порога, взглянул:
– Что в них задел?
- Да плюнь ты… - посоветовала и уехала на работу.
Вечером прихожу… Господи, а он всё ещё страдает:
- Как это ужасно!
- Что именно?
И улыбнулась ободряюще, вроде как не знаю «что». Но он не принял моей улыбки и грустно вымолвил:
- Одиночество наше. Если б не ты, так хоть удавись.
И махнул рукой, ушёл в ванную отжимать постиранное мною белье, но потом, бодряще порозовевший, появился на кухне:
- Ну что, деградировать? Всегда соглашаться с их правками, вычеркиваниями, идти на контакт?
- Не надо, не ходи на контакт - опять улыбнулась: - Оставайся, как и до этого, в своей одинокой башне.
И, как всегда, если вижу, что взвинчен, завариваю ему успокаивающий чай:
- Ты же видишь, что стало с твоим другом Колей, когда пошёл на контакт?
А дело в том, что несколько дней назад Платон приводил его к нам, и был тот еле живой после очередного запоя».
Метёт метель, пугая чистотой,
Гипнотизируя, влечет в безбрежность.
Не там ли звук свирели золотой
И наша нерастраченная нежность?
Неужто отзвучали навсегда
Те сладостные звуки синих далей?
Метёт метелью талая вода.
Метелью – влага пенится в бокале…
Да, был у Николая поэтический дар. Была и любимая жена, две дочери. Казалось, есть чем жить и ради кого. Но запои с ним случались всё чаще, писать стихи почти бросил, а Платон по-прежнему тянулся к нему, хотя было заметно, что дружба их тает. Почему Николай пил? Что пытался заглушить в себе водкой? Нет, не могли понять.
«Заходил Коля Иванцов. За чаем рассказывал, как вербовали его в КГБ*, а он отказывался; как когда-то на собрании, которое клеймило писателя Солженицына*, проголосовал против и за это его выгнали из газеты. Похоже, говорил правду. Но почему теперь заведует отделом в «органе Партии», ведь такое доверяют только проверенным журналистам.
«Листья бросает ветром,
По тротуарам треплет…
А листьям хочется кверху,
К веткам больших деревьев!
И припадают листья
К лужам обманно синим.
И пропадают листья,
Вырваться не осилив».
«Платон приводил Иванцова, - ему нужно было срочно опохмелиться, - а у меня только и было «из спиртного», что настойка березовых почек. Но он выпил и её.
Ах, куда девался прежний его лик!? Сидел перед нами типичный пьяница, от которого несло перегаром, дешевыми сигаретами, да и весь вид вызывал чувство жалости.
Теперь Николай бывает у нас редко, но лучше б и совсем не приходил. Каждый раз видеть его больно, - стал неопрятен, лицо превратилось в какую-то помятую маску, из-под которой всё так же напряженно сверкают глаза, но уже с выражением мутной тоски.
Как-то Платон попытался спасти его от запоев, - устроил в лечебницу, - навещал каждый день, носил ему мёд, куриные котлетки, приготовленные мною из «выданного» на работе бройлера, но Николай оттуда сбежал».
Отшумела, отгуляла осень
И её потрёпанный наряд
С тротуаров дворники уносят,
И костры из листьев тех горят.
Замерли деревья оголено,
Но в душе, превозмогая страх,
Смотрят грустно, но и просветленно,
Как сгорает прошлое в кострах.
«В «Рабочем» напечатали письмо читательницы Константиновой под названием: «Я хотела бы посмотреть ему в глаза». И это - пасквиль на Платона: «Качанов так рьяно сражается за демократию потому, что хочет при ней урвать для себя кусок». И сегодня Платон позвонил главному редактору газеты:
- Кто автор этого… что обо мне?
Нет, тот не знает. Тогда поехал в редакцию, спросил у Иванцова: не твоя ли, мол, жена, эта Константинова? А Николай:
- Тайну псевдонима не выдаем!
И хлопнул дверью перед его носом. Но Платон всё ж дознался: сам Иванцов и написал эту статью».
Отчего, почему зимою
Лета грезится сладкая нега,
Чтоб потом заболел тоскою
По веселому хрусту снега?
Почему ты, покуда молод,
Так мотаешь время оплошно,
А потом пробирает холод
От сознанья, что юность - в прошлом.
«И снова брыкнул совсем ещё не окрепшие демократические «Новые известия», где теперь работает муж, матёрый партийный «Рабочий». И называется эта статья: «Синдром комарика». Облаяли в ней и Платона, и главного редактора, да и всю газету смешали с грязью: вот, мол, пищат в ней журналистики маленькие, незначительные, корыстолюбивые. Но на этом не успокоился «закалённый в боях» орган Партии, - через номер боднул опять, и автор статей – Николай Иванцов».
И то была моя последняя запись о Николае, - вскоре нашли его в сгоревшей даче.
И память о нём жива в среде коммунистов: место на кладбище для могилы выделили в аллее почетных коммунистов, книгу стихов, газетных публикаций издали. Как же тоскливо от этого мне и Платону! Ведь был же, был умный, обаятельный поэт, написавший строки:
Не в ту среду попал кристалл,
Но растворяться в ней не стал.
Кристаллу не пристало
Терять свойства кристалла.
А, впрочем, поэты не всегда живут так, как пишут в стихах.
*Владимир Ленин (1870-1924) – Создатель партии РСДРП, лидер переворота 1917 года, глава советского правительства (1917-1924).
КГБ – Комитет Государственной безопасности СССР.
*Александр Солженицын (1918-2008) - Писатель, драматург, публицист, общественный и политический деятель.
Глава 19 Ожидание настоящего
1985-1986
«Неделю муж сиднем сидел над рассказом, я же читала его роман «Ожидание настоящего», который недавно закончил и теперь думает где бы издать: в Москве или в Приокском издательстве, куда входит и наша область. А начал его писать еще после ухода из многотиражки и в нём - о заводской бригаде, отношении между рабочими и начальниками, парторгом, одиночестве и разобщенности молодых, энергичных, но потерянных людей. Конечно, тема интересная, но ведь полной правды написать не мог, - крамола получилась бы. Возле фраз, которые показались слишком газетными, наставила кавычек и посоветовала усилить конфликт между героем и бригадой рабочих, на что буркнул:
- Посмотрю.
Сегодня за завтраком спросила:
- Платон, это сколько лет ты не служишь, как выражаешься? Года два или три?
- Да около трех…
- Честно говоря, думала, что посидишь дома, напишешь роман, а потом... - Налила заварку в чашки: - А теперь, когда роман уже есть, надо бы тебе подумать о том, как обеспечить стабильный минимум для семьи, а то уж слишком скудны твои непостоянные заработки нештатником и на выступлениях.
Ничего не ответила... моя золотая рыбка и нырнула в свою комнату.
Читала детям притчи Льва Толстого* «Три сына» и «Савврская харчевня», на что сын - ни слова, а дочка в конце проворчала:
- Да всё с самого начала было ясно, а Лев так длинно объяснял!
Какова фамильярность в отношении классика? Но я все же вознамерилась втиснуть в их головы: надо, мол, больше думать о людях, надо учиться сочувствовать хотя бы ближним, развивать чувство сострадания:
- Съездили бы в детский дом, отвезли несчастным деткам конфеток.
И услышала:
- А чего ж сама-то не съездишь?
Да-а… Чего ж - сама-то?
И всё же Платон отвёз своё «Ожидание настоящего» в Москву, в издательство «Советский писатель». Заходил и в толстый журнал «Новый мир»*, - есть у него там покровительница, которая пообещала пристроить роман «при случае». Ну, что ж, а вдруг и впрямь - «случай»?
И вернули Платону роман из Москвы.
- Все понял, паразит, - с раздражением сказал о редакторе.
Читаю заключение: «Какие бы благие цели ни преследовал автор, но он возвел хулу на нашего современного рабочего, показал его духовное убожество, неспособность жить высокими духовными идеалами. Когда мы оцениваем произведение о современном рабочем классе, то руководствуемся партийными принципами, учитывая достижения и разоблачая недостатки, автор же показывает жизнь завода с позиций, далеких от партийных принципов. Печатать нельзя».
Отнес «Ожидание…» в местную писательскую организацию, на что редактор Посков сказал:
- Ну что ж… будем читать.
Вызывали Платона для беседы с «искусствоведом в штатском»* и тот предложил помогать КГБ*, а «мы, в свою очередь, поможем Вам в издании романа». Отказался. Что будет?
Опять ходил в Литобъединение к Поскову… И почему он когда-то был нам симпатичен? Ведь упорно рекомендовали его взять на телевидение. И взяли.
А когда Платон уходил из издательства, то порекомендовал его вместо себя секретарю Якушкину, и вот…
- Как дела с моим романом? – спросил.
- Читаем, читаем…
И подхватился, затряс Платону руку, заглядывая в глаза.
- Да что ж так долго читаете? В план уже пора ставить.
- Да вот… пока не поставили… - заюлил.
- Ну, тогда придется мне в Госкомиздат жаловаться.
- Жалуйтесь, жалуйтесь Платон Борисович...
И снова заискивающе осклабился.
И вернул Посков роман… по почте, с припиской: «Вынуждены возвратить...»
Может, «искусствоведы в штатском» посоветовали это сделать? Но сегодня отослал «Ожидание» в «последнюю инстанцию» - в Приокское книжное издательство, которое в Туле может, там не станут утверждать, что автор «возвел хулу на нашего современного рабочего, показал его духовное убожество и не способность жить высокими духовными идеалами»? Может быть, не станут слишком усердно «руководствоваться партийными принципами, учитывая достижения и разоблачая недостатки»? А если и там… то куда ж - еще?
Журналистов «Рабочего» частенько подкармливают, а перед праздниками в редакцию даже буфеты с продуктами жалуют. Перепало вчера от этого «барского стола» и нам, - зашел Платон в редакцию к знакомому журналисту, а туда как раз и приехал такой буфет накануне «Дня всеобщей солидарности трудящихся первое мая», так что теперь у нас есть два говяжьих языка и кило колбасы! Отмечать этот день не станем, но три дня не будет забот, чем накормить семью. Разве не радость для простой советской женщины-труженицы?
Ура! Роман Платона приняли в Туле «для прочтения»! Может, примут и для напечатания?
Возвращаемся с сыном из Карачева. Дождь, ветер! Глеб с вокзала поехал домой, а я - искать Платону подарок, ведь у него сегодня день рождения. И купила носки, потому что на рубашку денег не хватило. Стою на остановке, жду троллейбус. Рядом – двое пацанов, у каждого - по тюльпану.
- Где достали, молодые люди?
Тот, что поменьше, шмыгнул носом:
- На базаре. По двадцать копеек штучка.
Рвануть на базар?.. Считаю: двадцать на три… Хватит, еще и останется.
И рванула. А там они - по рублю тридцать. Походила, поторговалась, но все ж купила три штуки и через порог, с каплями дождя на лице... как в слезах радости:
- С днем рождения, Платон Борисыч!
Вернули из Тулы роман с рецензиями, но на доработку. Значит, есть надежда!
И вот уже неделю сидит Платон и дорабатывает.
Топчусь на кухне и вдруг слышу:
- Можешь зайти ко мне?
Домываю посуду, иду.
- Как ты считаешь, что верно у этого… в замечаниях о моём романе?
И смотрит грустно. Вспоминаю о его рабочих Мареине, Кузнецове... Нет, с ними всё в порядке, а вот начальник цеха Варламов, парторг Фролкин… Да, есть в них что-то шаблонное. И советую:
- Сделай-ка парторга Фролкина еще добрее, но всё же пусть прячет это в себе и, может, только в разговорах с твоим героем Фетисовым приоткрывается чуть-чуть. А, может, в своих раздумьях...
- Тогда многое переделывать придется, - бросает после паузы: – Нет, роман закончен и получился.
И уже завязывает шнурки картонной папки, кладет в стол:
- Конечно, есть в нём длинноты, не очень психологичен, не очень индивидуализирована прямая речь, но так ведь она и в жизни - не очень.
- Да, конечно, не очень, – поддержала, и всё же посоветовала: - А еще сделай-ка ты свой роман первой частью трилогии, которую продолжишь позже.
Ничего не ответил, но я осмелела:
- А для этого надо бы тебе поработать на заводе в многотиражке, понаблюдать, как люди приспосабливаются к новым условиям*. Время-то какое тревожное…
Нет, не хочет он снова работать в многотиражке.
- Роман закончен, - только и буркнул.
И опять носил уже «доработанный» роман редактору Приокского издательства - приехал тот в наш город. Вернулся часа через три, сверкнул очками:
- Понаставил, зараза, замечаний, вычеркиваний! И то не надо, и то нельзя! А ведь Горбачёв* провозгласил гласность, открытость. Нет, всего боится, коммуняка трусливая.
- Платон, но ведь гласность - в Москве, а к нам еще не дотащилась, так что ищи консенсус, как говорит тот же Михаил Сергеевич.
Нет, не утешила. Весь вечер ходил из угла в угол, вздыхал, маялся.
И всё же позвонил мой отвергнутый журналист в многотиражку Автозавода, надеясь, что главный редактор Брон, который давно его знает, возьмет в газету.
Позвонил Брон, сказал, что в парткоме не посоветовали брать Качанова в штат.
Вот так... Значит, на регулярную зарплату мужа рассчитывать не приходится.
Приснилось: надо мной - звездное небо… но вдруг гром, треск… желтые змеи молний!.. всё рушится, а во мне вместо ужаса - облегчение: сейчас умру легко и быстро... но тут же - отчаяние: а если не легко и быстро?.. а если долго буду лежать под обломками?.. И начинаю рыдать.
Ездила в Карачев помогать маме пикировать капусту, а Платон вместо меня ходил в наш Комитет на субботник, и когда приехала домой, услышала:
- Знай, что ты лучше всех работала. Самым последним ушел с субботника.
Ну да, ему нравится подметать.
Вчера сижу в уголке дивана и читаю Блока*. Входит Платон, садится рядом, какое-то время сидит молча, а потом вдруг приклоняет голову ко мне на плечо:
- Что-то у меня с нервами... Иногда даже боюсь за себя.
Что ответить?.. И листаю томик стихов:
- Вот, послушай, что советует мой любимы поэт:
На улице дождик и слякоть,
Не знаешь, о чем горевать.
И скучно, и хочется плакать,
И некуда силы девать.
Глухая тоска. Без причины.
И дум неотвязный угар…
Давай-ка наколем лучины,
Раздуем себе самовар!
Авось, хоть за чайным похмельем
Ворчливые речи мои
Затеплят случайным весельем
Сонливые очи твои?
За верность старинному чину!
За то, чтобы жить не спеша!
Авось, и распарит кручину
Хлебнувшая чаю душа!
Закрыв книгу, слегка приобняв его, тихо говорю:
- А вдруг поэт прав?
Молчит. Тогда предлагаю решительней и веселее:
- Пойдем-ка распарим чайком и нашу кручину.
Купила мяты, пустырника для успокоения нерв Платона. Может, и помогло, - уже третий день не ворчит на детей и даже иногда шутит.
С утра было пасмурно, потом задождило. Но к обеду выскочило солнышко.
В лес! Всей семьёй! Но когда доехали до леса – опять заморосило.
Запахи леса, травы, хвои, яркие, скользкие грибы под деревьями, посреди поляны. В чавкающей от воды обуви спешим к лосиным кормушкам, - над ними навесы. И - бутерброды с салом, горячий чай из термоса…
Но пора к электричке. На платформе только женщина да несколько мужчин.
И стоят молча, неподвижно, чуть размытые дождем.
И почти пустая электричка подкатывает тихо, - слово и не по рельсам.
А дождь уже - ливнем! Прозрачными кляксами капли разбиваются и разбиваются о стекло, струйками сползают вниз, а мы допиваем горячий чай...
Как же счастливо можно жить!
Прихожу вечером с работы, а Платон сидит на кухне тихий, грустный:
- Вот... даже не могу дочери помочь, - имеет ввиду старшую, Алену: – Может, опять занять деньги у Махонина… под будущий гонорар?
Сажусь рядом, трогаю за плечо:
- Ладно, не тужи. Проживем как-нибудь. – И полушутя советую: - Может, в дворники пойдёшь?.. как Платонов?* Плевать, что люди скажут.
- Да-а, тебе-то плевать, - перебивает: - А мне плевки ваши подметать?
- Ну, хорошо, - смеюсь: - не надо подметать наши плевки, но… Но тогда надо тебе просто держать себя в руках и не страдать. Я же не скандалю с тобой из-за денег?
- Нет, не скандалишь… - соглашается: – Но я же знаю, что…
- Слушай, а не попить ли нам чайку с мёдом... по традиции?
Кивнул головой...
Сегодня, придя с работы, спрашиваю Платона:
- Ну, как? Занял деньги у Махонина для Алёны?
- Да, занял.
«Значит, снова - в долгах» словно выдыхаю и начинаю подкрадываться к тому, что хотела сказать ему давно, но... «А, может, не говорить?» И всё же:
- Платон, оформи-ка на меня доверенность на те пятьсот рублей, что лежат у тебя на книжке. – Он удивленно вскидывает брови, а я: - Пойми, в жизни всё может случиться. Где я тогда деньги возьму?
- Ты что? – повышает голос: - Хоронить меня собираешься?
- Да не собираюсь я хоронить тебя! – словно пугаюсь: – Но мало ли что может случиться? Что тогда буду делать с нашими то долгами?
- Нет, не буду оформлять, - отрезает: – Это называется крохоборством.
У меня перехватывает дыхание. Выбегаю на балкон. Плюхаюсь в уголке на перевёрнутую кастрюлю... Детские голоса во дворе, хлопки выбиваемых ковров... а меня хлещет, хлещет обида словно крапивой: это я-то крохоборка?
Иду с работы домой с настроением: «А-а, надо жить проще. Вон как после дождя всё цветет, радуется! Попробую-ка и я настроиться на волну счастья».
Дома - никого. «Вот уже и радость». Сажусь в зале на диван, беру в руки вязанье. Но вдруг приходит Платон. «Ой, не надо бы!..» А он уже входит в зал:
- Может, хватит тебе играть в эти игры?
Сразу не соображаю: что за игры? Но потом:
- Так для тебя это игры? - И снежный ком покатился: - Это я-то крохоборка? – И слезы уже вот-вот! - Что, разве выискиваю деньги у тебя по карманам, как другие жены? – Слёзы уже капают на вязанье: – Разве грызу тебя из-за них? - Смахиваю их ладонью. – Разве требую лишнего? Да если б не вязала, - протягиваю к нему спицы: - если б не шила все детям, себе…
И рыдаю.
- Ну, хорошо, - подходит: - Я готов перед тобой извиниться.
Кладет мне руки на плечи, а я стряхиваю их:
- А я не готова простить!
- Но ты же сказала, что если я помру, то тебе придется расплачиваться. Разве можно об этом думать?
- Да, можно. Можно! Нам уже не по двадцать пять, - отбрасываю спицы: - Да и вообще! Не могу я больше жить вот так… подсчитывая копейки. Мне страшно!
А он стоит рядом и улыбается.
- Чего улыбаешься? – уже всхлипываю: - Да, я боюсь, боюсь!
Садится рядом, тянет руку к моей голове:
- Мне жалко тебя... хочется погладить.
- Не подходи! – шарахаюсь от него.
Подхватывается и он:
- Ну и что, что опять занял денег! – И уже почти кричит: - Ну и что, что их нет! Если помру, займешь!
И уходит к себе, а я… А я сжимаюсь на диване и почти рыдаю.
Но приходят дети. Он ведет их к себе, начинает что-то объяснять, а я иду в ванную, умываюсь, бросаю под язык таблетку валидола. Нет, всё так же колотится, колит сердце. Выйти на балкон?.. Но вдруг влетает сын:
- Все! Я все понял. Ты не права.
Господи, еще и он!.. Но не отвечаю, одеваюсь, ухожу на улицу. В школьный двор... Но еще не темно… не хочу, чтобы кто-то видел слезы! И иду к роще. Соловей поет... Но – люди и там. Во двор соседних домов... по тропке - туда-сюда, туда-сюда... Яблоня уже цветет, ветер крадется меж веток ивы... или что-то ищет в них?..
Но становится совсем темно. Надо идти домой. Дочка волнуется, ждёт.
Пришла с работы вымотанная! Платона нет, дети - в другой комнате. И не поужинав, прилегла на диванчик, отвернулась к стене, свернулась калачиком, - болела голова, сердце, да и вообще… Но минут через десять услышала голос Платона:
- Перевод из Тулы пришел. За роман.
«Ну, и что? – подумалось: - Ну, и пусть. Мне и это безразлично. И даже можно бы умереть». Но вошла дочка, постояла рядом, погладила по голове:
- Ма, может, таблетку выпьешь?
- Нет, не надо. Отлежусь, - пробурчала, даже не повернувшись к ней.
Но она засобиралась куда-то.
- Куда ты?
- Деньги с папой получать, - прижалась головой к моей.
Потом сидели они у телевизора, Платон смотрел «Время», считал деньги, распределял их, а я готовила ужин, но он вошел:
- Вот, хочу детям по пятьсот рублей дать, а остальные положи на книжку.
- Не буду я… на книжку, - бросила, не отвернувшись от плиты: - А то снова получу «крохоборку»… на сдачу.
Обиделся:
- Ну, куда хочешь, туда и положи.
Да, знаю, знаю… жёстко ответила! Надо бы поздравить, «обмыть событие». И тем более жёстко, что дочка протянула три алых гладиолуса:
- Папа... тебе…
А я… А у меня не было сил переломить себя и вот теперь сижу, пишу эти строки, а его деньги лежат рядом... под алыми гладиолусами.
Сегодня подошла к Платону:
- Ты возьми деньги… И давай мне не по двести рублей в месяц... как и я, а по сто пятьдесят. Тебе же кажется, что обираю тебя.
- Ты опять начинаешь... - пробубнил.
А вообще-то сегодня чувствую себя нормально, и потому... Может, поговорить с ним спокойненько, не срываясь?
И вышла на балкон, посидела на кастрюле, потом снова подошла к нему:
- Платон, очень хочу, чтобы ты ходил на работу. Я устала от тебя.
Нет, не получится «спокойненько».
- И еще. Уже давно мне кажется, что идем мы с тобой в разных упряжках. Ты поглощен своими проблемами и тебе нет дела до того воза, который тащу я.
Он сидит, скрестив руки на груди, вытянув ноги, уставившись в пол.
- Не хочешь знать и того, как устаю на работе, что такое вечная экономия денег, забота о том, где и что достать, чтобы накормить вас. Не знаешь, как мне трудны еженедельные поездки в Карачев, где огород, который нужно выполоть, дети, которых и там нужно чем-то кормить, уход за старой матерью...
Он поднимает голову, чему-то усмехается.
- Да нет, не думай, что делаю из себя героиню, большинство женщин так и живут. Но, по-видимому, я слабее их, устаю, почти исчезло ощущение жизни.
Чувствую, что подкатывает ком к горлу. Проклятые слезы! Не успею сказать, что хотела!
- Вот дочка говорит, чтобы я смирилась с тем, что ты - большой ребенок. А я не хочу с этим мириться! Хочется, чтоб рядом был...
Нет, так и не успела договорить! Убегаю на балкон, плюхаюсь на кастрюлю, сушу лицо ветерком, смотрю на летающих стрижей. Я теперь часто вот так… вместе с ними, в их воздушных играх... когда носятся меж домов, как в ущелье, и с такой радостью, с таким весельем пищат! Но слышу: щелкнул замок. Платон Ушел. «Как же хорошо, что ушёл!.. что не попытался...» Нет, попытался. Подошел, тронул за плечо:
- Ты все слишком драматизируешь.
Махнула рукой:
- Может быть. Но ты иди, иди…»
Николай Бердяев*:
«Страдание имеет смысл совсем не потому, что оно необходимо и справедливо, что оно - высший закон жизни, а потому, что оно есть опыт свободы, путь человека, и что человек может обнаружить в этом пути свою духовную победу, может достигнуть освобождения и просветления, может выполнить завет любви и милосердия».
Может, эти слова философа – не о нашей жизни. Но для нас они были реальностью. Да, в годы социализма нам мало платили, плохо кормили, не давали свободно думать, говорить, пригвождая к идеологии, но мы тихо противостояли.
Так что же потеряли, страдая, что приобрели? Всегда ли исполняли заветы любви и милосердии? Удалось ли одержать духовную победу, достигнуть какого-то просветления души в этом противостоянии? Не знаю. Но мы пытались.
*Лев Толстой (1828-1910) – великий русский писатель.
*«Новый Мир» - один из старейших в России (издается с 1925 года) ежемесячных толстых литературно-художественных журналов.
*Искусствоведы в штатском (народное) – Сотрудники Комитета Государственной безопасности.
*КГБ - Комитет государственной безопасности CCCP.
*Новые условия – С 1985 года начало реформ в СССР.
*Михаил Горбачёв (1931) - Последний генеральный секретарь ЦК КПСС, Президент СССР 1990-1991 годах.
*Александр Блок (1880-1921) - русский поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик.
*Андрей Платонов (1899-1951) - русский советский писатель, драматург, поэт, публицист.
*Николай Бердяев (1874-1948) - религиозный и политический философ.
Глава 20 Собратья по перу
2002
Помню, как-то внучка второклассница впорхнула на кухню:
- Ба, собратья… это что?
- Машенька, начнем с того, что не «что», а «кто». А еще в этом слове ударение не на «я», а на «а», - И вытерла руки, присела: - А по значению… Это такие люди, которых объединяет…
- А, поняла, - не дала договорить: - значит, поперу были братьями?
Я засмеялась:
– Что-то не припомню таких…
- А у деда написано: собратья поперу.
- Где у деда написано?
- Да там, на его столе…
Идем в комнату Платона.
- Вот, смотри, - прижала листок пальчиком: - по-пе-ру, только почему-то с маленькой буквы.
- Машенька, не поперу, а по перу. И это собратья деда, которые тоже пишут… журналисты, писатели.
- А-а… - пропела: – А я думала…
Вот и хочу для любознательных потомков выбрать из своих дневников записи только о местных журналистах и писателях, чтобы знали: а какими они были, провинциальные собратья по перу в те, «застойные годы»*, подкатывающиеся к годам Перестройки*?
1981-1989
«Слёт творческих работники области. Доклад делает секретарь Обкома* по идеологии
Смирновский: «Борясь и соревнуясь в честь съезда нашей славной коммунистической Партии, мы должны повышать свой идейный уровень… в момент наибольшего обострения идеологической борьбы...» В первых рядах, во главе с секретарем писательской организации Якушкиным, внимают докладчику писатели земли нашей: Посков, Денискин, Файсович, Дибурский, Савкин… а секретарь уже бичует поэта Фатеева:
- И далее этот поэт поднимается до ненужных обобщений!
Но делает паузу и поверх очков грозно смотрит в зал:
- Вот так и в политическом мире есть дяди, которые тоже в ножички играют, грозя доиграться.
Я сижу в последнем двадцатом ряду, так что эти идеологические перлы долетают до меня прорежено, а передо мной, на девятнадцатом, художник Виталий Никитич Меньковский, и он мне - альбомчик, я ему – «Курьер Юнеско». Но уже побаливает голова, а тут еще начинают «с листов» ораторствовать творческие работники: «Достигнуты определенные успехи… однако имеются определенные недостатки... мы заверяем… мы справимся... мы приложим все усилия… мы успешно встретим очередной съезд партии!»
Но закончился слёт.
Уф, как на улице-то хорошо!.. Но настигли Платон с писательницей Гончаровой, а это значит, что придём домой и мне надо будет кормить их, вести беседу, а у меня голова болит!.. Да нет, Гончарова дама умная и приятная во всех отношениях, но всё как бы разглядывает меня. А мать у неё - лежачая больная, а денег - кот наплакал. Ох, горе, горе этим бескомпромиссным! Но счастливы ли посковы и якушкины, готовые за масло на хлебе «заверять, прилагать, справляться»?
Вчера начинающий писатель Шелгунов шепнул Платону: «Из Обкома запросили справку о количестве Ваших выступлений в прошлом году от Якушкина». И там же состоялось обсуждение его сборника «на бис», потому что первый секретарь Обкома Построченков вначале отрекомендовал его как «значительного поэта, писателя и публициста нашей орденоносной области». Ну, как не «бисировать» после рекомендации такого «литературоведа и знатока» поэзии! И сегодня, любопытства ради, читала стихи «значительного поэта» А. Якушкина.
Не так уж много у меня врагов.
Но и друзей – что делать? – так немного.
И я порою погляжу кругом, -
Как будто исполняю роль немого.
И я порой – как будто бы в пустыне,
Где призраки безмолвно собрались.
И, словно чей-то глаз,
В далёкий купол вдвинут…
И следующее:
Дороги,
Вечные дороги!
Мне ваш палаточный уют
И бесконечные тревоги
Всегда покоя не дают.
А я на вас и не в обиде,
Я только так желаю жить
Чтобы конца пути не видеть,
Спешить, всю жизнь спешить.
Да, всё в них вроде бы на месте, и даже рифмы, но… Но не звучит в этих стихах поэзия! Так, рифмованная риторика. А может, он принимает желаемое за действительное, поэтому в этих строках и нет ощущения правды?».
Помню, дети были еще маленькими и всё мечтали о волнистых попугайчиках. Платон в то время работал в издательстве, редактировал рукопись некоего Романюка, и вот как-то сказал тот, что волнистые, мол, у него живут, даже потомство выводят, и пообещал дать парочку. Но потом Платон законфликтовал с Якушкиным, а Романюк ему и говорит:
- Я принесу вам попугайчиков, но не надо, чтобы Якушкин узнал об этом.
После такой «ремарки» купили мы попугайчиков на базаре.
«Прохожу мимо двери в комнату мужа и слышу:
- Вот, читаю стихи Бориса Файсовича, нашего местного поэта…
Прикрывает книжечку, смотрит в мою сторону:
- Читаю и думаю: жаль все же, что не было у меня в жизни хорошего учителя.
- Да-а, - протянула: - и у меня. Но что делать? Учителя на дороге не валяются.
Нет, не поймался на предложенную интонацию, и снова прострадал:
- Нет и среды, чтобы на равных хотя бы поговорить с кем-то. А вот «значительный поэт и писатель Якушкин» напечатал в «Рабочем» свои мемуары, в которых пишет, что его учителем и был как раз поэт этот Файсович.
- Ну, каждый выбирает себе учителя по своему образу и подобию, вот и…
- Да нет, - перебивает: - я ничего не имею против Файсовича, человек воевал, был ранен, руку потерял на фронте, но как поэт…
И читает:
Бьёт полуночный час,
Но планете спокойно не спится,
Много дел на земле,
Много бед и солдатских могил.
Отзвенели удары,
Старый день улетел, словно птица,
Новый день,
Неизведанный день на земле наступил.
А над древним Кремлём
Светят молодо алые звёзды.
В неизведанный день
По-хорошему, смело глядя…
Закрыл книжечку:
- Разве это стихи?
- Платон Борисыч, человек хотел излить душу поэтическими строками «по-хорошему, смело глядя», а ты…
- А что я?.. Но после таких перлов и - в учителя?
- Не нравится, не бери, - улыбнулась: – А насчет Якушкина… Так ведь говорят же, что яблоко от яблони, а вернее, ученик от ученика недалеко…
Вроде бы тоже улыбнулся, но стало ли ему от этого легче?
Повычёркивали редакторы «Рабочего» в статье Платона!.. Жаловался, возмущался, потом вроде бы и успокоился, а сегодня слышу:
- Ходил к ним...
Поняла, что в газету.
- Настоял, чтобы все восстановили.
- Ну, и как? Думаешь, восстановят?
- Посмотрим, - дернул усом.
Конечно, как же редактору не вычеркивать, если все его послушные журналисты пишут примерно так (цитирую корреспонденцию из «Рабочего»):
«Коллектив Дятьковского хрустального завода по примеру передовых предприятий страны включился во Всероссийское социалистическое соревнование за увеличение выпуска высококачественных товаров народного потребления. А в этом году хрустальщики обязались еще увеличить производительность труда по сравнению с годовым заданием на один процент и на полпроцента снизить себестоимость изделий. Застрельщиками в выполнении напряженных социалистических обязательств выступают коммунисты и комсомольцы». Ну как?..
Журналистская конференция. Правда, моего крамольного журналиста на неё не пригласили, - он же, как сказал первый секретарь Обкома, «не тем светом светит» - но Платон всё же пришёл, выступил, наш оператор заснял, но мой начальник, конечно, не велел не брать в сюжет эти его слова:
- Вот редактор «Рабочего» жалуется, что нет, мол, материалов, которые бы значительно выделялись. А откуда они возьмутся, если в редакции нет ни одной журналистской личности? А нет личности, нет и лица газеты.
В «Рабочем» лежат уже пять материалов Платона, но их не печатают, - «Слишком резко написаны», - и он пошел сегодня «категорически» разговаривать с главным редактором Кузнецовым. Думаю, что ничего не получится из их разговора.
Идем с Платоном на речку загорать. У подъезда на лавочках сидят в рядок бабули, и он изрекает:
- До чего ж ужасно вот так... на лавочках, доживать свой век!
- Да уж… Человек должен трудиться до конца дней своих и быть кому-то нужным.
- Да, конечно, - вторит печально муж и вдруг делает неожиданный вывод: - Вот иногда и думаю, что я никому уже не нужен.
- Ерунду мелешь, - бросаю буднично, просто… чтобы убедительней было.
Он идет какое-то время молча, а потом слышу:
- Кризис у меня, Галина Семеновна.
«У тебя всегда кризис», - думаю, но вслух говорю с ноткой уверенности:
- Это пройдет. Непременно пройдёт.
- Пройдет ли? - повисает то ли вопрос, то ли ответ?
Теперь раз в неделю мой строптивый муж ведет занятия с начинающими литераторами и вчера сказал:
- Есть среди них и умные, с проблесками таланта… как Шелгунов.
Взял со стола листок бумаги:
- Вот... послушай его стихотворение.
Как бродило, шумело, пенилось,
Как порой через край лилось!
И в такое!.. такое верилось
Что себе говорил я: «Брось!
Ну, зачем тебе это надо?
Толку что в облаках витать?»
Но ведь было.
Всё было.
Правда.
Не прибавить и не отнять.
Принимал я тебя, нелепость,
Принимал я тебя, беда.
Отбродило, как в спирте – крепость,
Отстоялось… Душа пуста.
- О-о… Да-а… - выразила междометиями искреннее одобрение: - Неплохо. Почти Владимир Маяковский*.
А сегодня своим, «с проблесками таланта», слушателям, читал из «Литературной газеты» интервью с писателем Василём Быковым*, «который пишет жёсткую правду о войне». И как смог проскользнуть Быков со своей «жесткой» меж наших кесарей?
Написал Платон небольшой рассказ под названием «Некто Куцыркин», а тему невольно подсказала я. Возвращалась как-то из Карачева, на автостанции ждала автобус, а он хотя и стоял рядом, и пора ему было отправляться, но на посадку не подъезжал. Я замёрзла, пошла к диспетчеру, а тот сразу стал выпендриваться: вы не учите нас, когда транспорт подавать!.. мы, мол, порядки знаем! Пока выясняла «ситуацию», автобус быстренько подъехал, быстренько забрал пассажиров и уехал, а диспетчер… паразит!.. даже не сказал мне, что «транспорт», мол, отправляется! И пришлось ждать следующий. Так вот, рассказала об этом Платону, написав он рассказ, пошел читать своим начинающим, а кто-то из них и заклеймил его:
- Рассказ грязный. Он порочит наш народ.
- А что ж народ так развратился? - Платон ему: - Да, страдал, но это не дало права некоторым стать такими пакостными!
И все «начинающие» промолчали.
Вчера легла спать и крутилась до двух, - Якушкин позвонил Платону, чтобы пришел для встречи с гэбэшником*. Зачем? И думалось о сыне: «А что если и на нём станут вымещать «идеологические вывихи» отца?» И приснилось: открываю дверь на площадку и вдруг на меня – баба!.. страшная, грязная! «Помоги-ите!» кричу задушенным голосом... И вдруг слышу глухой стук по полу… дети, - уже наяву, - бегут «спасать» меня, и дочка гладит по голове, стоит сын в трусах.
Сегодня лечила нервы, - попросила Глеба «врубить «Аббу» и танцевали с ним!..
И ходил муж на встречу с гэбистом. Но на этот раз не предлагал тот сотрудничества, а протянул толстую тетрадку и попросил почитать его стихи, «сказать своё мнение». Значит, и гэбистам ничто человеческое не чуждо? Значит, и он - собрат по перу?
Вечером протянул мне щупленькую книжку стихов. Читаю: Николай Иванцов. «Красное эхо». Открываю: «Платону Качанову с добрым чувством и искренней надеждой».
- Надеждой на что? – улыбнулась: – Что ваша былая дружба возродится, как феникс из пепла?
- Не знаю, - улыбнулся и он: – Но хотелось бы…
И после ужина читаю:
Да пребудет вовеки свечение мысли сквозное!
Я стою лишь на том, что мерцает в рассказанном мною.
Что мерцает, что брызжет, что завтра заполнит страницы,
От чего неизбежно не сумею уже отстраниться.
Пусть пока что мерцают, пусть брезжат лишь ярые мысли,
Как желанный очаг, как костер, когда руки повисли…
Кто-то скроет ухмылку, кто-то ложь кропотливо нанижет.
Но ведь брезжит рассвет, а потом уже золотом брызжет!
Ах, Николай!.. Но ведь в брезжащем рассвете не кроется лжи! Поэтому-то он и золотой.
В субботу Платон ходил на отчетно-выборное собрание местной писательской организации и выступал там: не дают писать правду… нет никакой творческой атмосферы... все направлено на то, чтобы молодых завалить... организация стоит не на позициях, определенных правительством Горбачёва*... Но тут вскочил поэт Мирошкин:
- Наша позиция партийная! Не то, что у некоторых.
Но Платон секретарём организации выдвинул беспартийного и ершистого Полупова, того самого, который в центральной газете разнёс сборник Якушкина, взяв в заглавие его же строку: «Неторопливо мысль жуя...» (Платон продолжил: «я не придумал ни х…»), и вот теперь Якушкин на предложение Платона сразу подхватился:
- Я против!
И Полупова даже не внесли в списки для голосования. Тогда Юницкая, местная поэтесса, в секцию публицистики предложила Качанова, а Платон:
- Если не внесли в списки кандидатуру Полупове, то снимаю свою.
Вечером звонил ему Орлов, тоже ершистый журналист с нашего радио, потом - литературовед Непомнящий, и оба с одобрением.
Делала видеосъемки для передачи о парке имени Алексея Толстого* с его директором, поэтом Валентином Динарским. Бродили с ним по аллеям под старыми липами, он рассказывал о деревянных статуях, об их создателях, а на нас из-за пожелтевших веток, с сидений детской карусели, печально посматривали деревянные зверюшки, покинутые и заброшенные в «наши перестроечные дни».
- Нет теперь денег у людей, вот и не идут с детьми в парк, - сетовал директор.
А человек он импозантный, - высокий, с седой окладистой бородой, - отвоевавший всю войну, и говорить с ним было интересно, но поэт ли он?
До минувшей войны –
километры ночей.
Окаянные сны,
как бессмертный Кощей:
тянет синие руки,
скалит желтые зубы
и швыряет грубо
под Великие Луки,
под Белую Церковь,
под Старую Руссу!
До минувшей войны –
километры ночей…
Я лежу ничком
на земле ничьей.
Танк издыхающий
чадит у межи.
- Братцы, товарищи!
Я ведь жив!..
Падаю куда-то.
Берег высок.
На зубах днепровский,
одерский песок.
Кончились патроны…
- Дайте ж огня!..
Рушится и стонет.
Падает земля…
… Километры ночей
возвращаюсь с войны.
Но дойти не могу!..
Окаянные сны...
То, о чём пишет, конечно, нужно, но... Поклон Вам, Валентин Давыдович, за ваш подвиг! Но по мне лучше б Вы писали прозой.
В «Литературной газете» почти на целую страницу напечатали очерк Платона о семейном подряде, вернее о том, как он распадался. Сегодня подошел с ней к дочке:
- Возьми, почитай, как настоящие журналисты пишут.
Прочитала и я... потом подошла к нему, поцеловала в щеку:
- Отлично написал! Только последнюю фразу не надо было оставлять, лучше б закончил: «А куда они денутся»?
Улыбнулся... а за обедом:
- Да, понемногу свыкаюсь с мыслью, что я как писатель… посредственность.
Подождал, что отвечу и, не дождавшись, вздохнул:
- А вот наши местные...
И рассказал, как на собрании витийствовали: «Что нам Перестройка - кричал Александр Савкин: - Мы еще двадцать лет назад перестроились, уже тогда я создавал многозначительные произведения». Не отстал от него и Абрамов: «Что нам Цветаева, Ахматова, Распутин! Это их критики такими сделали».
- Видишь, как они о себе думают! Не то что ты… - сказала, когда кончил: - А ведь я тысячу раз тебе говорила, что тебя даже нельзя с ними сравнивать. Ты - настоящий писатель.
Но он ничего не ответил».
2002
Муж пришел, разделся, вошел на кухню:
- Видел на прилавке книжного магазина книгу Якушкина… - усмехнулся: - То-олстая, страниц четыреста, в твердом переплете…
- А на какие деньги он её издал? – перебила его «восторги».
- Как на какие? - И смешок его прозвучал саркастически: - На деньги, которые выделил ему из областного бюджета глава области коммунист Родкин. Аж триста тысяч отдал наших денежек.
- Да-а… - только и протянула.
- И насовал в книгу даже статьи свои газетные, обложку украсил портретами своими и родни.
Вот так… Значит, при кесарях социализма якушкины и посковы ели хлеб с маслом, едят и теперь. «Перестроились».
*Период застоя в СССР (эпоха застоя) – С прихода к власти Л. И. Брежнева (1964 год) до XXVII съезда КПСС (февраль 1986 года).
*Перестройка - Общее название кардинальных перемен в экономической и политической структуре страны с 1985 по 1991 год.
*Обком - Областной комитет Коммунистической партии Советского Союза.
*Владимир Маяковский (1893-1930) -Русский советский поэт.
*«Литературная газета» - Советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.
*Василь Быков (1924-2003) – белорусский писатель, участник войны.
*Гэбэшник – сотрудник Комитета Государственной безопасности.
*Михаил Горбачёв (1931) - последний генеральный секретарь ЦК КПСС, Президент СССР в 1990-1991 годах.
*Алексей Толстой (1817-1875) – граф, поэт, драматург.
*«Литературная газета» - Советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.
Глава 21 Напитать собою ближних
1987
«Если мой крамольный муж-журналист не ходит за материалом для очередной статьи, то читает или пишет роман о своей жизни. Как-то отвез написанное машинистке на перепечатку и слышу:
- Рублей двести надо будет ей отдать…
А меж тем за последние два месяца давал мне только по сто пятьдесят, так что снова буду тянуть до своей зарплаты. Да-а, на его нерегулярные заработки от Бюро по пропаганде литературы на выступлениях по области и редкие публикации в газете жить нелегко, вот и накаляются и его нервы, и мои.
Сегодня пришел, и прямо от порога услышала:
- А я теперь нештатник в «Рабочем».
Выпорхнула из кухни:
- Да ты что? - И даже руками всплеснула: - Радость-то какая!
- Нештатником-то взяли, - погасил улыбку: - а вот в штат не захотели. Ну, что им Горбачёв* и гласность! В белых тапочках видеть её хотели, так что нечего пока ожидать от этих коммуняк.
Попыталась народной мудростью утешить вновь испечённого нештатника… да и себя:
- Ну что ж, с худой овцы хоть шерсти клок.
Всего несколько дней муж был улыбчив, но вот - опять… Да, понимаю. Крепко кусают его коммунисты из-за того, что «не тем светом светит» (как сказал о нём первый секретарь Обкома*), но всё чаще не хватает выдержки сносить его срывы.
Тогда он пришел на обед. Старалась пододвинуть ему тарелки вовремя, а он ел и молчал. Вошла дочка, шутливо бросила,:
- Чего меня то не пригласили? Может, я тоже хочу есть.
И тут Платон... И мелькнуло же: «Не зацепился б за свою любимую тему!», а он и зацепился:
- Да-а, чего ж её-то не пригласила?
И сразу стал развивать «тему до глубоких обобщений»:
- Не приучила семью всем вместе садиться за стол.
- Платон, - хотела притормозить его нарастающее раздражение: - собрать семью за столом можно при условии, если ритм жизни всех совпадает, а у нас… Один на работе, другой в институте…
- Не в этом дело… - прервал, раздражаясь: - Просто ты никогда не хотела этого делать. - Пожевал, проглоти: - Да в вашей крестьянской породе вообще не имели привычки вместе обедать и ели, когда хотели.
- Ну да, - попробовала заступиться за «крестьянскую породу»: - Кто - в поле, кто – в извозе, в сарае, на огороде. Только по праздникам вместе за стол и садились…
- Ха-а, - хмыкнул: - садились…
Бросилась дочка мне на выручку:
- Па, ну когда ей собирать всех вместе и обслуживать? Вот ты сидишь, ешь, а тебе надо всё подать, убрать. Кто ж это сделает, если ни мама?
Я вроде как поблагодарила её:
- Ты, дочка, не объясняй этого папе, он всё равно не поймет.
И обернулась к нему:
- Платон, если все еще мечтаешь о завтраках-обедах всей семьей, то для этого, я думаю, тебе надо нанять экономку... или как они там, в вашей дворянской породе, назывались? Вот тогда бы она всё приготовила, поставила на стол, позвонила в колокольчик, а мы пришли и сели… если бы все дома были.
И тут он вдруг подскочил, схватил со стола самую красивую чашку и со словами: «До каких пор!» хватил ею об пол. Я застыла над раковиной, дочка - над тарелкой, а он… Он вылетел в коридор, кинулся к обувной полке и уже затряс ботинком над головой:
- Развратила семью! Распустила детей!
В испуге я вскинула руку, перекрестила его и мелькнуло: «Не запустил бы в мой крест ботинком!» Но нет, не запустил. Лишь блеснули его посветлевшие глаза со сбившимися очками, он хлопнул дверью и ушёл… А мы с дочкой ушли в зал, прикрыли дверь, она, прижав руки к лицу, плакала, плечики вздрагивали, а я уговаривала:
- Ну брось ты, не плач. Ты же знаешь, что он может вот так... Обойдется, опомнится, одумается, извинится…
Но вдруг дверь распахнулась, и он прокричал:
- Ну не будьте вы такими!..
Кричал и еще что-то, а у меня лишь одно крутилось в голове: «Господи, хотя бы не запустил чем!»
После этого два дня ни с кем не разговаривал, а я всё надеялась: вот-вот подойдёт!.. вот-вот извинится, но… И сегодня подошла сама:
- Может, понял, что разговаривать в таком тоне с нами нельзя?
Нет, только усугубил:
- Вы… вместе с сотрудничками «Рабочего» втоптали меня в грязь. Я никогда вам этого не прощу.
Значит за «сотрудничков», - и в который раз! - расплатились мы.
И снова я - в Карачев. В поезде всё болела голова, поэтому до дома шла медленно, глубоко вдыхая свежий воздух, - а вдруг поможет? Нет, не помог.
А в хате холодно, неуютно. Присела на кровать, сунула руки в рукава. Подошла мама, посмотрела на меня, покачала головой:
- Давай электрогрелку включу.
- Да нет… Лучше б печку затопить.
Стоит рядом брат, расспрашивает о новостях, а я… Ну ничего не могу вспомнить!
Наконец, он затапливает печку. В хате становится тепло, чуть отступает головная боль, я оживаю, и понемногу начинаю подметать, мыть пол, посуду, потом строгаю привезённого замороженного кролика, чищу лук, чеснок, начинаю крутить мясо. Нет, не крутит мясорубка. Витька вынимает ножи, идет точить в коридор. Приносит, вставляет, намеревается сам крутить.
И вот уже пеку котлеты, рядом крутится в грязнущем свитере пятилетний племянник Максим и вдруг слышу:
- И почему вы с Глебом всегда такие чистые?
Сварилась картошка и уже мама тянется к сковородке за котлетой.
- Ма, ну что ты… Сейчас подам на тарелочке.
- Да я уж и так привыкла, - ест с ладони.
А рядом Макс уплетает котлету и, поглядывая на меня, все приговаривает:
- Вкусно. Как вкусно!
Ну, вот… В хате чисто, тепло, пахнет котлетами, мама сидит на кровати, попивает чай с пирожными:
- Спасибо тебе, спасибо. ОбрАзила нас, накормила... Спасибо.
А мне уже надо идти на автовокзал. И опять: «Как же больно от них уезжать!»
Но там, в Брянске, тоже мои родные».
После записи передачи вошла в кабинет, села в кресло: «Ох, хотя бы несколько минут побыть одной!» Но влетел Володя Гугля: он, де, подал заявление о выезде за рубеж: «Хуже там не будет... надо искать себя в жизни... только один раз живём... лучше там быть рабочим бензоколонки, чем здесь собкором».
Слушала его, сочувствовала, согласно кивала головой…
Когда ехала троллейбусом домой, подсела жена Жени Сорочкина, нашего оператора, и всю дорогу перед моим лицом мелькала её сухая, маленькая ручка, скрипел, шипел голосок, на щеке я ощущала брызги её слюны, - проклинала мужа, - и я, прижатая к стеклу… прижатая не только её боком, но и ненавистью, смотрела в окно... Смотрела, и мне до слёз было жалко и её, и Женьку, и Гуглю… и эти, мелькающие за стёклами, исхлестанные снегом с дождём деревца…
И Платона, и себя.
Мои начальники взяли меня под ручки, повели: отметим, мол, «тринадцатые зарплаты». Да нет, знала: не «тринадцатые» приглашают отмечать, а будут уговаривать и дальше вести «Десятый канал».
И сидела в их уютном кабинете, пила ликер, потом коньяк… и не хотелось их, таких улыбчивых, огорчать, что, мол, ещё думаю: тащить ли опять эту ношу? Потому поблагодарила, встала:
- Эфир же идёт прямой... А вдруг что случится?
И ушла в аппаратную. А там Миша-инженер протянул мне полстакана сухого вина, улыбнулся солнечно:
- Ну, пожа-алуйста, Галина Семеновна!
Разве можно было отказаться? И во мне такой хмель заиграл устойчивый! Мелькали разноцветьем мониторы, успокаивающе шумела аппаратура, а мы с Мишей говорили о космосе, душе, Гессе*, Волошине*, его Коктебеле. Оказывается, и Миша поднимался к его могиле, стоял над плитой. Вот ведь как бывает! Ходил рядом очкастый, не очень-то заметный человек, а душа оказалась такой наполненной, близкой!
Уже в двенадцатом часу ехала домой и думала: «А может, остаться на «десятом»? Да, хлопотно, трудно, и домой каждый день возвращаюсь почти в полночь, но ведь интереснее, чем делать забубенные передачи на втором канале. Пожалуй, скажу завтра моим ласковым начальникам, что остаюсь.
Мои сладкие мгновенья приходят, когда все улягутся, - «Наконец-то никому не нужна!» А вчера, когда все уснули, надев наушники и укрывшись пледом, до часа ночи смотрела концерт Пласидо Доминго*.
Вот в такие минуты и окутывает аура благости. И маленькая жизнь моя вдруг покажется нужной не только тем, кто рядом, но и тому, кто где-то ТАМ, в Вечности. Но как же стремительно тают эти мгновения! И хорошо, если входишь в привычное незаметно, но чаще...Чаще надо сделать усилие, чтобы очнуться.
Проснулась, вошла на кухню... Мои сиамские близнецы, то бишь сиамские коты еще дремлют на диванчике, свернувшись калачиками. И почему-то сразу решилось: стреляйте в меня, режьте на части, а оставаться здесь, на кухне, и снова жарить картошку, крошить салат для моих милых деток не-бу-ду! Из-за них нервы даже за ночь не успокоились! Вчера-то… Вырвалась я на наш «земельный надел» только часа в три, – пока завтрак, обед приготовила, пирог с яблоками испекла, - и так-то хорошо там работалось! Подгребла засохшие сорняки, посидела у костерка, высадила тюльпаны, побродила под березами, а когда ехала домой, подумалось: «Как же здорово, что есть у нас этот клочок земли! Вот сейчас приеду домой, ополоснусь под душем и сяду смотреть веселую передачу «Белый попугай». И приехала, и почти ополоснулась, когда услышала голос дочки:
- Ты посуду за собой никогда не моешь! И в туалете опять плохо за собой смыл!
На что сын из зала ей что-то прокричал.
- Дети, не ругайтесь! - пропела из ванной:
Нет, будто не услышали. Оделась, вышла:
- Сейчас же прекратите! - уже и прикрикнула.
Нет, ноль внимания. Ну, и сорвалась... В слезах выскочила на балкон, Глеб - за мной:
- Мам, ты что?
А я подхватилась, накинула куртку, скатилась по ступенькам на улицу, перебежала через дорогу, в соседнем дворе плюхнулась на скамейку... Наревелась, нажалелась себя! Только в половине двенадцатого и пришла домой. И вот сегодня, сбежав от детей на этот клочок земли, снова сгребала мусор, сидела у костра. Благостно-то как было, тихо! Только птички посвистывали.
В «Новом мире»* прочитала статью Арсения Гулыги* «Пути к истине»: «Не может быть прямого пути к истине! Обязательно - отклонение в сторону и винтовая лестница - вверх и в сторону. Единоличная мысль подозрительна. Да здравствует многоликая мудрость!»
А в нашей родной стране… Нет, и все же произошёл сбой в «советской отлаженной идеологической системе» коль напечатали не только эту статью, но и «Белые одежды» Дудинцева*».
2020
Не хотелось смотреть сериал по этому роману, - тревожить душу, - и все же, со второй серии… А фильм вот о чем: молодой ученый-генетик вопреки угодному партии и правительству Лысенко*, хочет продлить опыты своего учителя (уже высланного в Сибирь) по выращиванию нового сорта морозоустойчивого картофеля. И вот мечется он с этой картошкой, прячет от доносчиков свою опытную делянку в лесу, но «петля» на него уже наброшена и понемногу затягивается. Тогда он, после самоубийства другого ученого, не вынесшего издевательства гэбистов*, ночью бежит, унося с собой в рюкзаке клубни нового сорта. Но за этот его побег вскоре расплачивается его ученица, - арестовывают её и в тюрьме она кончает самоубийством.
А финал фильма «светлый»: через несколько лет герой наконец-то разыскивает на поселении в Сибири свою любимую, которая уже отсидела десять лет; главный гэбист умирает, продавшийся ученый – тоже. И, казалось бы, добро торжествует, но… Но чем дальше удаляемся от социализма, тем мучительнее вспоминается жизнь в этой идеологической системе.
«Начало ноября. С неделю было тепло, но вдруг подморозило. Как же неуютно на улице! Будто висит в воздухе тонкий, пронзительный звук.
А на работе - бестолковое собрание постановочной группы… но надо всех успокоить, помирить; и подготовка к эфиру нервозная, спешная; и надо объединить операторов, помощников, диктора, редактора, выступающих, чтобы в эти тридцать минут стали чем-то единым.
Но – домой… В троллейбусе дочитываю последние страницы об Альберте Швейцере*, а потом смотрю на мелькающие за окном фонари и думаю: какой поразительный человек! Столько знать, уметь, получить признание и уехать в Африку, чтобы лечить негров. И дожил до девяноста двух лет. И работал до последнего дня, а когда сердце износилось, сделал крест для своей могилы и вскоре умер. Какие дубы иногда возвышаются!.. среди нас – мелкой поросли.
А за окном, по голой земле, вперемежку со снегом, - змейкой вьюжила пыль.
А дома - дочка со своими проблемами, мрачный муж, которому стараюсь что-то советовать.
А ночью - прокручивание дневного.
И только утром… За окном кружили и кружили снежинки, словно мои отрадные слезы после изматывающих душу часов.
Было пасмурно, стыло, но потом выпал снежок и от него словно светлее стало, всё преобразилось. Конечно, скоро он растает, а сейчас - чудо!
Иду из бассейна. И уже поднимаюсь по крутой лестнице, но вдруг вижу: под горкой стоит, а, вернее, медленно оседает на снег пацан, лицо в крови, а пожилая женщина рядом с ним кричит:
- Упал! Разбился!
Подхожу к ним, спрашиваю:
- Где здесь телефон?
- Только под горкой, внизу.
По лестнице спускается мужчина, останавливается, предлагает:
- Я позвоню.
- Скажите, что скорая помощь пусть выезжает по адресу... - Смотрю на номер дома напротив: - По адресу Нижняя Лубянка тридцать семь.
Потом стучусь в дверь дома напротив. Выходит девушка, спрашиваю:
- У вас бинт и вата есть?
Она выносит. Стираю кровь с лица мальчика, а он… Он сидит бледный, глаза полузакрыты, тихо шепчет:
- Тошнит... Голова...
- Ничего, ничего… Потерпи.
Нас окружают, стоят, смотрят, ахают, а я сижу на корточках и поддерживаю мальчику голову. Но вдруг кто-то выкрикивает:
- Скорая!
И впрямь: внизу у лестницы стоит машина, а по ступенькам поднимается врач. Подходит, наклоняется над мальчиком:
- Голова кружится? Тошнит?
Отвечаю за него. Какие-то мужчины на скрещенных руках уносят его к машине, а я иду домой... Иду, а в душе бьётся, ширится что-то хрупкое, светлое: «Помогла же, помогла человеку!» А вечером в «Белых одеждах» читаю:
«Мир дан нам таким, каков есть: ни прибавить, ни убавить. И ты не колеси зря в поисках счастья. Оно - в тебе. Когда положишь плоть свою, чтобы напитать ближних; прольешь кровь свою, переплывешь моря страданий; вылезешь на берег еле живой... Тут счастье и найдет тебя».
*Михаил Горбачёв (1931) - Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1985-91, президент СССР в 1990-1991 годах.
*Обком - Областной комитет Коммунистической партии Советского Союза.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель и художник, лауреат Нобелевской премии.
*Максимилиан Волошин (1877-1932) - Поэт, переводчик, художник-пейзажист, критик.
*Пласидо Доминго (1941) - Испанский певец, лирико-драматический тенор.
*«Новый Мир» - Один из старейших (издается с 1925 года) ежемесячных толстых литературно-художественных журналов.
*Арсений Гулыга - Профессор, специалист по истории немецкой и русской философии.
*Владимир Дудинцев (1918-1998) - Советский писатель.
*Трофим Лысенко (1898-1976) - Украинский и советский агроном, представитель псевдонаучного направления в биологии.
*Гэбист (нар.) - Сотрудники Комитета государственной безопасности CCCP.
*Альберт Швейцер (1875-1965) - Немецкий теолог, философ культуры, гуманист, музыкант и врач.
Глава 22 Наш фамильный художник
1985-1992
Побродить бы еще, подышать мартовским весенним воздухом, но...
По чуть потрескивающему ледку уже подходим к дому номер семь, - идем к Аристарху Бетову на день рождения. Работает он художником-оформителем в проектном институте, а по выходным пишет картины. Невысокий, незаметный, но есть в нём то, чему верю: поможет, когда позарез будет нужно. И уже поднимаемся по ступенькам меж истёртых, исписанных стен подъезда, входим в квартиру, поздравляем именинника, протягиваем ему в подарок альбом рисунков и акварелей Русского музея, я целую его в щеку. Почти следом приходит наш друг-художник Юрий, громоздит на стул свою картину: весеннее небо, дорога с подтаявшим снегом меж стаек берез, а за ними поле изумрудной озими. Отлично!.. Показывает и письмо с приглашением выставки в Воронеже:
- Ехать ли? - сомневается.
- Да ты что? Конечно, ехать, - Платон, Коля Иванцов.
А потом - сумбурное застолье: Коля с Платоном говорят о «собственной чашке» в семье, - плохо, мол, это или хорошо; Таня, жена Иванцова – всё о детях да о детях; Лёля, жена именинника, угощает и угощает всех, а дочки и мать, улыбаясь, помалкивают.
Но вот Аристарх провожает нас по темноватым улочкам к троллейбусу, идет рядом со мной, и я говорю о своей поездке в Индию и Цейлон, о солнце, совсем другом солнце тех стран, а он - о солнце и луне Армении; я - об Индии, о ее запахах, цветах, он – снова об Армении, о том, как попал там в больницу, лежал, никому не нужный, а потом начал рисовать тех, кто был в палате, за это ему понесли еду, фрукты и он стал выздоравливать. А над нами висела огромная луна… солнечная поляна и я щебетала:
- Ах, как же плохо, что в городе мы ее почти не замечаем! Она видна лишь в поле, в лесу, в деревне…
А под ногами похрустывал ледок, пахло весной и ветерок холодил щеки.
Но подползли освещённые окна троллейбуса, мы с Платоном вошли.
Я оглянулась: Аристарх стоял какой-то распахнутый, - и пальто, и глаза, - в темном проёме двери, но резко захлопнулись створки, отрезав его прощальный взмах.
Приходили Бетовы. Пили мы кофе, говорили и говорили о том, что накопилось, ждало выплеснуться. Лёля добрая, милая женщина, во всём согласная с мужем и, наверное, он для неё - и голова семьи, и творец, которому поклоняется. А для нас он - не только талантливый художник, но и тот, с кем можно поговорить обо всём, зная, что не пойдёт, не донесёт «куда надо»*, а такое многого стоит.
Балкон открыт, подувает свежий ветерок, а я сижу и вяжу сыну свитер. И как же мне отрадно наедине с моим долгожданным «величеством» одиночеством!..
Но вдруг - Платон и Аристарх. Оказывается, сегодня у них первый сеанс, - художник хочет написать портрет мужа. Ну что ж, придется моему «величеству» подождать и свитеру – тоже.
А «модель» уже - у стола и Аристарх говорит и говорит о рассказах Платона, но вот откладывает кисть, открывает его сборник, ищет в нём нужную страницу:
- Вот, нашел! – И читает: - «Зачем встречаться с беспокойным прошлым? Пусть бы по-прежнему прикрывало твою лысеющую голову от беспощадных лучей жизни легкое облачко тихой грусти по не сбывшемуся». - Перелистывает несколько страниц: - И еще. «Нет, оказывается не поздно задуматься даже тогда, когда пойдет вторая половина дня и крылья мечты, надежды уже опустились, повисли ненужным грузом и просто мешают жить».
Закрывает книгу, снова берет кисть, смотрит на Платона:
- Ты же этими словами открываешь человеку глаза, чтобы задумался о своей жизни, подталкиваешь его к действию!
Вижу, приятно Платону слышать это, а я, чтобы не мешать их диалогу, иду на кухню заваривать кофе.
Платон пришел домой в половине двенадцатого под хмельком.
- Где так долго?.. – вышла к порогу.
- Да были с Юрой Махониным у Аристарха, «обмывали» событие. Его портрет «Инженер» взяли на областную выставку.
- Ну что ж, портрет отличный. Мог бы Аристарх стать настоящим портретистом, если бы…
- Если бы писал тех, кого хочет. Да и так, как хочет, а то…
- А что «а то»?
- Да в нашем Союзе художники всё больше пишут передовиков производства в манере соцреализма, поэтому и…
Перебиваю:
- Но Платон, передовики тоже люди, и если художник…
- И если художник, – перебивает и он: - конъюнктурщик, то из него получится только плохой художник… как и из писателя. Вот я…
- Разворачивает диван, бросает на него одеяло:
- Написал правду об обкомовцах-пенсиорах, которые хотят себя еще и в книгах увековечить, прочитал Аристарху и Юре, а они сказали: рассказ, мол, очень глубокий, но держать его надо в столе, да подальше, чтобы не попал в руки гэбистов*.
А ведь прав. Прав мой, зажатый идеологией журналист-писатель.
И второй раз Платон позировал Аристарху, а за чаем рассказал:
- Позавчера, кажется… - Поставил чашку на стол: - Ну да, позавчера иду по улице, а навстречу две собаки гонят кошку. Мечется та, ищет куда бы спрятаться и вдруг прыг ко мне на плечо! Почему ко мне? – засмеялся: – Рядом и другие люди шли.
И взглянул на меня, будто я должна ответить.
- Аристарх, - улыбнулась: - если бы я была той кошкой, то именно на твоё плечо и вспрыгнула б.
- Почему? – взглянул удивлённо.
- А потому, что верю тебе до конца… без границ.
Вроде бы смутился, но ничего не ответил, и тогда «перевела стрелку» разговора на другое:
- Золотой ты муж, Аристарх... – И взглянула на своего: – Успеваешь и на службу ходить, и заказные портреты писать, и дачу строить.
Платон вроде бы понял мою игру, а я нарочито продолжила:
- А у нас дачи никогда не будет.
Вроде бы и Аристарх понял о чём я, взглянул на молчащего Платона:
- Почему ж не будет? А Платон Борисыч на что? Разве не построит?
И помолчал, погасил улыбку:
- Вот мне сейчас предлагают еще одну работу. Конечно, не хочется забрасывать живопись, но придется, чтобы домик дачный достроить.
И на это ничего не ответил мой писатель, а я подумала: «К сожалению, у моего мужа голова и руки приспособлены только для карандаша или ручки».
Вчера с Аристархом шли с художественной выставки, и он опять говорил и говорил о сборнике Платона: ничего, мол, более лучшего за последние годы не читал и особенно понравился ему рассказ «Серебряные сопки».
А сегодня состоялся последний сеанс, - к десяти вечера портрет был готов и «выставлен для всеобщего просмотра». Молодец Аристарх! Но всё же сказала:
- Только вот борода у Платона как-то уж очень… на первом плане.
И улыбнулась, чтобы смягчить замечание:
– Но зато это придает ему некую монументальность.
Ничего не ответил художник... да и Платон лишь улыбнулся».
2002
Встречи с Аристархом, хотя и не частые, случались тогда ещё не один год. Заказывали мы ему портреты дочери, сына, своих родителей, которые писал с фотографий, и поэтому в шутку называли его «наш фамильный художник». Начал он писать и мой портрет, и уже приходил к нам два раза, а потом…
В тот день закончил он писать, когда стало темнеть, и разрешил мне его посмотреть:
- Ой, какая я круглолицая! - удивилась: - Да еще этот пестрый платок на плечах… Ну, прямо, Кустодиевская* купчиха!
На что он ответил:
- Но портрет сырой, буду еще работать.
А когда с Платоном ушли, я стала его подправлять… пальчиком, и так увлеклась, что когда Платон вернулся, то и заметил:
- Мазки какие-то странные… Что, он еще чем-то писал?
- Да, нет, - засмущалась: - это я попробовала… пальцем.
Платон только ахнул, а я... Конечно, стыдно было! Стыдно и сейчас, но что было делать?
Когда Аристарх пришел и увидел мое «творчество», то ничего не сказал, но в тот день писать не стал, заторопился домой. Потом несколько раз предлагал продолжать сеансы, но я не захотела, - то ли не верила, что получится хороший портрет, то ли мешал не погасший стыд? И с тех пор незаконченный портрет мой стоит за письменным столом мужа лицом к стене.
Но висят в комнатах отличные карандашные рисунки моей мамы, отца и тот, что нравится мне больше всех: послевоенные годы*, мне – восемь, маме – за сорок, и мы, заморенные, худые, сидим на кровати и на мне сшитое мамой черное платьице с круглым вырезом и серыми рукавами, - на черные не хватило ткани.
«Вот уж и впрямь золотые руки у Аристарха! Не только дачку сам почти построил, но и камин в ней выложил. Но покайфовать возле него нам пока не удалось, - как-нибудь зимой посидим, - а вот вчера…
С Юрой Махониным и его женой Валей, сидели на их уютной веранде, Лёля угощала нас салатами с грядок, потом пили мы чай с домашними крендельками, ходили купаться к озерцу, что совсем рядом, а когда вечером в купальниках шли вдоль заборчиков, над которыми тянулись к нам ветви с почти зрелыми яблоками, то Аристарх, взглянув на нас, пошутил:
– Ну прямо три грации!
На что Юра сомнительно хмыкнул, а Платон поспешил смягчить его ухмылку:
- А что? Вполне.
О-отличный был день!
Муж ходил на заседание избирательной комиссии. А дело в том, что Аристарх предложил институту, где работает, выдвинуть Качанова кандидатом в местные Советы. И собрание проголосовало почти единогласно, а тамошний Райком партии развернул компанию «против» демократа Качанова, признал то собрание не действительным. Но Аристарх не собирается сдаваться и хочет еще раз собрать институтских коллег.
Были у Бетовых. За бутылкой водки они рассказывали, как вечерами ходят по подъездам и расклеивают листовки, которые Аристарх тайком отксерокопировал в своем институте: «Черные чернила тем, кто ездит в черных «Волгах!» и за кандидатуру Качанова. Кстати, на собрании в том же институте за него снова проголосовали почти единогласно, так что, хлопотами Аристарха мой муж стал кандидатом в предстоящем голосовании в наш местный Совет.
Пять суббот Аристарх писал портрет дочки, сегодня закончил и вот мы всей семьёй - перед ним: сидит она в кресле, на поручне - рука с браслетом, пёстрая индийская юбка чуть оголяет колено и смотрит на нас, улыбаясь… Хороша! А, вернее, портрет хорош. Не к чему придраться, и мы хвалим, а у Аристарха глаза поблёскивают и даже румянец вспыхнул на щеках. Доволен!
Но уже - за столом и Платон с бокалом в руке произносит:
- Моя жена задумала создать литературный триптих: жизнь матери, свою жизнь, а дочка должна завершить его. Первая часть сделана, вторая... – смотрит на меня: - думаю, что будет, так что предлагаю выпить за то, чтобы и третья, - посылает улыбку дочке: - как и этот прекрасный портрет, тоже будет написана, ну а внучка вырастит, разбогатеет и всё издаст.
Я улыбаюсь, улыбаются дочка, Аристарх, а внучка Машка согласно гулит в своей красивой качалке.
Пользуясь полномочиями депутата местного Совета, Платон у коммунистической власти «выбил» для журналистов недавно созданных «Новых известий» и где теперь работает, целое колхозное поле. Но осталось несколько участков не «заселёнными», и он предложил один из них Аристарху, так что теперь мы – соседи. И уже как-то, «обмывали» свои землевладения под березами, пекли на костре картошку, лакомились ею, пропахшей дымком, и запивали пивом.
Весь день провели на даче у Бетовых и наконец-то сидели у камина, пили домашнее винцо, говорили и говорили о том, что начало открываться в газетах, по радио, телевидению, - скрытых ранее фактах прихода к власти Ленина*, гражданской войне*, развязанной большевиками после переворота 17 года, «расстрельных списках»* Сталина*, ГУЛАГе*… А вокруг домика всё сияло инеем, в нетронутом снегу, смешно подпрыгивая и выискивали что-то длинноносые ни то галки, ни то грачи, перепархивали с ветки на ветку синички и, осыпая с веток снег, упруго взлетали в небо. И как же не вплетались наши разговоры в то, что нас окружало!
Потом рассматривали картины хозяина, - у него там мастерская, - и он показал портрет поэта Есенина*, который «идёт ну уж очень трудно».
- А зачем ты его пишешь? – удивился Платон: – Его портретов уже столько понаписано, что хоть пруд пруди.
На что Аристарх вроде бы обиделся… как мне показалось.
Но стало темнеть, и мы пошли к вокзалу. Петляли по чуть заметной тропинке меж придавленных снегом, покосившихся заборчиков, и этот уходящий день казался коротким праздником жизни.
Платон пришёл домой напряжённый, молча съел салат, пододвинул кашу с сосиской, и я спросила:
- Чего такой?..
- А-а… - И чуть не выронил вилку: - Встретил на выставке Аристарха, поехали к нему… - И махнул рукой: - Луче б не ездил!
- Что так?
- Да понимаешь... Не сошлись в оценке русского народа. Для него он хороший, только власти плохие... и теперешние в том числе, а для меня народ и сам хорош.
- Знаю, знаю о чём ты…
- А что, разве не так? Да, страдал народ. Страдает и теперь. Но ведь из народа вышли те, кто после семнадцатого* громил церкви, жёг иконы, разорял, растаскивал барские усадьбы…
- И усадьбы тех, кто строил для него школы, больницы, как наш Могилевцев* - .
подлила масла в огонь, и он подхватил:
- Ну да... А потом могилу его отрыли и кости по полю разбросали. А во время раскулачивания* находились среди народа и те, кто приходил развлекаться... как на зрелище.
И разгорячившись, даже встал:
- И во времена терроров*... Ведь из народа были доносчики на соседа, чтобы получить комнату, когда того арестуют. Да и «тройки»*, которые расстреливали… А надзиратели в тюрьмах, в лагерях?
И, махнув рукой, отвернулся к окну. Знаю, при таких разговорах нервы его сдают, а поэтому сказала:
- Да прав ты, прав. Может, Аристарх потому и отшатнулся от тебя, что трудно ему тебе противоречить.
Давно Аристарх у нас не был. Если приглашаем – отказывается, на телефонные звонки отвечает сдержанно, а иногда и вовсе не хочет брать трубку, чего не скрывает Лёля.
Как-то Платон предположил:
- Может, обиделся на меня, что сказал ему тогда, на даче, о его портрете Есенина, что он больше похож на юмориста Винокура?
- А зачем ты рубанул? – почти упрекнула: – Ты со своей правдой-маткой всех друзей от себя отвадил.
Ничего не ответил. Но позже подошёл:
- А, может, всё же из-за народа? Помнишь, рассказывал тебе, как мы в последний раз с ним поспорили…
Да помню я, помню! Скорее всего, так и есть. Но ничего не ответила и только плечами пожала.
На базаре пожилая женщина продавала несколько картин. Подошла, посмотрела… Так себе, не за что взгляду зацепиться. А, впрочем, вот этот пейзаж… На переднем плане – розоватый снег, за ним – почти черные силуэты оголенных деревьев, а над ними… вернее, меж них – раскаленный шар заходящего солнца. Да, есть в пейзаже настроение, игра красок. Наклонилась, поискала подпись. «А. Бетов». Так ведь это «наш фамильный художник»! И созвонилась, съездила к ним. Странно. Приглашали меня снова приезжать, но без Платона.
По моему совету муж всё же «пробился» к Аристарху и привёл к нам. Ох, лучше б не приводил! Сидел перед нами почти другой человек. Распалённо, с ненавистью говорил и говорил о новой власти, - обокрали, де, хороший народ, набили себе карманы, и за это всех надо расстрелять, как в былые времена, а заодно и Николая Сванидзе, «этого продажного журналиста», на что я взмолилась:
- Аристарх, ну хотя бы журналиста пощади! – Только хмыкнул. - Да и вождей наших… Если и «набили себе карманы», то что ж, сразу и расстреливать, как при Сталине?
- Рас-стре-лять – словно трижды нажал на курок.
И уже боялись мы что-то ему возразить, а он, уже стоя у порога, «добил» меня окончательно: оказывается, ходит лечить катаракту глаза к бабке, и дочку к ней водит, чтобы спасла от сглаза, который «наслал на неё бывший муж».
Что случилось с человеком?»
2002
Когда-то Аристарху понравились строки из рассказа Платона: «Нет, оказывается не поздно еще задуматься над своей жизнью даже тогда, когда пойдет вторая её половина и крылья мечты, надежды, благородных стремлений уже опустились, повисли ненужным грузом и просто мешают жить». Так вот, после нашей последней встречи думаю: наверное, и его «крылья опустились, повисли».
А, может, и он взлетел, но совсем в другую от нас сторону?
Платон мается: «Как же спасти бывшего друга?», а я советую:
- Не надо, не делай этого. И потому, что Аристарх хотя и выбрался из той идеологической «трубы», о которой ты писал в повести, но не справился с переменами Перестройки*, сломался и безнадёжно болен.
А, впрочем, не только Аристарх болен, но и все мы, кто жил в социалистическом лагере. И больны в разной степени, ибо гражданская война, развязанная «вождём всемирной революции Лениным», всё еще продолжается меж нашими душами, так что, остаётся лишь с грустью проститься с бывшим другом.
Но остались портреты, написанные им, и пейзаж с закатным солнцем, которое вот-вот скроется за почти черными стволами оголённых деревьев.
*«Куда надо» - имеется в виду КГБ.
*Гэбист (нар.) - Сотрудники Комитета государственной безопасности CCCP.
*Борис Кустодиев (1878-1927) - Русский художник.
*Послевоенные годы - После Великой Отечественной войны. 1941-1945.
*Владимир Ленин (1870-1924) - Лидер большевистского переворота 1917 года, глава советского правительства (1917-1924).
*Гражданская война (1917-1923) - ряд вооружённых конфликтов, последовавших за приходом к власти большевиков.
*Сталинские расстрельные списки - досудебные перечни лиц, подлежащих осуждению Военной коллегией Верховного суда.
*Иосиф Сталин (1878-1953) – Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*ГУЛАГ - Главное управление лагерей и мест заключения в 1930-1956 годах.
*Сергей Есенин (1895-1925) – Поэт, представитель новокрестьянской поэзии.
«После семнадцатого» – После большевистского переворота 1917 года.
*Павел Могилевцев - Председатель и член Брянской городской Думы 1892–1902 годов. За благотворительность был награжден золотой медалью.
*Раскулачивание (раскрестьянивание) – С 1928 года политические репрессии, применявшиеся в административном порядке.
*Терроры 1937-1938 годов.
*Тройки НКВД - органы административной (внесудебной) репрессии при управлениях НКВД.
*«Перестройка» - Название реформ и новой идеологии 1990-х годов.
Глава 23 Филипок
1985 -1990
«Давать людям прозвища… Думаю, это – плохо. Но люди привыкли это делать и к нему с первых дней коллеги прилепили, - «Филипок сказал…», «Филипок вывесил приказ», «Филиппка вызвали в Обком» - к нему, новому начальнику Сергею Филипповичу Афронову. Ну да, есть в его внешности что-то от прозвища: невысок, плотен, круглолиц, с серыми невыразительными глазами над крутыми щёчками. А так - общителен, улыбчив, иногда даже смешлив, говорит негромко, сбивчиво, короткими фразами, - как бы только намекая. Странная манера. А перевели его к нам из «Блокнота агитатора», - есть такой «партийный орган», - и как будет руководить нами?.. ведь технологии телевидения совсем не знает. Но уже делает на летучках замечания, и не по делу, а так... одни эмоции. Сказала ему об этом, так опустил глаза, промолчал. Обиделся? А вообще-то дверь его кабинета почти всегда настежь, - «свой парень», так сказать.
... Восьмого марта* был у нас банкетик, так Сергей Филиппович плясал, читал свои стихи, пел частушки, играл в КВНе. Хороший человек, хороший… пока, но каким окажется?
А сегодня записывала я передачу с женой Николая Поскова, редактора областного издательства. Конечно, она как ведущая – деревянная, да и некрасивая, грубоватая, и сценарий у нее слабенький, но амбиции!.. Ну, я и отозвала её в сторонку, сказала: если, мол, не устраиваю Вас, как режиссер, то в другой раз работайте с Павловским, а сегодня помалкивайте, так она пошла и нажаловалась Афронову. И он зашел потом в наш кабинет, стал мне выговаривать, - к авторам, мол, относитесь небрежно! – а я засмеялась:
- Сергей Филиппович, ну, плохой она автор! А как ведущая, и того хуже. Поэтому, если больше не придёт со своими беспомощными сценариями, то потери для телевидения и зрителей не будет.
А он и поджал губы, и набычился, но, ничего не ответив, вышел. И тут-то смекнула: так ведь для зрителя она - не потеря, а для него… Он же кое-что пишет, хочет издавать, а «сценарист» Поскова - жена редактора местного издательства, так что… «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».
... В нашем кабинете два дня батареи холодные. Иду, говорю Афронову, а он, с неожиданным знанием дела объясняет:
- Это на втором этаже пробка образовалась. Ну что ж Поцелуйкин с Жучковым не поднимутся на второй этаж и воздух из батарей не спустят?
Обалдеваю
- Сергей Филиппович, вроде бы слесарь должен…
- А-а…
И, махнув рукой, вышел. Но минут через пятнадцать появляется и прямиком – к батарее:
- Ну, вот… Сразу и потеплели.
Смотрю на него удивлённо:
- Что… Сами воздух спустили?
- Да, - коротко взглядывает: - А что тут такого?
- Сергей Филиппович, - уже и смеюсь: – ну разве это ваше дело с батареями возиться? – И обобщаю: - Вот потому-то у нас в стране и бардак, что «работники идеологического фронта» из батарей воздух спускают, а слесаря в это время…
- Нет, не понимаю Вас, - прерывает, махнув рукой: - Ни-икак не понимаю.
Смотрю на него и вдруг верю: а ведь и впрямь не понимает!
... Похоже, что уже презирает мнение летучки. Если передача ему безразлична, отдает на растерзание, а если понравилась, делает заключение вопреки всем. Так обозревающие вот уже несколько недель клюют передачу Ривкиной «Идем в кино», а он говорит как-то её редактору:
- Да пошли они все… Пусть ведёт, как и вела. Или проведи разок сам, а потом снова отдай Ривкиной.
Вот и на сегодняшней летучке, косо поглядывая на беснующихся, унять их даже не пытался, - пусть, мол, порезвятся, - и наблюдать это было интересно, а иногда и смешно.
... «Закручивает гайки», выговаривая опоздавшим, и тогда у кончиков губ сразу проявляются складочки. Вчера и меня встретил:
- Вот вы все опаздываете, опаздываете, а иногда и вовсе до обеда не изволите приходить…
«Лучший метод защиты – нападение», вот и хватаюсь за этот метод:
- Вы считаете, - говорю хотя и тихо, но нагло: - что просиживать стулья, когда нечего делать, работа? – Молчит. Тогда «разворачиваю панораму»: - Да, я люблю работать, я хочу работать, но не сидеть, а вы, - наглею еще больше: - сидя в своем просторном кабинете и высматривания опоздавших… - Он чуть вскидывает брови, но не сдаюсь: - Хорошенькое занятие для руководителя творческой организации дежурить у двери и записывать, кто и когда пришел? Лучше бы требовали от журналистов, чтобы сдавали сценарии вовремя, тогда и режиссеры могли бы над ними работать, а не просиживать диваны.
Посмотрел на меня из-под лобья, а я подумала: «Ну, сейчас!..», а он ответил тихо:
- Приходите и Вы… сидеть… в мой просторный кабинет.
- Спасибо за приглашение, - съехидничала: - Но лучше сыну уроки помогу делать, и то пользы больше будет и ему… и государству, - закончила пафосно.
А он сегодня на летучке и брякнул: Сафонова, мол, предпочитает уроки с сыном делать, а не на работу ходить. Да и приказ тут же вывесил: «В связи с опозданием по неуважительной причине, предупредить…», а к вечеру - еще один, в котором перечислено: кто и на сколько минут опоздал за эту неделю. Подтвердил статус дежурного? Мы недоумевали: чего Филипок озверел? И оказалось: Обком открыл новую компанию по укреплению дисциплины* и за прогулы даже увольняют.
... Афронов ведет теоретический семинар о Перестройке*. Выступает секретарь нашей парторганизации Яркова с вопросом «О передовой роли партии в процессе перестройки экономики страны», а, впрочем, не выступает, а читает передовую из «Правды». Но вот уже кончает, и тогда Сергей Филиппович итожит:
- Ну, может, кто-то… что-то… хочет возразить?
И, ухмыльнувшись, окидывает всех хитроватым взглядом:
- Так нет возражений?
Молчание. И тогда снова, с тем же взглядом и той же ухмылкой, - что, мол, смелости не хватает возражать против передовой статьи «Правды»? - закрывает занятие.
... Захожу к нему в кабинет:
- Сергей Филиппович, Полозков, (партийный секретарь и главный редактор «Новостей») грозится срезать мне премию за то, что в «Новостях» вместо заставки «27 съезду парии – 47 ударных недель» (съезд был в феврале 1986-го) дала другую: «Навстречу 27 съезду партии». Объясните, пожалуйста: какая разница?
Помолчал… но слышу:
- Д-а.. - И махнул рукой: – Никакой. Не переживай! Скажу ему...
А вечером едем троллейбусом с ним и оператором Женей Сорокиным домой, говорим об истощении земли у нас, о том, что, мол, уж очень много бросовых полей, и Сергей Филиппович больше помалкивает. Ему уже скоро выходить, но вдруг бросает:
- А вот в Армении каждый клочок на счету. Даже в горах - все террасы, террасы. - И оборачивается к Женьке с улыбочкой: - Ну, Сорокин, пошли…
Знает, что сегодня, в день зарплаты, тот обязательно пойдет за вином, гастроном-то как раз напротив остановки.
... Стал ко мне внимателен, улыбчив. Сегодня, я:
- Сергей Филиппович, помогите! Записала журнал «О2» на две минуты больше, так, может, сократите «Новости», которые – за ним?
Взял папку с текстами, листает:
- Это надо… это надо, это тоже…
Но выбросил две устных информации, и уже остались одни киносюжеты, а я опять:
- Нет, мало. За нами Московские новости. Может, в них врезаться?
Посмотрел, улыбнулся:
- А-а, врезайтесь. Если что, скажете, что я разрешил. - И потёр ладони: - А я уже в отпуске буду.
И махнул рукой: всё, мол, это – ерунда.
... Обиделась на него, что раскритиковал передачу мужа: не надо, мол, было говорить журналисту о свалках города (у нас, в Союзе и свалок мусора нет!), и о том, что до Перестройки в нашей области ой как далеко! Но сегодня встречаемся с ним во дворе, а он:
- Вы… ты когда идешь в отпуск?
- С пятнадцатого.
- А то Обком просил… хочет, чтобы мы с тобой сделали фильм о Бежице… болгарам потом будут показывать.
...И смонтировала фильм о Бежице. И смонтировала так, как хотела, потом дала Сергею Филипповичу монтажный лист, и он написал по нему текст. Не интересно написал, штампами.
... Готовлю для «Новостей» фотографии. Все какие-то маленькие, синюшные! А тут как раз Афронов входит.
- Сергей Филиппович, - почти возмущаюсь: - неужели не можете достать для телевидения хорошей бумаги! Любители и то достают, а у нас… Ведь фотографии не только лицо телевидения, но и Ваше... как руководителя.
Посмотрел на меня до-олго, чуть вопросительно:
- Пусть Гулак делает фотографии на том, что есть. Нет у нас…
И догадалась… или захотелось так думать?.. что хотел сказать: нет, мол, у нас своего лица.
... При каждом удобном случае норовит поговорить со мной, - одинок что ли? Как-то пришел в наш кабинет и часа полтора болтали о том, о сём, - аж устала! А сегодня долго говорили о фильме Чингиза Абуладзе «Покаяние»*. Этот фильм – потрясение, в нём впервые явно читается аналогия с годами Сталина*, Берии*, террором тех лет. Показывали его в Доме политпросвещения только «работникам идеологического фронта», - Обком так решил, - и оказалось, что Сергей Филиппович о многом думает так же, как и мы с Платоном, Как-то, в очередной нашей долгой беседе, спросила его о смысле жизни:
- Не вижу… не знаю… нет какого-то смысла.
И о вере: он, де, материалист и не признаёт никаких богов. Ну да, ни мистики, ни романтики в нём - ни капли.
... Сыграл свадьбу сына и ездил за невестой на машине моей ассистентки Ильиной, которая снабжает нашу «элиту» продуктами из обкомовского магазина, - у неё там мать работает, - да и от продуктов и вин не отказывается, когда та их привозит.
... Если что-нибудь предлагаю по работе, охотно соглашается. Любит при случае порассуждать о том, в чём живем, - доверяет или проверяет? Как-то ехали домой троллейбусом, а он вдруг и говорит:
- Да-а, видать на Западе социализм быстрее построят, чем у нас. - И ухмыльнулся, поправляя себя: – В уже построенном.
А убедило его в этом, - вычитал или услышал где-то? - что в Канаде как-то объявили конкурс медсестер на бесплатную работу в психбольнице, так отбою от желающих не было.
- Бесплатно просились, понимаешь? - И махнул рукой: - А у нас…
Но сегодня, когда на летучке начала возмущаться действиями милиции в Сельцо… Там толпа напала на отдел милиции, сожгла две машины, милиционеры, защищаясь, стреляли в асфальт, в толпу, десятерых ранили, старушку убили… Так вот, начала возмущаться этим, а Сергей Филиппович вдруг обернулся ко мне и почти выкрикнул:
- И правильно делали, что стреляли! Там, в Сельцо, половина жителей – бандиты!
Вот так…
... Вчера, он:
- И как, зачем занесло меня на эту должность? Целыми днями только гонорары и делю. Одному начислю, другой приходит, жалуется: обидели! Вроде бы и делать особенно нечего, а домой прихожу усталый!
Да, похоже, что вся эта канитель, называемая телевидением, ему до фени, - лишь бы не терзали, - поэтому старается, чтобы не было склок, а если вспыхивают, спускает на тормозах.
... Сижу в кабинете в ожидании конца рабочего дня и читаю книгу. Заходит Афронов:
- Чего ж домой-то не идете?
Начинаю вроде как оправдываться: да вот, мол, хочу почитать, ведь когда дети рядом, то… Потом дома, осознав ситуацию и даже рассмеюсь.
... Были в колхозе на уборке свеклы, так Сергей Филиппович не отходил от меня, - ну где еще можно вот так поболтать без «лишних ушей», как не у бурта свекольного?
... Как–то сказал: если бы на телевидении был полным хозяином, то оставил только треть работников:
- А то, понимаешь… получаем свои зарплаты ни за что… хотя они, в общем-то, и похожи на пособия по безработице. – И хихикнул: - Но, в то же время, как работаем, так и получаем.
... Мечтает жить в деревне, - его деревня в Калужской области, - тем более что брат, таксист, уйдя на пенсию, уже там.
... Он и председатель Комитета Корнев сняли с эфира очередной выпуск «Эстафеты» журналиста Сомина за то, что у него, видите ли, слишком острые сюжеты, цепляющие наше партийное начальство, и вот - обсуждение «распоясавшегося» журналиста. Пришла. Сидят: Корнев, Гергало, Афронов... «Тройка*» собралась, как в тридцатых, и «расстреливать» будут Льва Ильича. А вот и он. Вошел, сел у окна, смотрит во двор... После просмотра - общее молчание. Потом Афронов бросает:
- Ну, пошли...
Понимаю, - хотят уйти от обсуждения при мне. Тогда спрашиваю:
- Ну и почему вы сняли «Эстафету» с эфира? Все материалы правдивые, интересные, крепко сделаны.
Афронов смотрит на меня хмуро:
- И Вы считаете, что все это можно давать в эфир?
- А почему бы и нет?
Словно надувается:
- Вот и будете говорить об этом на летучке, а не здесь.
- Вы, Сергей Филиппович, - прерываю: - не указывайте мне, где говорить. Всю жизнь говорю не тогда, когда разрешают, а когда нужным считаю!
Ничего не ответит… повернётся… выйдет.
... В газетах и по телевидению спорят о том, как отмечать «славный праздник Октябрьской революции*, принёсший счастье не только народам нашей страны, но и…». Так вот, где-то намечают провести альтернативные митинги, где-то «торжествовать», но за счет самой партии КПСС, где-то и вовсе не вспоминать об этом «празднике».
А вчера в наш кабинет вошел Афронов и - ко мне:
- С наступающим праздником Вас...
Я с усмешкой посмотрела на него, и он, подождав ответа, прибавил:
- Так сказать...
- Да уж... «так сказать»... – улыбнулась и уточнила свою позицию: - Лучше б этого праздника и вовсе не было.
- Что так? - дернул щечками: - Как же... традиция... годовщина.
- Годовщина чего? – взъерошилась: - Каких достижений? Что у пропасти висим?
- Да не скажите, - усмехнулся: - Есть и достижения.
- Сергей Филиппович, о каких Вы достижениях? Уничтожили крестьянство, уничтожили интеллигенцию, религию, наконец, а Вы...
- Да, да... крестьян... - потоптался возле моего стола, взглянул странновато и стал сбивчиво, словно выдавливая из себя, рассказывать, что вот, мол, он и сам из крестьян, что жили они до революции зажиточно, а когда всем землю раздали, и вовсе хорошо, а потом... - Замолчал, отошел к окну, постоял там с минуту, обернулся: - Но, ничего. В нашей деревне на трудодни всегда кое-что давали. Да и вообще, удавалось нашему колхозу отбиваться от объединений, разъединений*. Правда, далеко не всегда и не везде так было…
Стоял напротив меня, полуприсев на соседний стол, и сбивчиво, с паузами говорил, словно только-только осмысливая:
- Да, крестьянство уничтожили... интеллигенцию... а «гегемона-пролетариата» все утверждали, утверждали, но, в конечном счете, и его обвели вокруг пальца.
Слушала я, помалкивала, а на языке висело: «Ну почему ж тогда ходите по кабинетам и поздравляете, почему!?» Но не спросила. И потому не спросила, что не хотелось снова слышать враньё.
Как-то разговорились с Сергей Филипповичем о фильмах:
- Самый мой любимый… - усмехнулся, взглянул непривычно весело: - греческий, «Грек Зорба*».
- Сергей Филиппович! – засмеялась: - И мой!
А фильм вот о чем: грек Зорба (играет обаятельнейший актер Антони Куин) случайно знакомится на вокзале с иностранцем и, в ожидании корабля разговаривая с ним, открывает в нём родственную душу, а когда узнает, что тот едет восстанавливать шахту, унаследованную от отца, предлагает вложить деньги в строительство там подвесной дороги, уверяя, что он - специалист в этом деле. И дальше – об их злоключениях в дороге, по ходу строительства, которое заканчивается полным фиаско. И вот последняя сцена фильма: они сидят на берегу моря... но вдруг, получивший наследство иностранец, встаёт и просит Зорбу научить его танцевать... тихо начинает звучать мелодия Теодоракиса* и вот они уже пляшут на песке под озорную мелодию «Сиртаки».
И то была моя последняя запись о Сергее Филипповиче. Подводит меня память: и куда его перевели? А, может, и не переводили, а просто… Довольно скоро узнала: Афронов умер. От рака. И в той самой деревне Калужской области, в которую мечтал вернуться.
*8 марта - Международный женский день.
*Указ руководителя СССР Юрия Андропова (1982-1984) об укреплении дисциплины в стране.
*Перестройка - Масштабные перемены в идеологии, экономической и политической жизни СССР со второй половины 1980-х годов.
*«Покаяние». Год выхода фильма 1984. Режиссер Тенгиз Абуладзе.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*Лаврентий Берия (1899-1953) – С 1938 до 1945 года руководитель НКВД, главный организатор репрессий.
*Тройки - Органы внесудебной репрессии при НКВД.
*Революция - Условное название переворота, произошедшего в Российской империи в ноябре 1917 года.
*Компания по укрупнению колхозов с 1950 года при Н. С. Хрущёве.
*«Грек Зорба» - Художественный фильм 1964 года. Режиссёр Михалис Какояннис.
*Микис Теодоракис (1925) - Греческий композитор.
Глава 24 На меже перемен
1987
«У мужа всё по-прежнему, - постоянной работы нет и только редкие публикации в газете, выезды на литературные выступления по области. А меж тем мечтает построить домик под городом, копаться на грядках, а сегодня…
Сижу в зале, шью дочке платье. Входит, присаживается:
- Хочешь, прочту свой новый рассказ-притчу?
- Давай, - отрываюсь от швейной машинки.
- Читал его своим начинающим литераторам, а они не поняли.
- Читай мне, - улыбнулась: – А вдруг пойму?
- «Верность кормушке» называется.
Старый писатель... голубь на карнизе, которого тот кормит каждое утро... Кончил. Я пока молчу.
- Чего молчишь?
- Ну, что тебе сказать? – медлю: - Трудно вот так, сразу... – И, потянув паузу: - Что ж ты такие короткие рассказы стал писать? Чехов* в начале писал такие, а ты - в конце. - Молчит. - Тебе бы значительное что-нибудь написать, - начинаю красться к своей теме: - Я понимаю, материал сам не придёт... может, только с подоконника...
Нет, не вспыхнул от моей иронии. И тогда смелею:
- С год в районной газете поработал бы, ведь в неё-то, поди, возьмут? – Вижу, начинает злиться. - Конечно, работа силы вытягивает…
- Да, вытягивает... – перебивает уже раздраженно.
- Но в то же время, - продолжаю: - подбрасывает темы. Ведь в стране начинаются перемены и Горбачев* обещает…
- Работал я, знаю... – опять прерывает.
- Не злись, - хочу успокоить: - я ж не заставляю тебя работать.
Что ответит? Нет, молчит. И договориваю:
- А то, что написал... притчу, как называешь... Она понятна: да, за кормушку надо платить свободой. Не знаю, почему твои начинающие не поняли? А мне рассказ кажется дидактичным. Извини. Он - как «Камешки на ладони» Солоухина*. Раздражает меня подобное... хотя всё вроде бы верно.
Ничего не ответил. Нырнул в свою комнату.
Платон вернулся из командировки. С поэтом Фатеевым от Бюро по пропаганде литературы ездили с выступлениями по области и рассказывает, посмеиваясь:
- Стоит он на трибуне и, рассчитывая на смех в зале, говорит: «Но есть поэты, которые пишут вот такие стихи: «Бежит вода из кранта, забытого заткнуть...», а зал молчит.
Потом после выступления ждём машину, в трех шагах от нас топчутся мужики, но вдруг один подходит и говорит Фатееву: «Извините, пожалуйста, но вот Вы говорили про стихи... Один особенно понравился, про крант. Это точно, безобразие, конечно. Сколько ж этих крантов не закрытых по городу нашему! И льется, и льется из них вода, и никому дела до этого нету». Задвигал он челюстями, что-то хотел ответить, но поперхнулся... и заковылял прочь.
Вчера за ужином бросил:
– Жена, скоро у меня день рождения. Как отмечать будем? – И взглянул пытливо: - Звать гостей домой или отметить в мастерской Махонина? Приглашу туда еще Виктора Якушина, да и всё.
- Конечно, для меня лучше, если б «да и всё».
И хотела еще добавить: ведь при нашем дефиците денег и продуктов хорошо накормить компанию гостей ох как не просто! Но не сказала, - может, сам поймет? Но он только пояснил:
- Если будем отмечать у Махонина, то подарков не будет.
- Да хрен с ними!.. с подарками, – обрадовалась: - Зато выпьете с друзьями, посидите, отведёте душу.
- Ладно, подумаю, - пообещал.
Обычно, когда приезжаю из Карачева, наработавшись там на огороде, все мускулы кричат от усталости! Но на душе бывает отрадно, - помогла родным! - а вот сегодня...
Платон встретил во «фраке», - только что пришел с какого-то банкета, - и я вроде как в шутку пробурчала:
- Во, жена с поля, а муж - с бала.
Но потом пошло... про себя: «Ходит чистенький, спит сколько хочет, не перенапрягается… его любимое словцо!.. как я такая», а он вдруг подошёл и спросил:
- Устала?
Ничего не отвечу, только плечом дерну. Но позже, когда буду сидеть на диване, поджав под себя ногу, выдам остатки своего тайного монолога:
- Надоела мне нищета наша… хоть и чистенькая.
Подождала ответа, а он только вздохнул. Тогда, чтобы отвлечься, спрошу о свадьбе его сына Сережки, и он начнет рассказывать, но скупо, неохотно: невеста, мол, некрасивая, да и родители её «какие-то»… но встрепенётся:
- Кстати, Алена тоже регистрируется восьмого июня.
- Да?.. Надо бы подарить что-то.
- А я уже договорился с Махониным, что даст в долг триста рублей.
Дрогнет сердце: «Опять долги!» Но ничего не отвечу и только опять «нырну в себя».
Прочитал мне сегодня свой подправленный рассказ «Помни о смерти». И рассказ этот о стариках-пенсионерах, которые работали в Обкоме*, а теперь хочется им, чтобы память о них «осталась в веках». Сказала:
- Интересней стал рассказ, но… - Взглянул вопросительно: - Но интонация автора осталась и слышится в ней явно: не принимаешь своих героев, а ведь…
- А ведь должен?
- Не должен. Но если редакторы «услышат» это, тебе не сдобровать.
Но переписывать не стал и отослал в московские журналы «Огонёк»*, «Знамя»* и теперь будем «ждать ответа, как соловей лета».
И отмечал Платон свой день рождения у Махонина в мастерской. Приготовила им целую гусятницу плова с последним куском мясом, которое дочка привезла из Москвы. Взял ещё банку маринованных помидоров, две банки рыбных консервов, кусок сала, две бутылки водки, за которыми накануне простоял в очереди часа три, так что вернулся без подарков, но пьяноватый и довольный.
Возвратили ему рассказ из «Огонька и рецензент пишет: «Интересен ваш подход к теме. Пожалуй, в современной литературе ещё никто так не подходил. Но вы пишете по-журналистки усреднённо».
- Стиль у меня не хуже, чем у многих писателей, - размышляет грустно: - Гранин* пишет не лучше, Быков*, Залыгин*...
- Да, конечно, - хотела утешить, а он неожиданно подытожил:
- Но все же теряю в себя веру.
- А чего теряешь-то? - Смотрит в окно, молчит. - Да потому отказали, что… Как там у рецензента? «В современной литературе ещё никто так не подходил…»
Ничего не ответил мой писатель и крамольный журналист, вытесненный на задворки идеологией социализма.
Ездили всей семьей в лес за ежевикой. Вначале автобусом, потом пересели в вагончики узкоколейки, которая углублялась в лес. И уже поехали, но на ходу спрыгнули, - начинался дождь.
- Пошли вон в тот лесок, - всё же тянула я: - Ведь дождик чуть-чуть моросит, грибков поищем…
Платон согласился, а дети заупрямились. И через какое-то время отправили их автобусом домой, а сами нырнули под деревья, - снова пошел дождь. Укрылись под лосиной кормушкой, сидели, слушали шум дождя, ели бутерброды, запивая горячим чаем из термоса... Когда дождь перестал, брели по мягкому, чавкающему настилу ельника к трассе вдоль лесной дороги, вдыхали ароматы отяжелевшей от влаги зелени, срезали яркие скользкие грибы... А домой ехали тоже в дождь почти пустым автобусом.
И то был праздник.
Из журнала «Знамя» возвратили Платону и рассказ «Помни о смерти».
- Пробиться стало почти невозможно, - сказал грустно: - Раньше были продажные, бездарные разбойники, а когда свободнее в прессе стало, даровитые повынимали из своих столов залежавшееся, вот и...
И наверно, он прав.
Звонил какой-то мужчина и просил передать Платону, что на Дормаше есть место в многотиражке. Когда вернулся с выступлений, спросила:
- Может, пойдешь туда? Будет постоянная зарплата, да и наблюдения «в сложный перестроечный период» не помешают.
- Не охота устраиваться. Да и к брату в Донбасс надо съездить, - сказал тихо, но решительно.
«Вот это да!.. – ахнула про себя: - А я-то перед сном молюсь: «Господи, ни о чем тебя большем не прошу, только сделай так, чтобы муж получал хоть небольшую, но постоянную зарплату!»
Сегодня собирается в Зимогорье к брату Жоре, шахтёру, берет с собой Глеба, а тот, как назло!.. на практике залил голубой краской туфли и брюки. Но брюки оттер ацетоном, а на туфли не хватило. Что делать? Поехал искать по магазинам, но не нашел, а когда вернулся, пробурчал:
- Эти туфли надо уже на свалку выбросить или цыганам отдать.
- Выбрось. Отдай. - завелась я с пол оборота: - И иди, купи новые… за свою ПТУшную* стипендию.
Подхватил эстафету и Платон:
- Избаловали сына! За двадцать пять рублей туфли ему купили, а он... Надо осторожней быть... с красками.
В общем, испортили парню настроение напрочь. Но позвонила дочка с работы: достала, мол, ацетон, пусть Глеб к одиннадцати подъезжает к проходным. А уже в четырнадцать - поезд. Но все ж съездил и снова стал оттирать краску… а батя всё ворчит, ворчит, и я воздеваю руки к небу:
- О-о!.. Ну, улыбнись же ты хоть разочек! Перед дорогой-то!
Обиделся:
- Вечно вам нехорош!
За обедом сын сидел насупленный и я спросила:
- Не хочешь ехать?
- Не хочу.
- Ну, тогда сдавайте билет.
А Платон - опять:
- Хочешь, как лучше... - И к Глебу: - Я в своё время…
О-о!.. И до самого ухода рефреном - эти туфли: краску-то с них оттерли, но тёмные пятна остались.
- Глебуш, - попыталась его взбодрить: - да не обращай внимания на эти чёртовы туфли! Представь, что мода такая пошла... с пятнами.
Но наконец-то уходят. Машу им с балкона рукой. Проплывают внизу лысеющая голова Платона и в голубую клеточку рубашка Глеба… та, что из уцененного.
Муж и сын приехали из Зимогорья загорелые и довольные. Все дни ощущаю в Платоне перемену, - словно вспыхнул в нём какой-то внутренний согревающий свет. Вот бы навсегда!
В анкетах «Рабочего» читатели называют статьи Платона лучшими.
- Конечно, пишу я неплохо, - услышала за обедом, - но…
- Но в последнее время, - подхватила: - не пишешь для центральных газет.
Ничего не ответил. Потом пошёл пройтись, возвратился и с порога - на дочку:
- Почему со стола не прибрала?
Сын под руку подвернулся, и - на него!.. а тот:
- Во, не успел прийти, а уже всем настроение испортил.
Дал ему в лоб щелбанец. Я вроде бы на всё это не прореагировала, но чуть позже вслух размечталась:
- Как хорошо, когда муж целыми днями на работе!
- И когда денег кучу приносит, - не смолчала дочка.
- Да деньги не столь важно, - извинилась за неё: - а вот настроение семьи...
И снова ничего не ответил. Прошёл к себе. Закрылся.
Ни впечатлений, ни встреч. В такие дни словно уходит земля из-под ног и не за что зацепиться, чтобы не лететь в тоску, в безысходность.
Но всё же какие-то перемены в нашем замкнутом социалистическом лагере ощущаются, правда, только в Москве, а «на местах», ни-и в чём не заметны!
И если бы ни центральные газеты, телевидение, радио, то, как говорит муж, «Хоть удавись». Сказал и сегодня грустно:
- Жизнь - ошибка.
А вечером закружила метель… Люблю метели! В них - движение, игра. Сопротивление чему-то? Или метущаяся, буйствующая энергия что-то обещает? Момент ожидания.
На улице пасмурно, слякотно. А ведь сегодня тридцать первое декабря!
Как-то неожиданно все сошлись на кухне и вначале шутили, а потом...
- Глеб, ну почему ты за молоком не сходил? – вспомнила вчерашнее поручение ему.
- А почему я должен ходить, а не Галька? – попробовал отфутболить мой упрек.
Загудел на неё и батя:
- Вон паутина в углу висит, а она не снимет. Целый месяц наблюдаю.
- Он наблюдает! - вспыхнула и я: - Ну, взял бы веник да снял.
- Да я-то сниму, - и голос его стал крепчать: - Я всё могу, а вот вы…
И, как всегда, стал обобщать. Но я перехватила инициативу:
- Это я всё могу! И на работу ходить, и по магазинам бегать, и обеды-завтраки-ужины готовить, и читать, писать, а ты... Ты только наблюдаешь!
Чувствую: по-онеслась! И самое противное, что сразу - слезы.
Но надо успокоиться, как-никак Новый год на носу. И закрылась в ванной, умылась, испила водички, приказала себе: «Ладно, всё хорошо. Успокойся!»
И успокоилась... почти.
Потом побежала на базар, а там... За мороженой свининой очередь! «Нет, сегодня мне такую не осилить». Побегала-побегала, да так ничего и не купила. «Ладно, стушу картошки, поджарю курицу... хорошо, что вчера на работе дали, а мы не съели, на оладьях перебились». На ходу сжевала листок свежей капусты, - начал болеть желудок. Не помогли ни березовые почки, ни мята... Дочка – молодец, прибирает в квартире, а сын мается бездельем. Забурчала на него... про себя. Правда, чуть позже садится ремонтировать телевизор... «Этот телевизор просто сволочь! Вот так же и в прошлом году отключился под самый Новый год!» А желудок болит, болит!.. Ёлки-палки! Вроде бы и готовить было нечего, а вожусь, вожусь... Кажется, Глеб отремонтировал телевизор…
Ой, девятый час уже? Но почти всё готово, можно и «Вокруг смеха» посмотреть». Только начал выступать Хазанов, а телевизор хоп... и отключился. Ну, зараза!.. Снова Глеб полез ремонтировать... я что-то подсказала, он огрызнулся. Опять - слезы! Опять - в ванную... Пососала валидол. «Слава Богу, дышать стало легче.»
А тут как раз и дочка пришла от подружки, - ездила к ней за сосисками, которые та из Москвы привезла.
Сели за стол. Платон – в белой рубашке, у меня на плечах – индийский платок.
За час до «Нового» вылетела пробка из «Шампанского», я вздрогнула… Ещё летом презентовал мне эту бутылку коллега Поцелуйкин, раздобыв по блату… Муж «коротко подвел итог года», пожелал всем здоровья, удачи. Взяли по конфете… Дочку в очереди чуть не задавили за этими конфетами. Стояла зажатая в угол и чуть не плакала… Зажгли свечи. Сиреневым облачком засветилась ветка сибирского багульника... Купила её на базаре у таджика, жаль, что одну... Мелкие розовые цветочки вспыхнули каким-то удивительно радостным светом! Да и телевизор вдруг ни с того, ни с сего очнулся! Около одиннадцати сын и дочка ушли встречать Новый к её подруге, стало тихо, а мы…
Посмотрели поздравление Горбачева, чокнулись остатками «Шампанского»: «За перемены! Чтоб свободней дышать стало!». Посидели молча. Я осталась у телевизора, Платон ушел в свою комнату и послышался…
И послышался бесовский вой. Обычно-то, перед тем как уснуть, муж ставит на грудь коротковолновый приёмник «ВЭФ» слушать «Би-би-си» или «Свободу»*, вот и сейчас в новогодний концерт ворвался рёв глушителей, - это наши «пастухи», а, вернее, шакалы мечутся в поисках зарубежных радиостанций, чтобы вцепиться им в горло».
*Антон Чехов (1860-1904) - Писатель, драматург.
*Михаил Горбачёв (1931-2022) - Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1985-91, президент СССР в 1990-1991 годах.
*Владимир Солоухин (1924-1997) - Советский писатель, видный представитель «деревенской прозы».
*Обком - Областной комитет Коммунистической партии Советского Союза.
*«Огонёк» - Общественно-политический и литературно-художественный иллюстрированный еженедельный журнал.
*«Знамя» - Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал.
*Даниил Гранин (1919-2017) - Советский писатель, киносценарист.
*Василь Быков (1924-2003) – Белорусский писатель, участник войны.
*Сергей Залыгин (1913-2000) - Советский писатель и общественный деятель.
* ПТУ - Учреждение среднего профессионального образования.
*«Радио Свобода» - Международная некоммерческая радиовещательная организация. Перестали глушить с 30 ноября 1988 года.
Глава 25 Карандашные портреты.
2002
Владис.
Владимиром его звали… И кто из родителей захотел, чтобы он «владел миром»? Для него и Влада было много, ведь в этом «производном» слышится звук волевого шага, а он… Так что назвать бы Владиком, Владушкой… «Ладушки, ладушки, где были? У бабушки. Что ели? Кашку. Что пили? Бражку…» Но отвлеклась я. Но был он крупный, высокий, сутулый, вроде и полноватый, но с болтающимся на боках одряхлевшем пальто, и лысеющая голова его тоже была крупная с чуть одутловатыми щеками. А я звала его Владис, - Влад + «и» + первая буква фамилии, - и с его же согласия.
А окончил он технологический институт, потом, отработав положенные три года в лесу, поступил к нам телеоператором. Работу не любил, не хотел постигать особенности профессии, так что если попадался мне интересный «материал», то высветить интерьер и участников просила другого оператора, Сашу Федорова, ибо Владис не только не умел этого делать, но и раздражался и начинал покрикивать на всех, кто попадался под руку. Любил Владис Баха, Бетховена, увлекался когда-то философией, изучал языки и довольно свободно изъяснялся на английском.
1986-1991
«В магазине пристроилась в очереди за хеком. Дли-инная! Стоит ли оставаться?.. А вон Владис впереди стоит и вот-вот отоварится. Увидел меня, подошёл, кивнул на свою, уже с тремя хеками, авоську:
- А я - уже… Подожду тебя на улице.
Когда вышла со своими хеками, его и нет. Но догнал, и увальнем вышагивая рядом, размахивая авоськой, заскулил:
- Домик, домик бы купить на деньги, что отец оставил! Но жена узнала о моей мечте и сказала: «Если купишь, уходи!»
- Да не выгонит, покупай...
- А вдруг?.. Жалко с сыном расставаться. - Одна рыбина вот-вот выскользнет из сетки. - Нет, не дотяну до пенсии.
И слезы на глазах.
Ссутулившись, сидит он у нас на кухне, молчит, а я, заварив чай, спрашиваю:
- Плов есть будешь?
- Угу.
Ставлю перед ним тарелку:
- Только вот мяса в нём мало… так что, извини.
- А я от мяса отвык и не хочу, - с наслаждением жует рис.
Ставлю перед ним кружку с чаем:
- Чего ж тебе моя соковыжималка не понравилась?
- А-а, - машет рукой: - Если б не надо было жать на рычажок, выбрасывающий массу, а то...
Уже пьет чай с баранкой, собирает крошки в ладонь.
- Тебе бы такую выжималку, чтоб из другого конца сразу вино лилось, - шучу.
- Угу, - кидает крошки в рот.
- Владис, - решаюсь все же спросить: - не слишком ли дорогое и опасное удовольствие для тебя... пить?
- Не-а, - расслабляет свои одутловатые щеки в подобие улыбки.
Входит Платон:
- Раньше ты рассуждал интересно, - говорит, улыбаясь: - что-то новое всегда сообщал, а сейчас...
Нет, кажется, не огорчился Владис, а только бросил:
- Да-а... Маразм крепчал».
2002
Женился Владис довольно поздно на зубном враче. Была она некрасива, сухопара, резка и всегда после общения с ней оставалось ощущение, словно вышла я из поликлиники, - да, только что было неприятно, но всё уже позади, и слава Богу. А нелады меж ними начались довольно скоро, но деться Владису от своей супруги было некуда, - привёл её в свою квартиру, - так что жил и терпел.
«Еду троллейбусом на работу. Рядом сидит жена Владиса и всё - о нем и о нем:
- Если обнаруживаю в сыне хоть одну его черточку, - и слезы у неё наворачиваются, голос дрожит: - то прихожу в ужас и маюсь, пока не выбью.
А Владис тоже едет этим же троллейбусом, но стоит на задней площадке и когда выхожу, подходит:
- Ну что, развлеклась с моей Зоей?
И ЗОЯ – это не её имя, а аббревиатура от «Змея Особо Ядовитая».
Пальто у него стало еще старее, на ногах – суконные ботинки «прощай молодость», кое-где уже и дырявые.
- Где пропадаешь? – спрашиваю: - Два дня уже не виделись.
- Где ж еще? - ступает ногой прямо в лужу: - Гавкаю.
Да, там, в холодной прокуренной кутузке осветителей, часто режется в домино, вот и сейчас туда потопал.
Осенне, серо. Идём с ним к троллейбусу, но на этот раз он треплет авоськой с синюшным цыпленком, – осчастливили нас сегодня на работе, и он занял у меня для этого рубль. И опять говорит, говорит о жене: кричит, мол, на него, на сына, невыносим включаемый ею по утрам репродуктор, а потом - как будет жить один в дачном домике, который всё же собирают строители, и я советую ему выписать тонну угля, купить «железку»:
- Хорошо-то как будет! - мечтаю за него: – Горит огонь в печке, на нём что-то варится, а ты - один!
- Ага... - чуть выпрямляется: - Надо выписать. Надо купить.
Но знаю, - не выпишет, не купит.
Недавно Юра Павловский наткнулся на Владиса возле телецентра, - лежал тот в луже, - пришел, сказал ребятам, оттащили они его на его же недостроенную дачу. Потом всё удивлялся: и как в ней оказался?
... Через день после аванса снова занял у меня трояк:
- Хлеба не на что купить.
А тут как раз продукты нам привезли, - по банке тушенки, майонеза, паштета.
- Влад, - разыскала его у осветителей за домино: - вот деньги, иди, купи себе...
И взял. Но вечером пришёл к нам с этим пайком:
- Возьми… - потоптался у порога: - ведь деньги возвращать придётся.
Он сидит на диване рядом с Платоном. На нём - желтая рубашка с короткими рукавами, расползающаяся на плечах по швам и кое-как схваченная синими нитками, - сам зашивал, - и почти бубнит:
- Стоял в очереди...
- За водкой? - улыбается Платон.
- Нет... - И рот его слегка передёргивает полуулыбка: - за маслом. Вдруг меня как-то повело... слышу женский голос: «Смотрите, мужчине плохо»! Очнулся. Лежу у окна, врач рядом. Вот и провалялся десять дней в больнице.
И рассказывает это скупо, как бы между прочим, но вижу: сбит с толку».
2002
А была у него аритмия сердца.
- Тебе ж нельзя пить! - пробовала не раз урезонить.
Нет, отмахивался. Из-за выпивок уволили его из Комитета, хотя и успокаивал себя: «Всё равно ушел бы. Надоело.» Потом работал сторожем в школе, на железной дороге сопровождал вагоны на Украину. Когда стал получать пенсию, работу бросил, к нам заходил всё реже и вдруг… Как-то позвонил Саша Федоров:
- Сорокин умер.
Вот так «оборвался» для нас этот умный, добрый, взрослый ребенок, так и не овладевший миром.
Композитор с коляской.
1981-1989
«- Не правда ли, красив этот лист с нотными знаками!
И он посмотрел на меня почти восторженно. Ну, как было не согласиться? Да, мол… но тут же подумалось: «Ноты, как ноты, чего уж там...»
Марк Дубровский. Тогда сделала я о нём передачу, а он, - в благодарность ли? – и пригласил нас в гости. Не сказать, что было уютно среди музыкантов, но любопытно. Забавными показались, - тихие, монотонные и говорили только о музыке, - может, нас стеснялись?.. не музыкантов.
«В зале училища - очередной клуб «Ападион» Марка Дубровского. Он стоит у сцены, смотрит на меня, словно извиняясь:
- Не идут люди...
Да, пустовато. Рядом с ним стоит его друг, приехавший из районного городка, - будет задавать вопросы, чтоб как-то «оживить» вечер. И вот уже Марк рассказывает о записи музыки на синхронизаторе, представляет свою бывшую ученицу, студентку консерватории, и та играет токкату, потом трио исполняет сонату композитора Рославца*, «которого уже нет с нами, но осталась его музыка». Представляет и свои сочинения: «Пчелка», «Лебедь», «Кружка», «Свирель». Необычно, и образы «проявляет» скрипка ярко, почти зримо. Но жидкие аплодисменты почти пустого зала.
Позвонил Марк, - хочет зайти «только на минутку!», но я предупредила, что консервирую чёрную смородины и, мол, «прервать процесс» не могу. Да нет, не лукавила. Целое ведро ягод купила, и сегодня надо было расправиться с ними, ибо завтра не смогу, - запись спектакля на весь день. Вот и крутилась у плиты, а он сидел за моей спиной, пил чай с вареньем и всё рассказывал о своём детище, клубе «Ападион»: не позволяют ему «определенные органы»* рассказывать молодёжи о том, о чём хочет, не разрешают играть джазовую музыку и даже упоминать о ней, - распространять, де, «тлетворное влияние Запада». И рассказывал с усмешкой, вроде бы не жалуясь, но я спросила:
- Марк, а почему бы Вам ни перебраться в Москву? Ведь там и композиторам свободнее дышится.
Нет, не хочет он в Москву, а вот дочек своих отправит туда обязательно.
Приятный человек Марк. И почему Платон его не жалует? Спросила его как-то об этом, а он:
- Да зарылся твой композитор в своей музыке и больше ничего не хочет слышать!
Улыбнулась:
- Больше… это что?
- Как что? – взглянул косо: – Всё окружающее.
Я взглянула удивлённо, а он ухмыльнулся и прибавил:
- Да и эта его колясочка, с которой не расстается… Тоже мне… композитор с коляской!
- А чем тебе коляска-то его мешает? – рассмеялась: – У него ж ноты, а они тяжё-ёлые! Да и не просит тебя её возить, а сам…
Но он даже не улыбнулся, молча шмыгнул в свою комнату, а я подумала: «Ну, и правильно делает Марк, что ни о чём не хочет слышать. Композитор должны музыкой занимается, а для «окружающего» есть вы, журналисты, «потрясователи основ», как писал Николай Семенович Лесков*.
Выходим с Платоном из кинотеатра после фильма Луиса Бенуэля «Скромное обаяние буржуазии»* и сталкиваемся с Марком.
- И как вам фильм? - спрашивает Платон.
Да, Марку фильм понравился. Платон вышагивает справа от меня, молчит, но чувствую, что начинает заводиться.
- И что Вам понравилось? Разве это искусство?
Да, для Марка - искусство.
- Так в чём же тогда предназначение искусства по-вашему? – уже кипятится муж.
А Марк семенит слева от меня. Невысокий, седые волосы торчат из-под потертого беретика, черное пальто длинно и тоже потёрто, да и во всем его облике есть нечто оседающее. «А ведь он моложе нас» мелькает.
- Есть семь определений искусства, - начинает отвечать Платону, но тот раздраженно прерывает:
- Что Вы мне цитируете! Скажите коротко: в чем вы видите...
- Создается образ, настроение… - тихо порывается продолжить Марк.
- Дерьмовое настроение, - подхватывает Платон.
Но Марк продолжает бормотать: сразу, мол, не могу сказать, надо бы переварить...
- Да нечего там переваривать!
Я иду меж ними и не вмешиваюсь, - хочу сохранить впечатление от фильма, потому что он мне тоже понравился. Но уже прощаемся. Приглашаю Марка как-нибудь, запросто, к нам посидеть за чаем:
- Ваше любимое смородинное варенье есть…
- О-о! Тогда обязательно приду.
И улыбается, протягивает мне руку, делает шаг в сторону, но вдруг вскидывает глаза и тихо бросает:
- Наверное, я скоро повешусь.
- Да что Вы, Марк! – смеюсь: – Совсем не похожи на висельника и даже выглядите более земным, чем обычно.
- В том-то и дело! – подхватывает, жалко улыбнувшись.
Да-а, видать достали его «определённые органы»… а, может, в семье что-то не так… или - банальная депрессия, у творческих людей она часто… Но что сказать в утешение вот так, на перекрёстке, «на одной ноге»? И расстаемся.
Но Платон в этот вечер будет опять возмущаться фильмом, Марком:
- Тоже мне, клоп несчастный! Зарылся в своем музыкальном мирке! «Ах, чувство! Ах, настроение»! Какое-то агрессивное барахло принимает за искусство.
И я уже прячусь от него в другую комнату… и я уже включаю телевизор, но он и возле него достает, начинает цепляться к передаче: вранье, мол, и здесь…
- Да отстань ты от меня, наконец! - выхожу из себя.
Обижается. Уходит в свою комнату, раздвигает диван, собирается ложиться спать.
Слава Богу!
Снова приходил Марк. Правда, вначале позвонил и осторожно выпытал: а будет ли дома Платон? Наверное, чувствует его неприязнь. И снова пил чай со смородинным вареньем, очень интересно рассказывал о Рославце, жившем в нашем городе. Может, репетировал на мне? Ведь послезавтра, «на Ападионе», снова будет говорить о нём и играть его произведения. Пойду. Послушаю живую скрипку.
Была на «Ападионе». Да, не сравнить живое исполнение с тем, что - с пластинок! Только жаль, что в зале снова было десятка три слушателей.
Конец апреля, но вдруг - снег! А по площади, по ещё не истоптанному белому ковру, семенит Марк. Седенькие усы, бородка клинышком, в руке - футляр со скрипкой и всё тот же черный беретик, то же черное длинное пальто… И на белом-белом снегу он - как нотный знак, скрипичный ключ.
- Не задерживаю вас? - светит улыбкой.
- Нет, - хочу ответить такой же: - я все равно уже опоздала.
Был он недавно в Москве на слете руководителей клубов, читали им лекции на тему: что и как надо «внедрять в массы» и какую музыку играть.
- Так что для вас, композиторов, тоже «цели ясны, задачи определены»*?
И понимающе улыбнулась. Грустно улыбнулся и он, а я, чтобы подбодрить, пригласила его выступить у нас в «Эстафете» и рассказать об этом событии. Согласился.
Давно не встречала Марка. Но вчера, после передачи, услышала от местного композитора Игоря Дубинина: Марк разменял свою трехкомнатную квартиру, отправил семью в Москву, а сам живет один и всё так же преподает в музыкальном училище.
... Сегодня случайно столкнулись с Марком при подходе к рынку. Да, постарел, поседел, ссутулился, но всё так же длинноволос и улыбка осталась прежней, - неожиданной и светлой.
- Что ж не заходите? - тоже улыбнулась: - И варенье смородинное ждёт, и вино из неё так обалденно пахнет! - попробовала соблазнить.
Засмеялся… Поспешил сделать комплимент, обещал зайти обязательно и побежал к троллейбусу с той самой маленькой колясочкой».
2002
По слухам знаю: преподает Марк и теперь, участвует в филармонических концертах, издал свою книгу за счет спонсоров, «раскрутил» композитора Рославца и теперь каждый год собирает в нашем городе фестивали его имени.
Не мой художник 1987- 2013
«Снимали сюжет в ремонтном цехе вокзала, потом обедали с оператором в столовой, и я увидела на стене три картины: яркий праздник осени на поляне, окруженной веселой стайкой берёз; окраина деревни, а над соснами – светящееся весной небо и в нём - стайка грачей; черные развалы земли на первом плане, стайка берёзок, а за ними - изумрудные всходы озимых. Отличные пейзажи! Подошла, поискала автограф. Да это же Юрий Мохов! Недавно снимала о нём сюжет для «Новостей», да и Платона кписал о нём тёплую статью, - давно с ним знакомы.
Были с Платоном на дне рождения Юрия и его жена-хлопотунья Ирина столько блюд наготовила! Да всё так вкусно! Любопытная они пара. Юра тихий, однотонный, - серенький – и говорит только о своих картинах, а Ирина в меру громкая, юмористичная, рассказывает обо всём интересно, ярко. И каково ей с ним? Ведь не спросишь. Но всё же как-то рискнула:
- Нашли-то друг друга как?
- Да очень просто, - засмеялась: – Развелась с мужем, осталась с дочкой одна, а тут как раз старый поклонник приехал, посватался…
И кивнула на глядящего в тарелку мужа, а мне подумалось: «Да-а, значит, не было у Ирины романтической любви к своему второму мужу». И когда шли с Платоном домой, спросила:
- Сколько лет Мохов не женился, ожидая Ирину?
- Да нет, - усмехнулся: – был он женат. И жена даже забеременела, а он сказал ей: у меня, мол, не должно быть детей… это не мой ребенок. И развелся.
- Ну он и… - не выпустила готовое сорваться словцо: – А то сейчас был бы и у него сын или дочь... хотя бы и не его.
Да, в принципе Платон согласен, но:
- Но ему…
Помедлил, отбросил с дороги попавшуюся под ноги сухую ветку:
- Но ему кроме своих картин ничего не надо.
Наверное, так оно и есть.
Платон, за обедом:
- Юрий Алексеич домик себе купил в Овстуге* и теперь сам ремонтирует эту хатку, оклеивает обоями.
А дело в том, что Мохов пишет окрестности Овстуга, - там была усадьба Федора Ивановича Тютчева*.
- Молодец, конечно, - сказала с затаённым упрёком: - Нам о домике и не мечтать.
- Ну, почему ж? – дёрнул усом: - и нам можно…
- Горе моё, а кто его ремонтировать будет? Ты же не знаешь с какой стороны молоток взять.
И улыбнулась, чтобы смягчить упрек, а он промолчал.
Вечером позвонил Мохов и предложил Платону приехать в Овстуг за яблоками, - «Все деревья ими усыпаны!» - и Платон подсчитывает:
- Билет будет стоить три рубля, а яблок привезу на пять. Стоит ли ехать?
И не поехал.
... Были на выставке Юрия Мохова с картинами окрестностей Овстуга...
Да нет, поэт и художник - не пара. Федор Иванович – надземный, парящий, тонко и философски мыслящий, а Юрий… Картины его хотя и «написанные рукой настоящего мастера», но какие-то материальные, земные, - не вспыхивает в них того самого неземного света.
С Моховыми весь день провели на даче Аристарха Бетова. Сидели на их уютной веранде, ели салаты с грядок, пили чай, а потом ходили купаться к озерцу, что совсем рядом. Вечером брели по улочкам меж хлипких заборчиков, над которыми нависали усыпанные созревающими яблоками ветки, потом снова пили чай с отличным тортом, который испекла Ирина. И как же хорошо говорилось! Отличный подарок жизни.
Был у нас Юрий Мохов… И всё же какой он скучный! Кажется, все краски и оттенки мира, которые видит, вписывает потом масляными красками туда, в свои пейзажи, а на жизнь не остается.
Платон пришел от Мохова:
- Был в его мастерской. Сколько ж картин написал! За тысячу, наверное. А вот продавать не хочет, для выставок бережёт.
- Да, конечно, странный художник, - согласилась: – А вот грузин Нико Пиросмани* картины писал за кусок хлеба или просто дарил, и в принципе художник так и должен делать, а Мохов…
Да, он согласен. И говорил ему об этом не раз, но его, мол, не переубедишь.
У Юрия Алексеевича появилось увлечение: собирает «досье» на себя. В папочках лежат слайды картин, вырезки из газет и журналов с упоминаниями о нём, кинопленки и видеозаписи с выставок, где выступал. Сказал, что делает это для будущего: «Чтобы меньше искусствоведам работы было» Да нет, может это и неплохо, но лично мне не симпатично.
Ходила на базар. Встретила там Ирину, - продавала шубу. Не стала её расспрашивать, почему, мол?.. перестала нравиться или денег не хватает? А она начала давать советы: когда, в какие дни и часы лучше всего покупать мясо, - «Подешевке тогда продают, можно сэкономить». И снова не спросила: денег ли мало муж выдаёт или просто привычка экономить? Но думается, что – первое.
Мохов на пленэры уже не ездит и не ходит, а только пишет, а вернее, подправляет свои картины, ставя их «лицом» к стене, и лишь изредка показывая на выставках. Всю коллекцию (уже больше двух тысяч) никак не может куда-то пристроить. Даже предлагал начальникам области дать ему помещение для своего музея, и тогда бы он всё подарил городу, но… Наверное, где-то в Европе с благодарностью согласились бы, но наше коммунистическое начальство… Ведь Мохов в своё время подарил пейзаж самому Борису Ельцину*, когда тот заглядывал в нашу область. А еще Юрий добивается звания «Народный художник России», хотя уже и «Заслуженный». И зачем ему это?
Ходил Платон к Юрию в мастерскую, которая осталась за ним еще с советских времен и находится почти рядом с квартирой. Повезло, конечно. А живет теперь один, - падчерица вышла замуж и уехала под Москву, а Ирина недавно неожиданно умерла от болезни печени. И ведь никогда не жаловалась на здоровье, да и относительно молодая была, но вот… И как он теперь будет без неё?.. без её вечной заботы о нём и только о нём?
Была я на очередной выставке Ю. А. Мохова. И всё же пейзажи его и впрямь «статичны», как говорит Платон, - будто улавливает он в природе уже отбушевавшие, отстоявшиеся её моменты. А еще кажется, что вовсе и не кистью он их пишет, а лепит. Лепит мастерски, не допуская небрежностей ни в композиции, ни в сочетаниях красок, но... Но когда «слишком», то уходит и сама жизнь, - нечаянная, яркая. А ведь когда-то в этюдах и картинах Мохова, - может, и менее академичных и «вылизанных», - искрился свет, трепетала жизнь.
Платон пришел от Мохова:
- Конечно, Юра не авангардист… - услышала от порога.
- Ну и что? – вышла в коридор: – Да, не открывает новых стилей, но висят же у нас два его пейзажа…
Согласился, но:
- Плохо, что не продает свои картины. Попадут, когда осиротеют, в руки чиновников и те растащат их по своим особнякам, кабинетам.
Наверное, так и будет.
Теперь бывший журналист и писатель Платон Качанов и художник Юрий Мохов - члены Общественного Совета при нашей областной Думе, и когда мой «член» приходит с очередного заседания, то почти всегда слышу:
- Со-овсем не о чем стало говорить с Юрием. Только о себе и о себе бубнит, да и я должен - только о нём…
И мне вспомнилась Ирина: как могла жить эта живая, яркая душа с замкнутым только на себе человеком? Я бы и пить начала с таким мужем от тоски... Так, может - и она?..
И все же нынешняя, уже демократическая администрация области, сменившая коммунистическую, выделила Мохову зальчик для постоянной экспозиции картин. А еще живет Юрий теперь не один, - женился на той самой художнице, с которой по турпутёвке ездила я в Индию. Думаю, что будет у них всё нормально, ведь она - умная и хитроватая в меру, так что сумеет остаться с ним рядом и распорядиться его картинами, когда…
И моховеды не потребуются».
Выставка Юрия Мохова... Платон ходил на её открытие, а когда вернулся, молвил:
- Он, конечно, натуралист и старомоден, но живопись его добротна.
«Посетила» выставку и я… Да, конечно, добротная. Но насчет того, что старомодная?.. Да нет, Юрий даже очень современный художник, - те-то, на своих бьеннале, выставляют «шедевры», собранные из всего, что ни подвернётся под руки… и под ноги, вот и Мохову когда-то «под руку попалась» природа, и он, - по-современному! – выбирает из неё те «объекты», которые нужны ему для задуманной композиции, используя их... как знаки или символы, что ли? Да, он отлично сочетает цвета, - не придерешься! - пейзажи его привлекают глаз, но… Но нет в них человеческого тепла, душевного трепета, - не светятся они. И ни одну из его картин-натюрмортов с этой выставки я не повесила бы у себя. Они - для гладких, белых офисных стен, чтобы как символы природы смотрелись издалека.
Вышла из выставочного зала на улицу: «Хорошо-то как! Ручейки поблескивают, ветерок блуждает в ветках ивы, почки на деревьях - вот-вот... Нет, не хочу ещё раз видеть эти застывшие, без ветра и света пейзажи. Да, они написаны рукой мастера. Но не его сердцем.
*Николай Рославец (1881-1944) - Русский композитор, музыковед, скрипач, педагог.
*Определённые органы» - Комитет Государственной безопасности.
*Николай Лесков (1831-1895) – Писатель, публицист, мемуарист.
*«Скромное обаяние буржуазии» - Фильм Луиса Бунюэля. 1972 год.
*«Цели ясны, задачи определены» - Слова Хрущёва на 22-м съезде Коммунистической партии Советского союза в 1962 году.
*Овстуг - Село в Жуковском районе Брянской области. Известен как родина поэта Ф. И. Тютчева (1803-1873).
*Нико Пиросмани (1862-1919) - Художник-самоучка грузинского происхождения, представитель примитивизма.
*«Борис Ельцин (1931-2007) - Первый Президент России.
Глава 26 Для ласковых зеркал
1970-1992
«И снова – родной Карачев… Да-а, отстают мои огородники от своих «коллег» этой весной, - как сказала мама, те-то почти распродали помидорную рассаду, а у них она только «подошла». И вечером, к завтрашнему базару, набираю её аж два корыта, а утром выхожу в коридор и вижу: мама сидит уже «при параде», но удручённая:
- Время то уже восемь, а мы ишшо дома. - И смотрит горестно: - Мотороллер сломался. Хотела ж давеча Витьке* сказать, чтоб посмотрел его, а он... И на чём теперича меня отвезёть?
Успокаиваю:
- Не огорчайся, сейчас подремонтирует.
Пытается улыбнуться:
- Да ладно… Если не продам... Не корова ж помреть, а растения.
- Ма, надо бросать вам это занятие, - хочу её отвлечь: - Хватит у вас денег прожить с год, а там дело будет видно. Если что, переедешь ко мне, у нас напротив церковь реставрируют, будешь у окна сидеть и смотреть на купола с крестами.
- Да, да, это, конечно, хорошо, - соглашается.
Но тут вдруг заводится мотороллер, я помогаю ей сесть на него, она крестится, а я шучу:
- Ты, маманя, Льва Толстого* переплюнула. Тот в старости на коньках катался, а ты - на мотороллере.
Ничего не ответит и лишь попытается улыбнуться.
А вечером, после удачного базара, сидя на порожке крыднчка, будет упрекать Виктора:
- И чаво мы так мало посадили помидорной рассады? Особенно «Розы». Крепко ж хорошо её бяруть!
- Ма, - засмеюсь: - ты ж зарок давала больше ничего не сеять!
- «Зарекалася свинья… что-то там не есть, а бяжить - два ляжить», - наконец-то улыбнётся, вспомнив народную пословицу.
Под Пасху снова ездила в Карачев и, как только вошла в хату, мама говорит:
- Галь, завтра ж Троица*, великий праздник, надо в хате прибрать, а то дух святой к нам не спустится.
И зачем сказала? Ведь когда приезжаю, сразу этим и занимаюсь. Ну, вымыла полы, убрала в хате, потом подсела к ней, чтобы задать несколько вопросов для своих записок, а она:
- Не, не хочу сегодня рассказывать… перед праздником, как-нибудь потом.
Прилегла на кровать, а меня отправив рвать рассаду:
- Праздник, не праздник, а продавать-то надо. Здоровенная выросла.
И набрала я целое корыто, а потом спрашиваю, когда она сидит на порожке:
- Хватит? Или еще в ящик надергать? Уж очень хороша.
- Не, не надо. А вдруг не продам?
- Продашь. Чувствую, что продашь.
И она согласилась.
А сегодня Виктор позвонил: продала, мол, мамка вчера всю рассаду «нарасхват» и все удивлялась: «И как это Галька угадала?» Сидит теперь довольная и пьёт чай с баранками.
Карачев. С поезда, как и всегда, захожу на базар. Мама сидит у своей коляски, рядом - корыто с рассадой, а в глазах - огорчение:
- Совсем плохо бяруть.
И просит принести в мешочке воды, чтобы полить свои «растеньица». Приношу. Поливает. От худого корыта расползается лужа.
Но все же продала. Виктор привозит ее в половине первого и она, с трудом спустившись с мотороллера, медленно идет мимо курятника, подходит к ступенькам крылечка, останавливается на порожке:
- Ох, хорошо-то как! Полы в коридоре вымыла. – И оборачивается ко мне: – Спасибо тебе, спасибо, хоть душой теперича отдохну.
И лицо светится радостью.
Потом сидит у стола, пьет чай, грызет трубочку с кремом, и вдруг слышу:
- Галь, сколько раз тебе говорила, - выбирает из нее крем чайной ложкой: - Не покупай ничаво этого, не переводи зря деньги, - прихлебывает чай: - Обманывають нас таких-то... во, в дудке этой начинки почти вовси нетути!
Мы с Витькой смеёмся, а она оборачивается к нам:
- Чаво смяётеся?
- Ма, да не дудка это, - наклоняюсь к ее уху: - а трубочка. Тру-боч-ка.
- А хоть и трубочка… - хрустит ею: - Всёодно зря не траться.
И после того как попила чайку, я, как и всегда, подсела к ней, чтобы задать вопросы про жизнь, но услышала:
- А-а, хватить вспоминать. Жисть-то какая была… - И губы ее слегка дрогнут: - Да и кому это нужно?
- Как кому? – рассмеялась, чтобы приободрить: – А внукам твоим, правнукам… Вот прочтут когда-либо рассказанное тобой и будут гордиться.
Ничего не ответит, приляжет. Конечно, «жисть-то какая была»! Да и вспомнить ничего нового уже не может, так что если и спрашиваю, то для того, чтобы уточнить.
Обычно-то как бывает? Когда приезжаю в Карачев, то перво-наперво убираю в доме, мою пол в коридоре, и спешу управиться ко времени, когда Виктор привезет маму с базара.
И вот, опершись на мою руку, она медленно преодолевает четыре ступеньки крылечка, я усаживаю ее в коридоре на табуретку, приношу стакан чая с мёдом, она по глоточку отхлебывает... словно согреваясь, а я начинаю прямо в ее подоле подсчитывать выручку. Потом она проходит в дом, переодевается, ест. Вот так… как ритуал, а сегодня…
А сегодня подхожу к дому, а на двери – замок. Что делать? Ведь как раз и дождь пошёл. И прячусь в теплице, сажусь на перевернутое ведро, смотрю на «растеньица», как мама их называет: «Да, капустная рассада за эту неделю здорово подросла… а вот помидорную надо бы допикировать... да и огурцы уже зацветают, высаживать в парник пора». Но дождь стихает. Выхожу из теплицы, у загончика с квакухой любуюсь цыплятами и тут слышу: в коридоре кто-то скребется, постукивает. Догадываюсь:
- Настасья, ты?
Да, это она:
- Замкнули меня, а сами уехали на базар, - сонно гундосит.
Переговариваюсь с племянницей через дверь, и оказывается: ей уже девять! Господи, время-то как летит!
- А вон и папка едет, - вдруг слышу.
И впрямь, - стук мотороллера. Но его ли?.. Ага, он. Привез маму. Меня они еще не видят, и я наблюдаю, как мама осторожно сдвигает себя с мотороллера, Виктор берет её под руку, ведет к крыльцу:
- Случайно ведь заехал на базар, а ты уже распродалась, - ворчит со смешком: - а то еще часа два ждала бы меня.
- Да вот, - она не отрывает глаз от земли: - дождь, покупателей нету. Думаю, не продам, что тогда с нею делать? Вот и пустила подешевле.
И тут замечает меня. Заулыбалась, заохала и, взбираясь по ступенькам, бросает:
- Захвати там сумку-то...
Приношу. Она тут же, в коридоре, усаживается на табуретку и, не ожидая традиционного чая, вынимает из неё узелок, развязывает, начинает считать деньги:
- Двадцать... Тридцать семь... - Они как всегда в земле: - Сорок... сорок пять, - вытирает их о фартук, расправляет: - Во, вдвое меньше выручила! - И в голосе сквозит нотка огорчения: - Так-то, милая, дождь, холодно... Дай, думаю, подешевше пушшу...
- Да хорошо, что вообще продала! А то б стояла под дождем...
Нет, мои слова мало её утешают, и она до самого вечера нет-нет да скажет: «Поторопилась… продешевила». А тут ещё проглянет солнышко, забежит соседка и - как на зло! – похвастает Виктору: покупатель, мол, пошел, только часов в одиннадцать и у неё всю рассаду по рублю расхватали.
- Пусть не брешить! – взорвется вдруг мама, когда Виктор ей расскажет.
Настасья зальется смехом, а Витька проворчит шутливо:
- Ругается еще, старая! Не стыдно... при внучке-то?
Настасья - еще звонче!
А дождь – опять. Но я, укрывшись пленкой, всё же пикирую помидорную рассаду, да и племянница кончает выбирать оставшуюся из соседнего парника, чтобы освободить его для высадки огурцов… лохматая, в затёртом коротком платьице, в истоптанных грязных башмаках, но такая красивая девочка Настя!
- Что еще делать? - спрашивает у отца.
- Помоги тете Гале пикировать, - бросает тот.
И она садится. Правда, рассада её ложится кое-как, почти не присыпанная землей, ряды - вкривь и вкось, но рассуждает:
- В принципе, пикировать не трудно...
Отбрасывает свою русую прядь за плечо и вскидывает на меня серые глазища, а я улыбаюсь:
- А вот попикируешь часок-другой, тогда послушаем, что скажешь.
Но она уже через полчаса кричит:
- Па, можно я отдохну?
- Отдохни, отдохни, голубка, - стоит тот на порожках, хитро улыбаясь.
И она идет в хату… не распрямившись, широко расставляя ноги, Витька смотрит на неё и улыбается. А дождь уже - ливнем!.. Но когда стихает, снова слышу его голос с порожка крыльца:
- На-астя! Отдохнула, голубка? А то иди-ка пикировать… дождь-то стихать стал.
И та идет. Смотрим на неё из коридора: согнувшись, сидит на грядке под еще моросящим дождем и раскладывает, раскладывает рассаду. Сажусь и я рядом… а когда через час заканчиваем, дождь опять, как угорелый!
Огурцов уродило!.. Перед отъездом домой насобирала аж два мешка. Продаст ли их мама завтра? А тут еще смотрю: кисть руки у неё синяя. И оказалось, что вчера утром, когда садилась на мотороллер, тот вдруг стал валиться на бок, а Виктор хвать её за руку! И вот... Наискала возле дома полыни, обвязала ей руку, а потом усадила на кровать и вот теперь она сидит, рассказывает:
- Спрятала я как-то деньги в валенок, поехала на базар, а тут мужик подходить и говорить: «Все торгуешь, торгуешь… И куда только деньги деваешь!» А рядом - другой: «Куда, куда... Да в валенок прячет». Я так глаза и вылупила: откуда знаить? Но стою, молчу, а он опять: во, мол, одна бабка так-то спрятала свои в валенок, а тут и случись пожар. Схватила его да из хаты. Приехали пожарные, а она бегаить возле них, валенок к груди прижимаить, а потом сунулася в него, а он пустой. Не тот впопыхах схватила! Да заголосила, бросилася к ним: «Голубчики! Вон туда лейте, туда! Там-то мои денежки». – И итожит: – Во как бываить. И куда мне теперича свои девать?
Освободилась я от обычных дел, а мама и просит:
- Принеси-ка узел из коридора... тот, что за шторкой ляжить.
Приношу. Развязывает его и слышу:
- Во, сколько нарядов люди повыбрасывали, - разглаживает что-то на коленях: - Платье-то какое... После войны* я б за него целое состояние выменяла. – Подносит к глазам еще какой-то «наряд»: - А кофта какая, юбка... И совсем ишшо не ношеные!
Подойду, улыбнусь:
- Ношеные, мам, ношеные. Видишь, юбку внизу даже отпустили, но не подшили.
- А-а... Но всёодно хороша. - И погладив её, вытащит из узла еще что-то белое: - А во и шапка. Из шерсти, должно... ка-ак раз для тебя. - Я возьму шапку будто бы заинтересовавшись, а она: - Да ты не сумлевайся, я выстирала ее, чистая она... Шарф ишшо… видишь, какой красивый! Из шелка. Вот только погладить руки не дошли.
- Да-а, - вроде бы залюбуюсь и шарфом: - Хорош! Возьму, носить буду. - Надо ж как-то порадовать? - И шапку возьму, а остальное... Дочка выберит, когда приедет.
И уже завязываю остальное «добро» в узел.
- Куда положить-то?
- Вынеси опять в коридор, пусть там поляжить… на сквознячке проветрится.
Ездила потом и дочка к ней, так мама раскладывала «наряды» и перед ней.
Звонит брат:
- Маманя все турчит* и турчит: «Опять у меня колколец в горле заиграл. Видать, помру скоро». И что с ней делать?
Беру отгулы, еду.
В хате не убрано, холодно. Мама сидит на кровати, лицо измученное, серое, кашляет тяжело, надрывно. А тут еще и бок у неё болит, при кашле аж постанывает.
Как только Виктор растапливает печку, начинаю мыть посуду, пол, потом – лечить её.
А чем? Лекарств она не признает, если и заставлю проглотить таблетку, сразу начнет прислушиваться к себе: тут-то у неё кольнуло, там-то засосало. Ну, конечно же от нее, от таблетки!
Кашель бил её и ночью. Я вскакивала, подходила, когда она «заходилась», и всё вертелось в голове: ну чем лечить? И к утру придумала: ингаляцию надо сделать из того, что есть, - льняное семя, камфорное масло. И мама согласилась. С час терпеливо дышала паром через кулёчек… и кашель стал вроде бы реже, тише. Ещё чем? Во, горчичники надо поставить. Нашла на полке, но они почти осыпались, Виктор пошёл за ними в аптеку, но там их не оказалось. Послала за столовой горчицей. Привез банку. Налепила ей пластыри на грудь... и к вечеру стало еще лучше.
Легли спать. Часов до двух она иногда кашляла, а потом... Проснулась я. Утро. В хате тихо. Виктор спит у порога на раскладушке, а мама? Вскакиваю, крадусь мимо него к её кровати... Дышит! И спит. Слава Богу! И днём опять - ингаляция, только камфорное масло заменяю облепиховым… Кстати, доставала его аж через самого заведующего областным отделом здравоохранения, воспользовавшись его симпатией ко мне. Так вот, капаю это масло в стакан, а мама почти пищит:
- И зачем ты его тратишь на что зря.
Но опять стала дышать через кулечек. А я уже раскладываю помидорные семена в ящики… пинцетиком, по одному. Раскладываю и считаю: надо засеять двадцать три ящика, в каждом - по четыреста семечек, и сколько будет? Но так и не сосчитав, рационализирую: сразу работаю двумя руками, двумя пинцетиками. И получается.
- До вечера ящиков десять разложу, - говорю маме, чтобы приободрить.
- Ну вот и хорошо, - снова еле пищит: - А то вдруг выздоровею, вылежусь, а что ж тогда делать-то, если не посеем?
К вечеру ложусь на кровать расправить спину, а мама по стеночке пробирается посмотреть взошедшую капусту, которой заставлен весь стол:
- Во, по второму листочку пустила, - умиляется: - Теперича не так тянуться будить.
И идет... нет, еле ковыляет назад… дошла до кровати, присела, легла:
- Ох, устала-то как! Так-то, милая, крестьянское дело такое, - укрывается лоскутным одеялом: - Болей, не болей, а коль пора подошла сеять всёодно надо.
Да, подлечила я маму. Надо уезжать. Но в последний миг сорвалась:
- Мам, да что ж на тебе одеяло-то не держится! Холодом же по полу несет, а ты... - И голос мой зазвучал нехорошо: –Укрываю тебя, укрываю, а одеялка всё-ё сползает!
Подошел Витька, присел с ней рядом, приобнял... будто защищая от меня:
- Не ругайся на неё, Галь, - сказал тихо: - устала она бороться.
Сидели рядышком, смотрели на меня, а у меня…
А у меня сердце сжалось: ведь снова надо уезжать от них... к своим.
На полу рассыпана земля, - это Виктор прогревал её в печке, пересыпал в ящики, - и я снова пинцетом раскладываю в них семена. Но к вечеру приехал муж, стоит у порога, смотрит на ящики, на нас… и вроде как не решается пройти дальше. Ну а позже начинает своё обычное: зря вы, мол, снова затеваете эту рассаду… надо пенсию для матери выбивать... надо и Виктору инвалидные выхлопотать. Мама вроде бы и соглашается, но когда он замолкает, слышу:
- А что ж делать-то? В крестьянстве так и трудилися, так и было заведено. Сил нетути, а время сеять подошло, так что ж, болеть чтолича будешь? Да хоть на коленках, а поползешь.
- Ну как же ползти-то, если сил нет? – не унимается Платон: - Нельзя перенапрягаться. Надо подождать, поправиться вначале…
Мама сидит на кровати, смотрит на него, подтягивая сползшую на пол одеялку:
- А если поправляться некогда... Вот на таких-то раньше крестьянство и держалося, теперича так не работають. – И вздыхает: - Вот поетому и есть нечего.
Намереваясь прервать их диалог, говорю ему тихо:
- Платон, навестил нас и хорошо. Поезжай домой.
И тут же проносится в голове: «Господи, до чего же он здесь чужой!» Но прибавляю:
- А если у тебя есть желание помочь, то иди во дворе что-либо сделай.
- А что делать?
- Да торф мёрзлый надо бы в корыте перевезти в сарай, - говорит Виктор.
Ничего не ответит ему мой журналист-писатель, но начнёт собираться. Дам ему латаные Викторовы брюки, стоптанные суконные ботинки. Нет, не захочет он… в них... так и пойдёт в пальто, в чешских ботиночках, а я… Пока он на улице, подметаю пол, мою посуду, Виктор выносит ящики на улицу... Ведь из-за него... для Платона старается!
И часа через два он приходит:
- Двадцать корыт отвез.
Мама ковыляет ему навстречу:
- Ну и спасибо, спасибо тебе. Садись, пообедай теперича.
Я ставлю перед ним тарелку щей, подаю ложку, а он… Он с опаской смотрит на неё: чистая ли?.. а потом… «выхоленный, ухоженный», как мама говорит о таких, уезжает. Уезжает от нас... лохматых, лоскутных...
День-то сегодня пригожий, солнечный! И асфальт дороги быстро стелется под колесами машины. А за рулем - мой сын… серьезный, молчаливый, важный. Купил он этот, видавший виды «Опель», на троих со своими друзьями, и вот везет нас с дочкой в Карачев. И уже подъезжаем к дому, выходим, хлопаем дверцами.
Моё родное старенькое гнездо... Выцветшая крыша, серые оконца, вокруг - изгородь из акаций, покосившаяся калитка... А вот и брат встречает:
- Гляньте-ка! - всплескивает руками.
- Да ты не нам удивляйся, а тому, на чем приехали, - смеюсь, кивая на «Опель».
- Вот это да! – ахает: - Ну и молодец Глеб!
Обходит вокруг машины, садится за руль и, развалясь на сидении, расспрашивает и расспрашивает сына. А мы идем к маме, дочка сует ей в руку банан, я - костыль... черенок лопаты, и уже уговариваем ее спуститься с порожков и посмотреть машину. Ох, как же медленно передвигается! Правая нога - впереди, а левую подтягивает к ней, подтягивает. Но все ж добралась до «Опеля», остановилась. Ничего не говорит и лишь улыбается… Какая же она старенькая! Кажется, что у нее даже сил нет радоваться тому, что внук приехал почти на своей машине.
- Мама, это мы за тобой приехали, - пробую расшевелить: - Давай-ка хоть на недельку к нам! Поживешь, отдохнешь, в ванной отмоешься.
Внучка тоже жужжит над ухом:
- Ба-а, ну поехали! Ба, а то обижусь!
Но она только твердит: нет и нет.
Назад едем вчетвером, - Виктор с нами, - а перед дорогой… Мама что-то шептала над стаканом со святой водой, крестила его, потом Виктор окропил ею машину... ну а теперь дочка в приоткрытое окно просовывает этот стакан, наклоняет и брызги пылью разлетается по ветру. А настоял на этом брат, ибо уверен: именно где-то здесь живет черт и забавляется тем, что устраивает аварии. Слушаю его и душа наполняется теплом: «Как же радостно видеть за рулем сына, рядом с ним брата и только… Жаль, ах как жаль, что нет с нами и мамы!»
Через годы в рассказе Владимира Набокова* «Путеводитель по Берлину» прочту:
«Мне думается, что смысл писательского творчества вот в чем: изображать обыкновенные вещи так, как они отразятся в ласковых зеркалах будущих времен, находить в них ту благоуханную нежность, которую почуют наши потомки в те далекие дни, когда всякая мелочь нашего обихода станет сама по себе прекрасной и праздничной, - в те дни, когда человек, надевший самый простенький сегодняшний пиджачок, будет наряжен как для изысканного маскарада».
Пишу эти записки с надеждой, что когда-нибудь и они «отразятся в ласковых зеркалах любопытных потомков».
*Виктор – Младший сын мамы.
*Лев Толстой (1828-1910) – Выдающийся русский писатель.
*Троица – Праздник, установленный в воспоминание сошествия Св. Духа на апостолов.
*Великая отечественная война. 1941-1945.
Турчать (местное) – Говорить тихо, но часто, настойчиво.
*Владимир Набоков (1899-1977) - Русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед.
Глава 27 Тот, кого нашла
2002
В юности, после долгих поисков спутника жизни, написала в дневнике: «Пусть тот, кого ищу, не будет семи пядей во лбу, но все же… А я стану поддержкой ему. Вот и всё». Так нашла ли того, кого искала?
Будущий муж приехал в наш город из Чернигова, где работал автоматчиком музыкально-мебельной фабрики (после окончания техникума), в редакции газеты «Заря коммунизма», корреспондентом в Казахстане, а в нашем городе, – в «Комсомольце», многотиражке Автозавода, и вот, наконец, занесло его в Комитет по радиовещанию и телевидению, где работала я.
Начинался апрель, но уже зеленели березы, трава была… хоть коси, и мы, делая передачу о геологах, приехали на их стоянку в лес, поднялись на буровую вышку и там, над верхушками молодых елей, он впервые сжал мою руку. Да нет, выходить за него замуж не думала, - ведь у него было уже двое детей. Правда, тогда уже с год он не жил в семье, скитаясь по квартирам (уж очень разными людьми оказались!), но всё равно… А он, разведясь с женой, приехал ко мне со своим другом Николаем Иванцовым в черной «Волге», отвёз меня в небольшой районный городок и там нас зарегистрировали.
А теперь, подборкой эпизодов из дневниковых записок за разные годы, попытаюсь прорисовать его творческую и общественную жизнь.
1969
«Вчера Платон пришел домой поздно, сел ужинать. Молчит. Вижу, что-то случилось. Спросила. Нет, всё, мол, нормально и ушел к себе. Но позже рассказал, что на собрании местных писателей, когда речь зашла о вводе наших войск в Чехословакию* для подавления восстания, он сказал: «Эта акция правительства СССР чудовищна!». А для господствующей партийной идеологи такое высказывание - крамола. Да и на прошлой неделе в прямой передаче на ТВ выдал запретное: взрывать и сносить старую церковь на Набережной - преступление. Секретарю Обкома* Смрновскому это не понравилось, - «Журналист не тем светом светит» - и теперь он давит на моего начальника, чтобы убрал непослушного журналиста. Думаю, что его уволят».
2002
В последующие годы из-за постоянных конфликтов с редакторами, - не хотел писать того, что от него требовали, а, значит, врать, - журналистика для Платона будет почти закрыта. Но оставалось писательство. Первый сборник его рассказов «Добрый город» вышел, когда ему было тридцать три года (в семидесятом), через десять лет - «Минута ясности», и в восемьдесят втором - «Такие разные», в Москве, в «Молодой гвардии». Казалось бы, для провинциального писателя все шло относительно неплохо, но последующие семь лет станут для него и семьи самыми трудными.
1984
«Радостное событие! Платону прислали договор из московского издательства «Современник»*на издание рассказов «Серебряные сопки». Когда говорил об этом, усы подергивались, маскируя улыбку радости. Еще бы! Ведь почти три года вечерами и в выходные просиживал над ним. В такие дни хлопоты по дому и с детьми ложатся только на меня, хотя зачастую с работы прихожу измочаленная и так хочется забиться в уголок, в тишину, но… Но всё же рада, когда он пишет».
1986
«Возвратили мужу рассказ из «Огонька»* и рецензент пишет: «Интересен ваш рассказ подходом к теме. Пожалуй, в современной литературе ещё никто так не подходил. Но вы пишете по-журналистки усреднённо».
- Стиль у меня не хуже, чем у многих писателей, - кладёт в папку листки с рассказами: - Гранин* пишет не лучше, Быков*, Залыгин*...
- Да, конечно, - бросаюсь утешать, а он говорит грустно:
- Но все же иногда теряю веру в себя.
- А чего теряешь-то? Не знаешь, почему из «Огонька» отказ?
Молчит, смотрит в окно.
- Да потому, что… - стараюсь приободрить: - Как там у них? «В современной литературе ещё никто так не подходил».
Ничего не ответил мне непослушный, вытесненный коммунистической идеологией на задворки, писатель.
Всё реже садится за письменный стол, а иногда и скажет: «Кроме еды, ничего больше и не остается», или: «Стареем, стареем, теперь, кроме одной рубахи да штанов ничего боле не надо». А ведь ему только пятьдесят!
1987
«Теперь Платон - член СОИ, Совета общественных инициатив города. Собираются они, человек тридцать, в выставочном зале и разговоры ведут об экологии, - о другом не позволяют соглядатаи нашей «руководящей и направляющей». Но под праздник революции* обсуждали: с какими лозунгами идти на демонстрацию? И решили: «За чистый воздух и чистую совесть!», «Нет строительству фосфористого завода», «Отстоим здоровье наших детей!».
Седьмого было холодно, по тротуару вьюжил снежок, и мы на площадь не пошли, а Платон ходил и рассказал:
- Вначале нас было немного, но по дороге присоединялись люди, - светился радостью: – Ведь наши лозунги на фоне привычных: выполним!.. перевыполним!.. достойно встретим!.. сразу бросались в глаза. Да еще впереди шла твоя семилетняя племянница Настя с куклой в противогазе, так что смотрели на нас, разинув рты, и когда подходили к трибунам, в колонне было уже человек семьсот, а когда прошли по площади и вышли к дамбе, то подошел какой-то мужик и сказал: «Молодцы! Молодцы, что не побоялись»! И теперь разговоров в городе о колонне «зелёных»!
В коммунистическом «Рабочем» большинство сотрудников осуждают Платона за участие в колонне «зелёных», а секретарь райкома партии Дордиева кому-то бросила:
- Надеюсь, вы не запачкались участием в колонне «зеленых»?
Вот так... В нашем красном соцлагере нельзя быть «зеленым».
1988
Вчера Платон написал и отнёс в «Рабочий» открытое письмо-ответ на статью преподавателя Пединститута Илларионова, в которой тот зло и нагло облил грязью СОИвцев, а главный редактор Кузнецов сразу сказал, что едва ли её напечатает.
Платон пришёл домой и прямо от порога услышала:
- Поздравь. Я уже не работаю в «Рабочем». - И рассказывает: - Стал на летучке настаивать на публикации письма, а Кузнецов сказал: «Вот теперь ты и показал свое истинное нутро!» И предложил коллегии проголосовать за мое увольнение.
- И проголосовали?
- Единогласно.
Да еще отправили письмо в местную писательскую организацию с такой характеристикой: «Журналист Качанов не всегда выполняя свои обязанности честно и добросовестно, порой допускал заведомые ошибки… часто в статьях допускал односторонность в анализе фактов, а также явную тенденциозность… присутствуя на редакционных летучках, допускал выпады против Партии и сотрудников газеты… бросил им в лицо: «Вы не коммунисты, а партбилетчики». Да-а, хорошо же редакция разделалась с инакомыслящим журналистом!
1989
Были в гостях у наших друзей Бетовых. За бутылкой водки они рассказывали, как вечерами ходят по подъездам и расклеивают листовки, которые Аристарх отксерокопировал в своем институте: «Черные чернила тем, кто ездит в черных «Волгах!» и «за» кандидатуру Платона». А дело в том, что он в своём институте на собрании предложил Платона кандидатом в местные Советы и собрание проголосовало единогласно.
Вызывали Платона на коллегию «Рабочего», хотели, чтоб извинился за «партбилетчиков».
- Это вы должны извиниться! – сразу пошел он в наступление: - Извиниться за то, что так долго не печатаете мою кандидатскую платформу. Газета - не ваша собственность, а что засели в ней, так это не значит, что вы - полноправные хозяева».
1990
Теперь мой муж - депутат областного Совета и каждый день у него то встречи с избирателями, то митинги, то выступления, вот и сегодня... Сидим с дочкой у телевизора, а он опять собирается куда-то:
- Какую насыщенную жизнь я веду! – вдруг слышим из коридора: - С утра писал рассказ, а после обеда занимаюсь общественными делами. И семья у меня хорошая.
Выхожу к нему. Стоит, улыбается, а я:
- Плюнь три раза, чтобы не сглазить!
И говорю это потому, что наш друг-художник Мохов как-то звонит: «По городу слухи ходят, что Качанова арестовали». Вот мы теперь и волнуемся, когда вечерами долго не приходит.
С 1991-1999
«Приходили к Платону «предприимчивые мужички», как назвал их, создавшие «сексуальную газетенку» (опять же - его) и предложили взять её «в свои руки», сделать «печатной продукцией для интеллектуалов» и обещали создать при ней издательство, где можно будет печатать все, что Платон сочтет нужным. Конечно, заманчивое предложение, но Платон в таких делах робок и недоверчив, - «А вдруг обманут?» - и не согласился, а сказала:
- Знаешь, я так устала от твоей вечной неустроенности, что лучше будет, если пойдешь к Артюхову, когда местный «верховный совет» утвердит его редактором газеты. Ведь собираются же иметь свой орган?
- Ну да, вроде бы собираются. И даже Артюхов уже предлагал мне стать его заместителем, - ухмыльнулся: - А я отказался.
- Чего ж ты так?.. – опешила.
- А-а, впрягаться… Может, еще роман начну писать.
Подумалось: «Да не станешь ты уже писать». Но сказала:
- Едва ли Артюхов найдет журналиста лучше, чем ты. Зря отказался.
Ничего не ответил.
Свершилось! С шестнадцатого апреля Платон работает в газете «Новые известия», - органе первого областного Совета. Утром из окна смотрела на своего наконец-то востребованного журналиста, когда шел к дому, что напротив, - пока там разместилась их редакция, - и думала: неужто идет на службу, которая станет для него последней?
До этого-то сколько ж мест сменил! Прямо муж-шатун.
Вчера был у нас главный редактор вновь созданной газеты Валерий Степанович Артюхов. В «застойное время»* работал он в Обкоме партии и вчера словно хвалился: «Грызся я со всеми первыми секретарями… и с Построченковым, и с Сизенковым, и с Погожиным». Наверное, так и было, ведь свои публикации о коммунистах пишет «со знанием материала» и в статье «Наш пострел везде поспел» разбирал парт аппарат по косточкам зло и ехидно. За бутылкой водки мечтали с Платоном о том, какой станет их газета, какие книги при ней будут издавать, а потом мы пели под гитару. Голос-то у Валерия Степановича хороший, но до чего ж громкий!
В своё время делала я передачи с журналистом Львом Соминым, но теперь он у нас не работает, - после указа о печати* сумел создать свою газету под названием «Новое время». Сегодня, когда пришла домой, Платон протянул мне её: на, мол, почитай первый номер свободной газеты. И читаю: на странице – портреты Сомина и его команды, под ними - кредо каждого журналиста. Пишут о «Школе самоубийц в городе», о «Забастовке в колонии», о СПИДе в области, Чернобыльской* беде, о том, как парт аппаратчики распределяют между собой машины.
- Да-а, молодцы... независимые журналисты, – говорю Платону.
Ничего не ответил мой... всё же зависимый журналист.
Пришел на обед хмурый:
- Конечно, много дурацкого делает наш коммунист губернатор, - прожёвывает котлету, поддевая вилкой макароны: - Много и всякой несправедливости творит, так что можно было бы стать в оппозицию.
- Стань, стань, - усмехаюсь: - При социализме ты настоялся... и насиделся без работы, а теперь те, против кого сражался, опять отлично устроились, а ты... Как тянул свою журналистскую лямку, так и тянешь.
- Да и отдавать свои последние силы за народ, который опять избрал в губернаторы коммуниста, охоты нет.
- Вот поэтому и пиши свои статьи, утверждая моральные ценности, а в остальном...
Ничего не ответил.
В «Рабочем» напечатали статью Платона «Почему я стал умеренным». И пишет в ней о том, что местные демократы выдвигают требования, которые на данном этапе неосуществимы. Вечером подошёл ко мне:
- Встретил знакомого коммуниста, начал хвалить мою статью, а мне так неприятно стало!
- Ну я же тебе говорила, - не стерпела: - что так и будет, так что жди еще «поздравлений».
- Были и еще, - вздохнул: - Бывший парт аппаратчик Лодкин тоже хвалил, – ухмыльнулся, помолчал: – А самый воинственный демократ Саша Белашов уже пишет ответ на мою статью… для газеты Сомина.
- Ну что ж, будем читать и Белашова, – только и ответила.
Ходил мой воитель в воскресенье на митинг партийцев, так решили они «сомкнуть ряды и сплоченной колонной ударить» по хлипким демократам». Рассказывал:
- Около двух тысяч собралось! Орали, доказывали своё, нападали на нас. Мы же лозунги принесли, так некоторые даже бросались на них, чтобы вырвать, - засмеялся: – Хотел и я выступить, чтобы перевоспитать их немного, но куда там! Слова не дали сказать, как и другим СОИвцам.
Сомин в своей газете поместил сердитый ответ Белашова на статью Платона: «Вы предали идеалы демократии и гуманизма, за которые раньше сражались… Вы предали тех, кто верил Вам, шел с Вами в одной колонне, голосовал за вас… у Вас вышла новая книга, я рад за Вас, но только прошу, Платон Борисович: не употребляйте впредь выражения «мой товарищ по «демократической России», Вы больше не имеете на это права». Во как...Отнесся Платон к этому выпаду бывшего «соратника по борьбе» вроде бы спокойно и написал ответ.
Как-то поугасли восторги мужа об их свободной газете и иногда возвращается домой раздражённым. Вот и сегодня рассказал: главный редактор, де, вначале сказал, что напечатает его ответ коммунистическому «Рабочему» за пасквиль на их «Новые известия», потом отдал читать своим заместителям, а те решили, что не надо, мол, отвечать. Наверно, из-за этого весь вечер придирался к детям, ко мне.
Напечатал Сомин ответ Платона Белашову, и в тот же вечер снова стали ему звонить коммунисты и благодарить. Я не стерпела:
- Я ж тебе говорила!..
Ощетинился: нет, всё, мол, написал правильно, всё правда!.. но если каждый ищет в статье то, что хочет, то он, мол, не виноват.
- Да не скажи, - не унялась: – Не всегда правда бывает права, она может вызывать и нехорошие чувства, поэтому с ней нужно обращаться осторожно. Не зря Тютчев* предупреждал: «Мысль изреченная есть лож», а ты всегда ломишься со своей правдой напропалую, вот и…
Ушел к себе, закрыл за собой дверь. Зловещий признак. Ну и, правда, - на другой опять день цеплялся ко мне, к детям.
Неприязнь Сомина к Платону зашла слишком далеко, - в своей свободной газете напечатал побасёнки, и вот одна из них: кормил кто-то свинью под именем Платон Арнольдович, но однажды соседи зазвали эту свинью к себе и накормили еще лучше, вот с тех пор она и живет у них.
- Ну и ну… - обалдела: – Это ж он о тебе! Видать, здорово ты его задел.
И взглянула на него: лицо красное, глаза злые. И тогда поддержала:
- Нельзя было Сомину опускаться до такой степени…
- Это еще что! – блеснул очками: – Встретил его сегодня и говорю: «Лев Ильич, это правда, что у Вас в кабинете портрет мой висит и Вы в него дротики мечете?» А он: «Ну знаете… Что касается Вас, то я пренебрегаю всеми моральными нормами».
- Зря он так… - снова тихо возмутилась: - Ведь своё достоинство этим пачкает. Вожди мировой революции» Ленин* и Троцкий* тоже пренебрегали моральными нормами, и что получили?
Три дня ходил на областную Сессию народных депутатов, а сегодня пришел оттуда взвинченный:
- Представляешь! Немцов, теперешний лидер нашей СОИ, зачитал список демократов, а меня в этом списке не оказалось. Вот наглец! – Сверкнул очками: - И пришлось сказать, что позиций я не менял, хотя и писал об умеренности.
Да-а, похоже Сомин и «иже с ним» нагло мстят Платону.
Семнадцатого марта – всесоюзный референдум: «за» или «против» Союза ССР; «за» или «против» избрания Президента России.
А сегодня на Кургане Бессмертия собралось на всероссийский митинг в поддержку демократов аж около двух тысяч человек! Плакаты весело трепещут на весеннем ветру: «Горбачеву* - нет! Ельцину* – да!», «Кровь Литвы* на совести Горбачева!», «Ельцину отступать некуда, за ним – Россия!», «Долой монополию КПСС*!», «КПСС - к ответу!». Выступал и Платон, хрипловатым голосом почти кричал: советовать, мол, не будет, за что голосовать, но:
- Недавно съездил я в Белоруссию и привез оттуда целую сумку колбасы, мяса. А что это значит? – И голос его надрывается: - А то, что когда малая республика не получает указок сверху, то и живет богаче. Если бы и Россия жила одна, а не в этом огромном и уже неуправляемом Союзе, то и стало бы не хуже, чем в Белоруссии. «Схватил аплодисмент».
Платон вбегает в зал:
- Переворот в стране!*
И снова - на кухню, к приемнику, из которого неслись призывы новой власти и Янаева*. Повеяло холодом, стало сжиматься сердце… А потом и вовсе накрыл страх: что если сразу аресты начнутся? Потом на экране «поплыли лебеди», - стали показывать балет «Лебединое озеро»,* как и во дни похорон очередного высшего члена нашего правителя.
Платон уходит на работу и я на всякий случай крещу его, прощаемся. Но уже через час звоню в «Новые известия» - никто не отвечает. Что, уже забрали? Минут через десять звонит и дочка в редакцию:
- Где папа?
И на этот раз отвечает журналист Новиков:
- В Облисполкоме. Вместе с Артюховым.
Настраиваю коротковолновый приемник, нахожу радио «Свобода*», - утром-то оттуда только и сообщили, что в Москве путч, а вот сейчас идет беседа с юристом Афанасьевым... А в половине первого позвонил Артюхов: Платон все еще в Облисполкоме на заседании Президиума. И через час он пришел, рассказал: убеждал участников заседания не подчиняться решениям путчистов, осудить их, но Президиум хоть и не вынес такого решения, но и не одобрил их.
Пообедав, снова ушел, но часа в четыре опять забежал: с согласия Артюхова ездил готовить к печати призыв Ельцина, - решился все же главный редактор дать его в утренней газете. А путчисты уже издали указ о закрытии шестидесяти газет, радиостанцию «Эхо Москвы», а в остальных намерены посадить цензоров. Успеет ли в «Новых известиях» проскочить призыв Ельцина?.. И утром, в семь часов, Платон побежал в киоск. Ура! Все же вышла их газета с призывом против путчистов! И понемногу начал отпускать страх: значит, что-то у них не сработало, раз не стали сразу закручивать гайки.
Ну, а в среду, в три часа дня, при очень плохом приеме «Свободы», я расслышала: «Только что поступило радостное сообщение: вся шайка путчистов прорывается в лимузинах в аэропорт Шереметьево». Господи, слава тебе!
Вечером прибежал Платон, схватил кусок сала, бутылку водки:
- Отметим победу в редакции!
А по телевизору уже шла трансляция Чрезвычайной сессии Верховного Совета.
Двадцать второго августа Ельцин издал указ о приостановлении деятельности компартии* и роспуске Обкомов. Орган Партии «Рабочий» сразу же открестился от своего учредителя Обкома КПСС, а в «Новых известиях» Артюхов напечатал свою статью «Миллион за предательство». И теперь стоит «белый дом» тихий и безлюдный, с темными провалами окон... но все еще под красным флагом.
Платон пришел на обед, сидит, ест щи:
- Ходят среди журналистов слухи, что в дни путча в КГБ был составлен список на аресты демократов, - пригладил усы: – И как ты думаешь, с чьей помощью?
Нет, я не знаю «с чьей».
- А с помощью коллег из «Рабочего», и самого главного из них редактора Кузнецова, который никогда и не скрывал, что он – гэбист.
Ну что ж, так и случилось бы, если б путчисты победили.
Сегодня, в день «великого праздника Октября», Платон пошел на Площадь Ленина «посмотреть на коммуняк» и что-то уж очень быстро возвратился.
- Ну жена, - слышу прямо с порога: - говори Богу спасибо, что муж живым вернулся.
Раздевается, вешает пальто:
- Как полезли на меня коммуняки, как замахали руками! Да в глаза растопыренными пальцами тычут, в плечо толкают! Кричу: «Что ж это вы делаете! Как уголовники какие!», а они…
Давно не видела таким распалённым своего мужа!
- И ведь просто стоял, ни слова не говорил, а узнали, - расшнуровывает ботинки, ставит под вешалку. - Не думал, что так популярен среди этой…
И пришлось мне в «светлый праздник» поднести ему в утешение стопку водки, чтобы сошла в его душу благодать прощения.
Теперь Платон все чаще ворчит на Артюхова:
- Нет, ничего с ним не поделаешь. Как привык в Обкоме только болтать, так и теперь так же...
А дело в том, что редакция сэкономила сто тонн бумаги. Ну и почему бы не издавать хорошие книги? Ан нет. Валерий Степанович хочет отказаться от неё в пользу коммуниста Поскова, - то-то уже «перестроился» и, пользуясь появившейся свободой, издает бульварные книжонки.
Уже две недели Платон уламывает своего редактора, чтобы самим издать что-либо, как и мечтали вначале, но удастся ли? Сомневаюсь.
Вечером снова пришел хмурый и молча ужинает. Сижу напротив и тоже молчу, - пусть сам расскажет.
- Сегодня Артюхов с Теребовым, - наконец слышу: - уехали куда-то пить, а меня не пригласили.
- Ну и чего ты переживаешь-то?
- Да я не переживаю, но все ж...
И замолкает, жует, опустив глаза. Становится его жалко. Чем утешить? Мягко, очень мягко говорю:
- Платон, ты не для таких компаний. Ты не светской болтовни человек. С тобой всегда напряженно, ответственно, - стараюсь польстить.
И он вместе с яичницей пока проглатывает это. Тогда, заваривая чай, крадусь дальше:
- Отдыхать с тобой в одной компании неудобно, вот-вот переведешь всех на серьезные разговоры, поэтому люди и сторонятся тебя. Я сама такая. Но разница между нами в том, что я - кошка, гуляющая сама по себе, а ты вечно стремишься сбить вокруг себя коллективчик. Ну нет таких людей, которых можно было бы объединить твоими моральными принципами, нет!
Выслушал. Ничего не ответил. Стал рассказывать, что, мол, коммуняки совсем обнаглели и на сегодняшней встрече с депутатом-демократом Верховного Совета кричали: «Этот козел Ельцин!..», да и самого депутата оскорбляли.
- Ну, что оскорбляли, это еще не страшно, - тихо сказала: - Вон, когда Прасолов собирал в Карачеве подписи за референдум о земле, то ему звонили домой и даже убить грозились, на что...
- Да брось ты! – прервал: - Врёт он.
- Думаю, что не врёт, - терпеливо возразила: - Еще с детских лет знаю его, очень прямой человек. Помню, все стихи свои Виктору носил...
- Все равно сомневаюсь, что говорил правду.
- Вот-вот, еще эти твои вечные сомнения... Жалуешься, что не берут в компании. А как тебя брать, если даже я!.. и то, разговаривая с тобой, вечно настороже: поверишь или не поверишь? И уж если согласишься, то аж сердце от радости ёкнет. - Смотрит на меня, чуть улыбаясь: - Чего лыбишься? Да-да, именно так. А как ты думаешь, приятно ли говорить с человеком, который сомневается в каждом твоем слове? Вот так и им, твоим коллегам, - говорю все это мягко, улыбаюсь, наливая чай в кружки: - Ну неужели так уж трудно хотя бы промолчать, если не веришь? Нет, тебе обязательно надо опровергнуть!
- Да, все так, - кивает головой, но тут же цитирует: - «Платон мне друг, а истина дороже*».
- Ну, раз истина тебе дороже, то и оставайся с ней.
Что ответит? Нет, пока молчит. Тогда продолжаю:
- Но учти, не зря люди создают мифы, легенды. Значит, нужно им это… значит, живет в них потребность в неправде.
Замолкаю, искоса наблюдаю за ним: не взорвется ли? Нет, слушает спокойно. И делаю последний аккорд:
- А ты еще и пропорцию не соблюдаешь. Конечно, что-то надо опровергать, а что-то и нет. Отстаивай большую правду, где это необходимо, а в мелочах...
Нет, как раз в этом не соглашается и уходит смотреть «Вести», а я, домывая посуду, закругляю свои соображения: «Истина ему дороже. Смотря какая истина!» Раскладываю на поддоне вилки, ложки: «Вон, для Павлика Морозова* истиной было строить колхозы, поэтому и на отца донес». Вытираю руки, снимаю фартук: «Нет, уж лучше наоборот: истина - истиной, но отец мне дороже… но друг дороже… но человек!»
2002
В асфальтированном прямоугольнике, который так уютно распластался под плакучей ивой и виден из кухонного окна, опираясь на бамбуковую палку, медленно и прихрамывая прогуливается Платон.
- А ты не страдаешь оттого, что не пишешь статьи, не ходишь на службу? – спросила его сегодня.
- Не-а, - ответил… и весело так!
- Ну что ж, и слава Богу.
А ведь не зря спросила…
Месяца два назад встречали мы Новый год у дочки. Внучка кувыркалась на полу среди разбросанных подарков, мы пили шампанское, потом - кофе с тортом… Ну, а около часа ночи дочка повезла всех в парк. Взрывались и взрывались петарды, дед пританцовывал под елкой с Машкой на плечах, а где-то около двух пошли мы к машине, чтоб ехать домой... Нет, и до сих пор не могу выбросить из памяти картинку: Платон взлетает над капотом машины, падает на дорогу... лежит, голова в крови, глаза открыты, но нас не видит... люди вокруг, Галя возле него, ее вскрик: «Папа, держись! Папочка, не уходи от нас, держись!»… скорая помощь, носилки… Потом - несколько дней ежеминутного ожидания: как он?.. что с ним будет?
Но, слава Богу, всё позади. И синяк под глазом понемногу светлеет, и ребра срастаются. Вот только - полусогнутая нога, костыль из бамбуковой палки... Смешной он с ним! И стареньким кажется… с седой-то бородой. Предложила как-то: давай, мол, покрашу, будешь как огурчик! Нет, не хочет «как огурчик»... Ну, не хочет, так и не надо, - не в бороде дело. Главнее то, что, отойдя от своей общественной деятельности, не страдает. Да и из «Новых известий» уволился и теперь сидит в своей комнате, читает, смотрит Новости, иногда выходит на прогулки. А совсем скоро пригреет солнышко, растает снег и на даче начнется для него «весенняя страда». Может, и надо жить, как советовал Федор Иванович Тютчев?
Не рассуждай, не хлопочи!
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть чему, то будет.
Живя, умей все пережить:
Печаль, и радость, и тревогу.
Чего желать? О чем тужить?
День пережит и - слава богу!»
2012
В молодые годы мечталось: стоит только встретить долгожданную любовь, как поселится она в душе навсегда. Но, увы. Оказалась, что правда – у Владимира Маяковского*: «Лодка любви разбилась о быт». Вот и наша разбивалась, давая течь, с которой надо было что-то делать. (А, может, по-другому и не бывает?)
И любовь моя была каким-то душевным надрывом, перетекая в каждодневную работу души, когда надо было думать о выборе следующего шага в наших отношениях, «подставлять плечо» при очередных увольнениях и неудачах мужа, снося постоянную нехватку денег. И порою всё это становилось настолько тягостным, что мираж любви рассеивался, а вместе с ним и радость бытия. Но пока Платон писал рассказы, повести, последний роман «Недостойный», пока работал в газете, у нас оставалась много общего в восприятии мира, - было о чём поговорить, поспорить. Но дети выросли, создали свои семьи, Платон стал простым пенсионером, а писать об этом… Да нет, можно - и об этом, но то была бы совсем другая история.
*Ввод войск Варшавского договора в Чехословакию 21 августа 1968 года.
*Обком - Областной комитет Коммунистической партии Советского Союза.
*«Современник» - Советское, а затем и российское издательство.
*«Огонёк» - Общественно-политический и литературно-художественный журнал.
*Даниил Гранин (1919-2017) - Писатель, киносценарист.
*Василь Быков (1924-2003) – Белорусский писатель, участник войны.
*Сергей Залыгин (1913-2000) - Писатель и общественный деятель.
*7 ноября – Праздник большевистского переворота 1917 года.
*Застойное время (Период застоя) – Период замедления социально-экономического развития страны при сохранении относительной стабильности в политической сфере (около 1964-1985 годов).
*В декабре 1991 года был принят Закон РФ "О средствах массовой информации", в котором разрешалось создавать газеты частным лицам.
*Чернобыльская авария на АЭС – 26 апреля 1986 года.
*Фёдор Тютчев (1803-1873) - Лирик, поэт-мыслитель, дипломат.
*Владимир Ленин (1870-1924) - Глава советского правительства (1917-1924).
*Лев Троцкий (1879-1940) – Самый близкий к Ленину организатор Октябрьской революции 1917 года, активный создатель Красной армии.
*Михаил Горбачёв (1931) - Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1985-91, президент СССР в 1990-1991 годах.
*Борис Ельцин (1931-2007) - Первый Президент Российской Федерации.
*Столкновения в Литве.
*КПСС – Коммунистическая Партия Советского Союза.
*Попытка государственного переворота 18-21 августа 1991 года.
*Геннадий Янаев (1937-2010) - Во время событий 19-21 августа 1991 года являлся и. о. президента СССР и фактическим руководителем ГКЧП.
*«Радио Свобода» - Радиовещательная организация, финансируемая Конгрессом США.
*23 августа 1991 года - Указ Президента России Б. Н. Ельцина о приостановлении деятельности Коммунистической партии на территории РСФСР.
*«Платон мне друг…» - Авторство фразы приписывается греческому философу Сократу, который произнес: «Следуя мне, меньше думай о Сократе, а больше об истине».
*Павлик Морозов – мальчик, донёсший на своего отца в годы раскулачивания крестьян (с 1928 года).
*Владимир Маяковский (1893-1930) - русский и советский поэт.
Глава 28 И вот тогда...
1972-1992
«За окном мороз под тридцать, а в мой день рождения на столе - три алые розы.
От Володина Володина. Когда вхожу в зал, сразу тянусь к ним. И летом были такие же - от него».
2002
А приходил к нам этот сварщик по профессии и писатель по мироощущению всегда нежданно-негаданно с маской какой-то озабоченности на лице, но знала: могу прямо сейчас заставить сбросить ее, только надо сказать… ну, например:
- Воло-один! Ну какой же ты загорелый, подтянутый!
И тут же вспыхивала его улыбка, он приглаживал свой почти рыжий ежик волос, серые глаза смущенно поблескивали из-под очков, и нас сразу же связывал тот самый шутливый диалог, в котором было легко и уютно.
А пришел он к нам как-то после семинара начинающих литераторов, которые иногда проводились при местном отделении Союза писателей, - просто позвонил мужу и сказал, что хочет поговорить с ним о своих рассказах, - и с тех пор стал для нас тем человеком, с которым не боялись спорить обо всём, - такие, как он, не предают. Но, к сожалению, года через два уехал он с семьёй в Вязьму и иногда, навещая мать, забегал и к нам.
1982-1992
«Сегодня приходил Володин, а Платон как раз уехал в командировку. Накормила его гречневой кашей с тушенкой и моим неудавшимся пирогом.
- Вот люди! – улыбнулся: - Такие пироги!.. и в будни едят!
- Бессовестный! – проворчала: - Не мог уж промолчать.
Засмеялся.
Потом пошли с ним в кино на «Сто дней в Палермо»*, по дороге всё рассказывал о брате, который был заводилой среди окраинных ребят. И хулиганили они так: вспрыгивали на платформу поезда с арбузами, сбрасывали их, а потом лакомились. Когда брат вырос, поступил в мореходное училище, стал плавать по заграницам, брал с собой то, что можно было обменять на мохеровую пряжу, а когда возвращался, они её продавали. Но такие «махинации» государство запрещало, вот и попался, а Володин всю вину взял на себя, за что отсидел три года. Брата всё равно списали с корабля, устроился он экспедитором на мясокомбинат, где «совали ему большие взятки», но ему это надоело и ушел оттуда. Начал играть в карты, снова появились деньги, однажды проиграл двенадцать тысяч и скрылся. «Игроки» его искали и даже приезжали к матери: «Где он?», но поняли, что та не знает. А Володин знал, ездил к нему, но недавно брата снова арестовали и сидит теперь в Риге под следствием.
- Да-а, - шагает рядом, глядя под ноги: - брат рос с развитым чувством собственного достоинства. Я не такой. Всегда был унижен и робок, вечно давали мне какие-то клички паршивые...
И снова сидели мы с ним на кухне, ели грудинку, доедали пирог, а он всё пересказывал содержание каких-то боевиков, которых насмотрелся у соседа по «видику», - о девицах, пьющих кровь своих любовников, о мужиках, мстящих всем бабам.
- Слушай, Володин, - взмолилась наконец: - зачем ты всё это… мне?
А он – опять. Боялся молчать?.. Когда уходил к поезду, протянула ему не распитую нами бутылку вина:
- Возьми свою «Медвежью кровь», с братом допьете.
А он:
- Если еще раз скажешь… разобью об угол.
И зашагал вниз по ступенькам: в одной руке - портфель с яблоками, в другой - термос с козьим молоком «для младшенького: «Уж очень аппетит у него плохой.
Сон Платона.
Володин строит дом и сидит на стропилах, но в руках не топор и не пила, а какой-то круг вроде руля… и размахивает он этим кругом вокруг головы, словно хочет набросить на одну из собак, которые сворой носятся вокруг дома… но вот они уже лезут к нему, прыгают с тупеньки на ступеньку по каким-то черным лестницам, и тогда Володин вскакивает, бежит по бревну и… падает в недостроенный дом.
Приезжал Володин. За пивом рассказал: когда на мотоцикле попал под машину, то сразу - ощущение отстраненности, полета и встречи с чем-то позарез нужным!.. Но потом все исчезло. И уже помнит, как ползал с зацепившимися за шлем очками, с которых капала кровь, скорую помощь, в которую залез сам, прилег и сразу - забытьё. А позже – только вопрос хирурга: «Ехал на мотоцикле с кем-то или один?» Через несколько дней - опять на операцию, а температура держится. Что делать? Стал сбивать ее ногтем - по градуснику. Взяли. Кайф после укола!.. И только издалека, размыто - голос знакомой сестрички: «Володечка, не больно? Не больно, скажи!.. Го-во-ри!» Когда хирург начал долбить кость, то в голове сверлило: «Еще, еще один удар и скелет рассыплется». От страха вцепился в стол, а потом… Потом в чёрных трусах, по стеночке, шёл по коридору с загипсованной рукой в сопровождении двух медсестёр, но в палате стал играть в шахматы с каким-то мужиком. Выиграл раз, другой, а к концу третьей партии затих, прикорнул, - боль адская накрыла. И держала два дня.
Рассказал Володин всё это, а Платон встал, открыл форточку и... обернулся, а губы синие, бледный! Уложила на диван, дала понюхать нашатыря.
Проездом из Москвы навестил Володин с тремя красными розами - для меня.
А еще принес свой рассказ о рабочем классе и, небрежно бросив листки на диван, сказал:
- Писал, и самому было противно.
В ожидании нашего «приговора» ушел вздремнуть в зал. Платон терпеливо дочитал до конца, а я добралась только до тринадцатой страницы и когда «автор» пришел за «рецензией», только и сказала:
- Володин, зачем ты это сделал?
- Хотел написать такое, чтоб напечатали.
И брезгливо сунул листки в портфель. Посмотрела я на него, на Платона... и так жалко их стало!
До поезда оставалось еще часа два. И снова сидели мы на кухне, пили чай, но Володин был тих и подавлен. Потом Платон засобирался проводить его, а я сунула ему баночку малины, - в утешение - которую вчера принесли из леса.
Из его письма:
«Платон, ты – зануда. Но ты мне нужен, чтоб было кому приподнимать над пропастью жизни». И дальше - о Высоцком*, о Высоцком: «Великий поэт»! Если бы рядом был, сказала: «Володин, да не поэт он!.. а явление, из трех слагаемых: поэта, только не великого, певца непривычного и актера, и все эти слагаемые для нас – словно ветер освежающий».
Заезжал Володин. Всё топал за мной по квартире, говорил комплименты. Когда Платон ушел на кухню мыть посуду, а я взяла вязанье, села в свой любимый уголок дивана, то присел напротив и я услышала:
- Если бы ты была моей женой, то… погиб! Всё ходил бы следом и смотрел на тебя.
- Володин, ты что? - посмотрела ему в глаза, улыбнулась.
- Вот так... - даже не отвёл взгляда: - Кстати, ты сейчас очень здорово освещена этой лампочкой.
Потом попросил мои фотографии, перебирал их, подолгу всматриваясь, и, наконец, молвил:
- Ты сейчас лучше... наполненнее, - сходу выдумал определение: - Наверное, если б встретил тебя в молодости, то и внимания не обратил.
- Обратил бы! – засмеялась: - Обратил, как миленький!
Остался ночевать, сказав, что будет писать и попросил заварить термос крепкого чая.
И уж не знаю, писал ли? Но утром, когда встала, был уже одет. Быстренько-быстренько засобиралась к поезду и я, - надо было съездить в Карачев, - он же сидел за закрытой дверью, а когда вышел, то глаза у него были... словно только что объяснился в любви.
Из его писем - Платону:
«Скажи жене, что я уважаю ее, и даже, может быть, люблю. Скажи ей, что я не поскупился бы бросить к ее ногам полмира, но вот на ту штуку, что обещал, (расписной чайник, если выйдет книга), пусть пока не рассчитывает. Мне возвратили рукопись из издательства на доработку, а я не хочу этого делать и бросил ее в стол».
... «Извини, что не смог заехать, надо было попасть на семинар молодых писателей в Смоленск. Когда-то, на таком же семинаре в Брянске, встретил тебя, а теперь никого не встретил, - значит, идиотизма прибавилось».
... «С книжкой моей до сих пор не ясно: то ли будет, то ли нет? Но даже если и будет, радость невелика. Урезали её вдвое или больше, листков пять осталось после контрольного чтения, и от этого враз пропало настроение интересоваться её судьбой. Плюнул на эту канитель и живу, не забивая себе голову пустяками».
Мой сон.
Прямо посреди поля - пустой, полуразвалившийся сарай… и я сижу у его широкого проема, жду, чтобы за кем-то послали лошадь с телегой, но вдруг слышу голос Володина: «Лошадь и сама дорогу найдет, но лучше, если на ней кто-то поедет». И эти «кто-то» - деревенские ребята, у которых спрашиваю: «Так кто ж из вас поедет-то?» Но тут подходит Володин и в руке у него две конфеты: «На... - протягивает их мне: - это для тебя.
А конфеты эти в затертых обертках, прилипших к ним… я не хочу их брать, но Володин грустно смотрит:
- Возьми. Я их так долго носил с собой, что пропитались потом моим и кровью.
И я беру… и разворачиваю одну… а на ней и впрямь бурые пятна. Ну как взять в рот… такую? А Володин стоит и смотрит на меня при-истально так, с вопросом… я медлю... но все ж надкусываю одну.
Из Смоленска Володин заехал к нам и сидит напротив какой-то нахохлившийся, смурый, но вижу: исподтишка наблюдает за мной, а чуть позже слышу:
- Что это ты так помолодела? Влюбилась что ли?
- Да нет, Володин, - засмеялась: - к сожалению, не в кого. Просто я в отпуске вот уже целых десять дней!
За чаем вроде бы оживает, рассказывает о писателях Смоленска:
- Ругаются, сволочи, матом, болтают чёрт-те-о-чём, и от этого на душе хмарь и пустота остались. Правда, предложили поставить мой сборник в план на будущий год, - прихлебывает пиво, пощипывает сушеную рыбину: - но ведь ни хрена не стоят их похвалы и сочувствия. Ну, скажи, если я талантлив, то какую помощь можно ждать от них? Это же нелепо. А если бездарен, как они, тогда пусть кто-либо посыплет мне голову пеплом и... аминь.
Телефонный звонок. Снимаю трубку:
- Володин, ты?.. И уже идёшь к нам? Ну, ты, как всегда, словно снег на голову! – почти шучу.
И пришел. Стоит у порога мрачный, бледный, с кругами под глазами. В руках - коробка, перевязанная бечевкой и, не поднимая глаз, не улыбнувшись, протягивает её мне:
- Обещанное... Помнишь? Если книжку издам.
Чайник!.. Развязала бечевку, заохала, заахала:
- Воло-один! Красота-то какая!
Передала чайник Платону, подошла к нему, расцеловала в щеки:
- Ну, спасибо! Ну, с выходом книги!
Улыбнулся, махнул рукой, прошел в зал, сел на диван:
- Перекладывал у матери печку. Вкалывал два дня. Устал, как чёрт! – Тронул диван рядом, взглянул на меня без улыбки: – Иди, присядь. Хоть посмотрю на тебя.
Сажусь. Вошёл Платон, спросил его о книге. Володин достал ее из дипломата и почему-то дал мне. Рассматриваю, ворчу:
- Оформлена плохо... серенькая, как пособие по огородничеству.
Да, согласен. А рад ли, что держит в руках? Нет. Никакой радости.
- Свет же не перевернулся после её выхода?
Еще и боится, что не раскупят.
- Да не волнуйся, - утешает Платон: – Раскупят. Сейчас всё раскупают.
- Будешь ли писать рецензию на себя? - спрашиваю.
Не-ет, даже и не подумает, надеется, что её заметят и так.
Посидели, выпили за его книгу, - понемногу ожил, расшевелился и стал прежним Володиным. Ну, как же. говорили-то о начинающейся Перестройке*. И говорили громко, крикливо, забывая о еде.
Потом Платон пошел мыть посуду, а Володин с трагической миной стал исповедоваться: невыносима раздвоенность на работе, - «Работяги - ограниченный народ!» - и с женой нелады, - «Ведь живет совсем другими ценностями.» - поэтому часто думает о самоубийстве. Но единственное, что удерживает, так это дети, без них себя не мыслит и каждое утро ему надо делать с ними физкультуру, а вечерами слушать музыку, - «И как доверить их жене? Что бы приучила рвать куски от жизни?!» Нет и нет! Он сам будет внушать им вечные ценности, хотя и обесцененные, но вечные, - «А там пусть сами разбираются».
Прислал письмо: «Платон! Выпустил и ты свою книгу. Поздравляю. А теперь забудь о ней».
Был бы рядом, ответила бы: «Володин, ты - болван. Разве можно так?..»
Из его письма:
«Платон, помнится я оставил у тебя свое исследование на предмет роли Ленина* в судьбе России или, как назвал его: «Читая-перечитывая», но ты, вероятно, по занятости своей, не прочитал. Возьми-ка тогда «Октябрь»* номер шесть, прочитай повесть Василия Гроссмана* «Все течет» и у тебя отпадет надобность читать моё исследование, потому как у него - то же, только грамотней и убедительней».
Проездом из Москвы навестил Володин. Сидели на кухне, он ковырял вилкой холодец и рассказывал о своей поездке:
- Пришел к нему. Мой рецензент сидит в вязаной кофте и зачуханный какой-то. Но проговорили часа два о моей повести. Дельные замечания подсказал. Попросил еще и рассказы, ну, а я, как дурак!.. назад, в Вязьму, схватил их, опять - к нему, а он почитал и: «Рассказы ученические. Но ты не отчаивайся, привози ещё. Правда, меня уже не будет… «уйдут», но отдай другим, рано или поздно напечатают». Перед ним лежали мои румяные теплые булочки, а он поглатывал пиво, чмокал губами и шелушил вонючую рыбину, которую оставил у нас еще в свой прошлый приезд. Платон всё поглядывая на неё, подергивая усами, а потом не выдержал:
- Ты все булки нам провоняешь своей нескончаемой рыбиной.
А я еще и подвякнула:
- Вот уедет Володин, а запах от неё еще до-олго будет у нас висеть... как память.
На что он ничего не ответил, но когда Платон снова бросил: «Да хватит тебе ерунду эту обсасывать, лучше булки ешь!», то, не поднимая глаз, сказал:
- Ну что вы... ребята?
А я... А мне сквозь землю провалиться б?
Потом Платон ушел на собрание СОИ (только что созданного демократами Совета общественных инициатив), а Володин протянул мне пачку листков:
- На, почитай… мой новый рассказ, - ухмыльнулся: - Может, что-то дельное подскажешь, посоветуешь.
«Две встречи». Мальчик слушает игру местного композитора, и он пробуждает в нём душу. Но годы, годы... И снова встреча с этим композитором в столовой, - видит, как его божество пьяным выводят на улицу.
Кончаю читать… Какое-то время сижу и обдумываю: что сказать? Потом иду на кухню, завариваю чай. Входит и Володин. Садится за стол, смотрит на меня, молчит. Ставлю перед ним чашку, наливаю чай… и, наконец, не выдерживаю:
- Да понравился, понравился твой рассказ!
И говорю о том, насколько правдивыми кажутся характеры героев, о стилистике:
- Вот слушай: эта фраза короткая, - зачитываю: - И эта - тоже. А эта бесконечно длинная, тяжелая, вроде как играл-играл польку и вдруг – вальс, а нужно ли такое?
Соглашается: да, не нужно.
- И еще... Ты рассказал о драме посредственности, но, может, изменить финал? Да, герой - посредственность, но ведь сумел же заронить в детскую душу искру божью? Значит, не зря прожил.
Закивал головой.
Потом пришел Платон, сидели они на кухне, пили чай с медом, спорили, а я, уютно устроившись в своем уголке дивана и укрывшись пледом, смотрела концерт Бориса Штоколова*.
Ушел Володин к поезду в двенадцатом часу ночи. На прощанье чмокнула его в щеку.
Выпили. Потом Володин, закрывшись в комнате Платона, долго говорил со Смоленском. Вышел, сел:
- Вы - мои друзья. Скрывать от вас не буду. Влип я.
И оказалось: в Смоленске есть у него некая Надя и вот… Написала она ему письмо «весьма пылкое», а оно и попало жене в руки.
- И ведь никогда мою почту не трогала, а тут... - Глотнул стопку водки, хрустнул огурцом. - Узнала, достала, выведала её телефон, долго говорила с ней ласково, спокойно... а теперь гонит меня из дому.
Он тычет вилкой в жареную картошку, какое-то время молчит.
- И это бы ничего, но дети! Я же без них жизни своей не мыслю! Я же без них… Нет, даже не представляю, что моя плоть, кровь моя остались ей?! Чтоб она по-своему их слепила, по-торгашески? - Брезгливо жует кусок сосиски: - Я же вместе с ними музыку слушаю, они уже сонаты Бетховена* узнают!
Советую банальность:
- Уйди от жены, Володин. Или забудь ту, что в Смоленске.
- Нет, и не советуй, - бросает мрачный взгляд, тянет паузу: - Думаешь, меньше тебя соображаю?
Да-а, и впрямь...
Платон начинает мыть посуду, а мы с ним переходим в зал:
- Володин, - все же пытаюсь еще раз посоветовать: - а, может, любовника жене подбросишь?
- Ты что! - вроде как пугается: - Это же подлость!
- Зато вы будете квиты и жизнь, может быть, наладится.
Нет и нет!.. Тогда догадываюсь:
- Володя, так ты против моей подсказки не потому, что это подло, а потому, что тебе страшно потерять жену?
Ну да, жена как женщина, ему дороже и соблазнительней, чем Надя, но та может и о литературе порассуждать, и рассказы перепечатать.
- Слушай, - вдруг вскидывает на меня глаза: - а, может, мне просто удавиться?
Остался ночевать, чтобы посмотреть «Взгляд»*, а ночью, когда мне не спалось, слышала его постанывания за стеной... или показалось? Утром уехал, не разбудив нас, - услышала только, как клацнула замком дверь.
Пришел и на другой день хмурый, взъерошенный, молча прошел в комнату Платона:
- Ушел вчера от вас… думал: приду домой, сяду, допишу рассказ. И «дописал». Как пошло!
Помолчал, встал, прошелся туда-сюда, сел:
- Этот юбилей сестрин чуть кровопролитьем не закончился!
Посмотрел на нас, ожидая вопросов и, не дождавшись, продолжил:
- Ну, посидели мы втроем… сестра, её новый муж Никола, выпили, а она и начала его поддевать из-за дома, который недавно купили. Что ни фраза – шпилька, что ни слово - подковырка. Он не сдержался… матом - на неё. Она - на него… Ну, и пришлось бросаться защищать ее... сестра же! Короче: собрался Николай и ушел к себе на квартиру.
Снова замолчал, пальцами постучал по коленке:
- Она считает, что этот дом - её, потому что куплен за её деньги... наворованные, кстати сказать, деньги, а то, что Николай дом этот весь переделал, свои силы в него вложил, для нее - ерунда. Не признает его хозяином и баста! Сережку, сына своего, против него настроила, теперь и дочку настраивает. А Сережка хоть и не родной ему, но он квартиру свою на него записал! – Горестно помолчал: - Видно, сестрица хочет, чтобы мы с братом этого Николая прикончили. Когда это понял… Обалдел! – И словно выдохнул: - Вот до чего людей деньги доводят!
Посидел, покачиваясь и обхватив голову руками, опять заговорил: да и с писательством, мол, трудно, публицистика надоела, рассказы не пишутся... и с женой опять нелады, и мать с сестрой совершенно чужими стали, не сказал им даже, что книгу издал.
- А вот Николаю сказал. И он, хоть и простой мужик, работяга, а разбирал мои рассказы, - уж совсем горестно закончил свой монолог-жалобу.
Но вдруг неожиданно улыбнулся, взглянул на Платона:
- Вот разведусь с женой и приеду сюда. Буду у этого Николая в квартире сидеть, писать. Да и если к вам приду… примите? – взглянул пытливо.
Уходил еще засветло, - надо ему было до отъезда передачу отнести Николаю, а то «Сидит там голодный».
- Ну, Володин, до встречи! – обняла его, шепнув на ухо: - Приезжай к нам «сидеть и писать». Будем рады.
Из писем Володина - Платону.
«Вот и свершилось: ушел я из дому, развелся с женой, оставил ей всё, кроме одежды, двух десятков книг и пишущей машинки. Но если честно, ушел не я, а меня выперли. Жена. Всей мощью своей неприязни, ежедневной агрессии. И хорошо сделала. Ведь начал помаленьку опускаться, поддаваться душевной лени. Читать не хотелось, писать тоже, а тут по телевизору - то новый фильм интересный, то старый замечательный. Так и шли дни. И в каждый из них думалось: вот-вот встряхнусь, вот-вот... Но встряхнули. Теперь - конец растительной жизни. Но это вовсе не значит, что на душе поют свирели. Тяжело. Тяжело оторваться от уюта, нарушить уклад, уйти из своего дома в никуда.
Но особого страха не испытываю, а если и подступает, давлю его такими мыслями: мне уже за полста, осталось жить ничтожно мало, можно сказать - считанные часы, и тратить их лишь на то, чтоб размышлять: что будет завтра? К тому же, в происходящем видится рука Провидения, и говорю это вполне серьезно. Выталкивающая злоба жены явно была неспроста и в связи с этим часто в голову приходило из Библии*: «И ожесточил Господь сердце Фараоново...». Если бы Фараон был с иудеями пообходительней, вряд ли бы они решились на исход. Господь ожесточил сердце и моей фараонки, но зато сразу же, как только решил узел этот разрубить, расположил ко мне сердца друзей и Юра Родиченков сказал: живи у меня, сколько надо, да и товарищ по работе Витя Смирнов нашел замечательного деда, который отдал мне комнату с мебелью и даже с постелью. А вскоре и жена Павла Пропалова предложила: «Володя, у меня сестра уехала на полгода к дочке, перебирайся-ка в её квартиру», что я и сделал. А с дедом не распрощался, - ходим друг к другу в гости распить бутылку с получки моей и с его пенсии.
Прости меня, Платон! Ты знаешь, как я тебя люблю и уважаю, но в вопросе боготворчества ты все же дубоват. Твой Бог примитивен. Я же (люби или не люби меня за это) считаю, что мы в большой мере ведомы Небесами. Короче, я отдаюсь в руки божьи и пусть будет воля Его: пожить ради служения Ему или подохнуть под забором».
«Прости, дорогой, что пишу только тогда, когда ты мне очень нужен, - чего скрывать?
Я пока в депрессии. Семью потерять – не шутка. Признаюсь, слаб. Не достает мужества героя «Жертвоприношения» Тарковского* - собственной рукой поджечь свой дом, чтобы возродиться для новой жизни. Понимаю: произошедшее - большое благо. Но ничтожная душа скулит, как собака, которую отстегнули от упряжки, воет в ностальгии и тоске по рабству из страха перед свободою. Пишу тебе в общем-то не для того, чтобы выжать из тебя слезу. Знаешь ли, само по себе интересно наблюдать период двойной жизни. Ведь только на железной дороге возможно: перевел кто-то стрелку и состав пошел, скажем, на Энск, а вот внутренняя жизнь наша не меняет направления сразу, - стрелка уже переведена, а часть твоих помыслов и чувств еще грохочут в одну сторону, часть – в другую. У некоторых, я полагаю, такое длится годами. Несчастные! Я же надеюсь, что сумею собраться в один, крепко сцепленный «состав», и силы мне придется тратить только на преодоление подъема. Как сказал великий поэт Высоцкий, портрет которого ношу с собой с квартиры на квартиру: «Вперед и вверх, а там...» А что, кстати, там? Сказать ли тебе, примешь ли, поверишь ли? К чему стремлюсь, чего хочу? Не мир осчастливить открытием Америки или закона тяготения; ни славы, - моей душе комфортней жить в тени; и уж не «короны», - малейшая власть тягостна и ужасна. Хочу лишь одного: прощения Господня. И смерти не боюсь. А боюсь, что когда предстану перед Богом, то он с презреньем скажет: «Что ж ты, мудак? Я дал тебе жизнь, а ты потратил её на дремотное лежание на диване; я сотворил тебя своим подобием, а ты прожил, как червь ничтожный, перепуская пищу ото рта до ануса!» Вот поэтому и живу без дома - из страха Божьего, великого! - преодолевая страх земной, ничтожный, плотский».
«Платон! Мне кажется, ты плохо меня понял. «Внутренний голос» говорит мне: живи просто! Вот и живу. И суть моя - свобода и одиночество. И подспудно во мне жило всегда: когда-нибудь освободиться от семьи, чтобы не надо было кому-то уделять внимания, пускать кого-то в душу. И мечта сбылась. Я свободен! Вот только работа… Да, приходится работать ради куска хлеба, но я выбрасываю из головы её в конце недели, а в выходные дни просыпаюсь, зная, что никто не заставит меня делать то, что мне не нужно. У моего изголовья – лампа, справа на полке - ряд книг: Библия, Франк*, Фрейд*, Короленко*… И рука тянется к той, к какой хочется. Потом откладываю и слушаю внутренний голос: что дальше? И уже одно это - здорово.
А твои письма для меня - большая ценность. Не советами, - они вообще-то неплохие, - но ценю в них другое. Да, свобода, прекрасна. Но чтобы не залезть от неё в петлю, необходимо знать, что ты можешь куда-нибудь пойти, поехать, и там не захлопнут пред тобой дверь, а посему строчка в конце твоего письма: «Если случится приехать, милости просим» мне дороже всего».
Проездом из Москвы навестил Володин с тремя красными розами - для меня. Выложила на стол всё, что было: паштет шпротный, огурцы, сосиски с тушеной капустой, нашлась и чекушка водки. Потом читал он свой новый рассказ: районный городок, у одного коллекционера есть картина их бывшего горожанина, а теперь известного художника, под названием «Наяда», и как раз - его выставка. И коллекционер дарит эту «Наяду» Дому культуры, у которого есть еще около двадцати работ мастера, но после выставки все картины «хоронят» в сыром подвале, где они могут пропасть, поэтому коллекционер решает выкрасть свою «Наяду», но во время «операции» нечаянно выдавливает её ногой... Кончил. Платон помолчал, пожал плечами, протянул обычное:
- Ну, что-о...
И брякнул как и всегда свою правду-матку:
- Это еще не рассказ. Так, только эскиз к нему.
Я же попыталась смягчить реплику мужа:
- Ну что ты... Рассказ интересный и написан хорошо, так что...
А Володин ничего не ответил. Свернул «Наяду» в трубку и бросил в портфель.
Когда засобирался уходить, попросила взять с собой мою «Негасимую лампаду» и странно! Пока собирала экземпляр, всё гугнявил: «Ну, может, и не очень хочешь её давать?.. говоришь, правки есть? – вроде как обрадовался: - Еще и перепечатать хочешь? Ну, тогда через месяц приеду, тогда и дашь».
- Воло-один, - рассмеялась, наконец-то догадавшись: - Да ты боишься её читать!
О, Господи, это мне надо бояться!
И все же взял.
Его письмо - мне:
«То, что ты написала, цельно, закончено по форме и несет в себе большую мысль. И вот в чем: сказители, гусляры и кобзари давно повымерли. Функция сохранения нравственного и исторического опыта перешла к печати. Тираны тут же использовали это обстоятельство в корыстных целях, вымарывая правду и вписывая свою ложь, ложь, ложь! Но со временем ложь сама отсохнет, отвалится, а на ее месте останутся белые пятна. Вот тогда-то на вес золота будет каждое слово, сказанное этой женщиной. Ведь систематическая инъекция лжи постепенно убивает интерес к истине, ампутация участков памяти ликвидирует желание сохранить и углубить ее. Много ли можно назвать семей, где дети интересуются, как жили их родители, кто их деды, прадеды, откуда вообще начался их род?
Из всех людей старухи интересны и любимы мной более всего за обделённость счастьем, за подвижнические судьбы. И вот что характерно для большинства из них: даже самые мудрые не видят в своих судьбах ничего, кроме тяжкого креста. Жизнь, несмотря на какие-то крохи радости, для них повинность, ярмо, которое не скинешь раньше времени и хочешь, не хочешь, а неси до гроба. В детях для них счастья нет, потому что они или несчастны, или нравственно уродливы; в труде - тоже, потому что это - надорвавшая здоровье и высосавшая силы необходимость, ставшая рабской привычкой. А тебе удивительно повезло с героиней твоего произведения. И эта женщина - твоя мать. Если бы у тебя было несколько тысяч матерей, если бы все окружающие тебя в обозримом пространстве женщины были бы твоими матерями, и тогда вряд ли бы ты нашла среди них человека нравственно более чистого, стойкого и с более здравым рассудком. Вот моя бабка - Ларина Мария Михайловна... Царство ей небесное! Люблю ее, преклоняюсь перед ней, свято чту о ней память. Но должен признать: такого трезвого и разумного приятия вещей, событий жизни в ней не было. Ум ее был полон предрассудков, душа - жалких пороков. Были там и мелкая нечестность, и мелкое ханжество и многое другое. Правда, все это компенсировалось первородной добротой и искупалось страдальческой судьбой, но учебником нравственности исповедь ее не стала бы. Подвижничества в ней было больше и оно - как необходимость, как бойцу на фронте: назад нельзя, в окопе тоже не отлежишься, поэтому хочешь, не хочешь, а только вперед, в атаку, на подвиг! И теперь: «спят бойцы, все оправдали и уже навек правы». Все верно, - герои! А бывает, выживет герой, вернется с фронта и такой свиньей станет! Валяется пьяным под забором, ворует, тиранит семью, подличает. Вон, Егоров, который водрузил знамя победы* над Рейхстагом. Герой! А сколько с ним милиция помучилась, пока не разбился спьяну на «Волге»? Так и многие женщины-подвижницы: пока жизнь держит их под прессом - сокровища являют миру их души, а чуть отпустит, и таким махровым мещанством расцветут! Но твоя мать из своей жизни огромной и тоже тяжкой, подвижнической, более чем у многих, может быть, обделенной счастьем - ведь всё отними у женщины, но дай любовь, и она простит Богу все лишения, - из этой, казалось бы, страшной жизни она выносит оптимистический итог. Она принимает... или как это можно сказать?.. благословляет свою судьбу, свою жизнь, суть которой - работа и чистая совесть. «Восемьдесят годов прожила! Ты думаешь это много?.. Миг какой-то! И вот мы проведем этот миг как зря, а потом... Поэтому беречь надо совесть, дорожить ею...» Это и есть, по-моему, главное, ради чего и стоило писать «Негасимую лампаду».
В «Опытах» Монтеня* философ говорит: «Я не могу сказать, счастлив ли этот человек, потому что не видел, как он умирает». Но на основании исповеди твоей матери и выводов, сделанных ею в конце жизни, можно сказать: она была счастлива».
2002
Потом связь с Володей Володиным оборвалась, - его мать умерла, с сестрой был не в ладу, так что к нам больше не приезжал. Но почему перестал писать нам и даже отзываться? Нет, не знаем. Но недавно Платон встретил его сестру, и та рассказала: сыновья его выросли, живут не с ним, он ездил к старшему и года три сидел с внуком. А из Интернета я узнала: печатает Володин иногда статьи в «Литературной* газете», в толстом журнале «Знамя»*, так что писатель в нём, наверно, уснул, но журналист не дремлет.
У Беллы Ахмадулиной* есть такие строки:
По улице моей который год
Звучат шаги - мои друзья уходят.
Друзей моих бессмысленный уход
Той темноте за окнами угоден.
Вот и наши друзья ушли в полусумрак ускользающего времени: Стас Могилевский, Коля Иванцов, Аристарх Бетов, Влад Сорочкин, Юра Фатеев, Никита Летов, Володя Володин… Скрылись, затерялись в неведомых краях, унеся с собою целые миры. И не зажили раны, которые оставил их «бессмысленный уход», но...
…из слёз и темноты,
Из бедного невежества былого,
Друзей моих прекрасные черты
Появятся и растворятся снова.
И вот теперь, спустя годы и вопреки убежавшим годам, дневники мои, помогая памяти, проявляют лики друзей новыми, яркими и неожиданными красками.
*«Сто дней в Палермо» - Итало-французский криминальный фильм. 1984 год. Режиссер: Джузеппе Феррара.
*Владимир Высоцкий (1938-1980) - Актер, поэт, бард.
*Перестройка - Масштабные перемены в идеологии, экономической и политической жизни СССР во второй половине 1980-х годов.
*Владимир Ленин (1870-1924) - Лидер большевистской революции, глава советского правительства (1917-1924).
*«Октябрь» - Советский и российский ежемесячный литературно-художественный журнал.
*Василий Гроссман (1905-1964) – Русский писатель и журналист.
*Борис Штоколов (1930-2005) - Российский оперный певец (бас).
*Людвиг ван Бетховен (1770-1827) - Немецкий композитор и пианист.
*«Взгляд» - Одна из самых популярных телепрограмм России с 1987 года.
*Библия - Собрание текстов, являющихся священными в иудаизме и христианстве.
*«Жертвоприношение» - Фильм Андрея Тарковского. 1986 год.
*Зигмунд Фрейд (1856-1939) - Австрийский психолог, психоаналитик, психиатр.
*Владимир Короленко (1853-1921) - Русский писатель, журналист, публицист.
*Знамя Победы - Штурмовой флаг, водружённый 1 мая 1945 года на крыше здания рейхстага.
*Мишель де Монтень (1533-?) - Французский писатель эпохи Возрождения.
*«Литературная газета» - Советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.
*«Знамя» - Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал.
*Белла Ахмадулина (1937-2010) - Русская поэтесса, писательница, переводчица.
Глава 29 Возвыситься в какой-то мере
1990-1996
«Час-другой вожусь на кухне спокойно, а потом начинаю ворчать, покрикивать на утварь, будто бы она виновата в том, что попадается под руки. И такое со мной частенько, - рвусь от дел, когда их много, но впадаю в панику, если их нет, ибо жизнь тогда кажется еще бессмысленней. Вот так и мечется душа моя. И зачастую не так-то просто угомонить её.
...Теперь есть у нас еще один клочок земли, - муж, как депутат местной Думы, выхлопотал целое поле для сотрудников своей газеты, на котором мечтает построить домик. Как же радостно там работается! И особенно умиротворенно становится ввечеру: тишина, запахи земли, зелени и березы, что прилепились в конце огорода на краю лога, словно повисают в воздухе, высвеченные заходящим солнцем, начинают светиться перламутром. А недавно сын соорудил лавочки возле контейнера, который служит нам домиком, срубил возле стол, и вот так-то хорошо сидеть, пить чай и смотреть на эти березы, село... Ну, как уходить от такого?
Хотя и обидно было, что дети вчера не поехали со мной пропалывать картошку, но все ж принесла им клубники с наших грядок, а сегодня... Нет, не звала их с собой, - думала, что сами пойдут, - но дочка спала до одиннадцати, сын ушел куда-то, и когда готовила обед, всё грызла и грызла обида: ну почему не помогают?.. видят же, что устаю, а когда сын вернулся, вдруг услышала:
- Пойду на дачу рыть канаву для фундамента. Ты приготовила перекус?
- Нет, не приготовила, - буркнула.
- Почему?
- Ты же не сказал, что пойдешь.
- А разве Галька тебе не говорила, что мы собираемся?
- Нет, не говорила, - бросила, уже взведенная монологами в себе.
- Чего ты такая? – взглянул серыми глазищами и тут же брякнул: - Тебе лишь бы побеситься…
Шлепнула его полотенцем по спине:
- Ты чего на мать… так?
И шмыгнула в комнату Платона, пала на диван, набросила подушку на ухо, покатились слезы. Но вошел Глеб, стал извиняться. Подошла и дочка:
- Ты что, мама?
А я только бубнила:
- Уходите. Не хочу вас видеть!
И они собрались, ушли на дачу, только и успела выскочить за ними на площадку и крикнуть:
- Возьмите еду, - протянула рюкзак: – Я уже туда не пойду.
Кое-как, с перелёжками, прибрала в доме, достирала белье, сходила в магазин, испекла сырники и к вечеру чуть успокоилась, - может, пустырник помог?
А дети, мокрые от дождя и по-молодому оживленные, пришли домой только часов в восемь. Спросила:
- Дождь там был?
Да, был. Господи, хорошо-то как! А то уже недели две выливались синие тучи где-то там, а над нами - ни-и капли.
Галя искупалась, переоделась в махровый халат, вошла в зал с подносом, села рядом:
- Сырники теперь можно есть? – спросила шутливо.
Я-то грозилась, что если не будут помогать, то пусть за свой счет питаются и сами себе готовят.
- Можно, - буркнула: - Сметана еще там...
Сидели они у телевизора, уплетали сырники, шутили, а меня не трогали.
Часов в десять пришел и Платон. Да, дождь был. И сильный, долгий:
- Сосед по участку перед самым дождем поехал с бидоном за водой, да поскользнулся и упал прямо в канаву. Пришел ко мне, зуб на зуб не попадает. Переодел его в то, что попалось, а потом водки с ним выпили, закусили. Дождик шел, землей, лесом пахло. Хорошо-о так посидели!
А я… Только теперь, когда пишу эти строки, в душу наконец-то втискивается благодать, - то ли от настроения, принесенного детьми и Платоном, то ли от сгущающихся сумерек, которые всегда жду. А, может, и от этих слов Гессе*, вычитанных перед тем, как раскрыла дневник: «Зная теперь, что он также - частица Вселенной, царь ощутил вдруг полное утоление и, всё глубже погружаясь в себя, увидел свет, - словно человек, пробравшийся, наконец, через пещеру и теперь приближающийся к сияющему выходу».
За получасовую поездку троллейбусом на работу или домой успеваю прочитать с десяток страниц, вот и сейчас еще вся - в прозе Константина Воробьева*. А пишет он образно, остроумно, с яркой полифонией чувств, - обаятельно! Мне бы так…
Вчера монтировала сюжеты с ЛИСом, - аббревиатура от Лев Ильич Сомин, - с которым делаю передачи, и всё спорили, спорили. Кажется, слов между нами болталось раз в десять больше, чем надо, и от этого металось в душе ощущение какого-то душевного распада. И только, когда села в троллейбус, начала «собирать себя». Странное, неприятное чувство.
Молодая зелень изумрудных полей, синие, розовые, фиолетовые свечи люпина у обочин дороги, насыщенный полевыми ароматами воздух... Мы едем на запись фольклорных коллективов в Овстуг*, и я сижу у окна, читаю Федора Ивановича Тютчева*:
Поют деревья, блещут воды,
Любовью воздух растворен,
И мир, цветущий мир природы,
Избытком жизни упоен.
Но и в избытке упоенья
Нет упоения сильней
Одной улыбки умиленья
Измученной души твоей…
Панораму перелесков и полей иногда захлестывают кроны берез, потом снова открываются сизоватые дали, над волнующейся зеленью озимых проплывают радостные облака, а в моей душе музыкой звучат строки:
Весна... Она о вас не знает.
О вас, о горе и о зле;
Бессмертьем взор ее сияет,
И ни морщины на челе.
Своим законам лишь послушна,
В условный час слетает к вам
Светла, блаженно-равнодушна,
Как подобает божествам...
Репетировали, записывали фонограмму, я «разводила» по поляне коллективы для видеозаписи... И кончили только к восьми. Пока техники «сворачивали» ПТВС, я спустилась к пруду, к речке Остуженке... а реченька эта всего-то метра три шириной. Через деревянный мосток перешла на другую сторону, босиком ходила по мягкой ласковой траве... И на сердце становилось чисто и отрадно, - словно помолилась.
А ещё казалось, - до волнения в душе, до замирания сердца! - что надо мной летала душа Тютчева.
Когда ехали назад, в пролетающих мимо зеленых обочин снова выискивала разноцветные кисти люпина, дотягивалась взглядом до дальней синевы горизонта и снова в душе звучала музыка. При подъезде к городу, подумалось: «Вот и всё. Сейчас закончится мой праздник». Так и случилось.
Нет журналистов, с которыми можно было бы делать интересные передачи. Единственный – Лев Ильич. Но наш «творческий союз» был недолог, - не захотела ему подчиняться, и он теперь работает с другим режиссером. Как-то моя ассистентка спросила его: почему, мол, расстались с Г. С? А он помолчал, а потом бросил: «Зато теперь я свободен». Ах, умный, ироничный глупец! От кого» свободен»? Если б только знал!..
Чтобы приподняться над обыденностью жизни, обычно хватаюсь за любимое. Ну хотя бы за томик Александра Блока:
Приняла все за шутку сначала
Поняла. Принялась укорять.
Головою красивой качала,
Стала слезы платком утирать.
И зубами дразня, хохотала,
Неожиданно все позабыв.
Вдруг припомнила всё, зарыдала,
Десять шпилек на стол уронив.
Подурнела. Пошла, обернулась!
Воротилась, чего-то ждала…
Проклинала! Спиной повернулась
И, должно быть, навеки ушла.
Что ж, пора приниматься за дело,
За старинное дело свое…
Неужели и жизнь отшумела,
Отшумела как платье твое?
Как суметь обычному сообщать вот такое звучание?.. Нет, научиться этому нельзя.
Всю неделю моросил дождь, но вот – солнце! Хочу туда, в «мои» поля, которые напротив телецентра.
На протоптанных в жнивье тропинках, лужицы. От запахов подсыхающей земли, созревших трав, яркой зелени озимых, от дурманящей радости солнца, неба с облаками, отступает, уходит то, что подкрадывалось тоской. И расстилаю плащ на мягкой траве, ложусь, глубоко «вдыхаю» всё это, а потом снова бреду к лесочку. За изгородями дач – буреющие, отяжелённые ягодами кусты смородины, над ними - нависающие ветки с краснобокими яблоками. Как на чудо смотрю и на стайки ромашек, на метёлки пырея, на одну из которых садится серая птичка с желтой грудкой, и та клонится к земле...
Наверное, в такие минуты природа подталкивает нас к пониманию Бога, Вселенной, Единства, если хочется воскликнуть: «Господи, я с тобой!» Но мы, слишком глубоко погруженные в тварный мир и почти полностью растворенные в нём, с трудом улавливаем эти импульсы, - дивный голос Вечности.
Платон читает у себя в комнате, дети занимаются чем-то в своей, а я в зале, в уголке дивана вяжу свитер. «И большего - не надо!.. Но только б забыть четверостишие, сверлящее с давних пор:
А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут.
Ни сказок о вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют*.
... И снова бродила в «своих» полях. Было по-летнему тепло, солнечно. За дачными изгородями кроны яблонь уже поблёскивали позолотой, перед ними оранжево полыхали клёны. Божья благодать!
Прочитала в записных книжках Александра Блока:
«Завоевать хотя бы небольшое пространство воздуха, которым дышишь по своей воле, независимо оттого, что ветер всё время наносит тоску или веселье, легко переходящее в ту же тоску, - и есть действие воли, творческой воли». Наверное, именно такое и происходит со мною, когда редактирую, монтирую свои записки. Ведь только в эти минуты и чувствую то самое «пространство воздуха, которым дышу по своей воле», только в эти мгновения и исчезает ощущение ненужности того, что делаю на работе.
С вечера, на ещё не остывшую землю, запорошил снежок, к ночи подморозило, а утром разыгралась упругая, порывистая метель. Подъезжая к телецентру, почему-то захотелось выйти на остановку раньше, пройтись по уже занесенной снегом тропинке. И ведь всего-то надо было идти вдоль пустыря метров двести, но от морозца, ветра, колючего снега начинал подкрадываться страх. Смешно?.. Но тут же окатило и радостью. Почему?..
Да и вечером, когда шла домой, и всё так же играла метель, мёрзли руки, щеки, метались огни проносящихся машин, мне было радостно, восторженно счастливо, как при первом чувстве любви. Необъяснимые состояния души...
Отошла от пишущей машинки... Нет, больше не буду трогать мою «Негасимую лампаду» (потом переименованную в «Ведьму из Карачева»). Всё в ней на месте, всё верно. И иду на кухню, включаю приёмник. Чилийская мелодию на флейте «Одинокий пастух»... Завариваю чай, смотрю в окно. А на улице-то солнышко, морозец и по крыше дома напротив по снегу топает галка, в клюве несёт что-то, за ней - другая: «Дай кусочек!». И вдруг – радость! Радость от слиянности и с этой мелодией, и с бликами солнца на снегу, и с галками на крыше... Но лишь – на мгновение. И вот уже всё размывается, тает, прячется в дальние уголки души. Наверное, о том же - и у Владимира Набокова*:
Вдохновенье!.. розовое небо,
Черный дом с одним окном
Огненным. О, это небо,
Выпитое огненным окном!
Что со мной? Себя теряю,
Растворяюсь в воздухе, в заре;
Бормочу и обмираю
На вечернем пустыре…
Мир, быть может, ты и беспощаден,
Я не понимаю ничего,
Но родиться стоит, ради
Этого дыханья твоего.
«Уничтожить, как класс!» Это - мой фильм о раскулачивании* в нашей области. Вынашивала его долго, много раз ходила в библиотеку, копалась в областном архиве, - благо теперь такое разрешают, - переснимала документы, писала тексты, репетировала с актерами, которые читали мамины воспоминания и отрывки из романа брата, записывала помногу дублей ведущего и, наконец, получилось так, как хотелось. И это - мой посильно исполненный долг перед «уничтоженными как класс».
Может, в подсознании именно ночью и проявляются все те драмы, надрывы, которые пережила когда-то? Ведь в эти темные часы с какой-то безысходностью овладевает душой страх и терзает ее, тащится в день. Как не поддаваться ему, как научиться радоваться надежде, что былое тёмное не повторится? Господи, научи!
Дочитала роман Германа Гессе. «Я согласен с мудрым представлением древних: возвыситься в какой-то мере над болью и заботой каждого дня возможно лишь благодаря внутреннему «пробуждению» или осознанию того, что чувственный мир и внешние события несущественны и призрачны, что мы способны освободиться не тогда, когда предаемся хлопотам или вовсе отрекаемся от них, но лишь, когда заново проникаемся чувством божественного Единства, скрытого за пестрым покрывалом жизненной суеты. Ведь весь мир материи, времени и числа - это лишь майя, поверхность, и мы только нити в этом покрывале! А подлинное скрыто за ним».
Как же трудно сбрасывать с себя это самое «пёстрое покрывало жизненной суеты»! Похоже, что оно, прорастая всеми нитями, обволакивает, спутывает нас, не давая взлетать. Но если из всего того, чем питался мой ум и чувство, удается предложить людям что-то своё, посильное, то в душе и вспыхивает тот самый свет божественного Единства, о котором пишет Гессе».
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник.
*Константин Воробьёв (1919-1975) - Русский писатель, представитель «лейтенантской прозы».
*Овстуг - Село в Жуковском районе Брянской области, родина поэта Ф. И. Тютчева (1803-1873).
*Фёдор Тютчев (1903-1973) - русский поэт, дипломат, переводчик.
*Александр Блок (1880-1921) - Великий русский поэт.
*«А вы на земле проживёте…» - Цитата из поэмы писателя Максима Горького (1868-1936) «Песня о соколе».
*Владимир Набоков (1899-1977) - Русский писатель, поэт. Выехал за границу после переворота 1917года.
*Раскулачивание (раскрестьянивание) - Репрессии, применявшиеся местными органами советской власти с 1928 года.
Глава 30 Пусть знают...
2002
Только тогда и могу хоть немного побыть сама с собой, когда в кабинете закрываюсь на ключ,.Ничего, что за дверью суетятся, покрикивают, - от этого беруши в ушах, - главное, что я - одна! Но сегодня не одна, а с Александром Чижевским*, «пионером космической биологии» и автором книг «Вся жизнь», «Земное эхо солнечных бурь». И читаю сборник его поэзии, чтобы выбрать для передачи несколько четверостиший:
Смотря на лучезарный хор,
Стараюсь пристально проникнуть в сочетанья
Живой мозаики, хочу понять узор
Явлений жизненных и звездного пространства...
И эту передачу назову так: «Мы и космос». Для нее почти всё уже отсняла, записала, а вот продвигается она туго, - слишком многое хочется сказать, а втиснуться в полчаса...
Да и не совсем выносилось образное её решение, - ну какой можно найти вот под эти строки?
Глядим в ночной простор с поднятой головой.
Хотим в сияньи звезд постичь законы мира,
Соединив в одно их с жизнью роковой
И тросы протянув от нас до Альтаира...
Из коридора даже сквозь беруши доносится сварливый голос выпускающей, и операторы вот-вот придут. Нет, ничего у меня сегодня не получится, надо дома еще подумать как слить воедино записанные размышления астрономов из планетария, «картинки», стихи Чижевского, какую подобрать музыку. И прикрываю ладонями уши, снова склоняюсь над строками:
Мы – дети космоса, и наш родимый дом
Так спаян общностью и неразрывно прочен,
Что чувствуем себя мы слитыми в одном,
Что в каждой точке мир - весь мир сосредоточен.
И жизнь - повсюду жизнь в материи самой,
В глубинах вещества - от края и до края
Торжественно течет в борьбе с великой тьмой,
Страдает и горит, нигде не умолкая.
Фильм Параджанова* «Тени забытых предков»: Карпаты, трембиты, гуцульские песни… Человек с детства тянется к мечте, но жизнь подсовывает каждодневные заботы и на какое-то время, - как вначале кажется, - заставляет его уйти от мечты, а потом оказывается, что теряет её навсегда. Значит, таков извечный круг жизни? Значит, идущие вослед тоже пройдут свой путь под названием «Мечта»?
Осталась неделя до окончания моего договора с Комитетом, но не предложили его продлить. Нет, не пойду к Корневу выяснять: почему, мол?.. И так ясно, - угодил он «раскрывшейся» перед ним заместительнице Тахировой, которая терпеть меня не может, а унижаться и перед ней не стану.
Сегодня заболела внучка. Пожалуй, возьму бюллетень по уходу за ней и больше не выйду на работу.
Позвонил Корнев, стал вроде как извиняться, - банкет, мол, прощальный хотели устроить… не так бы тебе уйти, - а я успокоила: всё нормально и по-другому не хочу. Жаль, конечно, что не успела собрать передачу «Мы и космос», но хорошо то, что в последние полтора года всё же удалось сделать несколько передач по собственным сценариям, - журналисты почему-то не справлялись с «плановым заданием» и у меня появилась возможность «заполнить» часть эфира. И то были часы счастья. Даже за несколько дней до монтажа, этого завораживающего соединения образа, звука, музыки, у меня начинало сладко сжиматься сердце, но вот... Закончилась моя «трудовая биография» и вышла на «финишную прямую».
Мне шестьдесят. Если жить до восьмидесяти, то осталось приблизительно семь тысяч дней. И летят они стремительною. И бьётся в душе, трепещет: а ведь почти не осталось надежд на то, о чём мечталось, - нечто «чистое, светлое, большое», - а, значит, о себе уже не надо думать, а только о детях. Но не хватает сил «расписаться» в этом.
Просыпаюсь и слышу: кот на кухне кричит благим матом! Надо вставать. Этот сиамский кот - мое наказание. Его на улицы подобрала дочка и вот теперь он целыми днями крутится у меня под ногами и всё ест, ест! Может, послан мне свыше, как напоминание о моих детских полуголодных годах?..
Но уже готовлю завтрак, зову мужа. Входит. И тут же включает радио… Дались ему эти известия! Я-то люблю вставать в тишину, а ему обязательно надо их прослушать!.. Что-то распевая ковыляет внучка, лезет к деду на колени, начинает выхватывать из рук вилку, нож. Входит и дочка в синем халате... Собственно, ничего вроде бы не изменилось. Каждое утро так и начиналось: надо было всех быстренько-быстренько накормить, напоить, выпроводить, потом и самой уйти на работу, а теперь… А теперь круг сузился и остались лишь домашние заботы: приготовить обед, что-то помыть, постирать, прибрать в квартире...
Ой, уже вечер! То-то меня тошнит от мелькания кастрюль, сковородок-ножей-ложек-вилок, картошки, помидоров, а еще не простерилизованы шесть двухлитровых банок огурцов… И все это теперь - каждый день? Одно и то же. В любое время года, суток.
В любую погоду. Мамочка, за что?.. Но одергиваю себя: «Уймись, не жалуйся и не ной, а радуйся тому, что всё это есть!» Но душа… Это она рвется из замкнутого круга. Это она томится, скулит. И ничем не могу ей помочь, а только прошу: «Ну погоди, потерпи! Вот упрячу в банки огурцы, помидоры… вот уберём урожай на даче... вот дочка переедет в свою квартиру и тогда...» А что - тогда?.. И только перед сном: «О, как ты рвешься в путь крылатый, безумная душа моя, из этой солнечной палаты в больнице светлой бытия! И бредя о крутом полете, как топчешься, как бьешься ты в горячечной рубашке плоти, в тоске телесной тесноты!» Владимир Владимирович*, значит и с Вами было – то же?
Раньше тоска по телевидению вспыхивала остро, - не раз даже и плакала от отчаяния, - а теперь рутина дней растворила её, поглотила и порою думается: как же успевала при всех этих хлопотах еще и на работу ходить? А еще появилось увлечение, - компьютер.
И как же здорово набирать в нём свои дневники, «чистить» их, систематизировать! Вначале набрала записки о нашей жизни, которые назвала «В Перестройке. 1987-2000», следом - «Моё индийское ожерелье», о поездке на Цейло, Индию, а недавно закончила «Ведьму из Карачева», которую распечатала на принтере, а когда заехал к нам в гости друг-писатель Володя Володин, попросила прочитать и потом он прислал такое письмо:
«Сердечно благодарю тебя за оказанную честь быть одним из первых читателей твоей «Ведьмы из Карачева». Считай, что ты сделала мне большой подарок. Форма найдена удачно. Молодец! Так и надо: ни одного словечка от автора, полное доверие читателю. Любое вмешательство в этот чистейший кладезь простонародной речи было бы ложкой дегтя. Словечки, речевые обороты карачевских баб, порой не враз и прожевываемые, создают полную степень доверия. Иные пишущие пыжатся-пыжатся, встают на цыпочки, но так и не выходят из разряда чернорабочих, а кто-то, загруженный по горло стиркой-штопкой-ребятней, выныривая из кухонного угара, создает шедевр. Да, написанное тобой, серьезно. И, признавая это, не могу не серьезно отнестись и к задуманному тобой. Ты хочешь, чтобы в трех жизнях отразилась преемственно судьба поколений: через мать, тебя и дочь. Думаю, это неосуществимо. И уже не осуществилась первая часть этой трилогии, - ведь, несмотря на то, что всё в твоей повести рассказано матерью, тем не менее, присутствуешь там и ты. И больше всего - ты. И потому, что так - у любого настоящего художника: чем меньше авторских отступлений, тем сильнее власть его над читателем. Верю, что сможешь рассказать и о своем времени. Ну, а надежды, которые ты возлагаешь на дочь, - иллюзии. Даже если когда-нибудь она, подержав микрофон у твоего шамкающего рта (лет через сто!), сядет и запишет твои слова, то это не будет созвучно твоему замыслу. Это будет - её. Но если хватит у тебя сил подать через себя дочку и её поколение, - твоя сверх задача будет исполнена. И, как говорится, Бог - в помощь!»
Смогу ли, успею ли «подать через себя дочку и её поколение»? Не знаю. Но, закончив автобиографическую повесть «Игры с минувшим», написанную в диалоге с дневниками, потом напишу по запискам о детях «Тропки к детям», о братьях Николае и Викторе - «Жизнь непременно станет светлее» и «Его путь к Троице». И всё же ранее «сшитую из лоскутков» маминых воспоминаний «Ведьму из Карачева» считаю долгом, исполненным не только перед ней, потомками, но и оправданием своей жизни. Пусть знают потомки, как мы жили.
Вместо эпилога
2014
Возле указателя «Партизанская поляна» свернули с трассы, по полузаросшей лесной дороге проехали километра два, остановились. Да, здесь должны быть опята. И вывалились из фургончика. Насыщенный запах прелых листьев, грибов ударил в нос и от этих густых запахов и тишины даже голова закружилась. Но ах, если бы еще и солнце! Разбросало бы тени, высветило деревья, поляны, придало объём лохматому оранжевому покрывалу из листьев. Но ладно, и так благостно меж старых берёз. Опавшие листья приглушенно-желтыми красками радуют глаз, при каждом шаге отзывается мягким шепотом, и хочется всё идти и идти, слушая этот вкрадчивый голос осени!
Попетляла меж деревьев, перешла канаву, спустилась в лощинку, вышла на полянку и у темной ели, украшенной слетевшими с берез желтыми листьями, увидела несколько светлых головок опят… а вон там – еще, еще… Наклонилась, разгребла листья, оголив грибки до самой травы и залюбовалась ими, - до чего же красивы! И позвала дочку, невестку, внучку, чтобы они тоже порадовались. И уже до самого вечера как же здорово было высматривать головки опят и, разгребая оранжево-бурые листья, срезать их, бросать в корзину и прикрывать листьями оставшиеся от них пеньки.
Но серый день сгустился, и мы пошли к машине. Зять с сынишкой уже «шаманили» над костром, заклиная огонь разгореться, сын подсовывал в него ветки, муж, окруженный корзинами с выглядывающими из них опятами, сидел, прислонившись к березе, рядом в коляске спала внучка Ника-Ева, дочка нарезала бутерброды, невестка с дочкой Оливкой, бродили меж берез, шелестя листьями, внучки Даша и Маша сновали меж всех и щелкали фотоаппаратом, а я сидела у разгорающегося костерка, смотрела на огонь, на почти оголившиеся, графически-четкие ветви деревьев, на подмигивающую меж ними голубизну неба, и во мне...
А во мне билась, трепетала удивительно светлая наполненность. Вот ведь как бывает! Когда-то приручила я Платона, потом выросли дети, возле них появились Артём, Агнешка, потом - внучки, внук… А ведь если б захотела, могла остаться одна и, конечно, начала бы писать книги, смогла войти в мир литературы, стать известной, но...
Но тогда могло не быть вот этого, сотворённого мной мирка дорогих людей, а ведь в этом и есть главное предназначение женщины».
*Александр Чижевский (1897-1964) - Историк, изобретатель, автор теории воздействия Солнца на биологические и социальные процессы на Земле.
*Сергей Параджанов (1924-1990) - Советский кинорежиссёр, сценарист, художник.
*Владимир Набоков (1899-1977) - Русский писатель, поэт.
Автобиографическую повесть» «Игры с минувшим можно купить книгой – https://ridero.ru/books/igry_s_minuvshim/
Автобиографическая повесть Игры с минувшим
© Copyright: Галина Сафонова-Пирус, 2026
Свидетельство о публикации №226091800822
Свидетельство о публикации №226091800822
Рецензии