Осмотр балерины

Кабинет профессора Бернштейна помещался на третьем этаже старого петербургского дома на Литейном проспекте. В окна, выходившие во двор-колодец, с трудом пробивался серый, скудный свет северного утра, и в этом свете пыль, поднятая метлой дворника, кружилась медленными, ленивыми хороводами. Пахло здесь лекарствами, старыми книгами и той особенной, кисловатой чистотой, которая бывает в кабинетах людей, привыкших к порядку и к власти над чужими телами.

Профессору было за шестьдесят. Высокий, сухопарый, с длинными пальцами музыканта и с седой, аккуратно подстриженной бородкой, он носил пенсне на чёрном шнурке и смотрел на мир с той спокойной, чуть ироничной внимательностью, которая даётся только долгими годами наблюдения за человеческой плотью. За его плечами были годы практики, диссертация о деформациях позвоночника у танцовщиков и слава лучшего ортопеда в обеих столицах.

Он ждал пациентку. Ждал с тем особенным, тихим нетерпением, которое он позволял себе только в те дни, когда его кабинет должна была посетить женщина с именем, известным всему Петербургу.

Дверь открылась, и вошла она.

Тамара Ивановна Пантелеева, прима Мариинского театра, первая балерина императорской сцены, была бледна, как мрамор, и так же совершенна. Ей было двадцать семь лет — возраст, когда танец достигает вершины своего мастерства, а тело — предельной, почти нечеловеческой красоты. Она была невысока, тонка, с длинной, лебединой шеей и с глазами такими тёмными, что в них, казалось, можно было утонуть, как в омуте. Её волосы, собранные в тугой пучок на затылке, открывали хрупкие уши и нежную линию скул. На ней было простое, тёмное платье, без украшений, но даже скромный наряд не мог скрыть того, что было в ней главным: её тела. Тела, которое знал весь город, но никто не видел таким, каким оно было под одеждой.

— Здравствуйте, профессор, — сказала она, и голос её, низкий и слегка хриплый, прозвучал в тишине кабинета. — Вы меня ждали?

— Садитесь, Тамара Ивановна, — сказал он, указывая на кресло у стола. — Я всегда жду своих пациентов, но вас — с особенным вниманием. Вы пожаловали с жалобой на боли в спине, не так ли?

Она села, и платье, облегая её фигуру, обрисовало каждую линию — тонкую талию, округлость бёдер, хрупкие плечи. Она грациозно закинула ногу на ногу, и подол платья чуть приподнялся, открыв лодыжку в белом шёлковом чулке. Профессор заметил это, но не подал виду.

— Боль в пояснице, — сказала она. — После «Спящей красавицы», на прошлой неделе. Я исполняла Аврору, и после третьего акта... я не могла разогнуться. Сейчас уже легче, но меня мучает постоянное, ноющее ощущение. Как будто там, внутри, что-то сместилось.

— Я должен вас осмотреть, — сказал он, и в голосе его прозвучала та спокойная, деловая нотка, которая не допускала возражений. — Вам придётся раздеться. Полностью.

Она не смутилась. Она была артисткой, она привыкла раздеваться за кулисами, привыкла к тому, что её тело — не личное, а публичное, что оно принадлежит сцене и зрителям. Но здесь, в этом кабинете, в этом сером, больничном свете, было что-то иное. Здесь не было зрителей. Здесь был только один человек, который будет смотреть на неё не как на богиню танца, а как на пациентку, как на плоть, как на анатомию.

— Хорошо, — сказала она просто.

Она встала, повернулась к нему спиной и, не торопясь, начала расстёгивать платье. Пуговицы, мелкие и перламутровые, одна за другой выходили из петель, и ткань, темный шёлк, медленно распахивалась, открывая её спину — длинную, изящную, с выступающими позвонками, которые тянулись тонкой цепочкой от шеи до талии. Платье упало к ногам, и она, легко ступив из него, осталась в тонкой комбинации из белого батиста.

— И это тоже, — сказал профессор, не поднимая глаз.

Она медленно, с той плавностью, которая даётся только годами сцены, сняла комбинацию через голову, и та, взметнувшись на мгновение, упала на стул рядом с платьем. Она осталась нагая, в одних белых шёлковых чулках и маленьких туфельках на низком каблуке.

Профессор встал из-за стола и подошёл к ней. Он обошёл её медленно, изучая взглядом, и в этом взгляде не было ни стыда, ни смущения, только холодная, профессиональная любознательность. Он видел её спину — гладкую, бледную, с едва заметным рисунком голубоватых вен, с узкой линией позвоночника, спускающейся вниз, к крестцу. Он видел её ягодицы — округлые, упругие, с той идеальной формой, которую дают только годы балетных станков. Он видел её ноги — стройные, с развитыми икрами, с тонкими лодыжками, с высоким подъёмом.

— Ложитесь на кушетку, — сказал он. — На живот.

Она легла, и кушетка, обитая дерматином, скрипнула под её весом. Её лицо было обращено к стене, и она смотрела на тёмное, маслянистое пятно на обоях, стараясь отвлечься от того, что сейчас должно было произойти.

Он приблизился и начал осмотр.

Его пальцы, длинные и прохладные, коснулись её шеи, и она вздрогнула — не от холода, а от неожиданности. Он провёл по позвонкам, считая их, проверяя, нет ли смещения, и его прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но каждое оставляло на её коже след — невидимый, но ощутимый.

— Напрягитесь, — сказал он. — А теперь расслабьтесь.

Она подчинилась, и он повторил движение — пальцы скользили вниз, вдоль позвоночника, останавливаясь на каждом позвонке, надавливая, проверяя. Она чувствовала, как его руки касаются её поясницы, как они находят болезненную точку и задерживаются на ней чуть дольше, чем на других.

— Здесь? — спросил он.

— Да, — выдохнула она. — Вот здесь.

Он надавил сильнее, и она закусила губу, чтобы не застонать. Боль была острой, но в ней было что-то ещё — странное, тёплое, что разливалось от его пальцев по всему телу. Она не понимала этого чувства, она не хотела его понимать, но оно было, и оно росло с каждым его прикосновением.

— Повернитесь, — сказал он. — Я должен осмотреть грудь и живот.

Она перевернулась на спину. Теперь она лежала перед ним, полностью обнажённая, и её груди, маленькие и упругие, с розовыми, как у молодой девушки, сосками, были обращены к потолку. Её живот был плоским, с тонкими линиями мышц, спускающимися к тёмному треугольнику между бёдер. Он видел всё — и не отводил взгляда.

Он наклонился над ней и положил ладонь на её грудь, чуть левее, туда, где билось сердце. Он не искал грудь, он искал пульс, но его ладонь лежала на её левой груди, и он чувствовал её тепло, её упругость, её ответную дрожь. Его пальцы, сомкнувшись вокруг соска, задержались на мгновение дольше, чем требовалось.

— Дышите, — сказал он, и его голос был ровным.

Она вздохнула, и под его ладонью её грудь приподнялась, коснулась его пальцев, обожгла их своим теплом. Он провёл рукой вниз, к её животу, и его пальцы, скользя по гладкой коже, оставляли на ней дорожки, которые горели, пульсировали, требовали продолжения.

— Здесь больно? — спросил он, надавливая на нижнюю часть её живота, почти у самого лобка.

— Нет, — прошептала она, хотя боль была, но не та, о которой он спрашивал. Это была другая боль — сладкая, тёмная, разливающаяся от его пальцев по всему телу, собирающаяся внизу, там, где между ног становилось влажно.

Он надавил сильнее, и она почувствовала, как её мышцы сократились, как она непроизвольно приподняла бёдра, словно ища его руку. Он заметил это, но не подал виду.

— А теперь, — сказал он, отходя на шаг, — я должен увидеть, как вы двигаетесь. Я хочу увидеть вашу пластику, вашу походку, вашу осанку. Встаньте.

Она встала с кушетки, и он встал перед ней. Они стояли лицом друг к другу, и она была нагая, а он — одетый, в своём тёмном сюртуке, с пенсне на шнурке, и в этом контрасте было что-то странное, почти неприличное.

— Пройдитесь, — сказал он. — Просто пройдитесь по кабинету. Как вы ходите в жизни.

Она пошла, медленно, грациозно, и каждое её движение было танцем, даже когда она просто шла от окна к двери. Её бёдра покачивались, её груди подрагивали, её ягодицы сокращались и расслаблялись в такт шагам. Она знала, как она выглядит — она видела себя со стороны, она знала, что она красива, что её тело — это инструмент, которым она владеет в совершенстве.

— А теперь, — сказал он, — покажите мне, как вы танцуете. Ваше па-де-де. Ту часть, где вы делаете арабеск и замираете на пуантах.

Она остановилась, подняла руки в позицию, и встала на полупальцы. Её тело вытянулось в струну, нога, правая, поднялась назад, вверх, и застыла в воздухе. Она замерла — обнажённая, прекрасная, как статуя, как богиня, и в этом замирании, в этом напряжении каждой мышцы, было больше красоты, чем в любом театральном спектакле.

Профессор смотрел на неё не отрываясь. Он видел, как напряглись мышцы её спины, как её ягодицы сжались, чтобы удержать равновесие, как её грудь, в этом положении, стала ещё выше, ещё упруже. Он видел каждую линию её тела, каждый изгиб, каждую складочку на её коже.

— Опустите ногу, — сказал он. — Теперь наклон вперёд. Как можно ниже.

Она подчинилась, медленно, плавно опускаясь вниз, и её руки, красивые и тонкие, коснулись пола. Теперь её тело было согнуто пополам, её груди свисали вниз, как спелые плоды, её бёдра были разведены в стороны, и между ними, в этой позе, открывалось всё — влажное, розовое, пульсирующее. Она знала, что он видит это, и от этого знания по её телу пробежала дрожь, сладкая и унизительная одновременно.

— Прекрасно, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая, хриплая нотка, которую он не мог сдержать. — Теперь повернитесь ко мне спиной и сделайте тот же наклон.

Она повернулась, согнулась, и теперь он видел её ягодицы — две округлых, упругих полусферы, разведённые в стороны, и между ними — тёмную, влажную глубину, где складки плоти смыкались и размыкались в такт её дыханию. Он смотрел на это, и его руки, сложенные за спиной, сжались в кулаки.

— Встаньте, — сказал он, и голос его был уже не ровным, а глухим, почти шёпотом. — Подойдите ко мне.

Она выпрямилась и подошла к нему вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, и её груди почти касались его сюртука. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, огромных и тёмных, был вопрос — и ответ на этот вопрос.

— Я должен проверить подвижность вашего тазобедренного сустава, — сказал он, и в голосе его не было уже ни капли медицинской холодности. — Это будет... интимное исследование.

Она молчала. Он подошёл к ней сзади и положил руки на её бёдра. Его пальцы, длинные и горячие, впились в её ягодицы, и он притянул её к себе, так, что её спина коснулась его груди. Она чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как его руки скользят по её бёдрам, разводят их в стороны, открывая её.

— Теперь наклонитесь, — сказал он. — И держитесь за стол.

Она наклонилась вперёд, опершись руками о край стола. Теперь она стояла перед ним, согнувшись, и он стоял позади, и между ними не было никакой преграды. Он провёл рукой по её спине, по её ягодицам, и его пальцы, скользнув в ложбинку, коснулись самого сокровенного места.

Она застонала — негромко, но он услышал. Он чувствовал, как она дрожит, как её тело, это тренированное, послушное тело, предаёт её, раскрывается перед ним, принимает его пальцы. Он ввёл один палец — медленно, осторожно, — и почувствовал, как её внутренние мышцы сжались вокруг него, горячие и влажные.

— Профессор... — прошептала она.

— Молчите, — сказал он. — Это осмотр.

Он ввёл второй палец, и она судорожно выдохнула. Он чувствовал, как она пульсирует вокруг его пальцев, как её тело отвечает ему, как оно, это тело танцовщицы, обученное каждому движению, не может скрыть своей реакции. Он двигал пальцами медленно, ритмично, и она, согнувшись над столом, дрожала всем телом.

— Вот так, — сказал он, и голос его был хриплым. — Вот так я проверяю подвижность.

Он не мог остановиться. Он знал, что переходит границы, что это уже не медицина, но его руки, его пальцы, его плоть требовали продолжения. Он вынул пальцы и, прежде чем она успела выпрямиться, прижался к ней всем телом. Он был возбуждён, и она чувствовала это — его твёрдый, горячий член через ткань брюк касался её ягодиц.

— Я... — начала она.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что вы хотите. И я хочу. Но не здесь, не сегодня. Сегодня — только осмотр. Только диагноз.

Он отступил на шаг, и она выпрямилась, дрожащая, с мокрыми глазами, с разгоревшимся лицом. Она повернулась к нему, и он увидел, как она бледна, как её груди ещё вздымаются от быстрого дыхания, как между ног, там, где он касался её, блестит влага.

Они стояли друг напротив друга, и в этом молчании было всё — напряжение, желание, стыд и та сладкая, опасная игра, которая только началась.

— Ваш диагноз, — сказала она тихо, и голос её дрожал. — Что вы мне скажете?

Он снял пенсне и протёр его платком, пряча глаза.

— У вас небольшое смещение позвонка в поясничном отделе, — сказал он ровно, возвращая себе профессиональный тон. — Я назначу вам курс массажа. Придётся приходить ко мне три раза в неделю. На месяц. Не меньше.

Она медленно надела комбинацию, платье, и её руки, дрожащие, застёгивали пуговицы не сразу, с трудом. Она не смотрела на него. Она смотрела в окно, на серое петербургское небо, и в её груди билось то самое чувство, которое она не могла назвать словами — стыд, восторг, страх и сладкое предвкушение завтрашнего дня.

— Завтра? — спросила она, уже у двери.

— Завтра, — ответил он. — В три часа.

Она вышла, и в кабинете остался запах её духов — жасмин и роза, смешанные с запахом её тела, горячего и влажного. Профессор остался стоять у окна, глядя на пустой двор, и его пальцы, на которых ещё сохранилось её тепло, сжимались и разжимались в ритме её пульса.

Он знал, что завтра она придёт снова. И завтра он снова будет её осматривать. И кто знает, где закончится этот осмотр — на кушетке, на столе, на паркете его кабинета, или в его душе, которая, как ему казалось, уже остыла к его возрасту, но оказалась такой же горячей, как у любого молодого мужчины.

— Господи, — прошептал он, глядя на свои руки, — прости меня, грешного.

Но в этом шепоте не было раскаяния. Было только предвкушение. Потому что завтра она придёт снова, и он снова увидит её нагой, снова коснётся её, и в этом прикосновении будет больше жизни, чем во всех его диссертациях и регалиях вместе взятых.

А она, спускаясь по лестнице, чувствовала, как её тело всё ещё помнит его пальцы. Она знала, что идёт на свидание — в кабинет старого врача, на кушетку, где она будет нагой, и он будет смотреть на неё, и это будет продолжаться месяц. И от этого знания её сердце билось быстрее, чем перед самым сложным пируэтом.


---------------

Больше эротики – на boosty.to/borgia