38. Ленинград, я еще не хочу

38. Ленинград, Ленинград, я ещё не хочу…

Есть такое выражение: всё у тебя через жопу.
Может у кого-то через жопу, а у меня через Ленинград.
Семь Ленинградов у меня было.
Семиленинградье.
Сейчас Ленинград переименовали в Питер.
Это слово родственно слову потц (с еврейского – половой член, отсюда пацаны).
Так что, всё у меня через *уй.

I Ленинград. Мой однопартник Динаренко уехал туда сразу после школы (конец прозы с Лерой Тишиной).
II Ленинград. Я после диплома институтского поехал с Суликовым на 4 дня (конец прозы с Натальей Гольдберг).
III Ленинград. Прибыв из Бичмайдана, я отправился в Питер на свадьбу к Динаренко.
IV Ленинград. Устроившись на работу к Мушехрамову, я поехал в командировку на завод «Ломо» с Е.Калинцевой ( проза с Е.Калинцевой).
V Ленинград. Я ездил, чтоб напечататься в «Авроре» (проза с Лежаковой).
VI Ленинград. Я ездил в клуб гитарной песни (руководитель Гуров) на 5 углов, чтоб спеть «Бурлака» (проза2 с Лежаковой).
VII Ленинград. Посетил, чтоб записать диск «Мартовские дали» (мои песни под гитару) на фирме «Мелодия».

         Третий Ленинград.
       
В Ленинграде я смешал языки. Человеческие, человеческие…
Леонид, собиравшийся стать водолазом, привёл однажды двух девушек ко мне в комнату.
Комнату эту оставил мне мой одноклассник Динаренко – пока он с женой будет отдыхать в Жмеринке-весь медовый месяц после свадьбы.
Девушки сели напротив нас и заулыбались.
Леня предложил им принять ванну.
Голые, они вернулись на свои места.
Кругом был Ленинград, люди хотели угнаться за ним, и не могли – город страшной революции, нововведений, американизации с европеизацией – в общем, прогресса.
Поэтому ничего особенного в том не было, что Леонид привёл двух самочек – они приняли ванну и сели напротив нас.
Здорово, здорово, – сказал я сам себе.
Мы сдвинули два дивана и начали парно заниматься любовью.
Моя девушка была с серебряными зубами.
Я привычно утопился в неё – качнул раз пять  и сдал пружину спермы на живот.
Весь я переполненный был ею, поэтому она из меня как что – сразу хлестала.
Всю душу выхлещу до дна!
Посмотрел налево, Леонид – будущий водолаз рубил сплеча.
Разошёлся, как берсерк, объевшийся мухоморов.
Никак не мог выхлестать душу до дна, а может, её и не было уже: потерял в Невских тренировочных глубинах.
Он отделал свою подругу и принялся за мою – Розу.
        Розе он промолвил:
– Подсоси.
Она исполнила просьбу, и он начал свирепствовать.
Мне показалось, что это уже какой-то сын Енакиев – великан из Торы на фоне стены, освещённой луной.
Я увидел реальное смешивание языков – хорошо, что порода языков была одна.
В Вавилонской башне - то что было – клубки пагу, удуми, безиати, – земноводных, летающих, ползающих, а ещё люди были и гопы – обезьяны.
Бог смешал языки – все обессилели от взаимопроникновения, и башня рухнула.
Но здесь рухнуть ничего не могло, разве что диваны разъехались, и образовалась щель.
Леонид сделал, наверное, тысячу качков, дёргаясь как отбойный молоток.
Моя подружка, переданная мне, была настроена меланхолично, я было полез к ней вараном, но она варана деранула большими ногтями – он отстал.
Водолаз был её закадычным другом, и она, видимо, не ожидала, как тут начнут кувыркаться.
Она думала, шутки шутить собрались.
А тут оказывается полвоинство Вавилонской башни оказалось, не придавленное когда-то.
Вмиг ей разонравились друзья – подводники, серебрянозубые подруги и эрзорийцы, занесённые свадебным ветром в Питер.
Она села в уголке, обхватила руками колени и опустила на них голову – грустный цветок.

За стеной жил Андрюха, как его называл водокрут Леонид.
Андрюха варил зелье, на кухне висел половник, не отмытый от чего-то зелёного.
Наркоман Андрюха спал для тепла с двумя девушками – валялись все трое одетыми.
Девушки были симпатичные, со счастливой путешественнической потёртостью в лицах, в джинсах, и какие-то бесхозные.
Мой одноклассник Динаренко, и подводник Лёнька говорили об Андрюхе небрежно с позиции важной провинциальности и здравого смысла, но чувствовалось, что они его уважают – всё-таки живой наркоман был признаком цивилизации .
Андрюха пел под гитару свои песни – что-то фрагментарное, потом такое же я услыхал у Диковщикова из Калабурга.
Стержень там был – стихийный приход мыслей – обо всем по чуть-чуть.
Никакой железной логики, чтоб одно вытекало из другого, а так – напропалую обо всём сразу, чёрт знает что, в общем.
И черти сразу это узнавали.
Андрюха причёсанно-лохматый  и нервно-домашний, слегка антисоветский.
Последнее скорее ощущалось, чем явно проступало в разговоре.
Папа у него был полковник КГБ.
И наш сосед ничего не боялся.
Папы тоже.
А папа его боялся.
Вот такой расклад был.
       Пик нашего с Леонидом знакомства совпал с желанием Леонида больше не погружаться в водные пучины, раздумал лимитчик, приехавший из Владимира (и работавший, как и Динаренко, в жилконторе) учиться на подводного рабочего.
Распутье.
А где распутье – там разговоры.
Леонид приходил ко мне, застрявшему в Питере свадебному гостю, поговорить.
И вот однажды мы с Леоном решили гульнуть.

Поехали в кафе.
И там я стал танцевать в своём кремпленовом пиджаке с навыпуск оранжевым рубашечным воротником, с какой-то накрашенной толстой девушкой, сама подтанцевалась.
А на неё имел виды столик с лейтенантами, только что окончившими военное училище.
На нас поглядывали оценивающе.
И после ухода нашего с Леоном из кафе – пошли сзади.
Окликнули.
И вот я помню драку во дворе рядом с помойкой.
Помню, как хорошо пыром с центра поля забили гол.
Как бежал защитник, а за ним нападающий, и они упали, и получилась куча-мала.
Как ударили бутсой в штангу, и ударивший захромал.
А стадион ревел, и вдруг смолк, потому что Леондр рванул на  себе одежду и предстал в скафандре.
Как пошёл напрямки, сжав  водолазьи кулаки, как заикает под стеклом – все врассыпную.
Под водой играть в футбол – самое то.
Чушь, конечно.
Боксёрская мафия, местные завсегдатаи, тоже вышли вслед за нами.
Спортсмены не любили военных.
Как поет Эмбрион:
      
        Ещё курсантов лупят
За то, что держат ноздри.
        За то, что жало тупят
За реденькие звёзды.

Васька, знакомый Леонида, сразу выключил двух лейтенантов.
Он их подпустил к себе для слов и, неожиданно короткими взмахами ударил кентосами (набивки на кулаках) точно под нос в ложбинку на губе – научился.
Лейтенанты безвольно, со слабыми вопрошающими вскриками осели на асфальт.
Какие-то тела крутились слева, я приложил туда рант туфли, как по мячу.
Потом по Васькиному крику (он был командир) все побежали дворами к метро, оставив отдыхающих отдыхать – пьяные лейтенанты к тому же были, а боксёры пили только лимонад.
Не раз они вот так сюда уже ходили и испытывали других в кровавом деле – дотренировывались после спортзала.

Около памятника Ленину, ожидая приезда в Ленинград Натальи Гольдберг, (я думал, может здесь она мне даст по-хорошему), я вдруг написал в блокноте:
– Спи спокойно, – это я  Лукичу, – посмотрел бы ты чего добились те, которых ты учил.
Я – молодой писатель, тоже тренировался.
Вдали блестела адмиралтейская игла.

Прощающий взгляд.

Чувствуя, что всё для меня только начинается, я ехал из Ленинграда в Эрзорию.
Девушка в чёрном обтягивающем свитере сидела наискосок через проход на боковом сиденьи.
Она умылась, готовясь ко сну.
За окном шарахалось ночное небо, под вагоном слышался перемещающийся скрежет и лязг.
Я сидел и разыгрывал занятость: что-то сосредоточенно писал в блокнот – 22-х летний гитарист – футболист.
Мне казалось, кто-то на меня должен бросать взгляды, хотелось, чтоб эта девушка.
Человек среди других людей всегда следит, кто ему оказывает внимание.
Человек живёт вниманием людей.
Вот почему существует наркотик сцены; когда ты выступаешь – ты принимаешь внимание.
Чем его больше – тем ты лучше себя чувствуешь.
О, графоманы, не могущие ничего путного написать…
О, барды Киломясовы, не способные ничего путного спеть…
О, политики, буробящие одно и то же…
Все вы наркоманы внимания.
Иногда я поднимал голову посмотреть, где мы едем, и скоро ли проводник принесёт чай.
И вот я её поднял, и девушка тоже подняла головку, я посмотрел-она посмотрела. Это длилось мгновение, но запало.
(Железа в основании позвоночника была создана, чтобы человек, когда были трудные условия жизни на земле, отвлекался – мог грезить, впадать в сон).
Я сразу ощутил, как заработала эта железа-кундабуфер, сэксуальный центр.
Я оказался во власти соседки, сидящей от моей коленки в двух метрах.
То ли я наклонился к окну и что-то сказал, ни к кому не обращаясь, а в то же время к одной – единственной сейчас, то ли спросил, который час или какая станция будет, – в поезде много предлогов, чтоб заговорить.
Неважно. Надо было говорить, действовать, –  меня тянуло к девице.
Сопротивлялось только всё моё существо моим неверным необязательным словам – как всегда бывает.
Да, в общем, и силе этой тоже: что-то во мне говорило: в лом тебе знакомиться с ней – ну, неохота, ты сидел писал – было тебе спокойно, – и вот понесло.
Но я пересилил себя, и отдался потоку.
Вдруг я сел к девице за столик – напротив.
И стала одна река вливаться в другую.
Разговор – самые первые капельки.
Руки её и мои лежали на столике перед нами – качающийся вагон начал сбивать их друг к другу – или это мы сами делали?
Движениями рук мы помогали вагону ехать – вот что неявно ощущалось.
Наконец, пальцы ощутили пальцы с пониманием, вокруг полумрак, летящие по бокам тени и полусвет – по всему вагону проводник выключил освещение.
Я приблизил своё лицо и коснулся губами губ – меня ждали.
Потом мы вышли в тамбур – Даша сказала после поцелуя по-простому: пойдём.
Только я взял девичью талию у холодной тамбурной стены, как тётенька в очках – в кудрях, до этого притворяющаяся спящей, откинула одеяло, настигла нас и катастрофировала ситуацию.
Меня отчитала.
Дашу пристыдила и наоборот.
Даша была десятиклассница, ехала в Мордовию к бабушке на каникулы (поехали со мной!).
Мама на перроне попросила тетку – присмотреть.
Я никогда больше не видел Дашу Трегулову, у которой мама – врач, папа – водитель длинных больших машин – а у неё самой высокая девическая фигура и круглая грудь.
Даша глядела на меня, уходящего по вокзалу в 2 часа ночи в моём городе, она поехала дальше – туда, где я когда-то родился.
Головка в полуопущенном окне, непокорные каштановые волосы, взрослый прощающий взгляд.

Главное изо всего, что есть на свете.

Маленькая смышлёная грудь была у Фатимы, которая приезжала с моей сестрой в гости.
Я ладонью накрыл её, целуя одновременно гостью в губы за то, что приехала.