Мой мир

Однажды – это было уже давно, я училась в школе, классе эдак 6-ом – в составе школьной экскурсии я впервые побывала в ГМИИ им. А.С.Пушкина. Я вообще знакомилась с жизненным разнообразием и делала для себя  открытия именно через школу, поскольку мои родители были заняты семьей, довольно многочисленной, то есть добыванием средств базового уровня жизнеобеспечения, в связи с чем им было просто некогда еще и по музеям нас водить.

Так что школе своей при всех ее недостатках я благодарна. Да там и не было ничего такого прямо плохого, если разобраться. Мне только есть все время хотелось: растущий организм, все дела, а в школьной столовой одни маленькие сосиски.

Так-с, вернемся к сути дела. Сутью является огромное впечатление, произведенное на меня всем, что я увидела в тот день в музее. Конечно, в первую очередь это были картины сами по себе (некоторыми я потом буквально грезила, выдумывая про них целые истории и вдохновляясь на собственные рисунки).

Вот кстати относительно «грезила»: мне сейчас пришло на ум, что есть ведь даже такая болезнь, когда обостренное чувство прекрасного причиняет страдание: флорентийский синдром или синдром Стендаля это называется. В принципе, это близко к выражению «око видит да зуб неймет. Венера навсегда останется на холсте, столь же недосягаемая, сколь и прекрасная. Хотя подростки среди выраженных больных не встречаются, у них еще нет в полной мере ощущения убогости своего существования, до этого ведь надо дорасти. 

Так вот, впечатлительный подросток был потрясен картинами, но также проникнулся особой атмосферой дворца искусств и, попутно, некоторыми случайными приключениями, которые благодаря своему воздействию перешли из стадии случайности в стадию судьбоносности. Еще Наполеон Бонапарт, бывало, высказывался в том смысле, что нет такой вещи как случайность, это просто неверное название судьбы.

При переходе из одного зала в другой мы прошли мимо группы художников, юношей и девушек, которые рисовали архитектуру помещения. Там еще арка такая была в широком дверном проеме. Я прошла мимо одной юной художницы, которая, устроившись на стуле с планшетом, набрасывала карандашом эту арку. Получалась у нее хорошо. Я не знала, что можно вот так свободно и уверенно проводить линии, отточено-тугие, словно струны. На табуретке рядом с нею лежали карандаши и ластик, а также открытая пачка печенья наподобие Олимпийского. Она рисовала и попутно отламывала кусочки печенья и клала их в рот.

Это было настолько изящно, даже артистично и очень далеко от меня, хотя я проходила в двух шагах, потому все и рассмотрела. Но от девушки-художницы, с ее карандашами, аркой и печеньем, меня словно отделяла прозрачная стена. Я могла видеть, но не могла участвовать, а затем мне и вовсе предстояло вернуться в свое обычное, будничное существование, где нет ничего похожего на все эти чудеса.

И тогда я – нет, не поняла, потому что все, что я переживала, облеклось в мысли позднее, - ощутила со всей силой бурлящих в моем маленьком теле чувств, что больше всего на свете я хотела бы, чтобы этот волшебный мир стал и моим миром.
(19.09.2026)