Хорезмский синдром

ЧАСТЬ 1. Ксива.

Глава 1. Хорезмский синдром.

Пятничный вечер в доме главного инженера хлопкоочистительного завода в узбекском Питнаке протекал как обычно, когда у Зойира Олимжоновича гостил кто-нибудь из командированных или из профессоров, приглашённых в Ургенч. Зойир Олимжонович знал в Ургенче всех и приезжих забирал к себе: оставлять гостя в гостинице считалось неприличным, когда есть дом, стол и люди.

В Узбекистан Андрея Воронцова позвали читать лекции. Два месяца, три города с востока на запад: Ташкент, Самарканд, Ургенч. Андрею недавно перевалило за сорок. Двадцать из них он занимался химией, последние пятнадцать жил в Хельсинки, и с каждым годом связывало его с этим городом всё меньше: съёмная квартира, паспорт и работа по срочному договору. Договор кончался в декабре, и продлевать его в этот раз не собирались. Жил он один, и ездил, как и всю жизнь, охотно и по любому поводу — дома его всё равно никто не ждал, а тут звали и были рады.

Специальностью его считалась органика, но с годами он всё заметнее уходил в аналитику — в чужие цифры, в умение увидеть, что число неправильное. Приносило это ему на работе больше пользы, чем все синтезы вместе взятые, и больше неприятностей, чем что-либо ещё.

В четверг он прочитал последнюю лекцию, в пятницу за ним заехали и увезли за восемьдесят километров, в Питнак. В Хазараспе свернули с трассы и задержались минут на десять у ворот дома на окраине города, пока со двора не вышел человек с двумя пятилитровыми баклажками. Он поставил их в багажник, сел назад рядом с Андреем, назвался Шавкатом и, узнав, что гость химик, тут же спросил, отчего позапрошлым летом вино в одной баклажке скисло, а в соседней, из того же винограда, нет. Андрей, доктор наук, честно ответил, что не знает.

Андрей сидел за столом и добросовестно изучал местную кухню. Начали с ижжана — сырого фарша с луком и острым перцем, вымешанного до состояния тёмной глины. Шавкат первым положил гостю и посмотрел выжидательно: едят это именно так и никак иначе. Андрей съел. Потом был плов, в котором морковь не резали, а ломали руками: резаная отдаёт сок, а ломаная держит его в себе. И только к третьему блюду Андрей понял, что его смущало весь вечер. Еда была несолёной.

— А зачем солить, — удивился Зойир Олимжонович. — У нас вода солёная. Соль уже в ней.

А потом на стол встала баклажка. Разливное белое из хазараспского винограда, из подвала Шавката. Оно пахло изюмом, солнцем и степной полынью и шло легко, как компот в сорокаградусную жару. Андрей, привыкший к лабораторным дозировкам с точностью до миллилитра, не заметил, как баклажка опустела. Шавкат молча открыл вторую.

Где-то на середине второй Зойир Олимжонович начал жаловаться на вагоны. У завода был свой подъездной путь и свой маневровый тепловоз, и всё это числилось по технической части, то есть за ним. Сезон начинался через полтора месяца, а прошлый он помнил хорошо: вагоны подавали не вовремя, подавали не те и забирали не тогда, и платил за простой завод. Ведомость подачи и уборки он подписывал сам и каждый месяц с ней спорил.

— Ты не мне жалуйся, — сказал Шавкат, не поднимая глаз от пиалы. — Ты мне бумагу напиши.

Оказалось, что баклажки возит осмотрщик вагонов станции Хазарасп. Двадцать три года в должности, и те самые вагоны, которые завод получает не те, бракует как раз он. Старший сын у Зойира Олимжоновича, кстати, дежурный по станции в Ургенче — сегодня как раз на сутках, потому и не за столом; сказано это было тем голосом, каким говорят о детях, устроившихся лучше, чем ожидалось. И разговор свернул туда, куда он всегда сворачивает, когда за столом оказываются люди, имеющие отношение к железной дороге.

А отношение у Андрея было. Три студенческих лета подряд он ездил проводником — Петербург, Октябрьская дорога, плацкарт, чай в подстаканниках, бельё, ночные разговоры в служебке и мужики, знавшие о жизни больше, чем все его преподаватели вместе взятые. Потом была аспирантура, и на поезда он больше не вернулся, но рассказывать про них не переставал никогда.

Он полез в бумажник и выложил на скатерть тёмно-синюю книжечку. Удостоверение при увольнении сдать забыли попросить. Впрочем, если бы и попросили, он бы сказал, что потерял. Он взял её с собой сознательно, ещё в Хельсинки, укладывая сумку. Подумал: еду в Узбекистан, там дорога живая, люди разговорчивые, вдруг зайдёт разговор. Понятие «бывший железнодорожник» так же бессмысленно, как «бывший подводник»: можно двадцать лет не выходить в рейс, но то, чем ты был в девятнадцать, никуда не девается. Книжечку передавали по кругу, спрашивали про Октябрьскую, про то, сколько рейсов в месяц, и, конечно, сколько платили в две тысячи шестом. Потом её вернули, и Андрей, не глядя, сунул её в задний карман джинсов.

— Ты, главное, на воздух резко не выходи, — смутно помнил Андрей финальный тост хозяина. — Наш виноград хитрый. Он сначала в ноги бьёт, а потом память стирает. Как ацетон краску.
Андрей не послушал. Ему захотелось освежить голову перед сном, и он вышел за калитку. Воздух пустыни подействовал мгновенно. Сознание сузилось до светящейся точки где-то в районе переносицы, а тело продолжило движение самостоятельно, как оставленный без присмотра аппарат.

Дальше в памяти была только дорога. Сначала асфальт, потом асфальт кончился, и ноги сами свернули туда, где идти было ровнее, — на насыпь. Под подошвами пошёл щебень, потом шпалы, и Андрей приноровился шагать через одну, как в детстве.

Огромные южные звёзды висели над головой. Где-то через полчаса шпалы сменились настилом, под ногами глухо загудело железо, и слева внизу тускло блеснула вода — узкая, метров тридцать, с бетонными откосами. Канал. Андрей постоял, посмотрел, как в нём отражается луна, и пошёл дальше.

Ещё через несколько минут слева показалась будка, а дальше, за путями, — приземистое белёное здание с одной горящей лампой над дверью. В её свете по торцу читались крупные буквы: GAZOJAK. Название показалось Андрею смутно знакомым, уже где-то увиденным. Впрочем, после такого застолья Газоджак, Казаяк и Кавголово читаются одинаково. И Андрей, ещё нетрезвый, подумал только, что вот и станция, сейчас воды раздобуду и пойду обратно.
Рядом, глухо постукивая дизелем на холостых, стоял огромный локомотив с необычно угловатыми формами — белый, с синей полосой по борту, светлый даже в темноте. Из окна задней кабины высунулась голова в тюбетейке.

— Эй! Ты откуда тут взялся в три часа ночи?

Андрей открыл рот и… не нашёл, что ответить.

— По путям пришёл, что ли? Через канал? — голова в тюбетейке быстро оглянулась куда-то вдоль насыпи. — Ты бессмертный? Прыгай сюда. Быстро.

***

Внутри пахло раскалённым дизельным маслом, дешёвым табаком и старой обивкой. Дверь захлопнулась с грохотом, который в ночной тишине показался Андрею выстрелом. В полумраке его разглядывал плотный мужчина в замасленной жилетке поверх чапана. Звали его Бахтияр.

— Ты соображаешь вообще, откуда притопал? — зашептал он, не отрываясь от бокового окна. — Там, за каналом, узбеки. Тут наши. Если б тебя прожектором взяли, мы бы сейчас не разговаривали, а лежали лицом в гравии. Оба.

«Тут наши». Андрей сидел на полу чужой кабины и разбирал эту короткую фразу медленно, по частям, как переводят с языка, который учил давно и плохо. Там, за каналом, узбеки. Значит, канал он перешёл. Значит, узбеки остались позади. Значит, «наши» — это не узбеки. Он вспомнил белую стену под лампой и буквы на ней, и они вдруг сложились в слово, а слово — в место на карте, которое он видел когда-то и не имел ни малейшего повода запоминать.

Газоджак. Туркменистан.

Андрей знал про эту страну ровно то, что знают все. Что туда не ездят. Что визу дают под сопровождение, по утверждённому маршруту, за деньги и не всем; что есть ещё транзитная, на три дня, и её отказывают без объяснения причин; что люди, съездившие туда, потом рассказывают об этом годами, как о восхождении. В его кругу это была страна-анекдот: белый мрамор, золотые статуи и полное отсутствие всякой возможности туда попасть. Он однажды, лет пять назад, смотрел про неё видео в час ночи и подумал: вот куда я точно никогда не доберусь.

Он добрался. Пешком. За сорок минут. Не заметив. Без визы, без паспорта, без единой отметки; нигде и никто в мире, включая его самого сорок минут назад, не знал, что он здесь.

— Документы есть? — Бахтияр наконец обернулся. — Ты кто — турист, шпион?

Андрей судорожно похлопал себя по карманам. Кошелёк с картами и новенький биометрический паспорт остались в куртке. Куртка висела на вешалке в прихожей у главного инженера хлопкоочистительного завода. В Питнаке. В другом государстве. В заднем кармане джинсов нащупалось что-то плоское и жёсткое. Тёмно-синий дерматин, чуть потёртый по углам. Серебряное тиснение: крылатое колесо, под ним скрещённые молоток и ключ, сверху три буквы - РЖД.

Внутри была фотография девятнадцатилетнего мальчика с задорным чубом, не имевшего ничего общего с сорокалетним доктором наук. Рядом — фамилия, имя и отчество полностью, должность «проводник пассажирских вагонов», подразделение, подпись начальника, круглая печать и дата выдачи: две тысячи шестой. В нижней строке стоял срок действия, истёкший восемнадцать лет назад.

Бахтияр взял книжечку, раскрыл её обеими руками и поднёс к лампочке пульта. Он смотрел долго. Потом присвистнул.

— Октябрьская? Питерский, что ли?
— Ну... — прохрипел Андрей. Хорезмский виноград выветрился из него окончательно. — В студенчестве на поездах подрабатывал. Сейчас я химик. Учёный.
— Да хоть космонавт. — Бахтияр закрыл книжечку и вернул её, но не сразу, а придержав секунду, будто взвешивая. — Главное — железнодорожник. Свой, значит. Железка — она и в Африке железка.

Он снова посмотрел в окно и помолчал.

— Назад пешком я тебя не пущу. Там караул сменился уже. И ты пойми одну вещь: поезд не мой, я тут вообще пассажиром на смену еду. Найдут тебя — бригада скажет, что знать не знала, и будет права: они тебя не сажали. Останусь я один. И тогда мне не выговор будет, мне статья будет. И квартира ведомственная, и сын в институте — всё кончится разом. Так что сиди на полу и не высовывайся, по крайней мере, пока со станции не отправимся, очень тебя прошу.

Андрей сел на пол. Локомотив вздрогнул. Из передней кабины по межмашинному кабелю прошёл глухой зуммер, дизель за стенкой взревел, и тяжёлый состав медленно покатился на юго-восток, вдоль реки, вглубь самой закрытой страны Центральной Азии.

Конец первой главы. Продолжение следует.