Самурай в разбитых зеркалах

Александр Исаев

«САМУРАЙ» В РАЗБИТЫХ ЗЕРКАЛАХ
            
"Хорошего человека жизнь пожмет-пожмет, да и отпустит".
Людмила Гурченко. "Мое взрослое детство".


ПРОЛОГ

Был День моего рождения. Кажется, тридцать лет. Выпили шампанское. И мама погрузилась в воспоминания. Выяснилось, что при рождении я был не вполне здоровым. Прежде всего, была нарушена координация движений. Таких детей врачи называют «щипцовый ребенок». Потом вроде все нормализовалось. Однако   уж слишком я был активным. Мама даже водила меня к светиле психиатрии Николаева с "говорящей" фамилией… Задурьян. Задурьян маму успокоил. Ничего страшного. В пределах нормы.
На что моя жена иронично отреагировала:
- Ну, Елена Гавриловна, можно было рассказать об этом пораньше!


ЖИЗНЬ ПЕРВАЯ

1.



Я родился в Николаеве в семье участников Великой отечественной войны. Во время войны отец был мотоциклист-разведчик, а мама - телеграфистом.
После войны отец стал студентом Николаевского кораблестроительного института (совмещал учебу с работой в системе «Заготзерно»), а мама (после окончания техникума) лаборантом «Заготзерно».
В детстве я почти не интересовался родителями. И напрасно.
И у отца, и у матери были свои «фишки».
Отец родился в Николаевской области, в селе Бантышево.
Каждый день отец ходил в школу, которая находилась за десять километров от дома. Причем школа была с уклоном в изучение немецкого языка. Школа была создана немцами-колонистами. А других школ в их районе не было.
У отца была особенность. Отец ничего не записывал в школе, а все… запоминал. (Честно говоря, я плохо представляю себе, как такое возможно.) Углубленное знание немецкого языка привело к тому, что после войны он остался служить несколько лет в… Вене. Чем он там занимался я не знаю. За всю жизнь я не слышал ни одного слова, чем отец занимался в Австрии.
Отец грустил по Вене. Одна из его любимых песен была: «На вечернем сеансе, в небольшом городке, пела песню актриса на чужом языке...»
Отец был очень доброжелательным, но спуску никому не давал. Однажды в институте преподаватель ударил отца указкой по руке (что-то отец не то показал). Отец выхватил у него указку, сломал и забросил куда-то далеко.
После окончания института отец подался на китобойную флотилию «Слава», которая базировалась в Одессе. Однако вскоре он ушел, сначала инженером на Южно-турбинный завод (ЮТЗ) (Николаев), а затем представителем ЮТЗ на Тихоокеанском военно-морском флоте, где проработал до самой смерти.
Отец нравился женщинам. В Николаеве он ходил в шляпе и галстуке. По моде, которую он привез из Вены.
Одной из особенностей отца были пушечные удары кулаками.
Однажды он с приятелем пошел на майские праздники в Николаевский яхт-клуб. Пока они купались у приятеля украли костюм. Пришлось отцу отправляться домой за одеждой для приятеля. По дороге домой отец решил заехать на вещевой рынок. На рынке он увидел жулика, который продавал… костюм приятеля. Отец долго не думал. Левой рукой отец ухватил костюм, а правой нанес мощный удар по голове жулика...
Эту историю отец рассказывал множество раз, и главное в деталях описывал, как реагировал приятель, увидев свой костюм.
Конечно, такое воспитание не могло не дать соответствующие плоды. Когда я только стал встречаться со своей женой, вечером, почти в центре города, мы увидели идиота, который пытался изнасиловать молодую девушку. Я долго гнался за ним, но негодяю повезло. Он заскочил в подъезд большого дома и пропал в одной из квартир.
Дед по отцу Исаев Павел Акимович тоже был участником войны. Однако после войны дед был осужден по 58-ой статье. Якобы во время оккупации два односельчанина завели разговор, как хорошо было жить при Советской власти.
(И вот тут мне необходимо отступление. Во-первых, речь шла о событиях во время немецкой оккупации. Маловероятно, что в это время на Украине были люди, которые хвалили советскую власть. Во-вторых, если я понимаю это, почему этот вопрос не пришел в голову следователю, который вел это дело. А других доказательств, кроме показаний двух сельчан, у следователя не было.)
Якобы дед высказал критику в части советской власти. За это он получил 10 лет лагерей. Любопытно, его брат Анатолий тоже был осужден по 58-ой статье, и тоже получил 10 лет лагерей. Правда, был один нюанс. В отличие от деда Павла, во время оккупации его брат работал... в полиции.
...Вскоре после рождения меня крестили в православии. Инициатива крещения принадлежала моей бабушке по отцу (бабушке Паране). Причем, согласие крестить меня бабушка ни у кого не спрашивала. А просто взяла и отнесла меня в церковь.   
У отца были два дяди. Дядя Федя и дядя Яша.
Дядя Федя прославился тем, что одним из первых оказался в ссылке на Соловках и одним из первых сбежал с них. Едва ли не в первый день дядя Федя увидел ссыльного, который с чемоданом покидает Соловки. Дядя Федя подозвал его и попросил показать, какие нужны документы, чтобы свалить отсюда. Документы его не впечатлили. После этого он сел на пенек, отодрал от сапога подметку. Ножиком вырезал печать и... сам себя отпустил.
На воле дядя Федя работал "по снабжению" и несколько раз заработал сроки.
Дядя Яша был менее авантюрным человеком. Он где-то заработал денег, купил полдома в Николаеве и машину "Волга". Причем "Волга" была телесного цвета. Изредка дядю Яшу приглашали на свадьбы и чувствовал он себя неплохо.
У дяди Яши не было детей. Он относился к отцу, как сыну. А ко мне, как к сыну его сына. Как я себя помню, дядя Яша шутливо называл меня "Самурай".  Почему "Самурай"?  Я не знаю.
Кстати, формально для меня дядя Яша был дедушкой. Но ни про каких «дедушек» дядя Яша слышать не хотел.
Когда я стал постарше, дядя Яша стал вести со мной серьезные разговоры. Запомнились две темы. Что такое подводная лодка? По версии дяди Яши, «подводная лодка – это сосуд, не предназначенный для длительного проживания в нем».
(Когда я первый раз оказался на дизельной подводной лодке, я сразу оконфузился, назвав каюту «шкафом».)
И еще. Дядю Яшу беспокоила проблема выживания на Дальнем Востоке. Немцев дядя Яша не боялся, дядю Яшу беспокоило, как спастись от... китайцев. От немцев какое-т время можно было спастись. В крайнем случае, сбежать. (Кстати, немцы были взяточниками «конченными». Один «Список Шиндлера» дорого стоит.)  А как быть с китайцами? Разрез глаз у нас разный.
Где дядя Яша был во время войны, я не знаю. Знаю только, что он окончил речной техникум.
Во время "голодомора" дядя Яша помог спастись от голода бабушке Паране и ее семье. Он регулярно посылал ей посылки с отрубями. Даже в условиях "голодомора", почта в СССР работала исправно.
У дяди Яши была жена, тетя Маруся. Одним из родственников тети Маруси был известный киноактер Евгений Матвеев («Воскресенье», «Родная кровь» и многие другие). Когда мы бывали у тети Маруси в гостях, она постоянно показывала фотографии, которые присылал ей Матвеев.
У отца были сестра (Надя) и брат (Валентин). Еще один брат умер, когда был ребенком.
Тетя Надя присутствовала в Николаеве, когда после войны публично вешали фашистов и их прихвостней.
Тетя Надя очень напоминала латышскую актрису Вию Артмане. Несколько раз, когда она бывала в Москве, ее принимали за Вию.
(Кстати, отец сильно напоминал актера Ивана Дмитриева из фильма «Полосатый рейс».)
Брат отца Валентин («Валик») учиться не хотел и работал водителем грузовика в колхозе.
Не удивительно, что Валентин стал «героем» многих семейных анекдотов.
Однажды бабушка попросила его привезти из города двух поросят. Одного бабушке, другого себе.
Вернувшись из города, Валентин долго не показывался бабушке на глаза. Бабушка прошла поинтересоваться у «Валика», как поживает ее поросенок. На что «Валик» ответил: «Твой поросенок по дороге здох». Причем, как «Валик» отличил бабушкиного поросенка от его, знал только он сам.
У бабушки Парани были родственниками «западенцы». Я видел одного из них. Нормальный «трудяга». Однажды «западенец» попросил «Валика», чтобы он купил ему машину «жигули». (В районе бабушки купить машину было проще.) Потом «западенец» решил «переписать» машину с «Валика» на него. На что получил коварный «отлуп» от «Валика»: «Я свою машину никому дарить не собираюсь». Дошло, до угроз убийства «Валика». Только такой аргумент, побудил «Валика» вернуть машину «западенцу».
Родственники отца были громкоголосые. Жена всегда напоминает мне, как в Киеве, тетя кричала через весь троллейбус: «Алик, нам на следующей выходить!».
(Из всех родственников отца мне ближе всех был двоюродный брат Миша, который жил в Киеве.)
…Во врем войны мать служила в одной из структур армии маршала Баграмяна.
Во время встречи с приятелями, разумеется «подшофе», отец рассказывал, что его и мать познакомил… сам Баграмян.
Он живо описывал эту встречу. Причем, переубедить его было невозможно.
У мамы тоже была история, заслужившая внимание.
…Мама родилась в Воронеже. По отцу мать была Иосифова. Родители мамы были учителями. Бабушка - учительница начальных классов, дед преподавал физику.
После гибели малолетнего брата матери, семья переехала в Новочеркасск, столицу Донского казачества.
Во время войны Иосифовы оказались на оккупированной территории. В процессе оккупации деда несколько раз тягали в полицию объясняться по "пятой графе". Однако у деда тут «отмазка» была железобетонной. Дед был... православный.
(При царе в паспортах национальность не указывали. Только «вероисповедание».)
Дед был многогранной личностью.  Прекрасно пел. Выступал в любительских спектаклях. Его любимая опера была «Риголетто».
В жизни деда была фантастическая история. Однажды дед заболел, его вскрыли и поставили диагноз: «онкозаболевание». Деду дали несколько месяцев жизни.
Через полгода к ним пришла фельдшер из больницы и стала скандалить.
- Иосифовы здесь живут?
-Здесь.
- Вы почему не несете «смертную карту»?
(«Смертную карту» заполняли при смерти больного.)
Деду оставалось только развести руками.
Кстати, дед прожил после этого еще десять лет.
(Визуально дет напоминал Николая Рериха.)
У мамы тоже был неплохой голос, не такой сильный, как у деда, но все же был. Маму приглашали на работу в Музыкальный театр. Но война спутала все планы.
В Новочеркасске мать и ее подружки издевались над городским сумасшедшим, который получил прозвище «Бобик».
Обычно перед началом киносеанса «Бобик» выбегал на подиум и начинал нести невесть что: «Слово - залог. Свидетель – Бог. По кумполу!»
После этого «Бобик» убегал.
«Бобик» знал, как его дразнят.
При слове «Бобик» он бросался к обидчикам за сатисфакцией.
Мать и ее подружек спасали только ноги.
…После войны мама поступила в мукомольный техникум. После окончания техникума маму направили по распределению в Николаев, в контору, которую возглавлял отец известного поэта-песенника.  Однако, место матери уже заняла любовница «отца поэта-песенника». Он вел себя нагло, и у матери был только один выход – идти в суд.
Что она и сделала.
Суд мама выиграла. Но она не только выиграла суд, но и завоевала симпатии врагов «отца поэта-песенника». Они помогли маме в течение десяти лет быть «народным заседателем» (так называли в Советском Союзе помощников судьи).
В центре Николаев был низкоэтажным.  Многие знали друг друга. Например, одной из знакомых матери была родственница известного композитора Игоря Крутого (линия Фридмана). Через нее мать получала сплетни из жизни музыкальной богемы.
Участвуя в судебных заседаниях, мать собрала множество историй уголовной направленности. Она много мне рассказывала. И главное, как вести себя в различных «уголовно наказуемых» ситуациях».
Наслушавшись рассказов матери, я теоретически разрабатывал приемы, которые помогли бы мне не оказаться за решеткой. На что мама всегда повторяла одно и тоже. «Ты не думай о том, что не поймают. Ты думай о том, что будет, если поймают».
И главное, я должен был следовать незыблемому правилу: «своих» не сдают!
Примерно в восьмом классе, когда мы жили во Владивостоке, кто-то взорвал «бомбочку» в школьном туалете. Якобы рядом видели и меня. На «допросе» я «ушел в отказ». «Не знаю, не видел, ничего не взрывал». Директор школы решила «додавить» ситуацию. Послали за матерью (мы жили рядом со школой). «Мы допускаем, что ты не взрывал, - говорила директор. – Но ты наверняка знаешь, кто взрывал».
Конечно, я знал, кто взрывал. Совсем «своими» они не были. Я взглянул на мать, и она резко повернула голову: это значило: «Молчи!»
В итоге директор школы так ничего и не узнала.
Директор школы меня ненавидела. Иногда мне казалось, что она родственница Петра Первого. Во всяком внешнее сходство выло заметное.
Как и Петр, директор была властолюбивая. Однако, в отличие от Петра, у директора отсутствовали необходимые властные полномочия. Как мне рассказывали, я демонстративно игнорировал замечания директора, что приводило ее в бешенство.
Много лет спустя, я встретил свою классную руководительницу Римму Дмитриевну Захарову, невестку известного во Владивостоке вице-адмирала Захарова (в его честь названа одна из улиц города), и поинтересовался, причиной ненависти ко мне со стороны директора.
"Что я действительно был исчадием?" - спросил я Римму Дмитриевну. На что она только отмахнулась: "Конечно, ты был хулиган. Но хулиган интеллектуальный. Просто она хотела тебя передавить. А у нее ничего не получалось".
По линии моей бабушки по матери (бабушка Шура) мать была «Ефремова». Ефремовы вели свой род от «дворян-однодворцев». У них было около ста «крепостных». Я много читал разной фигни против «дворян-однодворцев». На примере своей семьи могу сказать только одно. Никто у нас не разрушал семьи «крепостных». «Дворяне-однодворцы» больше напоминали бригадиров колхоза. Наряду с другими, занимались сельским хозяйством, охотой.
Отличить «дворянина-однодворца» от «крепостных» можно было только по дому.
И когда грянула революция, когда у Ефремовых забрали их «родовое гнездо», отец бабушки Шуры отреагировал спокойно: «Бог - дал, Бог - взял». Насчет преследований Ефремовых после революции мне не известно.
Но тут мне бы хотелось вернуться к Иосифовым. После революции брат дедушки Гавриила эмигрировал в Болгарию. (В Болгарии я часто встречал фамилию «Иосифовы».) Как-то брат послал дедушке Гавриилу «неправильное» (с позиции идеологии) письмо. После чего общение между братьями прекратилось.

2.

В Николаеве сначала мы жили неподалеку от торгового порта. Каждый день меня водили в детский сад. Сад находился на обрыве русла реки Южный Буг.
В садике около пяти лет у меня была воспитательница Дора Осиповна. Это была добрейшая женщина, которая терпела мои многочисленные выходки. Я не помню, какие это были выходки, знаю только, что мать попросила у Доры Осиповны, чтобы она каждый день ставила мне в особом блокноте оценку... по поведению.
Мать была человеком довольно строгим, и «поцелуи» и «расцеловывания» были не из ее репертуара.
Спасали отношения с девочками в детском садке. Регулярно я предлагал целоваться девочкам, и они спокойно соглашались.
В детском садике одну из воспитанниц звали Анечка Гершензон. Мне нравился ее отец, веселый человек, который ходил в форме моряка торгового флота...
Пройдет пять лет, и я встречусь опять с отцом Анечки. В пионерском лагере меня включили в состав делегации, которая должна была склонить руководство Николаевского порта, чтобы оно предоставило пионерскому лагерю пассажирское судно на несколько дней. Со стороны порта переговоры вел отец Анечки Гершензон.
Переговоры шли не просто. И вот, когда переговоры зашли в тупик, я напомнил отцу Анечки, что мы ходили с Анечкой в один детский садик. Его это сильно развеселило, и он подписал необходимые документы.
В Николаеве я дружил с соседской девочкой. Мне было шесть лет, ей – пять. Когда родители ходили в кино, мы оставались вдвоем.
Однажды мы совсем разделись…
Такое продолжалось несколько раз, а потом девочка рассказала о наших занятиях своей матери.
Ее мать категорически запретила ей заниматься подобными практиками. И девочка стал обходить меня стороной.
Запомнилось, что отца девочки в эту историю не посвящали.
Когда первый раз я рассказал жене о своем общении с соседской девочкой, у нее сделались круглые глаза.
«Юг Украины!» - пояснил я.
В детском садике я видел и не такое.
…В 1960 году я пошел в школу. Мою первую учительницу свали Алла Григорьевна. Она была очень похожа на киноактрису Аллу Ларионову. В конце первой четверти маму вызвали на родительское собрание, чтобы получить табель с оценками. Я ждал результаты не очень, чтобы сильно.
Вернувшись после собрания, мать сделала паузу, а затем вручила мне табель…
 Круглый отличник. Ни одной четверки.
В первом классе меня привлекли к участию в художественной самодеятельности. Я был запевалой в школьном хоре. А исполнял "нетленку": "Я первый ученик среди ребят, пятерки в мой дневник, как ласточки летят. Теряю счет, пятерки круглый год. Мне дома уважение и в школе мне почет...»
Однако на первом классе мое "круглое отличничество" закончилось.
Во втором классе мы переехали на другую квартиру, и я вынужден был перейти в другую школу.


ЖИЗНЬ ВТОРАЯ

1.

Мою вторую учительницу звали Вера Филипповна. Она была абсолютным антиподом Аллы Григорьевы.
Во-первых, она сразу "опустила" меня, переведя из "отличников" в "хорошисты".
(Я закончил морской университет с "отличием", но школьным "отличником" уже больше так и не стал).
Чтобы представить, что представляла собой Вера Филипповна, приведу пример.
Много времени Вера Филипповна потратила на то, чтобы решить, как дети должны называть... Ленина.
"Дедушка Ленин", - поступило одно предложение.
"Ну, какой он вам дедушка", - забраковала предложение Вера Филипповна.
Короче, Вера Филипповна решила, что дети должны называть Ленина "Ильичем".
Как-то наш класс пошел на экскурсию, на стройку. За нами закрепили прораба. Конечно, я много "активничал", задавал дурацкие вопросы...
И вот настал момент прощания.
- Ну, что после школы сразу к нам - на стройку? - спросил меня прораб.
- Да, нет. Я себе что-нибудь получше найду, - честно сказал я.
- Ты нас всех опозорил, - отчитала меня Вера Филипповна перед всеми.
Со стройки класс возвращался молча.
По дороге одна из девочек встретила свою мать.
- Мама! - бросилась она к матери. - А Исаев нас всех опозорил...
Однако не зря говорят: отольются кошке мышкины слезки.
В четвертом классе несколько одноклассниц подняли бунт против Веры Филипповны. Девочки утверждали, что Вера Филипповна... завышает оценки нашему отличнику.
(Поскольку речь зашла об одноклассницах, разовью эту тему. Одноклассницы были не все одинаковые. Были еще дети, а были и те, кому на вид было около шестнадцати. (Такой была Ира Теплицкая.) Главное преимущество таких было в том, что их пускали в кинотеатры на фильмы, которые предусматривали просмотр тем, кому больше «шестнадцати». (Например, в Николаеве меня на такие фильмы не пускали. Я грезил фильмом «Лимонадный Джо», но увы.) Как такие «взрослые» девочки относились ко мне? Постараюсь найти наиболее точное слово. Они относились «незаинтересованно». Общаться – общались, но «незаинтересованно».)
…По этому поводу было проведено родительское собрание. На собрание пришли родители девочек-бунтовщиц. Кое-кто хотел спустить дело на тормозах, но девочки были непреклонными...
А что я?
А я в этот момент плыл другим курсом.
В этот момент я влюбился в нашу старшую пионервожатую…
Пионервожатая была красавица. Ярко рыжая, стройная, белокожая, с маленьким курносым носиком. Я не мог оторвать от нее взгляда. Кажется, она понимала это.
Периодически она приглашала меня на "проработку". С поводом и без. Насчет меня она несла какую-то хрень. Дескать, когда я вырасту, буду говорить родителям, что это они сделали меня таким.
Было видно, что, в общении со мной «пионервожатая» едва сдерживала улыбку.
Еще один момент. Мои приятели постарше просили меня, чтобы я позвонил их знакомым девушкам по телефону. Почему меня? Я был более «языкастым». Часто начинал говорить, не зная, чем закончу. Когда я приезжал к бабушке Паране в село, соседи ходили посмотреть на меня, как на «диковинку». «Балакает, - говорили они, - як взрослый».

2.

В десять лет я едва не погиб.
Это было на берегу реки Южный Буг. Мы с друзьями шли по обрывистому берегу, когда кто-то сбросил на нас огромную деревянную катушку. Ее используют для электрических кабелей.
Катушка пронеслась мимо нас, заценив только одного мальчика. Он лежал на земле, не подавая признаков жизни. Я молниеносно поднялся по склону берега и рассказал работающим рядом солдатам о том, что случилось.
Солдаты быстро спустились на берег и стали поднимать мальчика.
Я шел рядом.
Мальчик стонал и только повторял одно и тоже:
- Почему вы меня бросили?

3.

Почти каждое лето я отдыхал в пионерском лагере. Он находился под Николаевом в поселке Троицкое. Какой это был лагерь? Для этого надо посмотреть фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен». Один к одному.
Нравилось мне в пионерском лагере или нет сказать ме могу. Все зависело от смены.
Первый раз я был в восторге. Моя воспитательница Виктория Федорове любила меня, и я делал, что хотел.  Виктория Федоровна была женой директора нашего пионерского лагеря. Со мной отдыхали ее дети, мальчик и девочка (они были постарше меня).
Не знаю откуда у меня возникла бредовая идея исполнить песню… директору лагеря.
В назначенный срок я подошел к кабинету начальника лагеря (там уже сидела Виктория Федоровна и другие воспитатели) и исполнил хулиганскую песню.
«В один одесский порт ворвался теплоход в сиянии своих прожекторов, оттудого сошли, границу перешли четырнадцать французских моряков».
В песне рассказывалось о поножовщине, которая с случилась, когда в порту встретились две враждебные компании.
«Они пошли туда, где можно без труда достать дешевых женщин и вина. Где пиво пенится, где девки женятся. Где юбки дамские трещат по швам…» - пел я.
"Один матрос-француз, сказал, что он не трус, и красотку Мери не отдаст. Но боцман Кляузер достал свой маузер и наземь рухнул вмиг матрос-француз.
И еще.
«Тринадцать моряков, отравленных вином, товарищей в обиду не дали. Забыв морской устав и кортики достав, они дрались, как тысяча чертей. И больше не взойдут на палубу, на ют четырнадцать французских моряков. Они убитые, в земле зарытые, во имя Франции и короля".   
Все присутствующие едва сдерживали улыбки. После исполнения я получил от директора лагеря награду. Две большие абрикосы.
Потом была другая смена. Уже похуже. Без Виктории Федоровны. От нее запомнились стихи из лагерной стенгазеты. «Собирали мы малину. Десять - в рот, одну - в корзину. Потому отряд четыре «отличился» на малине».
И еще мне запомнилась одна смена.
Во второй половине дня было назначено коллективное мероприятие. Оно должно было состояться на берегу лимана. Мероприятие было четко отрежиссированно. Сначала выходит строиться один отряд, за ним другой.
Что-то сломалось в нашем отряде. Мы выпадали из графика. Пионервожатые (студентки) уже не сдерживали себя.
- Какая форма? – спрашивали дети.
- Трусы и майка! – рявкнула одна из вожатых.
- Трусы? -  переспросили две девочек (по виду из села).
- Трусы! – еще раз рявкнула вожатая.
Девочки переглянулись и скрылись в помещении отряда.
К отряду подбежал организатор построения:
- Быстрее. Быстрее…
Отряд уже построился.
Не было видно только двух девочек, которые скрылись в помещении отряда.
Наконец они появились!
Когда говорили «трусы», вожатая имела в виду короткие, спортивные трусы.
А на двух девочках был длинные, «бабьи» трусы на резинке, до колена…
Тут у вожатой что-то заклинило.
Она бросилась к девочкам и стала стаскивать с них трусы на глазах   всего отряда.
Да, я совсем забыл»
В пионерском лагере меня несколько раз назначали председателем отряда.
У меня сохранилась фотография, где я в центре отряда, в военно-морской форме. Погоны из бумаги. Отряд назывался «Юные гагаринцы». Было и фото Юрия Гагарина.
Правда, весь срок председателем я не продержался. Меня отстранили от руководства за … «рукоприкладство».
После обеда отряду надлежало построиться и строем отправляться в помещение отрада. Один мальчик «строиться» не хотел, и я был вынужден применить к нему силу.
Как потом выяснилось, у мальчика была грыжа. И меня отстранили от позиции «председатель». Как говорится, от греха – подальше.
Чтобы я не выглядел «исчадием», хочу рассказать, как вели себя другие дети.
В одном из отрядов воспитателем была немолодая женщина. Я уже не знаю, в чем она провинилась, но дети решили добавить ей в компот… «пурген». Это было слабительное.
Обращаю внимание, я «пурген» никому не подсыпал.

3.

В пятом классе у нас сменился классный руководитель.
Новым руководителем стал Сергей Михайлович Кущ, по прозвищу "Тарзан". Во время войны "Тарзан" был узником концлагеря. Он любил детей, а дети любили его.
Особенно мне нравилось посещать библиотеку. А в библиотеке раздел, где находился журнал «Крокодил». Я часами мог читать «Крокодил». Мама выписала мне журнал «Пионер». Я тоже любил его. Но «Крокодил» был журналом для взрослых.
В четвертом - пятом классе меня подключили к участию в школьной самодеятельности.
Вели кружок две профессиональные актрисы из Николаевского драматического театра. В первый год мы участвовали в коллективном спектакле о том, как советские дети посылают детям всех стран голубей с посланием дружбы. А на второй год я получил роли побольше. Играл две роли. Роль малолетнего хулигана и мальчика, который не умел говорить. Точнее не мог внятно излагать свои мысли. Дома начался пожар, мальчик звонил по телефону и не мог объяснить, что у них происходит дома.
С последним спектаклем мы ездили выступать на завод имени Носенко, и наш спектакль пользовался большим успехом.
…В это время весь Николаев был потрясен трагическим событием.
Поздно ночью, в центре города, несколько негодяев зарезали офицера-летчика. Однако убийство летчика видел житель соседнего дома. Он тут же позвонил в милицию. Милиция задержала негодяев через несколько минут, когда они мыли руки от крови под колонкой.
Один из негодяем работал в "Заготзерно" и тоже был участником самодеятельности. (Я даже видел его на сцене, отбивающим чечетку.) Судили негодяев в Доме культуры "Заготзерно". Рассказывали, что "танцор" умолял сохранить ему жизнь. Но решение суда было однозначное. Высшая мера наказания.
Без церемоний!
…В Николаеве я дружил с одноклассником Володей Краснобаевым, сыном завуча школы.
Однажды в школе повесили плакат, приглашающий на секцию фехтования.
Мы с Володей сходили несколько раз, и нам не понравилось. Причина? Отсутствие необходимого спортивного инвентаря. А проще говоря, не хватало шпаг и рапир.
Тогда я решил снизить привлекательность рекламного плаката нашей секции.
На плакате были изображен фехтовальщик с широко раздвинутыми ногами.
Короче, я решил кое-чего дорисовать фехтовальщику.
Понятно, что вскоре начался поиск «художника».
Подозрение пало на меня.
Подозрение подтвердилось.
В класс пришел преподаватель физкультуры и забрал у меня портфель. Условие было одно: «Нарисуешь новый плакат, получишь портфель».
Хорошо, что отец в это время был Николаеве на «перекомандировке».
(Отец рассказывал, что «полюбоваться» моим плакатом пришли сотрудники нескольких отделов.)
Короче, отец нашел на работе художника, и тот нарисовал новый плакат.

4.

В пятом классе я связался с "плохой компанией". Ничего удивительного в этом не было. Мама работала в разные смены в "Заготзерно", а отец -  начальником во Владивостоке. Периодически отец приезжал в Николаев на "перекомандировку".  Но это было нечасто.
Чем занималась наша компания по вечерам?
Мои друзья были старше меня. Мы окружали автомобиль с "парочкой". Приподнимали автомобиль на руках, в затем резко бросали.
Друзья постарше угоняли грузовики и, покатавшись, просто бросали их, где попало.
Сына директора пионерского лагеря (и Виктории Федоровны) звали Олегом. Иногда мы встречались с ним. Он рассказывал, что хочет сделать пистолет. Я видел в продаже книгу с описанием элементов, из которых состоит пистолет. И подарил ее Олегу.
Однажды в нашей школе был какой-то праздник. Олега на него не позвали. Тогда он взял кирпич и запустил им в окно...
… Было уже темно.
Наша школа находилась в районе «Сухой фонтан».
Перед школой был стадион.
Убегали мы вместе.
Сначала Олег пропустил меня, и только после этого перелез через забор сам.
Короче, мама решила, что я должен быть под контролем.
Выход был один. Воссоединиться с отцом, и временно переехать во Владивосток

5.

Владивосток меня разочаровал.
В отличие от солнечного Николаева, погода во Владике была ужасной. Морось, морось и еще раз морось.
Мои старые друзья остались в Николаеве, а во Владивостоке новых я еще не завел.
Школа, в которой я учился, была не очень. Дело в том, что хотя она находилась на центральной улице, окружение на этой улице могло быть получше. Процентов 70 окружающих домов были бараками. Понятно, что многие «ученички» в школе были соответствующие. Например, одни (не знаю, как их назвать) поспорили, что продержат ладонь над зажигалкой до счета «десять». Один победил. Да, я не сказал, на что они спорили. Они спорили на поедание своих… экскрементов. Проигравший попросил сходить домой за хлебом. Ему разрешили.
Конечно, после николаевской школы, это был кошмар. Несколько раз я дрался.
Но потом у меня был особый случай. Я сел за парту, за которой сидел начинающий «бандит». Он потребовал, чтобы я выметался. Я отказался. Я не дрался, а просто стоял на своем, не замечая зуботычин. «Бандит» меня зауважал. Вскоре он отправился в тюрьму. А в тюрьме его убили.
Если вспоминать мою жизнь, меня часто обвиняли в том, чего я не совершал.
Одно время во Владивостоке мы жили в ведомственной гостинице.
Однажды соседка по гостинице пришла к матери на меня жаловаться. Якобы я шел по улице и выражался. Суть этих выражений сводилась к одному:  «У меня да вот такой, а у тебя да вот такая!» Соседка стала меня увещевать. На что, я  отреагировал: «Пошла (понятно куда), кривая пидараска».
Я возмутился. Я такое не говорил. Соседку не встречал (кстати, у нее было лицо, покрытое следами от оспы.) Мать верила мне, и реагировать не стала.
Кстати, в Николаеве к меня тоже был случай.
В Николаеве мы жили в двухкомнатной квартире в двухэтажном доме. На нашей улице дома принадлежали двум собственникам: «мостострою» и «военным». Мы дети дружили друг с другом. И такому делению внимания не уделяли.
Как-то вечером меня с матерью нас встретил один из военных. Он повел нас в свой подъезд. Он только что покрасил дверь, и кто-то напильником нацарапал на двери слово из трех букв.
Начались разборки. Сосед пригласил других соседей (включая женщин и детей). Дети стали вспоминать, кто, чем рисовал. Дети военных бились насмерть (у военных воспитание было строгое). А я даже не напрягался. У меня стимула вспоминать не было. У меня было, как говорил отец, «японское воспитание». Что хотел, то и делал.
Кстати, за всю жизнь отец ни разу не поднял на меня руку. В отличие от матери, которая иногда била меня тапочком.
…Однако во Владивостоке были и положительные моменты.
Я стал лучше учиться.
Мама отрабатывала на мне особую методику. Она платила мне за оценки. «Пятерка» – сорок копеек, «четверка» – двадцать. В итоге троек у меня не было.
А через год я пошел на секцию самбо (спортивный клуб "Буревестник"). Моим тренером стал Виктор Сорванов, профессор Дальневосточного политехнического института, подготовивший целую плеяду выдающихся самбистов.
Особых успехов в самбо я не достиг (получил только первый спортивный разряд). Главная причина: полученная на тренировке травма. Неправильно сросшийся перелом левого локтевого сустава. Несмотря на то, что я имел серьезную травму, я продолжал ходить на тренировки и изредка выступал на соревнованиях.
Хотя, что значит не достиг? Не достиг «на ковре». А в обычной жизни очень даже достиг. Я неплохо владел «болевыми приемами». Знал, как делать их. Как затягивать противника в ловушку.
У меня был пример - Анатолий Полукаров, «король болевых приемов». (спортивное общество «Динамо»). На ковре он побеждал только «болевыми приемами». Если бы не травма, не исключаю, что со временем я мог бы стать мастером спорта по самбо.
Говоря об использовании бокса или самбо в обычной жизни, я всегда вспоминаю реальный случай, о котором мне рассказал писатель из Владивостока Лев Князев.   
У него был друг – боксер-тяжеловес. Однажды «тяжеловес» повздорил в ресторане с двумя уголовниками. Уголовники дождались, когда он выйдет из ресторана (он находился в здании Морского вокзала) и стали приближаться к нему с двух сторон одновременно: «Дядя, ты чего…»
(Такой прием уголовники использовали в фильме «Мой друг Иван Лапшин».)
По условному сигналу, уголовники схватили «тяжа» за ноги и сбросили с третьего этажа.

6.

В седьмом классе мы изучали историю. Учительницей у нас была не молодая, хромая женщина. Похожая на хромую галку.
(Не исключаю, что раньше она хотела быть актрисой.)
Преподавая историю, она входила в роль феодалов, которые обжирались в своих замках.
Для убедительности учительница показывала, как феодалы боролись с перееданием. Время от времени феодалы (в исполнении учительницы), засовывали себе пальцы в рот и тем самым вызывали у себя рвотный рефлекс.
При этом учительница так глубоко засовывала пальцы в рот, что рвотный рефлекс возникал прежде всего у учеников.
…Во Владивостоке постепенно у меня сложились нормальные отношения с одноклассниками.
Однажды, в очередной раз меня обвинили в проступке, который я не совершал.
Тут уже вмешалась моя одноклассница.
- Исаев -  хороший, - сказала она. – Во всем виноват К-н. Он меня материт и сукой называет…
Тут уже не выдержала учительница.
- Так вот, ты какой, - наехала она на К-на. - Тихоня!

7.

Когда я учился в седьмом классе, в нашей семье случилась трагедия.
В Хабаровске застрелился мой двоюродный брат Виктор Иосифов, который учился в десятом классе. Слово «застрелился» не совсем точное. До того, как нажать на спусковой крючок, Виктор высыпал из патрона охотничьего ружья 90 процентов дроби.
Виктор встречался с одноклассницей. Потом у них что-то разладилось. И судя по всему, таким путем от хотел восстановить отношения.
Но Виктор не учел главное. Когда он стрелял из охотничьего ружья по птицам, он видел, как дробь разлетается на приличное расстояние. Когда он прижал дуло ружья к телу, дробь разлететься не успела.
Мать и ее брат Валерий Иосифов, полковник-артиллерист (он закончил войну в звании подполковника) решили бабушке об этом не рассказывать. У нее было больное сердце. До ее смерти дядя Валерий писал бабушке письма, в которых рассказывал, что делает Виктор. Поступил в университет, окончил университет…
Бабушка была старой закваски. Не от мира сего. Всех людей делила на две категории: «порядочных» и «непорядочных». Она родилась за двадцать лет до революции. (На этажерке у нее стояла моя любимая книга «Повесть о Зое и Шуре». История жизни героев Советского Союза Зои и Александра Космодемьянских.) Когда она уходила на пенсию, из-за войны ей не хватило несколько месяцев стажа. Директор школы предложил формально добавить ей стаж. «Александра Ивановна, никто не узнает», - говорил он. На что бабушка сказала: «Но я-то знаю!».
Я всегда умел считать деньги и увидел, что из-за своей принципиальности бвбушка теряла 45 рублей ежемесячно (пенсия у нее была 45 рублей, а могла быть 90).

8.

Во Владивостоке я начал задумываться, о своем будущем. Понятно, что речь шла о высшем образовании. Однако я долго не мог определиться со своей специальностью. Как ни парадоксально, особенно мешал... отец. Отец видел меня только судовым механиком. Он рассказывал, какие перспективы ждут меня, если я пойду по его пути. Заграница. Путешествие по всему миру. И главное, вороненый знак, который "стармехи" носят на животе.
Не знаю, как получилось, но я понес документы в... Дальневосточное высшее инженерное морское училище имени адмирала Г.И. Невельского, на судомеханический факультет.
Кстати, а чем закончился мой конфликт с директором школы?
Если коротко, мы ее «сделали».
За полгода до окончания школы, мама пошла в "районо" и попросила, чтобы меня перевели... в другую школу.
У меня не было ни одной тройки в аттестате, ко мне хорошо относились многие учителя «старой» школы. Так что "районо" приняло эпохальное для меня решение, и в январе я стал учеником школы номер 28. В этой школе в свое время учился адмирал Игорь Касатонов.
Я не стал говорить всем, где я учусь, и поступил так.
Две школы – «старая» и «нова» находились на центральной улице Владивостока. На трамвае добраться в одну из этих школ можно было за несколько минут.
Как только заканчивались занятия в «новой» школе, я "мухой" несся на трамвайную остановку и через несколько минут оказывался у стен «старой» школы. У многих учителей создавалось впечатления, что я по-прежнему учусь в «старой» школе.

9.

В девятом классе я сблизился во Владивостоке с компанией, у которой многому научился.
Как обычно выглядят «дети элиты»? Ну, носят «очечки». Никуда не лезут. Делают то, что тебе скажут...
В нашей случае ситуация была другой.
У нас верховодил сын директора одного предприятия. Ученик последнего, десятого класса. Он решил "захватить власть в школе". Для этого надо было нейтрализовать одного активного "полу-уголовника". В один из прекрасных вечеров "революционеры" в количестве десяти человек нагрянули в место, где собирался "полу-уголовник" со своей шпаной, и на глазах всей шпаны избили его.
После этого "полу-уголовник" куда-то пропал и больше под ногами не путался.
Однажды в Матросском клубе («малом») я встретил своего знакомого по секции самбо. Он был один. Обычно в Матросский в одиночку не ходили. Он с улыбкой показал мне «серьезный» аргумент - кастет, который был у него под пиджаком.
...В десятом классе я с друзьями стал регулярно посещать рестораны.
В круг самых близких моих друзей входили Женька Еременко («Швиля»), Дима Кубанцев, Сергей Козлов, Саша Хмелев и «Кузя».
(Саша Хмелев был спокойный доброжелательный парень, но однажды он так врезал одному школьному хулигану, что ему мало не показалось. Потом хулиган рассказывал мне об этом случае. Говорил он об этом с уважением.)
Первый ресторан, который мы посетили назывался "Приморье» (кажется и сегодня он тоже так называется).
"Приморье" находился в центре города, рядом с памятником Ленина. В одной руке вождь держал кепку, а другой показывал куда-то за горизонт. Моряки трактовали это так: "Там заработаешь, тут пропьешь".
(Девушек в ресторане мы между собой называли "биксами". Что это означает, я до сих пор не знаю.)
После ресторана мы шли домой. Все мы жили в районе остановки трамвая "Гайдамак". Приключений по пути домой почти не было. Правда, время от времени, находясь «подшофе», Женька пытался куда-то убежать, и все мы бросались его догонять...
…После смерти матери Дима Кубанцев около года жил в Ленинграде, и теперь вернулся.
Из Ленинграда Дима привез новую песню, которую до этого я не слышал. Ее мы распевали по пути домой.
«Нет песенки печальнее на свете, чем та, что я сейчас вам пропою. Чем песня о шекспировском «Гамлете», как загубил он молодость свою.  Папаша тут, мамаша потаскуха. Чего же от ребенка, к тому ж она, подлейшая старуха. Ну, разве ж, это «мать» такая мать. Муж дубу дал, она его забыла. И замуж вышла второпях. И тапочек еще не износила. Чего же говорить о сапогах. А в это время в замке была пьеса, которой «Гамлет» главный режиссер. Король не проявил к ней интересу. Но все наконец он все допер. Допер, икнул и усмехнулся криво. И начал он на сцене всех кромсать. На утро там нашли четыре рыла, которых невозможно опознать. Вильям Шекспир прибыл на место битвы, он сразу эти трупы опознал. Не стал читать по ним Вильям молитвы. А взял и эту пьесу написал».
С этой песней успешно конкурировала другая, которая исполнялась на мотив «Наш фабричный городок».
Не могу удержаться, чтобы не привести и ее.
«Наш приморский городок, лип ободранных рядок. Запевает в электричке чей-то пьяный голосок. На вокзале – мордобой. Кто из дома – кто домой. С одного фуражку сняли. Об калитку – головой. В общежитии  - уют. Мишка с Гришкой водку пьют. И под бряканье китары – глтки пьяные дерут. Наш Емеля водку пьет, и соседа палкой бьет. И за это наш Емеля в вытрезвитель попадет. В вытрезвителе – уют. Сапогом по морде бьют. Два подкинут – раз поймают. И под душ тебя несут. А под душем красота. Льет холодная вода. Постоишь минут пятнадцать и запомнишь навсегда».
Когда сын был маленький, он часто просил спеть песню про «медведя». Сначала мы с женой не поняли, о чем речь. Сын терпеливо объяснил: «Ну, как же? «Мишка с Гришкой».
Была еще одна песня на мотив "Любо, братцы, любо. Любо, братцы, жить". Я слышал ее от фронтовиков.
Рефреном был текст. "Любо, братцы, любо. Любо, братцы, жить. В танковой бригаде нам приходится служить".
В тексте рассказывалось о танкисте, который чудом вернулся из боя.
"А на утро вызвали в особый наш отдел.
- Что же ты, зараза, с этим танком не сгорел?
- Я даю вам слово, сердцем не кривлю. Со следующим танком обязательно сгорю...
Ближе к окончанию школы все мы (кроме «Кузи») решили поступать в "вышку" (так называлось «Дальневосточное высшее инженерно-морское училище имени адмирала Г.И. Невельского»). Только на разные специальности. Женька Еременко («Швиля») и я - на судомеханический факультет, Дима Кубанцев. Сергей Козлов и Саша Хмелев - на управленческий.


ЖИЗНЬ ТРЕТЬЯ

1.

Во время вступительных экзаменов меня чуть не выгнали с экзамена по физике.
С нами сдавали экзамены выпускники «рабфака». Так назывались курсы, позволявшие сдать экзамены лицам, прошедшим службу в армии. Рядом со мной сидел «рабфаковец», который не знал ответа на вопросы. Он просил помочь. Преподаватель сделал нам несколько замечаний и меня чуть-чуть не отправили за дверь.
(Пройдут годы. Меня будут выбирать членом комитета комсомола училища. Против меня было несколько оппонентов. Одним из них был этот «рабфаковец».)
Сразу после поступления курсантов первого года направили в совхоз для уборки картофеля. Вместе с нами в совхозе работали студентки других вузов. Днем мы работали, а вечером пели под гитару.
В колхозе меня едва не выгнали из училища. Опять меня обвинили в поступке, который я не совершал. Кто-то из курсантов положил на ленту транспортера отвертку. Транспортер перестал работать, и начался «разбор полетов» на уровне командира роты. Командир роты, Матвеев Василия Ивановича, капитана третьего ранга, виновным сразу назначил… меня.
Я уже стал думать, куда поступать дальше. Кажется, я уже собирал вещи…
И тут я увидел, что такое «настоящая мужская дружба». 
Один из курсантов видел, кто положил отвертку на транспортер. Группа курсантов порекомендовала «вредителю» самому во всем признаться. Он рассказал об этом Василию Ивановичу. И тот сразу потерял интерес к этой истории.
Судя по всему, Небеса не хотели, чтобы я учился в «вышке» дальше.
Через полгода после поступления, на танцах возникла драка между нами (курсантами) и студентами «политеха». В результате драки разбили огромное стекло.  Сначала милиция задержала только «курсантов». Она долго разбиралась, кто должен оплатить стоимость развитого стекла. В итоге виновным сделали… студента, головой которого разбили злосчастной стекло.
Логика милиции была железной. «Чьей головой разбили стекло?»  Тот и должен платить.
…В колхозе я познакомился с миловидной студенткой из торгового института, и мы много времени проводили вместе.
После картошки мы сразу отправились в ресторан. По дороге к нам подошли подозрительные типы. Дело в том, что все мы были подстрижены наголо. Типы решили, что мы с "зоны", и после объяснения потеряли к нам интерес.
…Женька Еременко, по прозвищу «Швиля» (кто-то услышал «Еремашвили», сократили и «Еремашвили» стал просто «Швиля»), и я стали курсантами 10-й роты. Нас поселили в одном кубрике. К нам добавились еще трое: Шурик Гительман (он же «Штельман»), Женька Стрелков («Джон») и Гена Гирчиц (тонкая музыкальная натура).
"Терпилой" у нас был «Джон» Стрелков. В его обязанность входила доставка нам в кубрик то, что можно было получить на завтрак. Иногда Женька "бунтовал", но надолго его не хватало.
(Однажды «Джон» не принес нам завтрак. Так уж совпало, что ему за длинный язык дали «наряд вне очереди». «Швиля» и я все перекрутили, и «наряд» выдали за наказание за то, что «Джон» не принес нам завтрак. Когда «Джон» узнал об этом, он буквально расплакался. С такой несправедливостью раньше он не сталкивался.)
Потом наш круг приятелей расширился (одним из первых к нам примкнул «Шурик» Щеголев, сын хорошего знакомого моего отца), но наша пятерка была «системообразующей».
Во время учебы меня несколько раз просили сдать экзамены в другие вузы за приятелей. Разумеется, бесплатно. «По дружбе».
Запомнилась попытка сдать экзамен по математике в Дальрыбвтуз.
Я подготовился к ответу. Стал отвечать…
И тут услышал вопрос преподавателя: «Машков (так звали приятеля)! А почему вы на себя не похожи?»
(За такие «фокусы» меня запросто могли отчислить из «вышки».)
- Как не похож? – спросил я и устремился к выходу на большой скорости.
- Товарищи абитуриенты, задержите его! – раздался за спиной голос председателя экзаменационной комиссии.
Когда я выбежал в коридор, он был забит абитуриентами. Однако после слов председателя, абитуриенты расступились и передо мной образовался… пустой коридор.
Мой приятель ждал меня на улице. Мы быстро поменялись одеждой, и приятель пошел выяснять отношения с председателем экзаменационной комиссии.
«Я подготовился к ответу, а усатая говорит, иди отсюда, ты на себя не похож».
У женщины под носом росли… усы. Эту информацию я передал приятелю.
Еще раз я тоже сдавал экзамен по математике за друга в строительном техникуме.
Тут все прошло нормально. Само собой, я получил «пятерку»…
Правда, «все да не все». Когда я сдавал экзамен, мой друг нес за меня вахту в училище. По закону подлости проверить несение вахты пришел командир ОРСО (организационно-распределительный отдел) подполковник Константин Игнатьевич Пивоваров. Одновременно Пивоваров проверил длину «моих» (то есть друга) волос. Вердикт Пивоварова был однозначным. «Пять нарядов вне очереди!» Вот так я помог другу сдать экзамен.
В жизни курсантов было одно узкое место. Когда тебя ловили в городе за «самоволку», «пять нарядов» были обеспечены. Я предложил при задержании называть себя созвучными именами. Так «Зайков» стал «Саньковым». Называть можно долго. На утреннем построении объявлялись имена «самовольщиков». «Саньков»? Это из другой роты, - отмахивался  Матвеев.

2.

В субботу все мы шли «в город» на танцы.
Иногда на танцах у нас возникали "терки" со старшекурсниками.
Дело в том, что у первокурсников было положено носить одну "лычку" на руке. Понятно, что одна "лычка" было не солидно. Поэтому мы купили в военторге набор лычек. Особо не "борзели", однако три "лычки" были в самый раз. Старшекурсникам это не очень нравилось, но выбора у них не было. Мы держались вместе и реальной была возможность получить в "нюх".
Наиболее часто мы ходили в Дом офицеров.
В Доме офицеров я встретил свою одноклассницу из «новой» школы Ирину (она училась в мединституте).
С Ириной мы встречались около двух лет. Она занималась художественной гимнастикой, и я довольно часто встречал ее после тренировки.
Ирина помогла мне стать отличником. Сама она училась только на пятерки, а я допускал четверки и даже ниже. Короче, через несколько месяцев я стал «круглым отличником». Гордость не позволяла мне другие варианты.

3.

На Женьке Стрелкове я со «Швилей» отрабатывал навыки «записных юмористов».
На третьем курсе нам стали открывать визы за границу. Право получить документы на визу получил один Стрелков. Он был горд таким отношением и многократно переписывал анкеты, которые ему давал командир роты.
«Джон» переписывал анкеты раз десять. Забраковав анкету Стрелкова в очередной раз, Василий Иванович строго предупредил: «Больше анкет не будет».
«Джон» почти полдня переписывал анкету и наконец закончил.
И тут в дело пошла «тяжевая артиллерия».
У отца были бланки анкет. Мы положили анкету Стрелкова в тумбочку, и сами заполнили новую анкету.
«Мой отец Стрелков, длительное время проживал на оккупированной территории. Доносил на советских людей…»
Увидев такую анкету, Женька лишился дара речи и сразу бросился к командиру роты:
«Василий Иванович…»
Увидев Стрелкова с очередной анкетой, Василий Иванович заорал благим матом:
«Ничего не знаю! Сдавай какая есть…»

4.

Чтобы иметь представление о творческих наработках курсантов «вышки».
Эта песня исполнялась на мотив «Раскинулось море широко…»
«Раскинулось море по модулю пять, вдали полиному стояли, курсант не усел производную взять, ему очень строго сказали. «Анализ» нельзя на арапа сдавать, Гридасов тобой не доволен. Сумей теорему Каши доказать, иль будешь из ДВИМУ уволен. Хотел доказать, но сознанья уж нет, в глазах у него помутилось и, бросив на землю злосчастный билет, упал сердце в ноль обратилось. Напрасно билет предлагали другой, пытаясь привесть его в чувство, Гридасов сказал, покачав головой, вот кара ему за беспутство, Всю ночь в деканате покойник лежал, в штаны Пифагора одетый, в руках квадратичную форму держал и синус, на вектор надетый. К ногам привязали двойной интеграл, и в матрицу труп завернули. Я чтобы покойник в гробу не скучал, прочли теорему Бернулли. Напрасно старушка ждет сына домой, ей скажут, она зарыдает. А синуса график волна за волной, за осью абсцисс пропадает…» 


5.

На третьем курсе Василий Иванович на несколько месяцев уступил свое место командира роты другому капитану третьего ранга Аникину, проходивший у нас стажировку.
 Аникин роте понравился. Он был немногословен. Без оснований курсантов не наказывал. Его прозвали «Ганс».
В этот период мой отец решал с ним познакомиться.  «Чтобы держать руку на пульсе».
Конечно, в первую очередь его интересовал я.
Разговор шел при закрытых дверях.
О его содержании отец рассказал матери.
- Оказывает влияние на всю роту, - сказал Аникин.

6.

На третьем курсе меня стали подтягивать «на комсомол». Я стал членом комитета комсомола. Тут мне очень помог Саша Андриенок, председатель   комитета комсомола нашего училища. У Саши были серьезные планы насчет меня. Он планировал передать мне бразды правления комитетом комсомола училища.
После третьего курса Саша откомандировал меня на стажировку во Фрунзенский райком комсомола Владивостока, на позицию инструктора.
Ребята из райкома мне понравились. Сдержанные, с одной стороны, но «не мракобесы», с другой.
Каждый день у нас начинался с планерки. В городе готовилось проведение праздника Военно-морского флота, и мне поручили участвовать в развешивании флажков спортивной базы Тихоокеанского флота.
Прежде всего, я составил план своих действий. Затем шла реализация плана.
Сначала я шел в таксопарк и просил дать мне бесплатно машину. (Свое появление в таксопарке я сопровождал словами: «Фрунзенский райком комсомола в моем лице приветствует вас».) Затем я садился в машину и ехал в Дом офицеров флота. Потом я встречался с начальником Дома офицеров, капитаном первого ранга, и получал у него флажки. Флажки были тяжелые, несколько десятков килограммов.  Потом я на машине ехал на базу флота. Разгружал машину и отпускал ее. Затем я забирался на стальной шест и привязывал к нему флажки. Когда праздник был закончен, я проделывал указанные действия в обратной последовательности.
Мою жизнь во Фрунзенском райкоме отравлял один момент. Мне надо было получать почту и главное отвечать на нее. Два-три дня я честно исполнял свои обязанности, но потом сдался. Количество писем не уменьшалось, а только росло. Мне не оставалось только брать почту и, не сортируя, складывать ее в рундук.
Общаясь с «комсомольцами», я понял, что у нас две «банды»: «партия» и «комсомол». «Партия» - чопорные, противные, а «комсомол» - веселые, авантюрные. Понятно, что мне были ближе вторые.
Насчет партии.
Был только один партийный функционер, с которым я находил общий язык. Чередник Михаил Евграфович. (Он работал в системе крайкома партии.) Когда я поступал, Чередник работал проректором «вышки». Во время общения с приемной комиссией ко мне возникли вопросы из-за прописки (я был прописан в Николаеве). Чередник был единственным, кто поддержал меня.
Насчет комсомола.
Однажды я хотел узнать, какой компромат есть на меня в «органах». Я пошел к приятелю – «комсомольцу». («База данных» была общей. К ней был доступ, как у «коммунистов», так и «комсомольцев».) Приятель получил информацию и сообщил, что на меня в органах есть информация о поступке, который я «стопудово» не совершал. «Была попытка шантажа командира роты». О том, что я отличник, спортсмен, член комитета комсомола, награжден правительственной наградой, информации в «органах» не было.
Есть отличная шутка.
- Что делать, если вы идете по улице, а навстречу вам идет милиционер?
- Перейти на другую сторону улицы?
- А как быть, если вам навстречу идет сотрудник «органов»?
- Перейти в другую галактику.

7.

На четвертом курсе у меня разладились отношения с Ириной.
Надо было определяться, чем заниматься после окончания «вышки».
Одна из причин состояла в том, что у нас были разные взгляды на мои перспективы после окончания училища. Работа на судах для меня исключалась полностью. А Ирина так не считала…
Хотя, нет.
Так дела не пойдут.
Буду говорить «по чесноку».
Остановлюсь на этом вопросе более детально.
Ирина была медиком, и о естественных потребностях мужчины она должна была знать лучше меня.
В начале «Перестройки» одна из участниц ток-шоу объявила на весь мир: «В СССР секса нет». (Понятно, что секса не было не в СССР, а в ее голове. А в СССР секс очень даже был.) Когда Ирина предлагала мне «поплавать», как минимум, она должна была понимать, как решается вопрос с сексом у моряков.
Не скажу «за всех», но у меня вопрос с сексом решался средне. Дело в том, что во время обучения в «вышке» мы проходили практику, в основном, на пассажирских судах. Нашими подружками были, как правило, официантки. Официантки не только имели возможность получить ключи от свободных кают, но и приносить на свидание выпивку.
Когда Ирина предлагала мне «поплавать», она должна была понимать, как я буду решать свои сексуальные проблемы в рейсе. Короче, ее несерьезное отношение к этом вопросу, заставил меня усомниться в правильности своего выбора.
В результате я стал встречаться… с двумя девушками одновременно.
К окончанию училища у меня изменились взгляды на женскую красоту. Мне стали больше нравиться миниатюрные и черненькие. Такой была Наталья, с которой мы познакомились в Доме офицеров.
У Натальи отец был вице-адмирал. Мой отец был знаком с ним. Наталья серьезно думала о браке. «Алик! - говорила она. – У меня отец – вице-адмирал. Тебе все завидовать будут».  Однако давить меня было нельзя. Мне надо было подумать.
Наталью такое «подвешенное» состояние не устраивало. И наши отношения свернулись.

Правда, был еще один момент.
У меня началась «течь» в моем окружении.
Все, что я говорил, в «кубрике», узнавала Наталья. Причем, с мельчайшими подробностями.
Кто «сливал»?
Для меня это было важно.
Короче, надо было искать новую девушку.
…Однажды на параде я встретил девушку, знакомую по «старой» школы.
Я знал, что девушка (ее звали Людмила) учится в торговом институте, «на экономиста». Девушка была стройная и черненькая. (После женитьбы мы искали ей демисезонное пальто в магазине «Детский мир». Ей было нужно пальто… 42 размера.)  А дальше было так. Я написал ей письмо и, заинтриговав, назначил встречу.
Встреча состоялась! Как утверждает жена, я ей не понравился. При первой же встрече я полез к ней целоваться. И жена была почти убеждена, что эта встреча для нее будет первой и последней.
…Незадолго до нашей свадьбы случилась неприятная история.
Поздно ночью, когда я проводил жену до дома (она жила на Пушкинской, в двухстах метрах от Ленинской) меня догнали два отморозка.
Намерения у них были серьезные.
- Ты думал, что уйдешь? – грубо спросил один из них.
Вот тут мне нужна вставка.
Я довольно поздно научился плавать (в десять лет). В Новочеркасске раньше я чуть не утонул, поскользнувшись на деревянном мосту.
Однако в десять лет я утонул по-настоящему.
Мы с приятелями пошли купаться на речку «Аксайку». Я старался не заплывать далеко, но в какой-то момент я потерял равновесие и начал тонуть. Я долго барахтался и наконец выбился из сил. После этого я опустился на дно и потерял сознание.
(Сейчас я знаю, что ощущает умирающий человек. Он не ощущает ничего. Абсолютное равнодушие к происходящему.)
Спас меня какой-то незнакомый парень.
Вся моя жизнь закончилась тогда в Новочеркасске. А вся моя последующая жизнь – это только довесок к той жизни, которую я почти потерял тогда в Новочеркасске.
Я ценю свою жизнь и без необходимости не хочу ею рисковать.
За свою жизнь я готов биться до конца.
Поскольку у меня была травма руки, по ночам я всегда ходил со складным ножом. 
…Когда ко мне приблизились двое, я достал из кармана нож и раскрыл его…
Вид ножа отрезвил отморозков.
Я быстро пошел в сторону Ленинской…
Отморозки что-то кричали мне в спину, но мне было плевать.
Главное я получил.
Я сохранил жизнь!
…Спустя несколько месяцев в месте, где состоялась встреча с отморозками, убили парня.
Его труп засунули под балкон первого этажа, и сняли с него джинсы.
Соседка тещи, не совсем адекватная Антонина, долго сокрушалась. «Господи, хотя бы одним глазком посмотреть на джинсы, из-за которых людей убивают».
И это при том, что в джинсах ходило полгорода.

8.

Став отличником и членом комитета комсомола, я мог позволить себе более нагловатое поведение.
По уставу, курсант должны был «козырять» офицерам.
Однажды командир одной из рот остановил меня и высокомерно спросил:
- Товарищ курсант, почему вы не отдаете мне честь?
На что я, так же высокомерно ответил: «Честь, товарищ капитан третьего ранга, надо иметь свою!»
Понятно, что такое поведение только усиливало мой авторитет среди курсантов.
…В конце обучения в училище у меня возникла серьезная проблема с ВМП (военно-морская подготовка). Она исходила от преподавателей кафедры ВМП.
Чтобы подготовиться к экзамену, нам надо было сидеть в специальной аудитории. Понятно, что полдня просто так сидеть не хотелось и мы играли в «морской бой».
Нашим преподавателем был капитан третьего ранга Л-ко. Он постоянно проверял, чем мы занимаемся и несколько раз ловил нас за «морским боем».
И вот наступил день экзамена. Экзамен принимали двое Л-ко и капитан первого ранга С-цов.
- Ну, понятно, - сказал С-ов, - что вы все списали. Давайте проверим ваши остаточные знания.
(Экзамен я сдавал с Геной Гирчицем).
Почему-то опрос начали с Гены.
- Какие двигатели есть у подводной лодки?- спросил С-ов.
- Надо уточнить, по какому признаку… - пытался ответить Гена.
- Я задаю самый простой вопрос, - перебил его С-ов. – Даже моя Маня (так звали маленькую дочь Слепцова) знает ответ на этот вопрос…
При этом издевательская улыбка не сходила с лиц экзаменаторов.
- Я задаю элементарный вопрос, - продолжал С-ов. – Какие двигатели есть на подводной лодке?
Ответить на вопрос Гене не давали.
Было видно, что над нами просто издевались.
Опрос продолжался около десяти минут. Экзаменаторы вволю насмеялись.
- Эх, вы, - закончил С-ов. – Правого и левого борта!
За экзамен нам поставили двойку.
Впереди у нас был еще государственный экзамен по ВМП. Однако уверенности в том, что мы его сдадим, у нас не было.
Я рассказал об этой истории матери. Она рассказала отцу, и он подключил всех своих знакомых из штаба флота…
Через несколько дней, когда мы готовились к государственному экзамену, в нашу аудиторию ворвался С-ов, и задал мне единственный вопрос: «Кто твой отец?» Я ответил. И С-ов убежал из аудитории…
По государственному экзамену по ВМП я получил «пятерку».
А еще через несколько дней в актовом зале училища мне вручили «красный» диплом – диплом с отличием.
В своем выступлении я особо поблагодарил командира роты Матвеева.
У нас отношения были непростые, но Василий Иванович много помогал мне. Именно с его подачи я получил право свободного посещения училища. И мои слова были абсолютно искренние.
На следующий день у нас был банкет.
- Исаев, вот что ты за человек? – «подшофе» спросил меня Василий Иванович.
Я мог бы много ему рассказать. О том, что мать учила меня быть порядочным, бескорыстно помогать другим…
Но я сказал только три слова: «Я не знаю».


ЖИЗНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1.

В конце обучения мне надо было определиться с дальнейшими планами. Моя жена была противницей того, чтобы я «плавал». Из всех возможных вариантов я выбрал аспирантуру в Одесском высшем инженерно-морском училище имени Ленинского комсомола.
(В этот период мне сильно помог отец. Он одобрил мое обучение в аспирантуре и назначил мне «ленинскую стипендию» из семейного бюджета. В аспирантуре я еще работал по совместительству младшим научным сотрудником. Так что, в итоге получалось неплохо. Кстати, мои доходы, какие у меня были в аспирантуре, я смог получать только через 15 лет.)
В аспирантуре мне предложили тему диссертации «Очистка судовых парогенераторов от эксплуатационных щелочноземельных отложений». Тема была связана с физической химией. Моим руководителем стал доцент Сурин Сергей Модестович, который заканчивал работу над докторской диссертацией.
В Одессе до этого я не был. Я много читал об Одессе и хотел поскорее стать «настоящим одесситом».
Первое знакомство с Одессой началось с посещения троллейбуса. Войдя в автобус, я увидел, что некоторые пассажиры покупают не один проездной талон, а двадцать. Причем процедура покупки была следующей. Один человек передавал деньги водителю, и он передавал талоны тому, кто передал деньги. Эти талоны затем передавались из рук в руки. Затем талоны пробивались. Причем был принцип. Одна поездка – один талон. Поскольку я был в троллейбусе впервые, когда мне передали двадцать талонов, я всех их пробил. Причем, я долго компостировал их по одному! И был рад, что стал «настоящим одесситом».
Однако в глубине троллейбуса, стал нарастать ропот. «А где мои талоны?»
Рядом со мной стоял парень, который наблюдал за мои манипуляции с талонами. «Ну, ты оригинал! – с уважением сказал он. Он расценил это, как особую форму хулиганства.
Осознав, что случилось, мне оставалось только одно. Сбежать из троллейбуса.
Уже покидая троллейбус, я слышал возмущенный голос обделенного пассажира. «Это что за хулиганство! Взять и пробить все талоны сразу».
…Вскоре после поступления в аспирантуре, в Одессу прилетела моя жена. Через год у нее заканчивалось обучение в институте, и она искала место для прохождения преддипломной практики.
Теперь один момент.
Я не являюсь безусловным сторонником социализма, но хотел бы рассказать следующее.
Как моя жена попала в Одессу на практику?
Она пошла в свой институт и попросила, чтобы ее направили на преддипломную практику в Одессу. Ей дали добро. Затем она, за государственный счет, прилетела ко мне в Одессу. Тут она пришла в управление торговли Одессы и попросила, чтобы ее взяли на практику. В Одессе жена понравилась. В управлении торговли у нее появились подружки. И через полгода, она, за государственный счет, вернулась во Владивосток для защиты дипломной работы.

2.

В Одессе, в аспирантуре, у меня появился новый друг – Роман. Поляк, из Щецина. Роман тоже был «юмористом».
В отличие от бабушки, я делил всех людей на две группы: "юмористы" и "не-юмористы".
Кстати, с Романом мы ходили в Одессе на выступление Карцева и Ильченко. Нам понравилось.
Роман ходил всегда с иголочки. У него была натуральная дубленка, джинсы и белый свитер. Когда Роман перемещался в трамвае, он первым выходил из него, помогал выйти из трамвая женщинам, и целовал при этом им руку. Понятно, что одесситки от такого поведения охреневали.
И вот как-то Роман попросил меня назвать комплимент, который будет особенно приятен женщинам.
Я задумался…
- Надо сказать, какая у вас жопа, - сказал я.
- А что такое «жопа», - уточнил Роман.
- Ну, это… фигура, - сказал я.
- Стать? – подхватил Роман.
- Да, именно стать…
Роман достал блокнот, куда он записывал незнакомые слова, и все аккуратно записал.
В Одессе у нас было много знакомых девушек, которые работали в библиотеке. Они были без ума от Романа. Однако постепенно они почти перестали о нем говорить.
На вопросы о причине такого поведения, они больше отмахивались:
- Да, он – какой-то странный…
И вот однажды я сидел в комнате, когда раздался непрерывный звук дверного звонка.
Я едва успел встать из-за стола, как в комнату ворвался Роман. Он едва сдерживался от смеха…
- Я сейчас тебя убью… Это ты рассказал мне про жопу?
Конечно, я отказался.
Как-то в честь своего дня рождения Роман пригласил нас в инвалютный ресторан.
Все мы первый раз были в инвалютном ресторане.
Однако в ресторан нас не пустили.
- Я – поляк, - говорил Роман. – Я – иностранец, пригласил своих друзей на день рождения...
- Польша - это не «заграница», - отмахнулись от Романа работники ресторана.
В 1985 Роман пригласил меня на конференцию в Польшу. После аспирантуры мы с ним не встречались. Я пошел        за визой в милицию. Милиция Николаева мне отказала. Без комментариев.
Кстати, создавалось впечатление, что в госорганах Николаева работают люди не вполне адекватные (Задурьян знал, где создавать свою базу.) Отметку о прописке сына они поставили на…  свидетельстве о его рождении. В Николаеве у моих друзей было много детей. Но с тем, чтобы бы так «прописывать» детей, они не сталкивались.

3.

Особенность Одессы заключась в том, что количество так называемых «евреев» в ней зашкаливало. При этом разобраться, кто был «настоящим» евреем, а кто «ненастоящим», было невозможно. Если было выгодно, себя называли «евреем», если нет – «невреем».  И неудивительно, что в Одессе на вопрос национальности частно можно было услышать: «смесь бульдога с носорогом».
(Поэтому слово «еврей» я буду брать в кавычки.)
Особенность одесских «евреев» состояла в том, чтобы обоср…ть побольше окружающих. Причем, «евреев» или «неевреев» роли не играло.
Готовя диссертацию к защите, я познакомился с мужем машинистки (якобы «евреем»), который в молодости был знаком с ректором моей «вышки» Анатолием Степановичем Фроловым. В свое время Фролов не был призван на фронт, потом стал доктором наук. А у машинистки возникли проблемы на работе. Ее сын переехал в Израиль, и на этом основании машинистку уволили с работы.
- Саша, ты видел такого поца? - говорил мне муж машинистки. – Я еврей пошел воевать. А он нет. И что мы имеем? Он – доктор наук, профессор. А у меня жену с работы выгнали…
Одесса была пропитана анекдотами. Но больше всего мне нравятся несколько.
…Старый еврей приходит на вокзал и садится на скамейку. Сбоку сидят двое мужчин.
- Скажите, как вы относитесь к евреям? – спрашивает он соседа справа,
интеллигентного вида.
 - Ну, это народ с многовековой историей…
 - А, ну понятно…
Затем еврей обращается к быдловатому соседу слева:
 - Скажите, вы любите евреев?
 - Я? Евреев? Да, я их просто ненавижу…
- О! Я вижу, вы честный человек. Пожалуйста, присмотрите за моим чемоданчиком. А я пока в туалет схожу…
 …В Одессе до революции жил известный маклер Бродский, который решал любые проблемы.
 Однажды к Бродскому пришел заказчик.
 - Господин Бродский, у меня есть дочь. Ей пора замуж. Вы возьметесь за это дело?
- Не вопрос.
 - Да, но ее интересует красавец граф…
- Не вопрос.
- Да, но у моей дочери не сильный, но горб…
- Не вопрос.
Ударили по рукам. Заказчик внес задаток.
Когда заказчик ушел, Бродский подошел к окну и, проведя карету Заказчика долгим взглядом сказал сам себе:
- Ну, что? Полдела сделано. Горбатую невесту мы уговорили…   
И еще один.
В одесской тюрьме беседуют двое заключенных.
- Слушай, я все хочу спросить. Что такое теория относительности?
- Ну, это элементарно. Вот, что мы сейчас делаем?
- Ну, стоим…
- О! А с точки зрения тех, что на воле, мы – «сидим»!



4.

Когда я учился на втором курсе аспирантуры, умерла моя бабушка из Новочеркасска, Александра Ивановна Иосифова. Бабушку решили похоронить во Владивостоке.
Нет-нет, я не оговорился. Именно во Владивостоке.
Когда я учился в «вышке», бабушка сломала ногу в Новочеркасске. Мама решила перевезти ее во Владивосток. Бабушке было больше восьмидесяти лет, и на фоне такого возраста у нее обострилось старческое слабоумие. Она перестала узнавать близких.
Свою квартиру из Новочеркасска, бабушка поменяла на квартиру во Владивостоке.
Когда бабушка умерла, соседи из Владивостока захотели прибрать себе ее квартиру. Во Владивостоке я был прописан в квартире бабушки, за мной, как за аспирантом, было закреплено право на бабушкину квартиру…
Короче, дело решалось в суде Владивостока.
Нам повезло, судья тоже была «юмористом».
Ключевым моментом был ответ на вопрос, постоянно мы жили в квартире или нет.
- Исаевы постоянно жили в квартире или нет? – спрашивала судья.
- Нет, - отвечали соседи, – не постоянно!
- Поясните, - настаивала судья.
- Утром – уходют, вечером – приходют. Потом опять куда-то уходют... Не постоянно!
Понятно, что суд мы выиграли.

5.

В Одессу неожиданно перевели из Владивостока вице-адмирала, отца Натальи. В рамках патриотического воспитания его пригласили прочитать лекции в одесской «вышке». Об этом мне рассказал замдекана судомеханического факультета. Он был у них дома, и говорил, что видел его дочь.
Трубку сняла Наталья. Судя по ее односложным ответам, было видно, что она меня не простила.

6.

На третьем курсе аспирантуры у нас родился сын (подарок из Одессы). И я стал чаще бывать во Владивостоке.
Мои перелеты отражались на сроки работы над двумя диссертациями. Одну (кандидатскую) писал я, другую (докторскую) – Сергей Модестович. У него не было детей. И он относился ко мне, как к сыну.
Мы оба жили в состоянии полнейшего цейтнота.
«Кафедралы» хохотали, когда Сурину звонили по телефону, а он, сняв трубку реагировал: «Извините, Сурин беспокоит…»
Мне очень повезло с научным руководителем. Это был интеллигентнейший человек. И уж точно «не одессит». Он часто говорил, что я больше одессит, чем он.
В момент глубочайшего цейтнота обычным делом были наши перепалки:
- Александр Аркадьевич, уеб…-айте в свой Владивосток!
На что я, продолжая заниматься своим делом, огрызался:
- Вам надо, вы и уеб…-айте!
Тут необходима одна вставка.
…Математическую модель мне помогал написать программист. Однако через несколько дней работы программиста призвали на военные сборы. Неожиданно у меня образовалась куча свободного времени.
В то время очень хвалили повесть Валентина Катаева «Алмазный мой венец». Знакомы девушки из библиотеки дали мне журнальный вариант повести. Я погрузился в нее, и выплыть из нее уже не смог…
 Одно произведение одесситов тянуло за собой другое. Катаев, Бабель, Олеша, Паустовский, Ильф и Петров…
В этот момент, непонятно почему, я стал писать… прозу. 
Причем, до этого, ни одного литературного произведения я не создавал. В школе все сочинения я писал с помощью мамы. Все произведения я писал только на свободную тему. Я не понимал, как надо писать сочинение на конкретную тему. Какое сочинение «тянет» на «пятерку», а какое – на «двойку». И это все на фоне математики, где у меня была твердая «пятерка».
…На одном из аспирантских «сабантуйчиков» я познакомился со вторым режиссером Одесской киностудии Женей Белецким (он был вторым режиссером одной из серий «Д Артаньян и три мушкетера»). Я рассказал ему идею фильма на «одесскую тему». Идея ему понравилась.
У меня было несколько маленьких рассказов. Евгений посоветовал опубликовать их в эстонском журнале. В Эстонии было более терпимое отношение к молодым авторам.
Пока у меня было свободно время, я купил портативную пишущую машинку и сел за работу…
Киноповесть «Контра» я написал, опираясь на слова Валентина Катаева: «Трагики и поэты, акмеисты и неоклассики, разве вам не постичь трагической любви штабс-капитана и девушки из партшколы».
В конце 1979 в Одессе на творческих вечерах находился известный актер Зиновий Ефимович Гердт. (Мы встретились с ним дома у его приятеля, известного в Одессе врача.) Обещая дальнейшее сотрудничество, я передал Гердту один из экземпляров «Контры». Я попросил Гердта, чтобы он показал сценарий знакомым кинорежиссерам. В сценарии была роль для самого Гердта…
Обычная для Одессы сделка.
В конце января я защитил диссертацию и вернулся во Владивосток.


ЖИЗНЬ ПЯТАЯ

1.

Во Владивостоке была газета «Дальневосточный моряк». Я показал «Контру» редактору отделу литературе Светлане Барабановой, и в канун праздника «8-го марта» отрывок из повести увидел жизнь. Почему-то Светлана назвала его: «Такая тихая Одесса».
(Светланы давно нет с нами. Но я всегда помню о ней. У нее был дар литератора-рассказчика. Однажды она рассказывала, как защитила жизнь соседке, которая призналась мужу в своей измене. Как долго и методично  избивал ее муж.)
Газета «Дальневосточный моряк» была уникальным явлением в жизни Владивостока.
В основном это было заслугой Светланы Барабановой. Она была не просто «юмористом», а «сверхюмористом». Она подтягивала к себе множество ярких, неординарных людей. Причем, многие знакомые Светланы с «запада» (так называли на Дальнем Востоке европейскую часть России) передавали ее данные другим «юмористам». Кого только можно было ни встретить в «Дальневосточном моряке». Начиная с местных поэтов, и кончая испытателей Пензенского завода велосипедов.
Чемпионом по рассказам был поэт Анатолий Б. Особенно интересной был его рассказ о встрече в Москве с Сергеем Владимировичем Михалковым.
Анатолий приехал в Москву, чтобы пробить публикацию сборника стихов. С публикацией у него не получилось, и он с друзьями сидел без денег в Доме литераторов.
Анатолий долго рассказывал, как он увидел Михалкова, и как принял молниеносное решение с ним познакомиться. Он снял с себя туфли и подошел к Михалкову… босиком.
- Сергей Владимирович, я Анатолий Б., поэт из Владивостока, - представился Анатолий.
- А ты почему, босиком, - слегка заикаясь, спросил Михалков.
- Московские мазурики туфли украли, - сказал Анатолий первое, что пришло ему в голову.
Михалков сразу все понял.
- Сколько стоит билет самолетом до Москвы? – спросил Михалков.
- Сто двадцать рублей, - сказал Анатолий.
С Михалковым была какая-то женщина.
- Дай ему сто пятьдесят рублей, - сказал Михалков.
Женщина отсчитал необходимую сумму, за которую Б. расписался.
После этого Анатолий с приятелями свалили из Дома литераторов.
Среди поэтов был один трезвомыслящий человек. Из полученных денег двадцать рублей он оставил себе, а сто тридцать рублей друзья пустили на «пропой».
На двадцать рублей «трезвомыслящий человек» купил Анатолию билет в общем вагоне поезда: Москва – Владивосток.
Очень долго Анатолий рассказывал, как ехал семь суток, какой у нас прекрасный народ, как он читал свои стихи, как его бесплатно кормили варенной курицей, как пил самогон…
Анатолий дружил с театральными актерами.
- Какие у тебя сейчас отношения с А., - как-то спросил я Анатолия.
- Никаких, - ответил он. – После того как он обоссал дверь моим соседям, никаких.
(Для справки, А. был известным во Владивостоке театральным актером.)
Анатолий был поет-скандалист. Чтобы завоевать «творческий авторитет», Анатолий часто скандалил с руководителем писателей Львом К-вым.
Скандал начинался со слов:
- К - ев, соси!
Однако на Небесах, Анатолий надоел, и его решили наказать.
Обычно в помещении союза писателей было много людей. Одни играли на бильярде, другие потягивали коньячок…
Появлялся Анатолий, и тут же раздавалось:
- К - ев, соси!
Однако в этот день, кроме К – ева, в союзе писателей никого не было.
Анатолий сходу выдал свое:
- К - ев, соси!
Затем К - ев поднялся из-за стол, по-отечески обнял его, вывел на улицу…
И дал такого пендаля, что Анатолий летел метров десять.

2.

Во Владивостоке создали литературное объединение «Лот» («Литературное объединение «Творчество»). Руководил объединением литератор Борис Лапузин. На занятиях «Лот» читали произведения и разбирали их.
Приходили, кто хотел.
Однажды пришла официантка, которая рассказывала случаи из своей бурной жизни. Одна история была связана с тем, как она встречала мужа, который вернулся из рейса. Когда она открыла дверь каюты мужа, она застала там любовницу. «Ну, у нас тут, конечно, сразу драка началась», - рассказывала она. На занятия «Лот» официантка всегда приходила слегка «подшофе». Она хотела приобщиться к литературному творчеству. Однако создавалось впечатление, что такое приобщение обязательно должно было начаться с группового секса.
В «Лот» у меня было два друга. Феликс А-руд и Виктор Заводинский.
С Феликсом мы жили в одном районе. Как-то зимой, мы поднимались к памятнику Ленина и обсуждаем какие темы нам наиболее близки.
- Я люблю писать психологическую прозу, - говорил я.
- А я люблю писать, как у нас все плохо, - говорил Феликс.

3.

Во Владивостоке меня записали в университет марксизма-ленинизма.
На фронтоне университета был девиз. «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» (В.И. Ленин).
Понятно, что такую галиматью я спокойно читать не мог. И стал нагло прогуливать занятия в университете.
За пропуски занятий я был лишен возможности черпать знания из источника марксизма-ленинизма.
(Пройдут годы, и меня пригласят работать ректором государственного вуза «Тихоокеанская академия менеджмента и бизнеса», которая помещалась в здании, где раньше располагался университет марксизма-ленинизма.)
Причем, ряд преподавателей марксизма-ленинизма перешли в академию бизнеса. Им было по фиг, за что получать деньги: за «марксизм», или «капитализм». Многие помнили меня, когда я изучал «марксизм-ленинизм», и при встрече приветливо улыбались. Кажется, они считали меня замаскированным «марксистом».)

5.

Осенью восемьдесят второго меня направили на стажировку в роли дублера старшего механика на рейс: Владивосток – Япония – Сингапур – Индия - опять Сингапур – опять Япония – опять Владивосток. Рейс должен быть длиться около четырех месяцев.
В рейс я взял с собой учебник «Экономика морского транспорта». Я твердо решил покончить с механической специальностью и хотел переключиться на экономику морского флота.
Месяц я держался сносно. Нам давали каждый день по 300 граммов вина на человека. Каждый вечер мы собирались в одной из кают комсостава. Но потом деньги у пароходства на вино кончились. Выпить хотелось, а где взять выпивку мы не знали.
Отсутствие алкоголя отразилось на голове моряков. Например, каждое утро мне давали на завтрак в кают-компании несколько «печенюшек». Я их не любил, и есть они на моей тарелке или нет меня не волновало. Однако в один из дней наша буфетчица уменьшить мне «печенюшное» довольствие в два раза. Я попросил ее объяснить причину такого решения. «Потому, что все работают, а вы один ничего не делаете», - пояснила буфетчица. Уж, лучше бы она помалкивала! Потому, что после этого весь экипаж разделился на две половины. Одна считала, что буфетчица – права, а другая, что буфетчица не вправе уменьшать довольствие «комсостава». Дело уже дошло до обсуждения списания буфетчицы. Но потом все рассосалось, ибо мы стали приближаться к родной гавани – Владивостоку.
После рейса я узнал, что произошли кардинальные перемены в жизни моего приятеля Александра Ставицкого. Летом он поступил во ВГИК на постановочный факультет, в мастерскую Юрия Озерова (брата известного футбольного комментатора). Я охренел! Я всю жизнь мечтал стать кинорежиссером, а вот режиссером теперь стал Саша Ставицкий.
 
6.

После Одессы отношения с руководством «вышки» у меня стали кошмарные.
В училище появились преподаватели, которых иначе как «гнидами» я назвать не могу. Они интриговали. Распускали сплетни. Сталкивали коллег лбами. Мать одного из них работала главным врачом больницы. На этой почве ее сынок подобрал «ключик» к новому ректору (он пришел после Анатолия Степановича Фролова) и вертел им, как хотел.
В Одессе рассказывали, что я «плохо зарекомендовал себя во Владивостоке». Причем, в чем это проявлялось, не уточняли.
Мне платили самую низкую ставку. При наличии семилетнего стажа, я работал ассистентом, Перспектив не было никаких.
Я видел только один выход. Бежать, бежать и бежать. Разумеется, в Одессу.
Одно радовало. В Приморье второй раз в жизни я вкусил плоды полноценной славы.
(Первый раз это было в Новочеркасске, когда я «чуть не утонул первый раз», и меня узнали в магазине.)
В Приморье нас послали работать в совхоз. Официально мы ехали в совхоз помогать собирать урожай. А на деле нас использовали «на побегушках». «Манать» они хотели все это «официально».
Однажды нам поручили перетаскивать новую мебель. Мебель была в упаковке. Однако перчатки для переноски мебели нам никто не дал. Я попросил начальницу, которая руководила переноской мебели, дать нам перчатки. «Так носить будешь!» - услышал я в ответ.
И тут я «включил одессита»!
«Кто вам дал команду сорвать работы по заготовке сельхозпродукции? – наехал я на начальницу. – Вы прекрасно знаете, что отсутствие перчаток обязательно отразится на планах уборки продукции. Кто за вами стоит?»
Начальница проглотила язык и дала команду… выдать нам перчатки.
Я шел по сельской улице, и на меня с уважением показывали пальцем местные жители. «Вот, это он, «умыл» начальницу…»
После рождения сына мою жену взяли на работу ассистентом кафедры экономической теории в «вышку» имени Г.И. Невельского..
Честно сказать, я немного завидовал ей. Она получила экономическое образование. Вопрос, плавать или не плавать, перед ней не стоял.
И тут произошло неожиданное.
Заведующая кафедрой, Андрусова Татьяна Карповна, предложила ей… ехать в аспирантуру в Одесский институт инженеров морского флота.
Разумеется, мы согласились.
Опять Одесса. Опять солнце. Опять теплое море.
Пересидим три года, а там будет видно.
Мы решили, что в Одессу я поеду раньше жены.  Мне надо было решить вопрос с работой.

ЖИЗНЬ ШЕСТАЯ

1.

В Одессе у меня было несколько вариантов трудоустройства.
Вариант первый. Институт экономики Академии наук Украины.
(Любопытны нравы, которые царили в такой «Академии наук». Один
знакомый, сын профессора, выходил на защиту кандидатской диссертации. Он пришел к руководителю института за получением отзыва на диссертацию.  Знакомый пришел с импортным дорогим «дипломатом». Не говоря ни слова, руководитель высыпал содержимое «дипломата» на «свой» стол. «Дипломат» положил в свой шкаф и сказал, чтобы знакомый пришел за отзывом через день.)
Вариант второй. Одесский инженерно-строительный институт.
Ну, и еще два варианта.
Через несколько дней выяснилось, что Институт экономики накрылся «металлическим тазом». Кто «сынтриговал» было непонятно. Официальная версия: сокращение штатов.
Ну, на нет, и суда нет.
Я стал отрабатывать второй вариант.
Куратором второго варианта был профессор Авдеев. В общении с руководством строительного института Авдеев называл меня только «молодым дарованием». Меня брали на кафедру РИВР (Рациональное использование водных ресурсов). Кафедру возглавлял доцент Г-ик. Это был шумный, доброжелательный человек.
(Пройдет несколько лет и Г-ик умрет в тюрьме. Ходили слухи, что он брал деньги, необходимые для защиты докторской диссертации. Делился. Задержали. Стал давать показания. А потом почти по Хемингуэю: «И тебя убьют». Но в любом случае, это был яркий, деятельный человек.)
Я подготовил пробную лекцию. Коллеги были в восторге…
Однако потом мне сказали, что была «указивка» из Министерства морского флота не брать меня на работу. «Гниды» смогли добраться до меня и в строительном институте. Видно, не зря, в подъезде, где жил новый начальник училища, были нацарапаны слова: «Г. – говнюк».
Но я не унывал. Буквально с улицы я вышел на главного редактора Одесской киностудии Лазареву. Я сказал, что хочу учиться на Высших курсах сценаристов и режиссеров. Я понравился Лазаревой, и она была готова включить меня в сценарную коллегию студии…
И тут случился кошмар!
Самый сильный кошмар, который был у меня в жизни.
Врачи признали у отца… онкозаболевание!
Причем, в самой тяжелой форме.
Врачи давали отцу не больше, чем полгода.

2.

Мы с женой прилетели во Владивосток. Во Владивостоке, у матери жены, временно оставался наш сын.
В первый же день мы поехали к отцу в госпиталь. О том, что у отца онкология, ему не сказали. Так было принято. Не рассказывать больному о неизлечимой болезни.
Отец уже был под транквилизаторами. Он почти не говорил.
Во Владивостоке мы стали искать выходы на врачей. Результат был нулевой. «Рак не лечится!»
Неожиданно вышли на людей, которые знали одесского врача, который, якобы, разработал свою методику лечения рака. Брали змею, сажали ее в колбу и оставляли умирать на солнце.
Лекарство было дорогое, но деньги у родителей были, и мы купили лекарство в необходимом объеме.
Надо было возвращаться в Одессу. Жена училась в аспирантуре (у нее свои планы), надо было устроить сына в детский сад. Да, и у меня с работой не было ясности.
Правда, после приема «змеиного препарата», боли почти прошли.
(Я был дома у медсестры, которая поставляла нам «змеиный препарат». Видел достаток медсестры, красную икру в неограниченном количестве на ее столе. И версия у меня была только одна. «Чудодейственного препарата» в природе не существует. Просто медсестра в своей клинике воровала наркотики для онкобольных. А «чудодейственный препарат» - это не более, чем «упаковка», для спокойной продажи наркотиков.)
В Одессе меня взяли на работу ведущим экономистом в Черноморское ЦПКБ Министерства морского флота. Я занимался расчетом экономического эффекта от внедрения новой техники. У меня была хорошая зарплата.
Я специализировался на перевозке тяжеловесов. Я спрашивал главного инженера какой экономический эффект должен быть при перевозке тяжеловеса из пункта «А» в пункт «Б». И главный инженер, не борзея, называл мне примерную сумму.
Во Владивостоке, в день Николы Вешнего, умер отец. Хоронить его решили в Николаеве.
Однако «гнидам» из Владивостока спокойно не жилось.
Однажды в нам в аспирантское общежитие пришел… милиционер. Он задавал много вопросов. Но главный был один. Где я работаю? Я все понял. Их цель была лишить жену места в аспирантском общежитии.
Теперь у меня был один путь: «Николаев», где жила моя мать.

3.

В Николаеве меня взяли на работу в Академию наук Украины.
На Украине создавались научно-координационные Советы, которые были нацелены на сближение науки с практикой.
Одним таким Советом по Николаевской области назначили руководить директора ПКБ электрогидравлики Гулый Григорий Афанасьевич (спустя несколько лет он станет академиком Академии наук Украины). А меня – научным секретарем такого Совета.
(Начну исподволь. Среди авторов статьи трое: академик, доктор наук и аспирант. Кто написал статью?)
Прежде всего я составил список всех предприятий Николаевской области и институтов Академии наук Украины. Затем я стал узнавать, какие проблемы предприятий наиболее актуальны. Об этих предприятиях я сообщил в институты Академии наук, а дальше они работали без меня.
Через пять лет после аспирантуры на меня вышел… Роман. Он прислал мне приглашение на международную конференцию, в Польшу. Приглашение пришло на адрес аспирантского общежития в Одессе.
Через несколько дней, с приглашением Романа я отправился в милицию Николаева.
Не знаю, что происходило на высших этажах власти, но после прихода к власти Горбачева, милиция окончательно «слетела с катушек». Они не говорили. Они просто рычали. В визе на конференцию в Польшу мне отказали.
И еще. Зная участь своего деда по отцу, я заранее отказался от оформления допуска к гостайне.
Тем временем у жены закончился срок обучения в аспирантуре в Одессе.
Единственная наша квартира была во Владивостоке. И нам не оставалось ничего другое, как вернуться (не помню уже в который раз) во Владивосток.


ЖИЗНЬ СЕДЬМАЯ

1.

К поиску места работы во Владивостоке я готовился заранее. В Николаеве у меня было два начальника. Григорий Афанасьевич Гулый, директор института,  (через несколько лет он станет академиком) и Иван Софронович Швец, заместитель главного инженера (мой непосредственный руководитель).
Информация о моем переезде во Владивосток их огорчила. Но делать было нечего. Чтобы помочь мне устроиться во Владивостоке, Гулый позвонил председателю Дальневосточного отделения Академии наук, академику Виктору Ивановичу Ильичеву.
Во Владивостоке я хотел работать в Институте экономики. Ильичев при мне позвонил директору института. Меня встретили несколько человек. Если одним словом: «говнюки». Общие слова, никакой конкретики. Самомнение зашкаливает. Короче, работать у них я не захотел.
Выйдя из Института экономики я увидел вывеску «Дальневосточный технологический институт бытового обслуживания населения». Название было «беспонтовое», но с чего-то надо было начинать.
Я встретился с проректором, очень симпатичным, интеллигентным человеком. Он с радостью взял меня на работу. И сходу объявил конкурс на замещение вакантной должности старшего преподавателя кафедры «Научная организация труда (НОТ) и управление». До этого выше ассистента я не поднимался.
Моим заведующим кафедрой стал доцент Владимир Александрович Балабан. Общаясь с ним, я оказывался в недоумении. Кто из нас больше «одессит», я или он?
Например, когда на посиделках, одна из преподавательниц стала читать свои стихи, Балабан приостановил ее: «Если будешь сочинять, будешь называться…»
Он сделал паузу.
- Ну-ну, говорите, - настаивала «поэтесса». – ****ь, да? *****?
На что Балабан ушел от прямого ответа.
Помощник Балабана был Владимир Александрович Уженцев. Балабан называл его: «коллега Уженцев».
Недавно он вернулся из Литвы и делился впечатлениями.
Около вокзала к нему обратилась пожилая женщина на литовском языке.
Доброжелательный Уженцев, развел руками:
- Извините, я по-вашему не понимаю…
После чего литовская женщина… плюнула ему в лицо.
На первом заседании совета института я взял слово. (Какие-то маразматики подняли склоку.0 Я «вставил своих пять копеек» и сказал. Я работал в пяти вузах, но такого замечательного института я раньше не встречал.
После такого выступления меня сразу записали в патриоты института.
 Осенью первокурсников направили на уборку картофеля. Меня назначили главным.
В первый же день я выявил проколы в логистике. Как работали раньше? Раньше все студенты работали ни шатко, ни валко. Суть моих предложений состояла в том, чтобы закрепить студентов за отдельными машинами. После того, как студенты загрузят машину, они могли делать все, что им вздумается. Пока не прийдет их машина. Перевыполнение плана не допускалось.
В совхоз приезжал ректор института, ему рассказали о моей инновации. После чего в институте меня стали считать: «патриот-инноватор».
Но самое эпохальное событие у меня случилось на Ноябрьские праздники.
Возвращаясь с демонстрации, я услышал, что во Фрунзенском районе Владивостока работает новая «комсомольская» структура, которая позволяет зарабатывать деньги. Эта структура давала возможность открыть счет в банке, а дальше крутись, как хочешь. Кстати, налоги, которые платила такая структура, были смехотворными. 
Я отправился в эту структуру, познакомился с ребятами. Мне они понравились.
Курировал структуру заместитель председателя райисполкома Юрий Михайлович Емельянов. Я встретился с Юрием Михайловичем, и он предложил мне принять участие в создании «Научно-производственного объединения «Дальвент» (от слов «Дальневосточное вентурное», грубо говоря, «рисковое»). В «Дальвент» входило три предприятия, одно из них было мое. «Центр экономического и управленческого консультирования».
Первое, что я понял: на консультациях кашу не сваришь. Поэтому я взял курс на издательскую и кинопроизводственную деятельность.
Тут требуется отступление.
(Несколько лет назад я  передал «старому» директором «Дальиздата» свою повесть «Верка-Система». «Вы не туда обратились, - сказал он. - Вам надо было обратиться в «Посев». «Посев» был рупор антисоветизма.) 
Однако времена поменялись. Пришел Горбачев.
…Новым  директором Дальиздата стал Александр Владимирович Каракуян. Каракуян был «комсомольцем». Он шел в ногу со временем и благосклонно отнеся к идее издания детективов, при участии «Дальвента».
Я составил перечень детективов, которые я планировал переиздать: «Восточный экспресс», «Тюрьма», «Перстень Борджиа»…
Если по-честному, для меня книги – это был только инструмент. Книги помогали мне заработать деньги и подобраться к… кинопроизводству.
Выпуская книги, я подружился со многими художниками-иллюстраторами. И прежде всего, с Евгением Петровским. Халтура у меня не проходила. Потом, смеясь, он рассказывал, как вначале реагировал на мои замечания. «Девку хочешь на передний план, почти без трусов? Вот тебе девка…Нужна агрессия? Вот тебе крокодил…»
С издательством я вопрос почти решил. Теперь надо было решить вопрос с полиграфией.
Во Владивостоке были две полиграфические базы. Приморский полиграфический комбинат и крупнейший издательский комплекс «Дальпресс».
Полиграфкомбинат возглавлял Леонид Иосифович Зятев. Он был «юмористом» и «комсомольцем», одновременно. Зятев поддержал мою идею дополнительного выпуска книг, при этом он предложил расширить производственную базу за счет «хоздоговорных бригад».
Но был еще один руководитель. Юрий Александрович Бондаренко. Он приехал во Владивосток из Киева.
(Тут мне требуется вставка.)
В Приморье, в начале «Перестройки», украинское население составляло около 70 процентов. Конечно, за счет сельских жителей. Мои родственники, по отцу были сельские жители (как называл их дядя Федя: «колхоз-село»). По линии общества «Знание» я часто выступал в селах Николаевской области. Так что, жители приморских сел были мне близки.
На Дальнем Востоке жил один из родственников отца, миролюбивый человек, капитан рыболовецкого судна. Во время конфликта его убили прямо на судне (от тоже был Исаев). Мать отца, бабушка Параня (она носила меня в церковь креститься), считала Дальний Восток «конченой территорией», которая не предназначена для проживания нормальным людям. Время от времени она заводила с отцом разговор о том, чтобы вернуться в Николаев. Кстати, неспроста в семидесятые была популярной поговорка: «Дальний Восток: цветы без запаха, женщины без любви». Большой процент заключенных, которые оседали на Дальнем Востоке, давали о себе знать.
В Николаеве «ребята» были дерзкие. В представительстве отца работали многие «прикомандированные» из Николаева, которые часто вляпывались в истории, которые отцу приходилось разгребать.
Однажды они затеяли драку в ресторане с футболистами «Политотдела», из-за невинных слов: «Политотдел» - команда колхозная. Нашли за кого болеть». (Футбольный клуб «Политотдел» стоял на балансе совхоза «Политотдел»).
При одной истории присутствовал и я.
У одного из «прикомандированных» во Владивостоке была любовница, у которой был «плавающий» муж. Однажды, когда муж пришел из рейса, он застал дома жену с любовником. Между ними завязалось выяснение отношений, в результате которого муж отнял у любовника… паспорт.
Отец пригласил «прикомандированного» к нам домой, и продиктовал, что он должен написать, чтобы вернуть паспорт.
…Внешне Юрий Александрович Бондаренко производил впечатление человека сурового. Но когда мы познакомились поближе, я увидел, что такая суровость была у него напускной.
Однажды жена прочитала, что издательство «Прогресс» выпускает книгу Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет», и ему нужны партнеры.
Я полетел в Москву, и в течение одного дня заключил договор и получил от «Прогресса» пленки для печати книги.

2.

…Следующим у меня в списке стоял Валентин Константинович Черных, автор сценария фильма «Москва слезам не верит».
(Опять вставка.)
В 1984 я поступал на Высшие режиссерские и сценарные курсы. Успешно сдал все задания и осенью приехал в Москву на экзамены.
И тут меня ждал удар.
За очерк, который я написал, я был единственный, кому поставили…двойку.
Но не зря говорят: «нет таких преград, которые не могли бы преодолеть одесситы». В коридоре курсов я встретил Валентина Черныха, и попросил, чтобы меня выслушала комиссия.
В хорошем темпе я рассказал историю, над которой работал последнее время. «Верка-Система» (это ее во Владивостоке рекомендовали направить в «Посев»).
Между мастерами начался спор. Были те, кому я понравился, и были мои противники.
Меня, то выгоняли за дверь, то возвращали…
(Черных был на моей стороне.)
Короче, комиссия приняла соломоново решение. Дать мне поработать еще два года, и в 1986 принять меня на гарантированное место.
Однако в 1985 к власти пришел… Горбачев.
Я стал зарабатывать хорошие деньги, и через два года от поступления на курсы отказался.
В 1989 я написал письмо на Мосфильм, Валентину Черныху (он возглавлял творческое объединение «Слово») и предложил ему копродукцию. Снять фильм за мой счет.
Черных меня отлично помнил. Он посадил меня в отдельную комнату и дал около пятидесяти заявок на сценарии.
Я выбрал сценарий «Волкодав».
Однако потом пришло время знакомства с «Мосфильмом» изнутри.
…Я всегда подозревал, что в «королевстве датском» не все благополучно. Взять историю с гибелью Евгения Урбанского. Не все знают, что Урбанского обворовали во время съемок фильма «Директор». Он остался без денег и вынужден был работать фактически каскадером. При этом возникали вопросы. Зачем надо было брать в экспедицию большую сумму денег? И что мешало дирекции студии положить деньги Урбанского «на депозит»?
…С Черныхом мы, как говорится, «ударили по рукам». Но договора со мной никто не заключал.
В это время на студии «Слово» появился финансовый директор. Он заявил, что в моих финансах он не нуждается, и деньги для фильма возьмет в… банке.
Понятно, что деньги, которые я уже потратил авансом, мне никто возвращать не собирался.
Я сказал «до свидос» и отправился на киностудию имени Горького.
Раньше на студии Горького у меня появился новый знакомый, главный редактор Владимир Викторович Портнов. У нас была «одна группа крови». Он был литератором. Мы много общались. (Несколько лет назад Портнов работал помощником Сергея Владимировича Михалкова.) И я предложил студии сценарий фильма «Мальчик на продажу» (на основе истории с группой «Ласковый май»).
На студии мои деньги тоже были не нужны, а вот сценарий они взяли.
Я его доработал вместе с  Владимиром Викторовичем, а потом наша команда соавторов пополнилась еще одним соавтором – режиссером фильма Виктором Волковым.
Однако я хотел снять свой фильм!
(Опять вставка.)
Несколько лет назад мой сценарий «Рэкет против рэкета» увидел известный киноактер Николай Олялин. Николай тогда работал в Киеве и хотел снять «Рэкет против рэкета» (рабочее названием фильма «Петля для лоха»).
Состоялась наша эпохальная встреча в Киеве. Однако при встрече Олялин сообщил, что видит уже «медный таз», которым накрывается «Перестройка». (Кстати, тут Олялин был прав). И решил снимать кино не «для кассы», а «для себя».
«Для себя» Олялин снимал фильм «Нерастреленная музыка», с Александрой Яковлевой в главной роли.
…Через несколько месяцев на Одесской киностудии мне предложили снять фильм «для себя».
Фильм назывался «Путана».
Несколько слов.
Формально я не учился «на кинорежиссера». Однако у меня были друзья. Они снабжали меня методической литературой. (Например, лекциями Михаила Ромма.) Рассказывали о нюансах создания учебных фильмов. А увидеть «картинку» на белом листе я мог сам.
В начале 91-го я прилетел на Одесскую киностудию. Мне дали директора фильма – Наталью Витвинову.  Наталья мне много помогала. Она нашла оператора, композитора (композитором у нас был Евгений Дога), купить костюмы для фильма... Выбрать участников съемочной группы.
Из Одессы я позвонил матери в Николаев. Она неважно себя чувствовала. Долгое время ее не отпускал грипп. Я рассказал об этой Витвиновой. Она настояла, чтобы я прямо сейчас ехал в Николаев.
По настоянию Натальи я купил в церкви на Советской армии свечку. Зажег ее… Какой-то незнакомый мужчина зацепил ее рукой.
Свечка упала.
У матери в госпитале я был через несколько часов.
Рассказал о контактах по телефону с Анной Самохиной. Мама попросила купить ей минеральной воды…
На следующий день утром я поехал к матери в госпиталь на автобусе. Потом вспомнил, что забыл купить воду. Вернулся…
В госпитале какая-то женщина попросила меня, чтобы я подошел к врачу.
Врач усадила меня на диван и сказала только три слова:
- Ваша мама умерла.
Я был, как во сне.
Друзья отца и подруги матери помогли организовать похороны.
После поминок я вернулся домой…
На следующий день утром в дверь постучали. На пороге стоял мой дядя Валерий Иосифов. Он прилетел из Хабаровска на похороны. Из-за метеоусловий он опоздал.
У меня был обратный авиабилет Николаев – Владивосток.
Я сел на самолет и через 12 часов уже был во Владивостоке.

3.

Во Владивостоке пришлось заниматься «фандрайзингом». Я прошелся по своим знакомым. Собрал необходимую сумму. Половину внес своих денег.
Перед мной стояла задача снять два художественных фильма. Они должны были заменить мне два учебных фильма.
В главной роли я видел только Анну Самохину, «звезду» фильма «Воры в законе».
Мы созвонились. Я прилетел в Питер. Меня встретил ее муж, и мы вместе отправились в Зоологический переулок.
Вечером у Ани собралось много приятелей, одного из них я даже пригласил сниматься в моем фильме (речь об актере Александр Сластин, я пригласил его на роль милиционера). И вечером отправился в гостиницу.
Ночью мне позвонила Аня.
- Саша, так у тебя героиня – проститутка? – спросила она.
- Ну, да, - сказал я.
(Сценарий назывался «Путана».)
- Саша, в роли проститутки я сниматься не буду, - твердо сказала она.
…На следующий день я поехал на Ленфильм.
На любой киностудии есть фильмотека. Я познакомился с директором фильмотеки и попросил ее посоветовать актрису на главную роль.
Она назвала Елену Шевченко.
В Одессе мне порекомендовали Веру Сотникову, а в Москве – Елену Кондулайнен.
Вера Сотникова – отказалась, ее театр уезжал на гастроли в Соединенные Штаты.
Оставались две актрисы: Елена Шевченко и Елена Кондулайнен. Надо было выбирать. По внешности они были близки. Я решил начать с Елены Шевченко.
Мы встретились с ней в баре театра Маяковского.
Елена держалась, как «звезда». Вроде между нами возникла даже симпатия.
Съемки должны были начаться через месяц. И мы договорились встретиться уже в Одессе.
…И вот первый день съемок в Одессе.
Не знаю, что случилось за этот месяц, но через месяц в Одессу прилетела абсолютно другая актриса.
К примеру, в моем режиссерском сценарии было точно прописано, как как должна вести себя героиня в кадре: взять деньги, которые положил клиент на столик, пересчитать их и лишние бросить опять на стол…
Как поступила Елена? Она взяла деньги, сунула в сумку… и тут же «пошла на нас».
Но это уже было поведение другой героини!
Мы переглянулись с Витвиновой. «Что делать?» - спросил я.  «Переснимем», - заверила она.
Дальше начался кошмар.
«Вы занимаетесь не своим делом», - рычала она на площадке.
Снимая сцену, где путаны собирают с пола жемчужины, актрисы устроили спор, могут так себя вести себя проститутки или нет…
В обсуждение поведения актрис уже вмешивалась вся съемочная группа (причем, деньги они получали немаленькие).
Мне оставалось только терпеть и повторять: «Читайте сценарий!»
Я должен был снять фильм во чтобы-то ни стало.
Любой!
(Кстати, снимая второй фильм «Сделай мне больно», я сделал пародию на самого себя. Николай Еременко, «воюя» с одним актером на площадке, часто повторяет: «Текст, текст, текст…»)
И вот фильм снят. Какой получился фильм я не знаю. У коллег по студии можно было услышать только одно: «Говно!»
Но тут моя группа перешла на другой фильм и поехала в Суздаль на выбор натуры.
Был август 1992. Тогда по Первому каналу еженедельно шла передача «Московский кинохитпарад». По опросу зрителей выявляли самые популярные фильмы, входящие в «десятку».
И вот моя группа вернулась с натуры. Вернулась уставшая и в холле гостиницы смотрела «кинохитпарад».
По телевизору фильмы переходили с 10-го места до первого – самого высокого.
Вот, прошли пятое место, четвертое, третье…
И вот объявили второе место…
«Путана».
Потом коллеги рассказывали, что передать, что произошло в этот момент в холле было невозможно. Коллеги заорали не своим голосом.
В тот год в Советском Союзе снимали 300 фильмов, и наш фильм был на втором месте.
Таким образом, только за один день я стал «признанным мэтром» нашего кинематографа.
А через несколько месяцев фильмопроизводство на Одесской киностудии накрылось "медным тазом". Снимали только 2-3 фильма, включая мой фильм "Сделай мне больно".
Кстати, вопрос. Кто снимался в главной роли моего второго фильма? Разумеется, Анна Самохина.
У меня много недостатков. Но есть и достоинства.

5.

Шел 1992. Разгул гиперинфляции. За год цены выросли в 20 раз. А на Одесской киностудии снималось единственное «кино». «Сделай мне больно». «Сценарий и постановка Александра Исаева».
На мужские роли я пригласил Николая Еременко мл., Виктора Авилова, Александра Панкратова-Черного, Игоря Верника, Вячеслава Разбегаева…
Музыку к фильму в очередной раз писал Евгений Дога.
Фильм неплохо продавался…
Я думал о следующих фильмах: «Плечевая», «Уроки Станиславского»…
Но не зря говорят: все очень хорошее долго тянуться не может.

6.

Вот тут мне опять требуется отступление.
…В 1990 я стал депутатом Приморского краевого Совета народных депутатов от Владивостока.
С 1989 Горбачев стал проводить политику реформирования законодательных органов власти. Начали реформу с законодательных органов власти. А проще говоря, с выборов депутатов федеральных органов власти.
Иначе как «оттепель» это время не называли.
Участие в выборах я не принимал. В институте предлагали, но я отказался. Много было других дел, и прежде всего, кино.
Однако через год я решил попробовать свои силы в выборах Приморских депутатов.
Из самых заметных противников у меня были двое. Прокурор Приморского края и заведующая интернатом.
Я был «самовыдвиженец». Понятно, партия пыталась стереть меня в порошок. Но у нее ничего не получалось. Критикуя меня в «партийных» средствах массовой информации, они тем самым «раскручивали» меня.
Доходило до спешного. На меня были две «разоблачительные» публикации. Одна рассказывала, как «Дальвент» продает за границу танки (такой случай на самом деле был), другая особо не заморачивалась. Она просто цитировала кусок моей повести «Долина грез», где один из героев рассказывал содержание фильма «Ночной портье». Так вот, такой текст литературного героя, мои противники приписали мне, как «мировоззренческую позицию». Мы с моим помощником шли по округу и слышали споры, «кто такой Исаев?» Одни считали, что я  «танковый контрабандист», другие, - «издатель порнографической продукции».
Понятно, что при такой «контррекламе», на выборах победил я.
Прежде всего, на первой сессии должны были выбрать председателя краевого Совета.
…Было четыре кандидата. Алексей Волынцев (первый секретарь крайкома партии), я – гендиректор НПО «Дальвент», Владимир Гильгенберг (офицер ГАИ) и еще один, странноватый морской офицер Виктор Черепков.
Основное сражение должно было произойти между Волынцевым и мной. Я понимал, что представителя партии мне «завалить» не удастся, поэтому был готов к проигрышу, но «с музыкой».
Например, на вопрос, «вы владеете иностранными языками», я ответил так: «Я свободно говорю по-английски, немецки, итальянски, французски… Правда, только отдельные слова».
Понятно, что я проиграл. Победили «коммунисты», они взяли большинством.
Но я не сдавался. Мне принадлежала идея «братания» «демократов» с «коммунистами».
Замысел был такой. «Демократы» и «коммунисты» выстраивались в шеренгу напротив друг друга. И по команде бросаются обнимать друг друга. Заканчивается все коллективной пьянкой.
Вообще-то я был не классическим «демократом» (я был кем-то средним между «технократом» и «управленцем»). Других таких «нестандартов» в Совете больше не было. Поэтому вскоре после избрания депутатом, я отправился в Одессу снимать «Путану».

7.

Когда я стал депутатом краевого Совета, меня нашел мой… однокашник, с которым мы учились в параллельных классах «старой» школы. (Не думаю, «однокашник» самое точное слово.) Володя. После школы Володя учиться не стал, и стал работать гардеробщиком в ресторане.
Мест в его ресторане постоянно не было, и он через несколько лет заработал на новую «Волгу».
Надо было видеть, как Володя смотрел на меня. В это взгляде слова «я» и «Судьба» лежали на одной полке.
Володя долго рассказывал «левой» схеме, которую нам предстояло реализовать.
- Я такими вещами не занимаюсь, - сказал я.
- Ты, что – дурак? – только и мог сказать Володя.

8.

В 1990 на меня «напала» Налоговая инспекция. Другого слова, кроме «напала», я найти не могу.
С момента создания Центра экономического и управленческого консультирования я был идеальным налогоплательщиком. Я знал, что неуплата налогов – это самое узкое место наших предпринимателей. И чтобы защитить себя, я умышленно переплачивал налоги.
Как всегда, меня обманули. Что-то наплели насчет того, чтобы я написал в налоговую, чтобы они вернули мне переплаченную сумму. А затем (когда мне вернули), что я скрыл эту сумму от налогообложения. За сокрытие доходов, на меня начисли штраф в… десятикратном размере.

(Конфликт решали на самом высоком уровне. Речь о председателе Арбитражного суда. Наверное, найдутся люди, которые скажут, что надо было дать взятку. Но это не для меня. Я был «под колпаком», и мои противники только этого и ждали. «Раздели» бы полностью.)
Как тут не вспомнить Юлиана Семенова: «русского мужика губят три вещи: водка, бабы и политика».
Я споткнулся на «третьей».
…В начале 93-го накалилось противостояние Ельцина и ВЕРХОВНЫМ советом. Как протекала приватизация, думаю, рассказывать не надо. В стране возникла ситуация двоевластия. Ельцин против Верховного Совета. Реально страна стояла на грани гражданской войны.
Назрела необходимость принятия новой Конституции. Для принятия новой Конституции, необходимо было сформировать «Конституционное собрание».
В качестве участника «Конституционного собрания» Приморский краевой Совет двинул… меня.
У меня был собственный взгляд на решение многих проблем и, как минимум, в Москве мне надо было просто «поводить жалом».  Чтобы разобраться, «кто есть «ху».
Однако политика отпускать меня не планировала.
На Всесоюзном совещании депутатов всех уровней меня «записали» выступающим (совещание показывали «от корки, до корки» по центральному телеканалу), и я с высокой трибуны сказал все, что думал о реформе Ельцина.
Меня стали узнавать в Москве на улице, я познакомился со многими влиятельными фигурами.
Ну, то, что произошло в октябре 93-го, думаю, вы все хорошо знаете.
В Приморье «экс-коммунисты», которые легли под Ельцина, распустили краевой Совет.
Я тяжело переносил события нашей новейшей истории, и дал себе слово никогда больше политикой не занимать.
Чем я занимался?
Гулял с собакой.
…8 марта 1991 родился Джерик, ирландский сеттер.
Джерик прожил с нами 15 лет и (при пересчете на человеческие годы) умер в возрасте 105 лет.
Джерик помог мне прикоснуться к религии.
Осенью 1991 Джерик тяжело заболел.
(До этого у нас уже были две собаки, ротвейлеры – Бек и Саид. Они прожили по полгода.)
Так, вот, ночью, когда заболел Джерик, я по-человечески попросил Всевышнего. «Ты забрал у меня две собаки. Оставь мне  хотя бы одну».
Это было в Киеве, у тети Нади.
А утром позвонила жена и сообщила приятную новость.
«Джерик украл мясо!».
Жена оставила мясо размораживаться, и Джерик спер часть мяса. Было ясно, что он пошел на поправку.
Джерик был хорошей собакой, но нервно больной.
Собаки, которые у нас были раньше, в особой опеке не нуждались. Говоришь: «Рядом», о ни идут рядом. С Джериком все было сложнее.
Как-то он испугался другую собаку, и его затянуло под заднее колесо автомобиля. К счастью, все закончилось благополучно.
Однажды он упал в канализационный люк, и я провел целую операцию по извлечению его на поверхность.
Постоянно, Джерик нуждался во врачебной помощи, а я оказывал ее ему.
У меня складывалось впечатление, что Джерик до конца нам не верил. «Ну, зачем им кормить меня, лечить? - думал он. - Какой смысл? Что это им дает? Наверное, они задумали против меня что-то страшное. Так, вот, пусть знают.  Живым не дамся!»
После такого «живым не дамся», Джерик кусался. А затем, осознав, что натворил, с визгом бросался на кухню, где жена защищала его от побоев.
Однажды жена с сыном повели Джерика на выставку ирландских сеттеров.
Вернувшись, они не зашли в мой кабинет.
Я понял: «Не проканало».
И тут первым не выдержал сын.
«Лучший экстерьер Владивостока!» - объявил он.
Джерику дали диплом и медаль.
Когда сын учился в старших классах, я проводил с ним «кампанию по усилению рационального мышления».
Однажды сын пришел из школы с новостью. В школе сказали, что они будут учиться до девятого класса включительно, а потом… перепрыгнут на один год - до одиннадцатого.
Я, конечно, перевозбудился.
- Ты понимаешь, что ты несешь галиматью?  Такого не может быть потому, что не может быть никогда. Значит, ты, что-то не понял.
Сын не спорил, и пошел писать очередную компьютерную программу.
Однако то, о чем рассказал сын, и в самом деле случилось. Класс доучился до девятого класса. Потом ушел на каникулы, а вернулся уже в одиннадцатый.
Почему так сделали никто сказать не мог. Лучше Гоголя не скажешь. «Молчит Русь, не дает ответа».
Незадолго до смерти у Джерика выпали все зубы. Но был один момент, который я объяснить не могу.
Джерик стал распространять запах… моего отца.
Я знаю какой запах был у отца, и именно такой запах был у Джерика.
…Написал о Джерике, что он был «нервнобольной», и понял, что поступил некрасиво.
Вот, кто у нас был «нервнобольной», так это доберман. (Нам его на время дала сестра жены.) Мне кажется, что у него даже не было имени. Собака, и собака.
Говорят, что доберманы бывают либо очень умные, либо очень глупые.
Нам попался доберман идиот. Причем, не просто идиот, а абсолютный идиот.
Когда мы его кормили, он периодически, боковым зрением, следил за левой лапой, а затем бросался грызть… свою собственную лапу.
Становилось жутковато! Что он начнет грызть в следующий момент, ясности не было.

10.

Во Владивостоке были свои анекдоты. Про евреев в них не говорилось.
Вот, например.
«Сцена в трамвае.
- Будьте добры, передайте деньги на билет.
- Извините, у меня руки заняты. Попросите мужчину, пусть он передаст…
- Кто «педерас»? Я «педерас»? Сам ты – «педерас»…
Анекдот имел продолжение.
«Рассказали этот анекдот Брежневу.
- Вы анекдот рассказываете неправильно, - сказал Брежнев. – Надо рассказывать так. В трамвае один мужчина обратился к другому. «Будьте так добры, передайте деньги на билет». - «Вашу просьбу я выполнить не могу. С нами едет «педерас». Вот, пусть он и передает».



11.

Когда я был депутатом, я познакомился с ректором государственного вуза «Тихоокеанская академия менеджмента и бизнеса» (ТАМБ), Светланой Петровной Ярцевой.
Мы жили в соседних домах. Однажды мы встретились, разговорились. Неожиданно Ярцева предложила мне стать у нее проректором по научной работе и профессором кафедры экономики.
Через день мы встретились. Все наши договоренности остаются в силе, но есть один нюанс. У нее идет война с ректором дальневосточного университета Куриловым. Курилов собирается присоединить ТАМБ к себе. Чем все кончится было непонятно. Одни силы в Москве помогали Курилову, другие – ей.
Ярцева планировала сделать меня ректором, а самой стать заведующей кафедрой с сохранением зарплаты ректора. Но надо «повоевать» с Куриловым.
Меня такая ситуация не пугала. Я только закончил войну с «налоговиками» и рвался в бой.
Я составил перечень своих активов.
Во-первых, это законодательство.
В то время, чтобы реорганизовать вуз, надо было получить согласие присоединяемой стороны.
Во-вторых, у меня был знакомый – «депутат-коммунист» Гришуков.
Гришуков обещал помочь обратиться в Конституционный суд за оценкой правомочности присоединения нашего вуза.
В-третьих, надо было подключить сми.
Тут у меня проблем не было. Я был знаком со многими журналистами, и они бескорыстно помогали мне.
Курилова многие не любили. О том, чтобы сделать ему пакость, мечтали многие.
Чтобы развязать мне руки, Ярцева назначила меня исполняющим обязанности ректора ТАМБ.
Да, чуть не забыл.
Чтобы ухудшить мои позиции как ректора, городская прокуратура возбудила против меня уголовное дело за… самоуправство. То, что я борюсь против незаконной реорганизации, прокуроры квалифицировали, как… самоуправство.
«Кафка отдыхает!»
Короче, я отправился в Москву с иском против реорганизации.
Казалось, мы почти победили.
Но тут Ярцева, под сильнейшим давлением правоохранителей, аннулировала свой приказ о назначении меня и.о.  ректором ТАМБ. То есть, по сути, «задрала лапы».
В итоге войну с Куриловым мы проиграли.
Однако тут вмешались мои бывшие коллеги из Дальневосточного технологического института.
… В течение последних пяти лет ректором технологического института был Лазарев Геннадий Иннокентьевич.  Лазарев дал себе слово не только догнать Дальневосточный государственный университет, но и перегнать его.
(Кстати, своей цели Лазарев добился. Но потом против него объединились все его противники. Они провели «сверхинновационную» реорганизацию, объединив ТРИ университета: Дальневосточный государственный (классический) университет, Дальневосточный политехнический институт и так называемый «белкинский» университет.)
Лазарев неуклонно шел к своей цели. Для этого он стал «подтягивать» многих интересных людей. Одним из которых, с его точки зрения, был и я.
Я искренне был рад, что вернулся в университет (теперь он называется «Владивостокский государственный университет»). Особенно мне нравилось, что в университете было много женщин. Я шел по университету, а на встречу мне шло множество женщин. Молодые, красивые, с чувством юмора…
Моим непосредственным начальником была профессор Ангелина Георгиевна Ким. Мы познакомились с ней десять лет назад, когда я руководил уборкой картофеля.
Работать нод началом Ангелины Георгиевны было легко. Правда, у Ангелины Георгиевны был один недостаток. Она почти не употребляла алкогольные напитки. С этим надо было кончать. И вскоре на позиции директора, возник профессор Александр Павлович Латкин.
(Кстати, Латкин утверждает, что в это время я часто повторял: «Как хорошо, что у нас пьющий директор».)
Мое второе появление в университете совпало с окончанием моей переподготовки по «Антикризисному управлению предприятием». Нам хорошо промыли мозги, и я стал обращать внимание на моменты, которые раньше не замечал.
Прежде всего, речь шла о «фиктивных товарах» и «фиктивных деньгах». В данном случае, фиктивные – значит иллюзорные.
Я утверждал, что на рынке наряду с полноценными товарами и деньгами, есть еще фиктивные (иллюзорные). Появление их на рынке ведет к нарушению стоимостных пропорций и тем самым, перераспределению стоимости различных товаров.
Для меня это было общее место. Однако соглашаться с этим большинство экономистов не спешило.
Была профессор, которая утверждала, что у меня не все ладно с головой. Что я говорю, что на рынке есть товары, которые в природе не существуют.
Сейчас, когда на рынке продают все, что попало (фьючерсы, фиктивные деньги, ожидания и т.д.), и такой взгляд на рынок – общее место.
Однако двадцать лет назад за такую «правоту» надо было побороться.
Основная проблема была в том, что я выходил на защиту докторской диссертации. Однако профессор К. была непоколебимой: «только через мой труп» настаивала она.
Уж лучше бы она так не говорила!
За несколько дней до защиты она… умерла.
Мистика играет в моей жизни важнейшую роль.
Я не просто верю в Бога, я абсолютно знаю, что Бог существует.
Одним из первым, кто приобщил меня к мистической литературе был Василий К. – один из основателей «Дальвента». Он был знаком с Рогозиным, который играл в окружении Ельцина особую роль.
Однако «крошки с барского стола» меня не устраивали. Я хотел создать свою личную теорию, свою личную школу.

12.

В 2009 в семье Женьки Стрелкова произошла трагедия.
На корпоративной вечеринке, в системе МЧС, убили его сына.
Сын Стрелкова был начальником структуры МЧС, которая проводила вечеринку.
Один «шибздик, стал «выступать». Сын Стрелкова пытался его утихомирить. На что «шибздик» предложил ему «выйти-поговорить».
Сын Стрелкова был рослым парнем, занимался каратэ, и на предложение «поговорить» отреагировал спокойно.
Однако «шибздик» достал нож и первым ударил его в спину…
В конце 2019 мы с женой решили сменить базовое место жительства.
Сын с семьей жили в Москве, и встречи были короткие.
Жена уволилась из морского университета и подала на конкурс в Питерский институт путей сообщения. Поближе к Москве.
В то время она уже была кандидатом наук, «ваковским» профессором.
Жена прошла на позицию профессора кафедры экономической теории.
В декабре я летел из Владивостока в Питер.
И тут у меня возник форс-мажор.
Уже в самолете я почувствовал, что заболел. Поднялась температура. Перестал ощущать запахи.
(Уже потом я понял, что это был первый признак ковида. В декабре я встречался с китайским аспирантом, и вот результат.)
Потом все нормализовалось.
Но тут разнеслась весть о ковиде.
Во Владивостоке меня перевели на «удаленку».
Целыми днями я собирал информацию о лечении от ковида. Много общался по телефону со знакомыми врачами…
В этот период меня сильно раздражал «Швиля» (такое прозвище  Женька Еременко получил еще со школы). «Швиля» рассказывал про ковид  какую-то «хрень». Дескать, страшен не ковид, а… грипп. А ковид – это почти насморк.
И вот 1 декабря 2020.
В этот день во Владивостоке выпал ледяной дождь. Была нарушена связь. Я не мог никуда дозвониться.
А 3 декабря я получил сообщение от «Кузи» из Рязани.
Умер «Швиля»!
Потом выяснилось, что «Швиля» и его жена заболели ковидом. Жену удалось спасти, а его нет.

13.

После «Перестройки» все помешались на мистике и психологии.
Причем, что входило в понятие «психология», никто вразумительно объяснить не мог.
Мне очень нравится фильм «Клевый парень» (хотя лично я бы назвал его: «Попались, мерзавцы!»).
В нем рассказывается о не совсем адекватном сотруднике компании, которого хотят уволить «без последствий».
А для общения с «неадекватом» подключают психолога-проходимца, который называет своих пациентов «чекнутыми».
Вот, такие «психологи» у нас были на каждом шагу.
Однако я хотел сам разобраться и с психологией, и с мистикой.
После истории с Джериком, я много раз читал Евангелие. Однако никаких «подсказок» Высшего Разума я не ощущал. Не знаю, сколько было бы тянулось такое неведение, если бы однажды я ни переключился на Евангелие от… Марка.
«Контакт» стал протекать буквально на глазах.
Во-первых, я перестал ощущать… свое тело. Я мог многократно взбегать по лестнице, не чувствуя усталости. (Как-то потом я прочитал об одном монахе, нашем современнике, который ощущал такое-же состояние.) Я решил измерить свой пульс и… офигел. Пульс доходил до двухсот ударов в минуту. Такой у меня уже был в Одессе, когда я, создавая режиссерский сценарий, описывал кадры из «Путаны».
Я пришел к выводу, что обладаю определенными особенностями.
Однажды я забросил информацию «на оживление мертвых». И вскоре узнал, что во Франции ожил какой-то умерший подросток.
Я решил поговорить со специалистами. Позвонил в церковь, мне ответила интеллигентная женщина, специалист по общественным связям. Моя информация ее заинтересовала.
Я понял, что у меня протекает «посадка». После этого, я стал пытаться управлять своим состоянием.
(В литературе я уже читал, что одним из путей выхода из такого состояния, является вращение глазными яблоками.)
После этого я стал практически здоровым человеком, который обладает уникальной методикой. Причем мне очень хотелось опробовать эту методику на практике.
Вскоре я узнал о конфликте Ариэля Шарона с раввинами, которые прокляли его. Я подключил своего приятеля Андрея К. (он работал в университете в центре по общественным связям) с предостережением об опасности таких экспериментов.
И тут сила, которая была связана с раввинами, расширила ареал поражения. Резко возросло количество смертей различных эзотериков:
Ицхак Кадури, Иоанн Крестьянкин, Юрий Лонго… Причем все это наблюдалось в течение нескольких недель.

14.

О происходящем я рассказал главному редактору газеты «Аргументы недели» (Москва), который опубликовал статью «Проклятие сионских колдунов».
Короче, я понял, что эксперименты с мистикой надо заканчивать.
И решил заняться классической наукой.
Под моим руководством защищались кандидатские диссертации, я опубликовал около двадцати научных монографий, десять научных статей с индексом цитирования Web of Science…
Параллельно, на основе киберантропологии, я разработал новое научное  направление «Психопрограммистика» (сегодня оно используется в различны областях и сферах деятельности).
Но был один момент, который я решить не смог.
Речь идет о научных основах христианства.
Долгое время я не мог понять, почему Иисус Христос уничтожил неплодоносную смоковницу. Ведь речь шла о времени, когда смоква еще не плодоносила…
Объяснение пришло само по себе.
Создатель создал смоковницу, чтобы… помочь людям в борьбе за существование.
На первом месте – человек. На втором - все остальные.
Такой взгляд на мироздание в корне менял, подход к христианской этике. В частности, он привел меня к созданию «психокосмологии».
В основе психокосмологии лежат труды «отца кибернетики» Норберта Винера, известного по книге «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине».
Причем субъект управления функционирует на основании определенных программ.
Программа «Компьютера» человека напоминает программу обычного компьютера и состоит из двух элементов: 1) данные (сведения) и 2) команда (приказ), как управляемый объект должен вести себя в данной ситуации (например, «бей», «ешь», «убегай», «идентифицируй»). 
Принцип функционирования «Компьютера» носит «библиотечный» характер. Такой принцип заключается в том, чтобы найти в памяти «Компьютера» сведения, которые наиболее полно соответствует данной ситуации, и дать соответствующую команду управляемому объекту.
Одним из важнейших элементов «Человека» является его «Душа». Речь идет об органе, который видит, слышит, радуется, страдает и т.д.
С «Душой» человека связано такое понятие как «сознание». Под ним понимается такое состояние системы «Человек», когда «Душа» получает возможность получать информацию о том, что происходит в окружающем мире.
Причем система «Человек» может функционировать в двух режимах: 1) когда «Душа» участвует в процессе отражения окружающего мира (состояние сознания) и 2) когда «Душа» исключена из этого процесса (бессознательное состояние) (например, во время сна).
Все элементы системы «Человек» взаимосвязаны. Как изменения в органическом теле человека оказывают влияние на характер его мыслей, так и характер мыслей человека влияют на состояние его организма. Именно последним объясняется возникновение психосоматических заболеваний.
Одной из основных гипотез кибернетической антропологии является существование ментального поля Вселенной, возбуждение которого сопровождаемое излучением гипотетических микрочастиц – пси-квантов (биоквантов)…




ЭПИЛОГ

Мы сидим на даче в Подмосковье.
Идет дождь.
- О чем ты думаешь? - спросила жена.
- Я думаю о создании новой мировой религии, - сказал я.


2026