Свидетель

Свидетель

Сборник: Туманный предел - 2

Всякий раз, когда на город опускалась сырая, промозглая темень поздней осени, у меня начинало со скрипом выкручивать суставы. Старая память об окопах под Кандагаром, аккуратно упакованная гражданскими эскулапами в звучный диагноз «радикулит», напоминала о себе регулярно, стоило столбику термометра устремиться к нулевой отметке. Нынешний октябрь девяносто шестого года выдался особенно пакостным. Туман стоял такой, что хоть топором его руби, а с неба то и дело принималась сыпать мелкая, колючая взвесь.

Я сидел на переднем сиденье ведомственной «шестёрки», сердито сопя и безуспешно пытаясь разглядеть сквозь затуманенное лобовое стекло хоть какие-то ориентиры. Дворники ВАЗ-2106 махали лениво, с противным надрывом размазывая по стеклу жирную ночную копоть. В салоне пахло бензином и застарелым табачным дымом. Я уже года три как курил исключительно синий «L&M», заграничный импорт, ставший для нашего брата единственной доступной роскошью посреди этой унылой оперативной доли.

С деньгами вообще в последнее время был швах. Занявший кремлёвский трон пьяница с экрана телевизора регулярно вещал, что реформы вот-завтра принесут свои плоды, но на местах эти плоды выражались исключительно в задержках милицейской зарплаты на три-четыре месяца. Выживали кто как мог, балансируя на грани между служебным долгом и банальным выживанием.

Дома тоже рая не наблюдалось. Благоверная моя, Вера, испиленная донельзя копеечным бытом и моим вечным отсутствием, вторую неделю практиковала режим глухого молчания, прерываемого лишь тяжёлыми вздохами у полупустого холодильника. В довершение всех семейных радостей шестнадцатилетний оболтус Толик, старший сын и главная отцовская головная боль, окончательно забросил школу, связавшись с какими-то полукриминальными элементами из привокзального кооператива, и теперь щеголял в ядовито-зелёном турецком спортивном костюме, поплёвывая сквозь зубы на любые мои внушения. Пару раз я порывался применить к отпрыску проверенный армейский метод физического внушения, но благоверная ложилась костьми, устраивая бабские истерики со слезами и корвалолом. Оставалось только радоваться, что сынок ещё не додумался обзавестись малиновым пиджаком на родительские шиши, которых у меня всё равно не было.

— Ну и погода, Семёныч, — подал голос из темноты заднего сиденья молодой лейтенант Пашка Воронов, зябко кутаясь в тонкую куртку. — В такую ночь только дома сидеть. Чего этим ушлёпкам в Заречье не спалось?

— Им, Паша, никогда не спится, когда чужие бабки на горизонте маячат, — глухо отозвался я, не поворачивая головы.

Я поправил воротник своей старой, потёртой кожаной куртки, купленной ещё в бытность службы в угрозыске областного центра. Куртка, кстати, была вещью надёжной, плотной, и отлично защищала от сырого ветра, хотя на локтях кожа уже давно вытерлась до белизны.

— В Заречье у нас кто окопался? Правильно, гражданин Мальцев, в узких кругах известный как Малец. Водочный король местного пошива. Держит три палатки у вокзала и оптовый склад на овощебазе. Видать, пришло время делиться, а Малец решил, что он самый умный и суверенная территория его кирпичного замка законам местных авторитетов не подчиняется. Значится, кто-то из городской братвы и приехал разъяснить гражданину коммерсанту политику партии и правительства.

«Шестёрка» тяжело ухнула в очередную колдобину, жалобно звякнув просевшими пружинами.

— Осторожнее. Не дрова везёшь.

За рулём сидел молчаливый водила Толик, парень исполнительный, но совершенно лишённый воображения. Он просто крутил баранку, стараясь не свалиться в кювет на разбитом просёлке, ведущем к так называемой «Долине нищих».

Так в нашем городке прозвали новый окраинный микрорайон, где на месте бывших совхозных полей, как грибы после ядовитого дождя, выросли огромные трёхэтажные коробки из красного кирпича. Местная элита, мать её так, от вчерашних цеховиков до откровенных налётчиков, соревновалась друг с другом в архитектурном безумии. Замки с башенками, глухие трёхметровые заборы, кованые ворота с претензией на дворянство, а вокруг вечная, непролазная грязь, раскисший чернозём и полное отсутствие уличного освещения. Символ эпохи дикого капитализма, чтоб её. Наворовали на три поколения вперед, а проложить сто метров асфальта ума не хватило.

Машина замедлила ход и остановилась аккурат метрах в тридцати от массивных кованых ворот особняка. Одна створка была неестественно вывернута наружу, словно в неё с разгону въехал тяжёлый грузовик. На раскисшей обочине, под укрытием раскидистой ивы, топтались несколько местных жителей, соседи из таких же кирпичных недостроев. Одеты они были наспех, кто в стёганых халатах поверх трико, кто в наброшенных на плечи дублёнках. Мужчины курили, женщины зябко кутались в платки, испуганно перешёптываясь и разглядывая прибывшую милицейскую машину.

Я похлопал по карманам куртки, проверяя ТТ, и первым вышел в сырую темень. К нам тут же засеменила плотная, крикливая женщина в пуховике, хозяйка соседнего участка.

— Товарищ капитан! Ну наконец-то! — запричитала та, обдавая меня густым запахом валерьянки. — Мы уж заждались! Стрельба ведь была! Минут сорок назад как начали палить, прямо очередями, у меня аж стёкла в веранде задребезжали! А потом… Господи, потом как заорут! Но не по-людски так, а жутко, мамочки мои, будто кого-то живьём на куски резали! До сих пор под ложечкой сосёт.

— Успокойтесь, гражданочка, — сухо прервал я её, привычно напуская на себя вид закрученного служебными заботами профессионала. — Наряд на месте, сейчас разберёмся. Вы лучше по домам сидите, от греха.

Про себя я отметил, что местный участковый наверняка струсил, а патрульные, увидев эти заборы, развернулись. Потому и мы здесь одни.

— Паша, Толик — за мной. Фонари наизготовку.

Мы прошли через распахнутые ворота. Луч мощного аккумуляторного фонаря Пашки Воронова прорезал белёсую мглу и упёрся в аккуратный, выложенный импортной плиткой двор. Плитка была густо измазана жирной грязью и гусеничными следами от протекторов тяжёлых машин.

Первое, на что наткнулся свет, это тела собак. Два огромных, серых кавказских волкодава лежали у самого крыльца. Собачки были серьёзные, каждая весом под хренову тучу килограммов, воспитанные рвать любого чужака. Но сейчас они выглядели жалко. Шерсть на боках была опалена, в головах чернели чёткие, аккуратные отверстия от пуль. Приехавшие деятели сработали чисто, убрав охрану ещё на подходе, из оружия с глушителями, чтобы не поднимать шума раньше времени.

— Собак наглухо положили, — причмокнул языком Пашка, обходя туши стороной. — Видать, Малец не ожидал, что к нему так серьёзно зайдут. Похоже, ТТ работал.

— Пошли внутрь, — скомандовал я, поднимаясь по мраморным ступеням крыльца.

Входная дубовая дверь была приоткрыта. Из тёмного нутра дома тянуло мертвенным сквозняком. Пахло гарью и тем самым сладковато-металлическим духом свежей крови, который я знал слишком хорошо.

Внутри особняк Мальцева представлял собой апофеоз того самого карикатурного богатства, от которого у меня всегда сжимались кулаки. Двухсветный холл, дурацкая люстра из фальшивого хрусталя размером с привокзальную клумбу, на стенах аляповатые картины в золочёных рамах. На полу лежали персидские ковры. Настоящий притон для нуворишей, ни дать ни взять.

Кабинет Мальцева располагался здесь же, на первом этаже, сразу направо от входа. Дверь туда была выбита с петлями.

Когда мы вошли, я первым делом наткнулся взглядом на огромный импортный телевизор «Сони», стоявший на специальной лакированной тумбе. Звук был убавлен, но на огромном экране беззвучно, в ярких красках, крутилось заграничное порно. Две абсолютно голые, обильно смазанные маслом работницы с неестественно пышными формами старательно, со знанием дела обслуживали какого-то волосатого мужика. Эти ударницы профсоюза свободной любви трудились не покладая рук, и экран мигал, заливая комнату то розовым, то мертвенно-белым светом. Этот видеоряд выглядел запредельно цинично и нелепо на фоне того, что творилось на полу кабинета.

Сам хозяин дома, «водочный король», лежал возле своего массивного дубового стола. Приехавшие налётчики его явно и долго пытали перед тем, как прикончить. Пальцы на руках были вывернуты, дорогой шёлковый халат разорван на груди, а вся ткань намокла от потекшей из порезов крови. Кончили его деловито, пулей в затылок, когда вытрясли всё полезное. Обычные бандитские будни, ничего нового. Господа вымогатели получили своё и решили не оставлять свидетелей.

А вот дальше наступил сущий ад. Рядом с Мальцевским креслом, у кожаного дивана, лежали тела нападавших. Я без труда узнал Борьку-Шкафа, штатного громилу из бригады Черепа. Шкаф лежал на спине, широко раскинув ноги. Его физиономия превратилась в сплошное кровавое месиво. На его теле не просматривалось ни одного пулевого отверстия.

Я присел на корточки, превозмогая вспыхнувшую боль в пояснице, и посветил фонариком на шею покойного. Голова Борьки была вывернута под совершенно неестественным углом, рожей назад. Ему просто скрутили шею, одним мощным, страшным движением. При этом на толстой коже воротника чётко отпечатались следы человеческих пальцев, глубокие, синие кровоподтёки, уходящие в плоть.

Чуть дальше валялся сам Череп, Валерка Коротков. Его грудная клетка была буквально проломлена внутрь, словно по ней ударили кузнечным молотом. Ребра хрустнули, превратившись в месиво, пробившее легкие. Третий боец валялся в углу с оторванной по локоть рукой. Конечность сиротливо лежала в паре метров на дорогом паркете, а сам парень до последнего мгновения, судя по всему, пытался отползти к окну, оставляя за собой широкий кровавый след. Из сонных артерий у всех троих были буквально вырваны куски мяса. Раны зияли пустотой. Их словно высушили, начисто вылизав всё содержимое. Кто-то переломал этих крутых парней, как сухие спички, даже не почесавшись.

Пашка Воронов стоял бледный как полотно, едва сдерживая рвотные позывы.

— Так, — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Пашка, дуй к машине. Толику — пусть вызывает СОГ, криминалистов и оперов из горотдела. И пусть перекроют улицу. Никто никуда не уходит.

На экране «Сони» работницы продолжали свои беззвучные ласки, подсвечивая рваные раны бандитов неестественным неоновым светом.

Глядя на это анатомическое месиво, на оторванную руку и характерный раздир на шеях, я вдруг почувствовал, как по спине пробежал противный, липкий холодок.

Перед глазами у меня мгновенно вспыхнула прошлая осень. Городское кладбище. Туман. Наряд ППС и окровавленный Витёк, у которого точно так же, до мяса и костей, была выдрана правая рука. Я вспомнил ту странную, замятую начальством историю. Разрытые свежие могилы, растерзанный женский труп, нору под бетонным забором складов, уходящую глубоко под землю, и рассказы Савельича про «дикую тварь», которая копала землю, как экскаватор, и жрала покойников. Тогда всё списали на бешеного медведя.

Но здесь-то медведей точно не было. Здесь были запертые двери, пытки, коммерсант и трое вооружённых до зубов бандитов, которых кто-то порвал голыми руками прямо в закрытом кабинете, как тузик грелку.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как ТТ внезапно показался мне слишком маленьким и ненадёжным аргументом против того, что устроило здесь эту бойню.

Оставив Пашку Воронова в кабинете в компании безмолвных порно-ударниц, я вышел из кабинета и на автомате завернул в соседнюю гостиную. Здесь роскошь так называемой новой элиты била по глазам ещё хлеще. Огромный кожаный диван, дутый и лоснящийся, словно сытый тюлень, занимал добрую половину комнаты. Напротив него зябко темнел провал камина, который хозяин дома, судя по всему, растапливать не собирался.

На каминной полке выстроилась целая шеренга бутылок с броскими заграничными наклейками, «Абсолют», «Мартини», какой-то дорогущий виски. Всё это изобилие, аккурат предназначенное для красивой жизни, сейчас выглядело сиротливо.

Но моё внимание привлекло не шведское спиртное. На полу возле дивана бесформенной тряпкой валялось короткое женское платье из блестящей ткани, а чуть поодаль сиротливо покоились чёрные туфли на высокой шпильке. Одна шпилька была сломана у самого основания, будто на неё наступили.

Я подошёл к журнальному столику из тёмного стекла. На нём, аккурат рядом с хрустальной пепельницей, набитой окурками с помадой, лежал тёмно-бордовый паспорт. Я развернул его, и посветил фонариком. С фотографии на меня глядело вполне миловидное, круглолицее создание с модной химической завивкой и густо накрашенными глазами. Ерохина Анжелика Игоревна, тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения. Двадцать два года, коза молодая, прописка городская.

Кто она такая и каким ветром её занесло в этот кирпичный вертеп, я понятия не имел. Наверняка какая-нибудь местная институтка из тех, что искали лёгкой жизни, или привокзальная бабочка, решившая, что ухватила бога за бороду. Коммерсанты вроде Мальцева таких девиц пачками меняли, как импортные зажигалки. Обычная история для нынешних времён. Богатый папик, молодая содержанка, шёлковые шмотки и золотые цепи.

Я мысленно прикинул расклад. Наверняка приехавшие налётчики, когда зашли в дом и прикончили хозяина, наткнулись на эту нимфу. Парни они были простые, тормозов не имеющие, и девку в шёлковом платье явно решили пустить по кругу прямо на этом дутом диване. Платье вон как раз сорвано. Но почему господа вымогатели в итоге сами оказались мертвы, причём с такими жуткими анатомическими повреждениями, паспорт девицы ответа не давал. Беглого взгляда на обстановку гостиной хватало, чтобы понять, что здесь никто не прятался. Следов борьбы не было.

Я вышел обратно в холл. Водила Толик как раз заносил из машины чемоданчик нашего эксперта, а Пашка всё ещё топтался у входа в кабинет Мальцева, стараясь не смотреть на экран телевизора. Мой взгляд упал на массивную бетонную лестницу, уходящую в полумрак нижнего уровня. Особняк строился по высшему разряду, с глубоким цокольным этажом.

— Я вниз схожу, подвал гляну, — бросил я своим парням, не оборачиваясь. — Паша, карауль вход. Эксперт приедет, пусть сразу к Мальцу идёт, пальчики катает.

Я нащупал рукой шершавую рукоять ТТ в кармане куртки, но доставать не стал. Зачем? Братки на первом этаже остыли окончательно, а девка, если и выжила в этой мясорубке, скорее всего, удрала через окно или сидит где-нибудь в углу, зубами от страха стучит.

Ступени были холодными, облицованными серым мрамором. Спустившись, я попал в просторный коридор. Мальцев обустроил себе подземный рай со всем размахом. Луч моего фонаря выхватил сначала небольшой спортзал со штангой и парой модных тренажёров Kettler, затем, просторную бильярдную с тяжёлым зелёным столом. Шары лежали на сукне аккуратными пирамидами, на стене висели кии.

Дальше располагался банный комплекс, просторная сауна, обшитая свежей, вкусно пахнущей липой, и небольшой бассейн с кафельными берегами. Вода в бассейне стояла неподвижно, тускло отсвечивая в луче фонаря зеленоватой глубиной. Кругом царила глухая, мёртвая тишина, нарушаемая только тихим гулом бойлера где-то в стене.

Ничего не подозревая и даже расслабившись от этой мирной банной обстановки, я прошёл коридор до самого конца. Здесь располагалась последняя, тяжёлая металлическая дверь, ведущая, судя по всему, в технические помещения или щитовую. Я потянул за ручку. Дверь поддалась легко, без единого скрипа.

За ней стояла абсолютная, плотная темнота. Пахнуло сыростью, цементом и почему-то… тем самым сладковатым, химическим запахом дешёвых духов, который я уже уловил наверху, у растерзанных тел бандитов. Я зябко повёл плечами, шагнул через порог в темноту и поднял фонарь.

Луч света прорезал сырую хмарь технического помещения, скользнул по бетонному полу и упёрся прямо в полуобнажённую девушку, сидевшую у дальней стены в углу. Я замер, как вкопанный, а палец инстинктивно застыл на кнопке фонаря.

На ней не было практически ничего, кроме чёрных кружевных трусиков и лифчика. Это была та самая Анжелика из паспорта, но в реальности она выглядела пугающе.

Тонкая, изящная фигура, бледная, почти синюшная кожа, на которой чётко проступали фиолетовые прожилки вен. Но самое дикое было в другом. Вся её грудь, живот и тонкие руки были густо, до локтей, измазаны свежей, тёмной кровью. Лицо девицы тоже было в кровавых подтёках, а на подбородке запеклась тёмная корка.

Она сидела, поджав под себя колени, и смотрела прямо на меня. Глаза её в луче фонаря показались мне неестественно большими, с расширенными до самого края радужки чёрными зрачками, которые совершенно не реагировали на яркий свет. В её взгляде не было ни страха, ни безумия, ни бабских слёз, которые я привык видеть у выживших свидетелей. Там плескалось глухое, холодное и какое-то сытое равнодушие.

Наступила длинная, звенящая немая сцена. Мой мозг, оттренированный годами афганских и ментовских будней, на пару секунд просто отключился. Я стоял ошеломлённый, посреди тёмного подвала, удерживая луч света на окровавленном женском теле, и совершенно не понимал, что делать дальше. Живой человек в эпицентре такого ада — это было последнее, с чем я ожидал столкнуться этой ночью.

— Ты как? Живая?

Голос мой прозвучал в подвальном полумраке на удивление хрипло. Я аккуратно, стараясь не делать резких движений, опустил луч фонаря чуть ниже, чтобы не слепить девку. Паспорт-то её у меня в кармане куртки лежал, но в органах инструкцию чтут. Сначала официальное установление личности свидетеля, а уже потом сопли и протоколы.

— Анжелика? Слышишь меня? Милиция.

Она не ответила. Только ресницы её, густо склеенные тушью, едва заметно дрогнули. Девица казалась в доску перепуганной, забитой, словно дворовая кошка, которую загнали в угол живодеры из привокзального кооператива. Я уже мысленно прикидывал, как буду тащить эту полуголую, испачканную в чужих потрохах нимфу наверх, и как Пашка Воронов будет заикаться при виде такого контингента. На пару секунд я, старый дурак, чисто по-человечески расслабился. Решил, что кошмар окончен и впереди осталась только унылая писанина.

И тут Анжелика прыгнула. Слово «бросилась» здесь вообще не подходит. Обычный человек, будь он хоть трижды мастером спорта по лёгкой атлетике, так с места не срывается. Пружинистым, ломаным движением, почти не отталкиваясь от бетонного пола, она резко метнулась в сторону, влево от меня. Скорость была такая, что в луче фонаря просто мазнул бледный женский силуэт. Секунда, и девица буквально растворилась в стене, где, как оказалось, была замаскирована и приоткрыта небольшая, крашенная под цвет бетона железная дверца.

— Твою мать через забор! — чертыхнулся я вслух, чувствуя, как сердце испуганно ухнуло. — Стоять, дура!

Позабыв про всякую оперативную осторожность, я рванул следом, на ходу по привычке выдергивая из кармана тяжелый ТТ. Металл рукояти привычно холодил ладонь, но уверенности это сейчас почему-то не прибавляло.

Проскочив в узкий проем, я оказался в другом помещении. Света тут не было и в помине, зато аккумуляторный фонарь Пашки, оставленный наверху, сейчас бы знатно помог, но у меня был только мой китайский карандаш.

Луч выхватил бесконечные ряды деревянных и пластиковых поддонов. Помещение было огромным, скрытым от посторонних глаз под самым основанием особняка, и чуть ли не до кирпичного потолка заставлено ящиками с водкой, спиртом «Рояль» и импортными ликерами. Наш покойный Малец времени зря не терял, соорудив под своим замком настоящий подпольный склад для нелегального пойла. Настоящие закрома родины эпохи раннего Бориски, ни дать ни взять. Налоговая полиция за такой склад душу бы продала, но мне сейчас было не до акцизных марок.

Из глубины склада донесся отчетливый, чавкающий шлепок босых ног по мокрому полу. Девка уходила ходко, даже не думая останавливаться на мои командирские окрики.

Я побежал на звук, лавируя между ящиками со спиртным, проскочил через еще одну распахнутую настежь техническую дверь в самом конце склада и… аккурат замер на полушаге.

Под ногами больше не было ровного мальцевского бетона. Ботинки с противным хлюпаньем погрузились в холодную, маслянистую жижу. Я поднял фонарь выше. Из подвала особняка ход вел прямиком в глухое, древнее подземелье, уходившее бесконечным черным коридором во тьму. Стены здесь были выложены из старого, потемневшего от сырости красного кирпича, местами покрытого склизким зеленоватым мхом. Потолок шел сводом, с которого мерно и тяжело падали крупные капли воды. Сами туннели явно были построены еще при Сталине, когда под городом рыли секретные узлы связи и бомбоубежища, а может, бери выше, еще до революции, какими-нибудь местными купцами-миллионщиками для контрабанды. Малец, когда строился, просто наткнулся на эту историческую вентиляцию и решил приспособить её под свои коммерческие нужды.

Полуобнаженная девичья фигура на долю секунды снова мелькнула в блеклом пятне света метрах в двадцати впереди. Кружевные трусики, тонкая спина, синюшная кожа. Анжелика бежала по этой вонючей воде так легко, словно всю жизнь только и делала, что мерила босиком подземные коллекторы. Еще мгновение, и она с легкостью растворилась за крутым поворотом кирпичной кладки.

— Назад! Назад, кому говорю!

Позабыв обо всей армейской науке, которая велела в незнакомых норах двигаться медленно и держать спину у стены, я пригнулся, чтобы не снести голову об низкий кирпичный выступ, и припустил следом за беглянкой. Под ботинками шумно взбрызнула болотная жижа. Из-под ног, едва не задев обувь, с истошным, мерзким визгом прыснули две жирные, размером с хорошего кота крысы, моментально исчезнув в какой-то боковой дренажной щели. Атмосфера вокруг стояла такая, что хоть святых выноси, но азарт старого сыщика уже взял свое, я пер вперед напролом, уповая лишь на восемь патронов в магазине своего ТТ.

Я выскочил за поворот туннеля, едва не поскользнувшись на склизком кирпиче. Луч фонарика бешено заплясал по мокрым сводам и аккурат замер, уперевшись в глухую стену. Тупик. Здесь старинный коллектор заканчивался обвалом, грудой просевшего векового кирпича и жирной, сочащейся водой глины. Бежать этой козе было больше некуда.

Анжелика стояла спиной к завалу, тяжело, прерывисто дыша. Кружевное бельё было вымазано в подземной жиже, бледная кожа покрылась мурашками от холода. На секунду мне показалось, что сейчас она обернётся, зальётся обычными бабьими слезами, начнёт умолять о пощаде, и вся эта чертовщина рассеется. Обычное дело, испуганная девка, шок, истерика.

Но когда она медленно развернулась к свету, маска миловидной институтки слетела окончательно.

Её глаза, чёрные, лишённые зрачков провалы, смотрели на меня с глухой, плотоядной яростью. Но пугало не это. Губы Анжелики разошлись в неестественном, ломаном оскале, обнажая ряды длинных, острых, как иглы, зубов. Это не были аккуратные клыки из заграничных книжек про графа Дракулу, нет, это была уродливая, сугубо биологическая пила, предназначенная для того, чтобы рвать живое мясо и дробить хрящи за один укус. Пасть у неё открывалась как-то слишком широко, до хруста в челюстных суставах, а с острых резцов на грязный пол тянулась густая, пенистая слюна.

Тварь выдала такой истошный, вибрирующий визг, что у меня в голове будто рванула граната. Перепонки едва не лопнули, в ушах зазвенело так, что на секунду перед глазами поплыли серые круги. Плотский, абсолютно материальный кошмар. Мне, ветерану угрозыска, стало предельно ясно, почему крутые парни Черепа легли на паркете, даже не успев толком сообразить, что к чему. Они-то думали разложить на диване податливую нимфу, а полезли аккурат в пасть к подземному хищнику, который просто умел носить человеческую шкуру.

Тварь прыгнула с места, без замаха, не по-людски быстро, прямо по мокрой кирпичной стене, цепляясь за выступы узловатыми пальцами.

— Ах ты, пакость! — рявкнул я, падая боком в вонючую жижу и спасая шею.

Времени на прицеливание не было. Я просто выбросил руку с ТТ вперёд и нажал на спуск. В замкнутом пространстве кирпичной норы грохот калибра 7.62 прозвучал как залп гаубичной батареи. Огненная вспышка на секунду ослепила, пороховой дым ударил в ноздри, вытесняя запах тухлой воды.

Раз! Два! Три! Пули прошивали её бледную плоть насквозь. ТТ, пушка сугубо армейская, жёсткая. Из ран девицы брызнула густая, тёмная, почти дегтярная кровь, пачкая старинную кладку. Анжелика захлебнулась собственным визгом, но уже не яростно, а испуганно, с хрипом и бульканьем. Физическая боль быстро вернула её к суровой биологической реальности. Против советского железа её суперспособности не тянули. Она тяжело рухнула на колени прямо в грязь, волоча перебитую пулей ногу.

Я поймал её в прицел для четвёртого, окончательного выстрела в голову. Но гадина оказалась сообразительнее, чем я думал. Ловко, чуть ли не на пузе, извиваясь всем телом, как раненая гадюка, она метнулась в сторону и с разгону втиснулась в узкую вентиляционную щель у самого основания завала, откуда веяло тухлятиной. Секунда, и во тьме лишь захлюпала грязная жижа, а потом всё затихло. Остался только тяжёлый, приторный дух дешёвого парфюма.

Я поднялся, тяжело дыша и вытирая рукавом куртки липкую грязь с лица. Пальцы на рукояти пистолета мелко дрожали от адреналинового отходняка. Идти за ней в эту щель вслепую, с пятью патронами в магазине? Ищи дурака. Я в угрозыске не первый год лямку тяну, чтобы так глупо списывать себя в расход ради поимки подземной нечисти.

Минут через двадцать я выбрался обратно на первый этаж особняка. К этому времени туда аккурат подтянулась вся следственная группа вместе с экспертом и приехавшим из управы начальством. Полковнику нашему, понятное дело, вся эта анатомия в кабинете встала костью в горле.

Пока эксперт уныло фиксировал вывернутые шеи и проломленные грудные клетки братков, я стоял на крыльце, укрывшись от сырой мороси под козырьком, и набрасывал черновик рапорта. Мой подчинённый, Пашка Воронов, сидел на ступеньках. Его до сих пор трясло.

Я затянулся сигаретой и решил писать проверенную классику. Разборки на почве раздела водочного бизнеса. Банда Черепа зашла за долей, возникла обоюдная неприязнь, переросшая в вооружённое столкновение. Все друг друга перестреляли, коммерсант Мальцев погиб от рук налётчиков. А гражданка Ерохина, сожительница покойного, судя по всему, испугалась и скрылась в неизвестном направлении. Объявим в розыск как свидетельницу, делов-то. Начальству перед областью этот винегрет за милую душу зайдёт. Им лишние висяки с мистическим уклоном даром не нужны. Начальству и так забот хватает, чтобы ещё подвальных девок с острыми зубами в статистику вносить. Так что, эксперт-криминалист написал то, что и полагается от него в такой ситуации.

Замяли историю споро, аккурат по-нашему, по-милицейски. Я ведь ещё с прошлой осени, со случая на городском кладбище, усвоил, что начальство любит тишину.

Ближе к пяти часам утра мы наконец закончили с первичными формальностями. Я сидел на переднем сиденье нашей служебной «шестёрки», которая лениво катила обратно в город по раскисшему просёлку Заречья. Водила Толик молча крутил баранку, Пашка на заднем сиденье тихо посапывал, утомлённый первыми в своей жизни серьёзными трупами.

Я приоткрыл боковое стекло, впуская в душный салон прохладный предрассветный воздух. Закурил очередную сигарету, глядя, как туман за окном потихоньку редеет, открывая унылые кирпичные коробки «Долины нищих».

Мысли мои, вопреки логике, крутились не вокруг подвальной твари и её острых игольчатых зубов. Я думал о том, что дома меня ждёт холодная постель, молчаливая благоверная с вечными упрёками про копеечную зарплату и оболтус Толик, который наверняка сейчас дрыхнет в своём турецком спортивном костюме после очередной ночной тусовки с привокзальной шпаной. Жизнь шла своим чередом, жёсткая, циничная и серая, как наши милицейские будни.

Тварь эта, Анжелика, или кем она там была на самом деле, больше в Заречье не объявлялась. Сдохла ли она в тех туннелях от моих трёх пуль калибра 7.62, или уползла дальше по коллекторам под самый центр нашего благословенного райцентра, понятия не имею. Да и знать, честно говоря, не хочу. О подобных случаях я за всю свою дальнейшую службу больше ни разу не слышал, ни по оперативным каналам, ни по сводкам из области.

Мир полон всякой дряни, и если каждому уродцу с человеческим лицом посвящать отдельную страницу в уголовном деле, то никаких бланков не хватит. Главное, ТТ всегда держать чищенным, а остальное… Остальное реформы спишут.

Я поднял стекло, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза под убаюкивающий скрип дворников по лобовому стеклу. Наступало утро нового трудового дня капитана Ковылина.