Як-3 - истребитель истребителей Глава одиннадцатая

     Каверзы войны и судьбы

     Дмитрий Петросян вышел из вагона на перрон вокзала города Кропоткина, словно участник Парада Победы. Двадцатидвухлетний гвардии капитан ВВС выглядел безупречно: ладный, точно по фигуре скроенный парадный китель с золотыми погонами, темно-синие бриджи, заправленные в начищенные до зеркального блеска хромовые сапоги. На голове - щегольская, по-фронтовому заломленная офицерская фуражка. На левой стороне груди звенели награды: три ордена Красного Знамени, шедшие один за другим, и две медали. Справа грозно и гордо поблескивали ордена Отечественной войны I степени  и Красной Звезды, а чуть ниже - серебряные крылья знака военного пилота и тяжелый, покрытый бордовой эмалью знак «Гвардия».
     На капитана оглядывались почти все прохожие на привокзальной площади, особенно молодые девчонки. Лишь единицы подмечали, что его левая рука после тяжелого ранения двигалась чуть скованно, а правая ладонь крепко сжимала самодельную трость. Но те, кто заглядывал ему прямо в лицо, мгновенно цепенели от странного, каре-голубого взгляда. Неподвижный, словно ледяной, зрачок раненого глаза выдавал в нем инвалида, навсегда списанного из боевой авиации.
     Митя шел короткой дорогой от вокзала по пыльным, опаленным зноем улицам Кропоткина. Навстречу попадались прохожие, скрипучие телеги, пылящие полуторки, но он никого и ничего не замечал. Сердце обрывалось в тревоге от неизвестности. Что его ждет дома?
     Первым, кого Петросян встретил во дворе старой кирпичной трехэтажки, был дядя Татос - мамин брат. Узнав в вошедшем на подворье статном офицере племянника, которого вся родня оплакала еще год назад, старик смертельно побледнел. Он судорожно схватился за сердце и привалился к забору.
     - Митя, сынок... Живой... - только и смог выдавить он.
     Потом рванулся вперед, крепко обнял парня и беззвучно заплакал, уткнувшись лицом в жесткое сукно кителя, глухо звякнувшего орденами. Через минуту, кое-как взяв себя в руки, дядя отстранился и пристально поглядел Мите в лицо. Губы его дрожали.
     - Хорошо, что Анаида сейчас на смене, в больнице... Ты ведь еще ничего не знаешь. В мае на Оганеса черная бумага пришла. Под Остравой сложил голову наш старший. В начале мая, за шесть дней до Победы... Его больше нет, Митя. Она двоих вас похоронила. Если бы ты сейчас вот так, без предупреждения, ступил на порог - ее сердце тут же разорвалось бы.
     Новость ударила Митю под дых страшнее зенитного снаряда. Оганес... Старший брат, гвардии майор, комбат, на которого он всегда равнялся. Его больше нет. Какое горе! Но мама... как она выдержала это?
     Хромая, и сильнее прежнего налегая на трость, Митя вместе с дядей бросился к городской больнице-госпиталю во время войны, где мать работала операционной сестрой. Они торопливо скользнули через служебный вход приемного покоя, насквозь пропитанного карболкой и эфиром, и поспешили к операционному блоку. Татос попросил Митю переждать в полутемном коридоре у окна, а сам подошел к дежурной, сидевшей за заваленным папками столом. Стоило ему спросить медсестру Петросян, как замученная бессонными дежурствами женщина молча кивнула на соседнюю дверь, разрешая войти.
     Анаида Соломоновна после тяжелой многочасовой смены устало сидела у раскрытого окна, спасаясь от духоты, и отрешенно смотрела на залитый солнцем больничный двор. За последний год эта красивая пятидесятилетняя женщина постарела на два десятка лет. Плечи осунулись, а волосы под белой медицинской косынкой побелели как лунь.
     - Сестра, здравствуй... Проведать тебя зашел, - тихо сказал вошедший Татос. Он подошел со спины и бережно взял ее за холодную, пахнущую антисептиками руку. - Ты только держись, Анаид. Помнишь, сама говорила, что на войне чудеса бывают? Что Господь иногда мертвых из земли поднимает?
     Мать медленно повернула к нему серое, окаменевшее лицо, в глубине глаз которого навечно поселилась глухая тоска: - Хватит, Татос. Оставь. Мои сыновья оба в земле лежат. Нет больше на свете чудес.
     В этот момент в коридоре Митя не выдержал. Грохот собственного сердца заглушал мысли. Он резко толкнул приоткрытую деревянную дверь и, сильно припадая на раненую ногу, шагнул в ординаторскую: - Мама...
     Глаза Анаиды расширились от нечеловеческого, запредельного потрясения. В одно безумное мгновение она увидела лицо младшего сына, его невероятный разноцветный взгляд, золото капитанских погон и ослепительный, победный блеск наград. Она сделала полшага вперед, протягивая к нему дрожащие, онемевшие руки, и беззвучно, как подкошенная, рухнула на деревянный пол, потеряв сознание.
     Митя, позабыв про трость и боль, на одном бешеном адреналине рванулся вперед и подхватил обмякшее тело матери у самого пола. Осторожно, боясь повредить хрупкое, исхудавшее тело, он перенес ее на клеёнчатую кушетку. Левая, скованная ранением рука сейчас послушно и цепко сработала в этой отчаянной секунде.
     - Нашатырь, быстро! - крикнул Татос. В комнату, услышав шум, сразу вбежали встревоженные коллеги Анаиды из дежурной бригады и бросились к ней на помощь.
     Секунды тянулись как вечность. Митя сидел на самом краю кушетки, сжимал холодные, огрубевшие от постоянной дезинфекции ладони матери и непрерывно, как молитву, шептал: - Мама, мамочка, я здесь. Я живой. Прости меня...
     Анаида глубоко, со всхлипом вздохнула и приоткрыла веки. Первым, что она увидела прямо перед собой, было лицо сына. Она не закричала и не заплакала. Ее пальцы прикоснулись к его кителю и медленно, сантиметр за сантиметр, поднялись вверх. Материнская рука бережно коснулась его щеки, провела по линии лба, словно заново ощупывая каждую родную черточку. А затем ее взгляд замер, наткнувшись на его глаза. Один - привычный, карий. Второй - прозрачный, ледяной, голубой.
     В это мгновение на ее лице отразилось окончательное, страшное и прекрасное понимание: это не призрак, не морок воспаленного отчаяния. Это ее Митя. Изувеченный небом, отмеченный войной, но живой.
     Изголодавшиеся по счастью материнские руки обняли его шею. Анаида изо всех сил прижала голову сына к своей груди, и по ординаторской разнесся тихий, качающийся плач - так плачут только те, у кого близких вернули из ада. Митя уткнулся лицом в ее седые волосы, чувствуя, как его боевые ордена со звоном вжимаются в ее прокрахмаленный больничный халат.
     Мать, наконец, осознала, что война навсегда забрала Оганеса, но вернула ей Митю. Чудо, в которое она отказалась верить минуту назад, свершилось.

     Когда первые слезы и безумная радость утихли, наступил тихий, тяжелый вечер. Они сидели дома за столом в сумраке комнаты, освещаемой лишь настольной лампой. Мать то и дело прикасалась к Митиному лицу, бережно поправляла ордена на кителе, словно проверяя, не снится ли ей этот разноцветный, живой взгляд младшего сына.
     Митя накрыл её теплые ладони своими руками и тихо спросил о главном:
     - Мама, а Надя? Где она? В Армавире?
     Анаида Соломоновна опустила глаза. Её губы горько задрожали. Она долго молчала, подбирая слова, которые должны были нанести её мальчику последний, самый страшный удар. Наконец, выдохнула:
     - Жива твоя Надя, Митенька... В Армавире она. Только... замужем Надя.
     Митя замер, словно прямо под ним снова разорвался зенитный снаряд. Воздух в комнате в один миг сделался густым и душным, легкие отказались дышать.
     - Как... замужем? - едва слышно выдавил он.
     - Ты не вини её, сынок, - со слезами в голосе заговорила мать, крепче сжимая его пальцы.
     - В конце апреле это было, перед самой Победой. Приехала она ко мне - худая, бледная, одни глаза зеленые на пол-лица остались. Все время после извещения-похоронки черная ходила, все слезы по тебе выплакала. Рассказала, что за ней Костя Воробьев ухаживает - соседский паренек, её одноклассник. Он из-под Будапешта вернулся, инвалид, без правой руки под самый корень. Сирота, никого у парня на всем белом свете не осталось. Выть от одиночества был готов... Мать его с сестрой в собственном доме от прямого попадания бомбы погибли, а отец-танкист на фронте сгорел.
     Вспоминая тот день, Анаида Соломоновна горько разрыдалась, утирая лицо краем косынки:
     - Надя сильно плакала, вот здесь, у меня на груди лежала. Говорила: «Мама Аня, Митеньку моего из земли уже не поднять, сердце мое с ним умерло. А Костя пропадет один, с ума сойдет. Разрешите мне его спасти, жизнь ему дать. Жалею я его до смерти». Я и разрешила, Митя... Самолично благословила её на этот брак. Не знали мы, сынок, что ты живой. Не знали...

     На следующий день, около десяти часов утра, Петросян местным поездом приехал в Армавир. Город полностью погрузился в мирное послевоенное лето. Митя шёл, словно сквозь туман, не замечая оживающих, очищенных от завалов улиц и спешащих по своим делам прохожих - спокойных, радующихся послевоенному утру. Не слышал весёлой разноголосицы ребятишек во дворах. Для него солнце померкло. В парадном кителе, сияющем золотом погон и рубиновой эмалью орденов, Митя медленно двигался от вокзала знакомым маршрутом к памятному переулку. Он всё ещё не знал, решится ли на встречу с Надей.
     Напротив небольшого продмага, на противоположной стороне улицы, он подошел к  раскидистому тополю и замер. Тяжёлая деревянная дверь магазина приоткрылась. Налегая на нее здоровым левым плечом, наружу вышел подтянутый светловолосый парень в выцветшей, но чисто выстиранной фронтовой гимнастёрке. На его груди звенели боевые медали. Правый рукав был аккуратно, складка к складке, заколот булавкой у самого плеча - руки не было под корень. Следом за ним, неся в руке полупустую авоську, вышла Надя. На ней было лёгкое ситцевое платье, под тонкой тканью которого отчётливо угадывался округлый живот. Надя была беременна. Муж-фронтовик что-то тихо и ласково шепнул ей на ухо, и она в ответ слабо, спокойно улыбнулась.
     Митя мгновенно узнал эту чистую, родную улыбку, которую мысленно воскрешал перед каждым боевым вылетом. Казалось, эти двое были по-своему счастливы новой жизнью - тихой, трудной, бережно сшитой из горьких осколков войны. Они никого не видели вокруг. Не разглядели и застывшего в тени тополя капитана.
     Сердце его сковала жуткая, свинцовая тяжесть. В голове пронзительным эхом из прошлой жизни зазвучали далёкие слова: «Я буду ждать тебя, Митя! Обязательно буду! Твоя Надя». Она повторяла их при каждой встрече, писала в каждом письме.
Митя мог бы сделать всего один шаг навстречу. Мог бы попытаться своим каре-голубым взглядом вернуть прежнюю любовь и в одно мгновение разрушить хрупкий мир однорукого героя-пехотинца.
     Но гвардии капитан Дмитрий Петросян был настоящим командиром и умел принимать смертельные, беспощадные решения за доли секунды. Он слишком сильно любил Надю. Именно она была его путеводной звездой на всём долгом пути возвращения с того света. И именно поэтому Митя не мог ворваться в её дом, перечеркнув всё, чем жила эта семья перед рождением ребёнка.
     Он до боли стиснул пальцы на набалдашнике трости, резко повернулся и, ни разу не обернувшись, пошёл прочь. Он оставил всё как есть, мысленно прощаясь с Надей навсегда.
     Впереди его ждала совершенно незнакомая гражданская жизнь, которую ему только предстояло построить заново. Без неба. И без Нади.
     Свою последнюю, самую горькую победу в этой войне он одержал над самим собой.

     Эпилог

     Дмитрий Карпович Петросян выстоял. Командирский характер, закаленный в суровых предрассветных кроссах Бароновского, удушливом зное Ферганы, выжженном фронтовом небе Молдавии и бесчисленных госпиталях, не позволил ему сломаться, утопить тоску в спиртном или опуститься на дно горькой депрессии.
     Ради матери, ради памяти брата Оганеса и своих погибших друзей - Сани Оноприенко, Володи Степанова и Юры Никифорова, записавших на свой общий счет больше двадцати вражеских машин, - он заставил себя жить дальше.
     В конце пятидесятых годов на базе Кропоткинского летного поля и бывшего аэроклуба, где когда-то начинался его путь, развернулись большие мирные дела. Были образованы авиаремонтные мастерские ДОСААФ. Страна стремительно шла вперед, военная авиация становилась реактивной. А здесь, на южной земле, давали вторую жизнь легендарным поршневым машинам: трудягам «Як-12», легким спортивным «Як-18», учебным планерам - и снова ставили их на крыло.
     Опытнейший ас, Дмитрий Карпович Петросян, знавший анатомию яковлевских самолетов до последнего винтика, возглавил это предприятие, став его бессменным директором. Его каре-голубой, внимательный взгляд и жесткая, но справедливая инструкторская требовательность заставляли молодых авиамехаников и летчиков-испытателей работать на совесть.
     Здесь же, на Кубани, судьба, наконец, вознаградила его за все испытания. Митя встретил Прасковью - удивительную, красивейшую девушку с добрым сердцем, приехавшую с родителями из Сибири. Она полюбила его не за ордена на парадном кителе, а за сильную, израненную, но светлую душу. Прасковья стала его единственной, его настоящей гаванью. В их уютном доме, утопающем в зелени фруктового сада, выросли двое замечательных детей - дочь и сын, которые вернули ему смех, покой и долгожданное счастье. С ними еще долго жила Анаида Соломоновна, отдав всю себя воспитанию внучки и внука.
     Нередко на Девятое мая на крыльце дома Петросяна появлялись Георгий Ермаков - уже седой генерал-майор авиации, и возмужавшие Юрий Климов и Резо Беридзе со звездами Героев на гвардейских кителях. «Ферганские академики» снова собирались вместе. Они подолгу сидели за большим столом под раскидистой яблоней, шумно вспоминали Прут, Ясско-Кишиневскую операцию и молча, не чокаясь, пили за тех, кто навсегда остался в огненных сороковых годах.
     Иногда по вечерам, когда над Кропоткинским аэродромом зажигались первые южные звезды, а на полосе затихал рокот поршневых моторов, Дмитрий Карпович поднимался на диспетчерскую вышку. Он долго смотрел в темнеющую высь, вспоминая свою трудную фронтовую молодость, боевых друзей и феноменальный, стремительный «Як-3» - истребитель истребителей.
     Ведь без памяти никогда не складывается будущее.

     Поколения советских боевых летчиков каждую весну, Девятого мая, теплыми ветрами возвращаются в небо России. Они вечно несут на крыльях своих машин победную красную звезду - с надеждой на мирное и чистое небо для своих внуков и правнуков.

Кубанский зной и рокот «винтовых» -
Сродни сердечному, их связь вполне созвучна.
Гул самолетов в поле не затих,
Над ним «люфтваффе» шло в пике не штучно
      
А где-то там, не в лучшем из миров,
В далеком-далеке, под Двадцать Третьим,
Век авиации Советской, и - мой Век -
Прошли под знаком доблести и чести.

Из той февральской оттепели Вам,
Крыло, надеюсь, не было подбито!
Пусть в эту - долетит по ветеркам
Дым мною сбитых - очно! - Мессершмиттов.

Посвящается 100-летию со дня рождения гвардии капитана Дмитрия Карповича Петросяна (17 февраля 1923 г. - 17 февраля 2023 г.).

Примечание:
Мой друг, написавший стихотворение и прочитав в марте 2026 года пролог к повести «Як-3» истребитель истребителей», вернулся к его тексту и, значительно дополнив и сочинив музыку, записал песню и сам ее исполнил:
Михаил Урсов – песня «Истребитель».
Песню легко найти на Яндексе или прямо устно заказать воспроизведение стационарному устройству «Алиса».
Слушать громко!