Грубияны

Этим рассказом я хочу передать привет Ильфу и Петрову.

I. Грубиян на грубияне

Город N славился тремя вещами: пряниками, трамваем, который ходил раз в час, и удивительной концентрацией грубиянов на душу населения. Последнее обстоятельство давно следовало занести в Красную книгу, но городское начальство всё не решалось — боялось, что грубияны обидятся и нагрубят.

Начальство было право. Грубияны в городе N обитали особые. Не те примитивные хамы, что толкаются в очередях и хамят кондуктору, — нет, это были грубияны высшей квалификации, грубияны-виртуозы, грубияны с философским уклоном. Они грубили не от злобы, а от избытка чувств, не из мести, а из любви к искусству. Грубость была их религией, их поэзией, их способом познания мира.

Возглавлял местную школу грубиянов товарищ Гундосов — человек могучего сложения, с бровями, которые он, по слухам, расчёсывал отдельной расчёской, и с голосом, от которого в соседнем доме дрожали стёкла, а в соседнем с соседним — закисало молоко.

Гундосов грубил системно. Он не разменивался на мелочи. Утром он грубил жене, днём — сослуживцам, вечером — трамваю, а ночью, если просыпался от бессонницы, — самому себе. Последнее доставляло ему особое удовольствие: никто не мог ответить ему так метко и так беспощадно, как он сам.

— Гундосов, — говорил он себе в зеркало, — ты болван и ничтожество.

— Сам такой, — отвечал он себе и сам же обижался.

Жена Гундосова, Вера Игнатьевна, женщина кроткая и замученная, давно махнула на мужа рукой. Она жила по принципу: «Лишь бы не трогал». Гундосов не трогал. Гундосов грубил. Это было не одно и то же.

II. Явление героя

В один прекрасный, то есть на редкость пакостный, октябрьский день в город N приехал командированный из Москвы — некто Бабкин. Фамилия у него была скромная, должность — незначительная, но душа — широкая, как Останкинская башня, и такая же неустойчивая.

Бабкин приехал с заданием: внедрить в городскую контору, где трудился Гундосов, передовой метод делопроизводства. Метод назывался «система трёх С»: «Сам. Сразу. Сдай». Бабкин искренне верил в этот метод. Он верил в него так, как верят в утреннюю гимнастику: знал, что не поможет, но надеялся.

Уже на вокзале Бабкина обругали. Не за что-то, а просто так, для порядка. Носильщик, человек с лицом, напоминающим старый чемодан, посмотрел на бабкинский саквояж и изрёк:

— Опять понаехали.

— Простите? — не понял Бабкин.

— Что «простите»? — удивился носильщик. — Я же не извиняюсь. Я констатирую.

Бабкин хотел обидеться, но не успел: его толкнула дама с авоськой, авоська хлестнула его по уху, а дама сказала:

— Стоишь тут, как памятник. Ни пройти, ни проехать.

— Я стою, — робко возразил Бабкин.

— Вот именно, — отрезала дама и ушла, оставив Бабкина в состоянии тихого изумления.

Он ещё не знал, что это только начало. Это была увертюра. Грубияны города N берегли главные номера для гостей.

III. Первый контакт

Контора, куда прибыл Бабкин, помещалась на втором этаже дома, который местные жители называли «Дом с колоннами», потому что колонн у него не было. В конторе сидели четыре человека: Гундосов, его заместитель Козлов, машинистка Полуэктова и некто Кранц, должность которого не была определена, но который исправно получал зарплату.

Бабкин вошёл, поправил галстук и произнёс речь, которую готовил всю дорогу:

— Товарищи! Я приехал к вам, чтобы внедрить...

— Кто такой? — перебил его Гундосов, не поднимая глаз от газеты.

— Бабкин. Из Москвы.

— Из Москвы, — повторил Гундосов с таким выражением, как будто Бабкин сообщил, что он прокажённый. — Из Москвы все приезжают. Делать им тут нечего.

— У меня командировка, — сказал Бабкин, краснея.

— У всех командировка, — сказал Гундосов. — Ты, Бабкин, лучше скажи: водку пьёшь?

Бабкин растерялся. Он не пил. Но признаться в этом было страшно.

— Я... в принципе... иногда...

— Иногда, — передразнил Гундосов. — Вот и мы иногда. А ты — всегда, судя по лицу. Ладно, Козлов, покажи ему стол. Пусть сидит. Мешает.

Козлов, человек с лицом, напоминающим печёное яблоко, молча указал Бабкину на стол в углу. На столе лежала пыль. На пыли — след от чьей-то чашки. Бабкин сел. Пыль поднялась. Бабкин чихнул. Никто не обернулся.

IV. Метод трёх С

Бабкин решил действовать. Он подготовил докладную записку о внедрении «системы трёх С». Записка была написана красивым почерком, на хорошей бумаге, с соблюдением всех правил делопроизводства.

— Гундосов, — сказал Бабкин, — я подготовил предложение.

— Ну, — сказал Гундосов.

— Вот. Система трёх С. «Сам. Сразу. Сдай».

Гундосов взял бумагу, посмотрел на неё, потом на Бабкина, потом снова на бумагу. Потом сказал:

— Бабкин.

— Да?

— Ты дурак?

— Почему?

— Потому что ты придумал систему. А системы, Бабкин, придумывают от безделья. Ты бездельник?

— Я не бездельник. Я работаю.

— Все работают. А ты придумываешь. Значит, бездельник. Вот у нас есть Козлов. Козлов системы не придумывает. Козлов просто сидит. И получает зарплату. Вот это — система. А у тебя — так, ерунда.

Бабкин хотел возразить, но Козлов, до того молчавший, вдруг изрёк:

— Гундосов, а ты сам систему придумал?

— Какую?

— Ну, эту. Как грубить. У тебя тоже система, если подумать.

Гундосов побагровел. Гундосов не любил, когда его ловили на слове. Особенно Козлов, который обычно молчал.

— Козлов, — сказал Гундосов, — ты чего это? В философию ударился? Философия — это для Бабкина. А ты — заместитель. Ты должен быть тупым и исполнительным. Иначе зачем ты заместитель?

Козлов задумался. На его лице отразилась сложная работа мысли. Мысль, судя по выражению, была одна: «Зачем я заместитель?» Ответа не находилось.

V. Полуэктова вмешивается

Машинистка Полуэктова, женщина громоздкая и решительная, давно наблюдала за происходящим с молчаливым неодобрением. Но когда Гундосов перешёл на личности, она не выдержала.

— Гундосов, — сказала она, — ты чего к человеку пристал?

— К какому человеку?

— К Бабкину. Приехал человек. Работать хочет. А ты его — дураком обзываешь. Нехорошо.

— А ты, Полуэктова, — сказал Гундосов, — вообще молчи. Ты машинистка. Твоё дело — печатать. А не вякать.

— Я не вякаю. Я говорю. Это разные вещи.

— Одинаковые, — отрезал Гундосов. — Всё, что ты говоришь, — это вяканье. Потому что ты никто.

— А ты кто? — спросила Полуэктова.

— Я — начальник.

— Начальник, — повторила Полуэктова. — Начальник, который грубит. Это не начальник. Это грубиян.

Слово прозвучало. Оно повисло в воздухе, как запах валерьянки. Все притихли. Даже Кранц, который обычно не участвовал в разговорах, поднял голову.

Гундосов встал. Медленно. Торжественно. Как встают люди, которые собираются сказать что-то историческое.

— Полуэктова, — сказал он. — Ты меня оскорбила.

— Я тебя не оскорбила. Я тебя описала.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Полуэктова. — Оскорбление — это когда неправда. А описание — это когда правда. Я тебя описала. Ты — грубиян.

Гундосов открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Из его горла вырвался звук, похожий на скрип несмазанной двери. Он не знал, что сказать. Он впервые в жизни столкнулся с человеком, который не испугался. Полуэктова была машинисткой. Машинистки не должны быть смелыми. Это противоречило всем его представлениям о мире.

VI. Бабкин находит выход

Бабкин сидел в углу и думал. Он думал о том, что грубость — это не сила, а слабость. Что грубияны грубят не потому, что сильные, а потому что боятся. Боятся, что их не заметят. Боятся, что их не услышат. Боятся, что они — никто.

И тогда Бабкина осенило. Он понял, как приручить грубияна. Нет, не грубостью. Наоборот. Вежливостью. Тотальной, беспощадной, уничтожающей вежливостью.

Он встал и сказал:

— Гундосов, вы абсолютно правы.

Гундосов замер.

— Что? — спросил он подозрительно.

— Вы правы. Я дурак. Я придумал систему, которая не нужна. Я бездельник. Я приехал, чтобы мешать. Простите меня, пожалуйста.

Гундосов смотрел на Бабкина, как на сумасшедшего. Потом сказал:

— Ты чего это?

— Я согласен с вами. Вы — начальник. Я — подчинённый. Вы — умный. Я — глупый. Всё правильно. Спасибо, что указали мне на мои недостатки. Я исправлюсь.

— Исправится он, — пробормотал Гундосов. — Слушай, Бабкин, ты, может, того? Заболел?

— Нет, я здоров. Просто я понял. Вы — великий человек. Вы — гений грубости. Я преклоняюсь.

Гундосов побледнел. Он привык к грубости. Он умел отвечать на грубость. Но на вежливость он отвечать не умел. Вежливость выбивала его из колеи. Вежливость была для него как вода для ведьмы.

— Прекрати, — сказал он.

— Что прекратить? — невинно спросил Бабкин.

— Это. Вежливость. Прекрати.

— Но почему? Я же от чистого сердца. Вы — мой начальник. Я должен быть вежливым. Это правило хорошего тона.

— К чёрту правила! — заорал Гундосов. — Груби мне! Груби, я сказал!

— Не могу, — сказал Бабкин. — Я не умею грубить. Я — интеллигентный человек. Я могу только вежливо.

— Тогда убирайся!

— Хорошо. Я уберусь. Но перед этим хочу сказать: вы — прекрасный руководитель. И коллектив у вас замечательный. И Козлов — умный. И Полуэктова — смелая. И Кранц — загадочный. Все — замечательные. Я восхищён.

Гундосов зарычал. Это был последний звук, который он издал в тот день. Потом он схватил шляпу и выбежал из конторы. Дверь хлопнула. Стекло в ней треснуло. Но не разбилось.

VII. Развязка

На следующий день Гундосов не пришёл на работу. Он прислал записку: «Болен. Простудился. Лечусь. Бабкина не пускать».

Бабкина пустили. Бабкин сел за свой стол, вытер пыль, открыл папку и начал работать. Козлов смотрел на него с уважением. Полуэктова — с симпатией. Кранц — с недоумением.

— Бабкин, — сказал Козлов. — Как ты это сделал?

— Что?

— Гундосова победил. Он же никого не боится. А тебя — испугался.

— Он не меня испугался, — сказал Бабкин. — Он испугался вежливости. Грубиян не боится грубости. Он к ней привык. Грубиян боится вежливости. Потому что вежливость — это зеркало. А в зеркало грубияну смотреть страшно. Он там себя видит. А себя он не любит. Потому что себя любить не за что.

Козлов задумался. Потом сказал:

— А я?

— Что ты?

— Я — грубиян?

— Нет, — сказал Бабкин. — Ты — заместитель. Это другое.

— А Полуэктова?

— Полуэктова — машинистка. Но она смелая. Она не грубиянка. Она — правдолюбка.

— А Кранц?

Бабкин посмотрел на Кранца. Кранц сидел и делал вид, что не слушает. Но уши у него были красные.

— Кранц, — сказал Бабкин, — это загадка. Я не разгадал.

— И не надо, — сказал Кранц неожиданно. — Я сам себя не разгадал.

VIII. Эпилог

Гундосов проболел неделю. За это время Бабкин внедрил свою «систему трёх С». Это оказалось нетрудно: Козлов согласился, потому что ему было всё равно; Полуэктова согласилась, потому что ей нравилось печатать; а Кранц согласился, потому что ему было интересно, что из этого выйдет.

Когда Гундосов вернулся, система уже работала. Делопроизводство шло своим чередом. Бумаги двигались. Люди работали. Гундосов сначала хотел нагрубить, но потом понял, что ругаться не на что. Всё было хорошо. И это было ужасно.

Он сел за свой стол. Он посмотрел на Бабкина. Бабкин улыбнулся и сказал:

— С возвращением, Гундосов. Мы вас ждали.

Гундосов вздрогнул. Он хотел ответить грубо. Но не смог. Что-то в нём сломалось. Или, наоборот, починилось.

— Спасибо, — сказал он тихо.

И это было первое вежливое слово, которое он произнёс за двадцать лет.

Бабкин уехал через месяц. Город N он покидал с лёгким сердцем. Грубияны остались, но их стало меньше. Или, может быть, они просто перестали быть грубиянами. Или, может быть, они никогда ими и не были. Просто людьми. Обыкновенными людьми, которые иногда грубят, потому что боятся. А боятся, потому что одиноки.

На вокзале его провожали Козлов, Полуэктова и Кранц. Гундосов не пришёл. Но прислал телеграмму: «Удачи. Не забывай. Гундосов».

Бабкин прочитал телеграмму и улыбнулся. Потом сел в поезд. Поезд тронулся. За окном поплыли поля, леса, деревни. Россия. Большая, глупая, прекрасная Россия.

Бабкин смотрел в окно и думал: «Грубияны — это не диагноз. Это — состояние души. И его можно изменить. Надо только не бояться. Надо только быть вежливым. Даже когда хочется грубить. Особенно когда хочется грубить».

Поезд шёл на Москву. Бабкин ехал домой. Он вёз с собой отчёт о командировке, пачку пряников и странное чувство, что он сделал что-то важное. Хотя, возможно, он просто приехал и уехал. И ничего не изменилось.

Но что-то всё-таки изменилось. В городе N. В конторе. В людях. А может быть, и в нём самом.

Грубияны остались. Но теперь они знали: есть вежливость. И она сильнее. Всегда.