Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

300 рассказов

Алексей Дьяченко 2
Агитатор

У музея Ленина всегда можно встретить словоохотливого старичка по фамилии Адушкин, зовут его Стален Семёнович. При нём всегда библия, он любит побеседовать с праздношатающимися людьми, в особенности с молодёжью. Как-то раз, не скажу что случайно именно намеренно, был я свидетелем его беседы с молодым человеком которого можно охарактеризовать, как стоящего на развилке жизненных дорог.
- Главные враги человечества, милый мой, - внушал ему Адушкин, - это верующие в Бога и капиталисты. Вот ношу с собой я библию, читаю разделы про Иисуса Христа, пытаюсь вникнуть, понять, что там на самом деле произошло, в то стародавнее время. Сам я бывший прокурор и недоумеваю, если  правда то, что в этой книге написано, тогда каких ещё улик евреям было нужно. Тут чёрным по белому в разделе «Евангелие от Марка» написано, что при свидетелях среди бела дня он угробил стадо свиней. Что это такое? Хулиганка? Нет. Чистая 69-я. Вредительство. Бесспорно, эти свиньи государственными были, и он нанёс урон в особо крупном размере. В том стаде две тысячи голов было. Каждая свинья, беру по минимуму, пусть килограммов по сто пятьдесят. Это я по минимуму, потому что знаю, забивали у нас свиней и по два и по три центнера. Сто пятьдесят помножить на две тысячи, сколько ж это будет. Что-то сразу и не соображу. Постой, сделаем так, умножим триста на тысячу, будет полегче. Триста на тысячу, это будет... Это будет...
- Будет триста тысяч, - подсказал молодой человек.
- Погоди, не сбивай. Да, ну? Не врёшь? Триста тысяч килограммов свинины. Вот это - да! Триста тысяч килограммов, не гнилой, не перемороженной, а парной свинины. Это я брал ещё по минимуму, а там все шестьсот тысяч, конечно, были. При свидетелях, среди бела дня, угробил такую гору свежего мяса. Оставил город на месяц без белка, посадил тысячи честных тружеников на голодный паёк. Да разве за ним только это. Пальцев не хватит загибать. Бегство за границу, бродяжничество, агитация и пропаганда, незаконное врачевание, загрязнение водоёмов, незаконный промысел, массовые беспорядки, клевета, воспрепятствование осуществлению религиозных обрядов, паразитический образ жизни, попрошайничество, групповщина, покушение на разрушение сооружений. Не понимаю! Какие им ещё нужны были улики для того, что бы схватить его и судить? А ещё говорят евреи умные люди, такой простой арифметики не поняли. Нужно было не разбираться, а сделать  так, как в тридцать седьмом. Решением тройки по обвинению в вышеперечисленном назначить высшую меру социальной защиты и в тот же день в подвалах Иерусалима привести приговор в исполнение. Надо было его, во что бы-то ни стало, уничтожить. И уничтожить так, что бы ни славы, ни мифа, ни книг не осталось. Я, милый мой, просто убеждён в том, что если бы не было этих книг, то наша ленинская коммунистическая партия правила бы вечно. Вот я штудирую эту библию, читаю внимательно, стараюсь найти, выискать что-то хорошее. То, что помогло бы повернуть колесо истории вспять. Ведь не всё ещё потеряно, идея не исчерпала себя. Ведь, как хорошо можно было бы жить. Есть, есть у нас перспективы, есть возможность взять реванш. Почему развалилась страна? Почему всё пропало? Потому что коммунизм - это идея действия. Надо было действовать, а не спать! А мы сидели, сопли жевали, вот и разложились, провоняли. А представь себе нашу армию под руководством решительного Центрального Комитета возглавляемого энергичным Генеральным Секретарём. Ведь это что же мы могли бы наделать? Мы бы весь мир смогли перевернуть! Для начала бы запустили руку в мировой карман. Для этого сто десантных дивизий, ночью, в половине третьего, высадились бы в Швейцарии. А за сутки до этого дать приказ диверсантам, что бы сделали там взрывы, обесточили телефоны, телеграфы, а главное компьютерную их электронику. Что бы ни одной копейки, ни одного американского цента не смогли за границу в филиалы перевести. Десант захватывает банки и аэродромы, и пока в транспортные грузовые самолёты солдаты переносят золото, наша страна в лице умного и красивого Генерального Секретаря объявляет всему миру ультиматум:  «Швейцария является сферой нашего интереса. Так что всем сидеть тихо и не рыпаться. Знаете, сколько в нашем арсенале атомных и водородных бомб? Ах, не знаете? Так можете узнать. Они у нас и в шахтах подземных, и на подводных кораблях, и даже на самолётах. Хватит всем. Мы кого хочешь достанем, кто своё жало из подворотни покажет. Но мы не агрессоры, нам чужая земля не нужна». За три дня грузим всё золото, все валюты, все долговые расписки и уходим домой. Всё! Больше нам ничего и не надо. Строим вокруг своей страны китайскую стену и живём себе припеваючи. Оружие у нас есть, нас боятся, к нам не сунутся. И деньги есть. А чего ещё нужно для счастия? Все богаты, все рады, страна процветает. Наёмные, жадные до денег американские рабочие за ихние же жалкие доллары строят нашим людям просторные и светлые дома, пекут хлеб, чистят унитазы, а мы только ходим, да подсолнухи поплёвываем.
От подобных перспектив глаза у молодого человека заблестели, он стал улыбаться, просто засиял. Обрадовался такой реакции на свои слова и Стален Семёнович.
- Погоди, - лоснясь от выступившего пота, как масляный блин, продолжал Адушкин, - то ли ещё будет. Ведь капиталисты, они хуже вокзальных проституток, они за деньги на всё готовы. Заплати им и они, будь-то президент США или Английская королева, тебе всё, даже самое позорное сделают. А денег-то у нас будет вагон и маленькая тележка, то есть сто тысяч вагонов и сто миллионов маленьких тележек. Все их деньги будут у нас, а за них они и петь и плясать и пятки лизать нам будут. А ещё... Ещё тёплое море у самой Москвы сделаем. С пальмами, с мартышками, чтобы не хуже чем в Сочи было. Американцы за кольцевой под море котлован выроют, а мы напустим тёплой воды туда. За деньги сделаем повсюду обогреватели, под землю тоже обогреватели вроем,  и станет в Москве тепло зимой, как летом. Летом обогреватели можно отключать и так тепло, а чуть дело к заморозкам, включаем питание и лето продолжается. Не жизнь будет, а малина! Ну, чем тебе не Рай? И без всяких библий и Богов. Понимаешь, коммунизм - это когда всем хорошо, когда каждому даётся всё то,  что душа пожелает.
- А, что дальше будет? - искренне поинтересовался молодой человек.
- Дальше? А на чём я остановился?
- Пойдёшь за кольцевую, а там море и пальмы с бананами.
- Да. Пальмы, бананы, хочешь, лазай, хочешь, ешь. Свистнул мартышке, она тебе оторвала тот, что поспелее, а они, мартышки, учёные будут, за деньги дрессировщиков наймём, они их научат всему. Снимет она хороший банан и тебе, нате, кушайте, дорогой товарищ. Не обманет, как в магазине. Гнильё продают и говорят: «Это специальный сорт бананов – леопардовые». Мартышка не обманет. Ты ещё не успеешь его сжевать, а тебе уже наш бывший враг, бывший агрессор, а теперь попросту холуй и шестёрка, стакан холодной водки подаёт. И по-своему плиз говорит, что по-русски означает «на здоровье». За деньги купим всех, научим водку остужать, заставим улыбаться. Подаёт он тебе, значит, водку, а с ней в комплекте бутерброд с осетровой зернистой икрой. Не плохо? Так-то! Ты всё это значит, «за воротник». Ага. Уже хорошо тебе, а впереди программа ещё лучше. Трутся, как кошки, специально привезённые для тебя из Парижу девчонки фигурные, без всяких там спидов и болезней. Ведь зачем, подумай, нам китайская стена нужна? Кстати, можно её и не строить, а купить у китайцев и на их же горбу к нам домой привезти. Для того, чтобы не тащили к нам спидов, наркотиков и всякой другой дряни. А девчонки, те, что на пляже, они уже согласные, тебе на них затрудняться не надо. Щёлкнул пальцем или там подмигнул со значением, и она с себя верхнюю защиту снимает. Щёлкнул ещё раз пальцем или там подмигнул другим глазом, и она с себя значит всё остальное, того, сбрасывает. Щёлкнул ты пальцем в третий раз или там зажмурился, к примеру, так, чтоб через щёлки меж глаз всё видно было, и она сама за тебя всё сделает, доставит, так сказать, тебе удовлетворение и ещё сама же спасибо скажет. Вот это и есть коммунизм. Каждому - по потребностям, то о чём так много говорил Ленин. А при капитализме что? Ничего хорошего. Пока молодой давай думай, размышляй, как тебе дальше жить. Что лучше, жить и наслаждаться или горбатится на дядю Сэма.
- Коммунизм победит, - убеждённо сказал молодой человек.


4.09.1997 г.

 
Актриса и плотник

К Юлии Матвеевне Ефимовой в два часа ночи заявился пьяный внук Юра и с порога попросил водки.
- Ты сначала скажи, что за надобность тебе срочно напиться? - поинтересовалась Юлия Матвеевна, - А то потом упадёшь пластом, из тебя объясненья не вытащишь.
- А что говорить, - сморкаясь в платок, бормотал Юра, - С Викой поругался. Видно, не судьба быть нам вместе. Я ей сказал, что у нас разные интересы и нам лучше расстаться сейчас, пока мы с ней ничем не связаны. Сама посуди. Она учится на филолога в Университете, а я работаю электриком на фабрике мягкой игрушки. Как говорится, принадлежим к разным социальным группам.
- Но ты ещё вчера уверял, что любишь её и ею любим. При чём здесь социальные группы?
- Эх, бабуля. Отстала ты от жизни настоящей. Только в сказке принцесса целуется с чумазым свинопасом. А в жизни от чумазых принцессы стараются отвернуться, убежать.
- Поэтому ты решил её опередить и убежал сам?
- Если смотреть со стороны, то получается так.
- Это так, с какой стороны не смотри. Но я всё же одно не могу понять. Если парень с девушкой любят друг друга, отчего ж они не могут быть вместе?
- Ты опять за своё. Ну, как тебе объяснить...
- Не надо объяснять, я тебя поняла. А как, по-твоему, актриса и плотник принадлежат к разным социальным группам?
- К разным.
- Могут они жениться, нарожать детей, дождаться внуков, и всё это время жить счастливо в любви и согласии?
- Не смогут.
- Ах, так. Тогда вот тебе, как пример, история. Поселили молодую актрису в коммуналку, в которой ютилось двадцать семей. И все соседи её ненавидели. В особенности молодой человек, работавший плотником в  жилконторе. Звали его Петя, и ей он безумно нравился. И вот однажды она подошла к нему и первая заговорила. И сначала говорила всё глупости, не то, что следовало бы. Впрочем, вот тебе их разговор.
- Ухаживал за мной один офицер, - рассказывала актриса, - Пожаловалась я ему, что на моих спектаклях плохая посещаемость. Приходится перед пустым залом играть. Так он на следующий день пригнал на вечерний спектакль сто пятьдесят солдат новобранцев. Их гоняли, то есть они занимались физическим развитием и утром, и после обеда. А вечером их привели на спектакль. И все сидят в зале, спят, как убитые. В такой обстановке ещё невыносимее играть, чем в полупустом зале.
- Где выход? - поинтересовался Петя.
- Играть на сцене так, чтобы даже смертельно уставшие солдаты, забыв про сон, смотрели постановку.
- И получилось? - усомнился плотник.
- А как же! Я всегда играю так! На моих спектаклях зрители не спят.
- Не слишком задавайтесь, - стал напирать на неё молодой человек. - Я, например, способен организовать провал любому актёру и даже вам. Принесу в театр кошку, выпущу её на сцену. Будильник у меня в кармане «нечаянно» зазвонит, когда вы будете произносить трепетные слова о любви. Яйцами закидаю, банный веник вместо букета цветов кину к вашим ногам.
- Не боюсь, - отрезала актриса.
- Боитесь. Потому что знаете, - публика любит удовольствие, любит красоту, изящество. Я испорчу праздник и вас возненавидят, - стоял он на своём.
- Петя, - сказала актриса тихим, проникновенным голосом, - За что вы меня ненавидите? Что вы за вредитель такой?
- Это я вредитель? - возмутился он, - А кто выбросил ножовку по металлу, метр складной, коловорот, топор с молотком? Совсем новый фуганок? Я уж не говорю о малярных кистях, слесарных ножницах, паяльнике. Руки у вас чесались? Зачем вы всё это выбросили?
- Я мусор выносила. Если вы так ценили всё это своё добро, то не следовало хранить его в мешке рядом с мусором.
- Тебя не спросил, - крикнул плотник, и они чуть не подрались.
Когда помирились и сидели у неё в комнате за чаем, актриса узнала для себя много нового. Например, что древесину приходится пилить как вдоль волокон, так и поперёк. Оказывается, в зависимости от назначения, пилы бывают с косым зубом и с прямым. Косым зубом пилят доски вдоль, а прямым поперёк. Оказывается, не только кошки и собаки, но и свёрла имеют хвостик. Существует четырнадцать способов соединения в деревянных изделиях.
Месяц актриса была ученицей у плотника, и когда сделала первую табуретку, то гордость стала распирать её грудь. Особенно ей удалось соединение, то есть примыкание под прямым углом потайным шипом. Применённое ей при изготовлении табурета. В свою очередь и плотник потрудился, актриса заставляла его учить роли. И сначала смеялась, когда он «деревянным» голосом произносил фразу «Быть иль не быть, вот в чём вопрос». А потом восхищалась его способностью быстро разучивать роли и умением менять состояние. Звала его на сцену.
Актриса узнала, что все железные вещи на самом деле стальные, чугунные или алюминиевые. Могут быть медными, латунными, бронзовыми. Это было для неё настоящим открытием. Оказалось, что чистое железо встречается только в лабораториях. А также узнала, что металл соединяют винтами, болтами, заклёпками, пайкой и сваркой.
Соседство столь не похожих профессий не помешало человеческому общению и пошло только на пользу. Вот как бывает, когда люди заинтересованы друг в друге. А ты мне что-то рассказываешь про разные социальные группы. Ты Вику или не любил, или не желал узнать её лучше. Выяснить, какие у неё интересы, чем она живёт? Возможно, проблема в том, что ты «слизняк», имеющий заниженную самооценку и не рождённый для подвига. Ведь любовь - это всегда подвиг. Не всем дано любить. А может, всё ещё проще и ты всего-навсего трус и законченный эгоист, думающий только о себе.
- Ты, бабуля, поведала мне сказку про актрису и плотника. Но я тебе не верю.
- И зря не веришь. Ведь это история моего знакомства с твоим дедом Петром Ивановичем.
- Дед что, когда-то плотником работал?
- А ты думаешь, он сразу стал вице-адмиралом? Нет, мой друг. Твой дед Петя прошёл долгий путь, на котором были и шипы, и розы. И всё это время я находилась рядом и как могла, поддерживала его. Потому что мы любили и любим друг друга. Ну, а теперь «чумазый свинопас», чтоб ты не дулся на меня за неприятные характеристики, давай я тебе водочки налью.
- Нет-нет, не надо. Убедила. Приму холодный душ, просплюсь, а завтра на коленях буду просить у Вики прощения, попробую помириться.
- И запомни, для настоящей любви нет преграды под названием «социальная группа».

26.07.2024 год


Амёбная бомба

Григорий Гаврилович Горюшкин нерешительно открыл дверцу своего холодильника, обозрел содержимое и громко сглотнул слюну. Глядя на колбасы, он стал вспоминать их названия и цены, озвученные соседкой Дарьей.
«Колбаса из оленины ”Партэ”, килограмм пять тысяч рублей. Салями с травами и мёдом, килограмм шесть тысяч рублей. ”Охотничья”, из косули, десять тысяч рублей за килограмм».
К этим «монстрам» даже прикасаться было страшно. Григорий Гаврилович взял в руки батон «Телячьей» колбасы в синюге, поднёс его к губам, поцеловал, понюхал и снова непроизвольно сглотнул слюну.
Дело в том, что в его холодильнике, давно совершенно пустом, соседка прятала от мужа продукты, предназначенные для гостей. Её супруг Антон, когда уходил в запой, не столько ел дорогие колбасы, сколько швырялся ими с балкона в прохожих. Как только её благоверный приходил в себя, Дарья забирала деликатесы.
Аромат, исходящий от «Телячьей» колбасы, дурманил разум Григория Гавриловича. Он был готов не только целовать, но и надкусить её. Вдруг дверь в его комнату без стука открылась, и вошёл Антон.
Отобрав у Горюшкина ароматный батон, он, смеясь, спросил:
- Что, шкрабы, продолжаете голодать?
- Не понял? - растерянно поинтересовался Григорий Гаврилович, густо краснея.
- После Октябрьской революции в семнадцатом году, Луначарский позвонил Ленину и сказал: «Шкрабы голодают». Тот тоже не понял. Тогда Луначарский объяснил: «Слово ”учитель” мы отменили, заменив на ”школьный работник”, сокращённо ”шкраб”». Ленин приказал вернуть всё в зад. Но суть осталась прежней. Как голодали вы сто лет назад, так и голодаете.
- Да, так и голодаем, - подтвердил Горюшкин, в третий раз сглатывая слюну.
Переложив содержимое холодильника в пакет и собираясь уходить, Антон Пономарёв, о чём-то задумался и спросил:
 - А вот объясни мне сосед, такую штуку. На Пасху верующие говорят: «Христос смертью смерть попрал».
- Да, говорят.
- Но это же глупость. Пожар тушат водой. Тьму разгоняют светом. Зло побеждают добром. Смерть жизнью. Я не прав?
- Прав.
- Так зачем же эта непонятная формула - «смертью смерть победил»? Разве можно...
- Я тебя понял. Сам я человек научно мыслящий. Поэтому отвечу тебе словами священника, освещавшего интересующую тебя тему. Здесь надо понимать, какую именно смерть Христос попрал своей смертью. Речь идёт о духовной смерти. Он победил ту смерть, сущность которой есть отчуждение от Христа - Бога. Который есть любовь, путь, истина и жизнь.
- Что такое духовная смерть?
- Отвержение пути добра, любви и истины и предпочтение ему другого пути - пути зла, ненависти и лжи. Приводящего к духовной смерти. Эту смерть попрал Христос безмерным и неиссякаемым потоком любви Божественной, излившимся с креста Голгофского. Ненависть дьявола к роду человеческому побеждена любовью Божьей к людям.
- Смеюсь я над вами, убогими. Украсть не можете, так сказки о Боге рассказываете.
- Я всего-навсего передал слова священнослужителя. Вижу, они тебе ничего не объяснили. Собственно, так и должно было быть, поскольку ты выбрал для себя прямо противоположную дорогу. А насчёт того, что я не могу украсть? Кажется, и тут ты ошибаешься. Признаться, я чуть было не перешёл заветную черту. Скажем так, был к этому готов.
- Ишь, раздухарилась, интеллигенция, - стал глумится Пономарёв, - может, скажешь, что и меня сможешь обжулить?
- Почему же и нет. На такого, как ты, Антон... Как там в фильме поют лиса и кот? «Ему с три короба наврёшь и делай с ним что хошь». Чтобы обокрасть тебя, мне пяти минут хватит. Ты все свои сбережения мне сам принесёшь и на коленях станешь просить, чтобы я их взял. А не делаю я этого только из-за любви к тебе, несчастному пьянице и из-за сострадания к твоей жене.
- А ты попробуй. Пять минут у меня есть, а потом, извини, надо гнать «Газель»  на Козловку, тёщиным козам ячмень и овёс везти.
- Ты и в самом деле собрался в эту игру со мной поиграть? Ну, что ж, давай поиграем. Судя по тому, как ты Ленина с Луначарским цитировал, вижу, человек ты стал образованный, смекалистый, умный.
- Конечно. В твоих-то глазах я всё ещё остаюсь ПТУшником, которого с позором выгнали с завода за нерадение. Но время не стоит на месте. Теперь за деньги можно учиться и даже красный диплом получить. Я окончил курс в «Академии Субъективного Роста» и факультет в «Университете околонаучных знаний». Ты это не сбрасывай со счетов.
- Это даже лучше. Ну, так слушай. Жил-был учёный, Карл Линней. И он так же, как я, был ботаником.
- Тычинки, пестики изучал?
- Да-да-да. Изучал цветочки, травки. Собирал гербарий. Понасобирал много всего и решил описать. И ему всё это надо было как-то систематизировать. Стал он составлять каталоги и назвал это классификацией растений.
- А птиц, животный мир он тоже классифицировал? Ты, кстати, знаешь, сосед, что ворона принадлежит к отряду воробьиных? - смеясь, поинтересовался Антон.
- Соответственно, он придумал критерии, - не отвечая на вопрос Пономарёва, продолжал Горюшкин, - научные принципы классификации. В результате этого выстраивалась чёткая система - от простого к сложному. Тут более примитивное, тут тоже самое, но посложней. Допустим, есть клетка, она одна.
- Одноклеточные? Амёба?  - блеснул эрудицией Пономарёв. 
- А следующие уже многоклеточные.
- Нас в школе называли амёбами. Учитель на меня кричал: «Ты понимаешь, что ты - амёба!».
- У вас в школе были не учителя, а идиоты. Гнать надо было этих учителей. Такие учителя думают только о себе, им наплевать на детей. Они получают удовольствие от унижения человека. Вот почему прославился педагог Шаталов? Он говорил: «Допустим, я вызываю к доске ученика с тетрадкою, а у него ручки нет. Он расстраивается. А я ему: ”не переживай, н; тебе ручку”. Зачем ребёнка вводить в стресс?». «Ах! Это новая методика! Не издеваться над детьми. И почему-то она успехи даёт. У него ”дебилы” и ”двоечники” академиками становятся. Какая-то странная методика, без унижений и издевательств. Да как же так можно».
- И что, у Карла Линнея от самой амёбы классификация идёт?
- У него чётко всё выстроено. Вся классификация растений. Он говорил, что одно проистекает из другого. Создал древо эволюции растений. Как думаешь, что сделали с ним за это?
- На костёр? На гильотину?
- Нет. Это всё-таки не Европа, это Швеция.
- Ну, может, просто голову отрубили?
- Так вот. В связи с тем, что он всё это опубликовал. Всё-таки имя известное. С факультета ботаники его выгнали. Но тут же взяли на факультет зоологии. Соответственно, он занялся любимым делом. Стал классифицировать животный мир. Именно классифицировать. Он ни о какой эволюции, ни о каком развитии не говорил. Опять принялся создавать древо. Примитивные живые организмы, рыбы, саламандры, пресмыкающиеся. Само собой лемуры, обезьяны. И как честный учёный, разместил человека среди приматов. Стали интересоваться, с какой стати он поместил человека к обезьянам. Человек же высшее существо. А он отвечал: «Просто я отнёсся к человеку, как к одному из проявлений животного мира. Да, его создал Бог и человек не обезьяна. Но по своим параметрам он относится к отряду приматов к классу млекопитающих». Я о чём хочу тебе сказать. Карл Линней был учёным и действовал по принципам науки.
- Что это за принципы?
- Не выдумывать, не фантазировать, не строить теорий.
- Разве учёные не строят теорий?
- Ни один не строит. Если кто-то начинает выдумывать теорию - плюнь ему в лицо. Это не учёный.
- У нас же все учёные только и заняты тем, что выдумывают теории.
- Это не учёные. Это профанация.
- Вы, Григорий Гаврилович, крамольные вещи говорите.
- Они могут называть себя учёными, но к настоящим учёным они не имеют ни какого отношения.
- Чем тогда занимается настоящий учёный?
- Настоящий учёный занимается исследованием уже существующего явления. Например, Исаак Ньютон никогда не придумывал закон всемирного тяготения. Ты знаешь об этом?
- Нет. Все говорят наоборот. Яблоко ему на голову упало, и он придумал закон земного тяготения.
- Это говорят не учёные. Исаак Ньютон ничего не придумывал. Всемирное тяготение существовало всегда. Что, до Ньютона его не было?
- Я поймал сейчас себя на мысли, что я так и думал. То есть, что его до Исаака Ньютона не было. Уверяю вас, девяносто процентов людей, так же как и я, в этом уверены.
- То есть всемирное тяготение существовало всегда. Яблоки падали на землю. И не только яблоки падали. Планеты движутся вокруг солнца и так далее. Исаак Ньютон постулировал, что если яблоко падает на землю, значит, на него действует сила, из-за которой оно падает. Правильно? Следовательно, есть некая сила, которая притягивает его. Ньютон высчитал эту силу и определил, что она прямо-пропорциональна двум массам и обратно-пропорциональна расстоянию между ними.
- То есть под двумя массами имеется в виду земля и яблоко?
- Да. Земля и яблоко. Он точно высчитал эту силу. 
- Где окончил жизнь Карл Линней? - спросил Пономарёв.
- В психушке, - грустно ответил Григорий Гаврилович. - Дело в том, что он опубликовал эти самые вещи, сказав: «Я располагаю всех животных по таким критериям. Чешуйчато-крылые, - значит у них чешуйчатые крылышки. Вот всех, у кого чешуйчатые крылышки, - в одно место. Ракообразных в другое место. Кишечнополостных в третье место».
- Кто это?
- Медузы. Тот, у кого кроме плавающего желудка, нет ничего. Это я примитивно тебе объясняю.
- Плавающий желудок?
- В принципе - да. 
- То-то жена меня называет кишечнополостным. Говорит, что я ходячий желудок.
- В самом начале каждая клетка в отдельности поглощала и питалась. Засасывала питательное вещество из окружающей среды.
- Григорий Гаврилович, смотрите. Вопрос вам на засыпку. Раз происходило развитие, почему ещё остались амёбы, одноклеточные. Почему они не сделались двуклеточными или даже многоклеточными? Или даже обезьянами и человеками?
- Слушай... Вот скажи, пожалуйста. У нашего дома есть фундамент? Есть. На фундамент дома ставят стены, перекрытия и наконец, крышу. И ты сидишь на крыше и спрашиваешь: «Почему тот материал, что пошёл на фундамент, не стал крышей?».
- Вот вы как вопрос повернули. Чтобы была крыша, нужен фундамент?
- Более того, он всё время необходим. Знаешь, как это сейчас называется?
- Нет.
- Пищевая цепочка.
- То есть, все кого-нибудь едят. Тот, кто сверху, ест того, кто снизу?
- Да. Но, представь, пропала трава. Коровы умрут с голода. Хотя считается, что корова на ступенях эволюции стоит выше травы, которую потребляет. Но если передохнут коровы, трава из-за этого не пропадёт.
- То есть от уничтожения вышестоящих нижестоящие не страдают?
- Да. А вот от уничтожения нижестоящих вышестоящие погибают. Коли подорвать сам фундамент, то всё развитие эволюции полетит к чертям. Всё провалится в бездну, в пустоту, в ничто. Более того, открою тебе секрет. Страдая от голода, мучаясь безденежьем, сделался я мизантропом. Валяясь на рваном диване лицом к стене, в бессонные ночные часы, придумал я амёбную бомбу.
- Что это такое? О чём ты, сосед,  говоришь? - испугался Антон.
- Я решил подорвать фундамент нашего мира. Растительного, животного, любого.
- Это невозможно, - робко возразил Пономарёв.
- Отчего же невозможно, если я уничтожу всех одноклеточных.
- То ничего не произойдёт. Много двуклеточных и многоклеточных.
- Ты ничего не понимаешь. Повторяю. Если я уничтожу всех одноклеточных, а я это сделаю, то рухнет вся пищевая цепочка. И это абсолютная истина. Потому что двуклеточные жрут одноклеточных. И если их лишить корма, то все они передохнут, а следом многоклеточные. И человек закончит своё существование на земле. Он просто умрёт с голода.
- Да что же это за бомба такая, амёбная? Дядя Гриша, как же ты амёб сможешь уничтожить? Или это секрет?
- Не секрет. Ты знаешь, кто может убить амёбу? Амёбу может убить вирус. Это всем известная вещь.
- Вирус амёбу может убить?
- Элементарно.
- Что же это за вирус такой? Ведь он должен будет залезть в одну клетку. Поместится ли?
- А вирус всегда влезает только в одну клетку. Учти, что вирус, любой, влезает только в одну клетку.
- А потом уже разрастается?
- Нет.
- Клетки разрастаются?
- И клетки не разрастаются.
- А как же он действует тогда?
- Суть заключается вот в чём. Вирус - он вообще к животному миру не относится. Ты знаешь об этом? Вирусы, все, не относятся ни к животному, ни к растительному миру. Они относятся к отдельному царству живых организмов.
- Это мелкие демоны? Пыльца античеловечества? Пыль, принесённая к нам из антимиров?
- Считается, что вирусы стоят на границе между живым и неживым.
- Какие страшные тайны вы мне открываете. Вселенские. То есть на границе жизни и смерти стоят вирусы?
- Да. А знаешь, что такое вирус? Это ходячая ДНК. Чистая ДНК, замотанная в небольшой кокон и со жгутиком, который шевелится.
- То есть с моторчиком?
- С моторчиком. Например, сперматозоид, если формально судить - это вирус.
- То есть и жизнь начинается при участии вируса?
- Отвечу тебе развёрнуто. Что делает вирус, когда он подходит к матке? Он заражает клетку. Природа мудра, она использует готовые механизмы. Спрашивается, как передать ДНК одного организма другому? Через вирус. Так и происходит эволюция.
- Вы мне зубы не заговаривайте. Как вы создали амёбную бомбу?
- Знаешь, любая ДНК, которая только существует в природе, состоит из остатков вирусов. Любая ДНК, любого существа, растения и так далее. Человека, обезьян, бактерий - она сделана на основе вирусов.
- Вы до этого сказали «из остатков вирусов».
- Из остатков, - подтвердил Григорий Гаврилович.
- А с чего это вы такое громкое заявление делаете?
- Так я же читал умные книги. Всю жизнь отдал биологии. Всё, что я тебе говорю, это не мои выдумки. Но всё, что я вычитал и узнал, я с этим согласен. Это понятно написано, разумно. Виден механизм, как это всё работает и соответствует тому, что мы видим в природе. Это даже не синтез...
- Подождите. Вы утверждаете, что всё, что на земле существует, - люди, собаки - все они из остатков различных вирусов?
- Да.
- Но меня вот что поразило. То есть вся существующая жизнь - это остатки чистого вируса, стоящего на границе жизни и смерти?
- В принципе - да.
- Ну, так всё же амёбная бомба. Вы сказали, что знаете, как погубить одноклеточных.
- Естественно, знаю.
- Так что это за вирус? Какой это вирус, что погубит амёбу?
- Скажу тебе самое главное. Я назвал этот вирус «Мизантроп».
- Это главное?
- Нет. Главное в том, что этот вирус не мгновенного действия. Почему? Дело в том, что если вирус заразил амёбу и убил её...
- Она не сможет его передать?
- Совершенно верно. Следовательно, он должен её заразить, но не убить. Вирус даёт преимущество моей амёбе, и она пожирает других амёб. Затем моя амёба разделяется пополам и в каждой части присутствует геном вируса. Она множится, размножается. И кроме её вида другого вида амёб не останется.
- Где взять такой вирус? Его в природе не существует.
- Я его синтезировал. Я специально рассчитал всё по формулам. Я же во всём этом разбираюсь. Всю жизнь биологии отдал.
- Вы меня обманываете, говоря, что синтезировали вирус в лаборатории. Это сделать невозможно. Это ваша фантазия.
- Конечно, возможно. И нет тут никакой фантастики. Ты даже не представляешь, как это было легко для такого злого гения, как я.
- Вы и в самом деле это сделали?
- Я синтезировал вирус и заселил его в одноклеточные микроорганизмы. Которые уже делятся, попутно уничтожая все одноклеточные, не имеющие этого вируса. Ты знаешь, что при благоприятных условиях заражённая мною амёба может за двадцать четыре часа размножиться и покрыть всю площадь земного шара. Но проблема в том, что амёбы гибнут. То есть они размножаются и гибнут. Но в связи с тем, что они всё время размножаются, их количество всегда примерно одинаковое.
- Вы меня запутали. Где они живут? В воде?
- Они везде живут. Даже, Антоша, у тебя в желудке.
- О-о, нет. Лучше пусть у вас они живут, - сказал Пономарёв, не то обидевшись, не то испугавшись.
- И у меня, само собой разумеется. Они везде живут.
- Подожди, дядя Гриша. У этих амёб, кроме желудка, есть что-то ещё? Например, сердце?
- Нет, это одноклеточное существо.
- Ну, а что в одну клетку входит?
- Там имеется ДНК, в цитоплазме плавают органеллы.
- Уже там огрызок ДНК, как вы говорите?
- Нет.
- Настоящая?
- Любая живая клетка имеет полноценную ДНК. Даже вирус имеет полноценную ДНК, но свою собственную.
- А вы говорили, вирус - он вообще, ого-го какой!
- Вот. Любая полноценная ДНК, любого организма, состоит из кусочков других ДНК.
- А-а, вот что.
- И именно поэтому вирус может встроить туда собственную ДНК. Не порвать существующую, а встроить собственную. Так он, в принципе, и действует. Поэтому мы берём вирус, вставляем в нужную нам ДНК, заражаем.
- Дай понять. У одноклеточного есть ДНК. Ты в это ДНК вставляешь свой вирус.
- Нет. Я заразил одноклеточную вирусом «Мизантроп», а он, вирус, уже пробирается в ДНК. И вставляет своё ДНК в ДНК клетки.
- И получается новый тип амёбы или как?
- Ну, вроде того. У неё изменённая ДНК.
- Которая погибнет, но не сразу?
- Более того, не в этом поколении.
- А поколением вы что считаете?
- Ну, например, была амёба. Она разделилась на две части. То есть, старой амёбы уже нет. Появились две новенькие амёбы. Но в связи с тем, что она разделилась, то ДНК пошла и туда, и сюда. Потом они разделятся и их будет четыре, потом восемь, шестнадцать. А в связи с тем, что они делятся каждые двадцать минут, то через двадцать четыре часа посчитай, сколько их будет.
- А как же, Григорий Гаврилович, ты хочешь одноклеточными заразить двуклеточных?
- А не надо заражать. Объясняю. Уничтожу одноклеточных, а двуклеточные сами умрут. Им кушать будет нечего. Они питаются одноклеточными. Если я выдерну «фундамент», то и весь «дом» рухнет. Мы живём в перевёрнутом мире. Даже ты, вот, сидишь, бьёшь себя кулаком в грудь и кричишь, брызгая слюной: «Мы на вершине пищевой цепочки». Понимай, на самом верху пирамиды. Мы Боги! Всё наоборот. Боги, как раз, одноклеточные организмы. Выдерну их, и все вы рухнете в тот же час. Подорвав одноклеточных, уничтожив амёб, я всю эту органическую цепочку обрушу.
- Тут спора нет. Если не станет одноклеточных, то не будет и двуклеточных и так далее?
- Абсолютно. Ты не поверишь. Даже если только вирусы уничтожить - тоже всё рухнет.
- А вирус-то ты как уничтожишь, если они стоят на границе жизни и смерти?
- Об этом я ещё не думал. Ладно. Я тебе могу сказать такую вещь. Природа, она экономична и мудра. Например, размножение идёт с помощью вируса. Ты с помощью половых органов вырабатываешь вирусы и заражаешь ими другие организмы. В результате ты передаёшь наследство, и возникает новая жизнь. Точно так же растения в природе. Пестики и тычинки. Вот летит пыльца - это тоже вирусы. Дело в том, что пыльца - это не живой организм. Чем отличается живой организм от не живого? В живом организме есть обмен веществ, там всё время идут химические процессы. А в не живом никакие химические процессы не идут.
- А что же там? ДНК и хвостик?
- Да.
- Так что же амёбная бомба?
- Я подсчитал, что мои амёбы через пятьдесят поколений заменят все другие. Останутся только мои, заражённые.
- Просто взял и подсчитал?
- Да. Провёл эксперименты, сравнил и так далее. А в них, в заражённых, создал такую ДНК, которая в нужное мне время синтезирует в себе синильную кислоту и самоуничтожится. В одно мгновение все амёбы во всём мире лопнут. Сразу! Единовременно! То есть, прошло, к примеру, пятьдесят поколений, кроме инфицированных мною амёб нет никаких других. Бу-бух!
- А что за расчёты?
- Ну, если мы знаем, что двадцать минут - это уже второе поколение. Двадцать помножь на пятьдесят, сколько получается?
- А с чего ты взял, что через двадцать минут будет второе поколение?
- Так это уже засекали. Через каждые двадцать минут амёба делится. И это повсеместно, во всём мире. На земле каждые двадцать минут происходит изменение. Все амёбы делятся пополам, но не единовременно. Возьмём чашку Петри, положим амёбу в питательную среду, чтобы она могла кушать. Через двадцать минут она разделится пополам. Через двадцать минут снова пополам. И потом - бум! Всё кишит этими самыми амёбами. Есть им уже нечего, они начинают с голода дохнуть.
- Значит, они без еды тоже умирают?
- Естественно.
- А что они едят? Бульон?
- Ну, чего-то они жрут.
- А отходы у них тоже есть?
- Конечно.
- Надо же, как интересно.
- Любая живая клетка поглощает пищу и какает.
- Прямо какашку оставляет?
- Ну, не какашку. Там у неё по-другому. Но отходы у неё есть.
- Хорошо. Один вид амёб ты заменил своим. В связи с тем, что твоя амёба самая сильная, она перебила всех остальных, заняла всё пространство своими производными. Ну, уничтожишь ты всех одноклеточных. Сколько понадобится времени, чтобы двуклеточным умереть?
- Допустим, тоже минут двадцать.
- Многоклеточным?
- Им немножко больше.
- Мы, люди, считаемся многоклеточными?
- Да.
- Так объясни мне, как будет рушиться эта пирамида.
- Примерно таким образом. Сколько мы проголодать сможем?
- Говорят, питаясь водой, сорок суток можно протянуть.
- Значит, через сорок суток будем подыхать.
- Получается, всё человечество через сорок суток умрёт?
- Легко. Я, конечно, просчитался. Пятьдесят поколений амёб умрут за шестьдесят часов. Это четыре дня?
- Три.
- Плюс ещё сорок дней. Будем считать, что как только я запущу этот вирус, то за полтора-два месяца всё живое на земле передохнет. И козочки твои и сам ты.
- Сдохнем, - обречённо произнёс Антон, - вот тебе и Царь Горы. Богочеловек. Венец творения. Убери амёбу и через два месяца тебя нет. Такой вопрос. Ты в лаборатории заразил одноклеточных, как они переберутся дальше?
- Знаешь, когда создали атомную бомбу, возникла проблема - как её доставить на территорию противника. И ракеты разрабатывать стали не для того, чтобы на Марс или Луну людей возить.
- Ты мне про атомную бомбу не рассказывай, скажи амёбную ты когда запускать думаешь?
- А мне всё одно, как ты говоришь, с голода подыхать. Завтра и запущу. Так что полтора-два месяца у тебя есть, чтобы с делами покончить.
- Шутишь?
- А чего мне терять? У меня даже цепей нет. Вон, в холодильнике моём снова пусто. Лежали твои продукты, теперь их там нет.
- А ты бы их ел, Гаврилыч. Чего ты не ел? Брезгуешь?
Пономарёв лихорадочно переложил деликатесы из пакета в холодильник.
- Кончится эта колбаса, я тебе новыми продуктами холодильник забью. Сейчас фрукты-овощи привезу. Молочка козьего, оно у тёщи жирное и без запаха. И денег, вот возьми, тебе надо. Если будет мало... Скажешь, сколько нужно, я всегда дам. По-соседски, без отдачи. Мы же люди, я понимаю... Ты только не стесняйся, говори. И это... Пожалуйста, не взрывай амёбную бомбу.
- Ну, если регулярно подкармливать обещаешь, то поживём ещё, и я, и амёба, - пообещал Горюшкин и с жадностью откусил огромный кусок от «Телячьей» колбасы.


Аникуша

С первого дня моего рождения мама мне говорила: «Аня, кушай! Аня, кушай!». Так и прозвали Аникушей. Папа говорит, что, когда  вырасту, меня все будут называть Анной. А бабушка, когда была жива, обращаясь ко мне, называла  Нюрой.
Дома из друзей у меня только Чита, она умеет слушать. Она меня понимает. Всем остальным не до меня. Чита – это мягкая игрушка-инвалид. У нее нет ног. Говорят, что когда я была маленькой, я ей ноги повыдергивала. Дергала-дергала и повыдергала. Ноги у Читы есть. Они лежат в нижнем ящике папиного письменного стола и время от времени пришиваются. Но, нитки тонкие и быстро рвутся, и вдоволь походить на своих ногах у Читы не получается. Тонких ниток надолго не хватает.
Бабушка, пока не умерла, говорила, что это все пустая затея и напрасный труд - пришивание ног Чите, простыми нитками и простой иглой. И нужна игла цыганская, а нитки – суровые. Так ее и не послушали. Так она и умерла, не увидев Читу твердо стоящей на своих ногах.
Да, бабушка умерла. Все старые люди должны умирать, так как молодым нужно освобождать место. Бабушка сама так говорила.
Чита моя лучшая подруга, но помощница из нее плохая. Я могу ей доверить все свои тайны. Могу ей рассказывать обо всем, и она будет молча слушать, не перебьет, не скажет, как мама: «Твоя трескотня надоела», не скажет, как папа: «Я думаю. Ты мне мешаешь», не скажет, как говорила бабушка: «Говори, деточка. Я сейчас прилягу, засну, а ты говори». Чита будет сидеть и внимательно слушать, но вот помощи от нее не дождешься.
А ведь у меня столько дел. Мне нужно столько помощников. Потому, что у нас много врагов. Первый враг – Чернильник. Он печатает только черное, плохое, и то, что с «душком», то есть что плохо пахнет. А пуще всего любит ложь.
А у папы все светлое, хорошее, и больше всего папа любит правду. То есть все то, что Чернильнику не подходит. У Чернильника мечта, чтобы над землей взошло черное солнце. Чтобы света белого никто невзвидел. А у папы совсем другие мечты, прямо противоположные. Он хочет, чтобы никто не голодал и чтобы люди в тюрьмах не сидели. Чтобы у каждого был свой дом, сад и любимая работа.
Второй враг – ювелир. Он увел маму. Он думает, что все за золото можно купить. Он ошибается. Он сделал кольцо, чтобы отнять маму. А мама у меня слабая, доверчивая, верит негодяям, но я ее люблю. Я ее верну и буду о ней заботиться.
Третий враг – Розяевы. Они хозяева квартиры. Они хотят выгнать нас с папой на улицу, так как мы «жильцы беспокойные».
Папа с врагами бороться не хочет, говорит, что это враги временные и не главные, а главные и постоянные – это равнодушие окружающих, которое помогает плодиться  злу, человеческая беспечность и  рассеянность. «Теряют люди жемчуг драгоценной любви. Забывают юношеские клятвы. Сбиваются с верного пути. Надо людей спасать!», - так говорит папа.
А бабушка перед смертью говорила, что спасется только тот, кто сделается ребенком. Как мне спасти родителей, как сделать  их детьми, если их так испортила, так  запутала взрослая жизнь? Они меня не послушаются. Не услышат. У них нет времени на детские глупости. Им нужно спешить, торопиться, они постоянно опаздывают. Их ждут «завистники», «предатели», «враги», которые «годами не звонят, не зовут к себе в гости».
А еще я вижу то, чего никто не видит. Я об этом никому не рассказываю, так как  меня считают выдумщицей и ни одному моему слову не верят. А если и делают вид, что слушают, то только для того, чтобы  не обидеть.
Со слов мамы  я знаю, что заговорила  ровно в год. То есть, как только годик мне исполнился, так  сразу же и заговорила. Все смеялись, глядя на меня. Я еще не твердо стояла на ногах, а говорила уже так, как это делает профессор с кафедры. Смело, уверенно, тщательно проговаривая все слова. Говорила чисто, правильно и не междометиями, как сверстники, и даже не отдельными словами, а законченными предложениями. Задавала уйму вопросов, мне на них отвечали всегда одно: «Вырастешь - узнаешь».
В тупик я ставила родителей  своей любознательностью,  неуемной энергией и желанием жить. Находясь в моем обществе, они чувствовали себя неловко, ругались и очень скоро разошлись. Я осталась с папой, а мама ушла к ювелиру. А еще до ювелира и до папы у нее была «первая школьная» любовь. Мама любила настоящего пожарника. По фамилии Огоньков. Он был героем, ездил по городу в красной машине с выдвижной лестницей. Доставал людей из горящих домов, а больше всего  любил маму. Пожарник Огоньков огня не боялся, он смело входил в огонь и говорил волшебные слова: «Огонь, огонь, не ешь меня». И огонь его не трогал. А потом он взял и сгорел. Сгорел из-за любви к своей соседке. Забыл маму, забыл волшебные слова и сгорел.
И тогда уже мама нашла себе другого. Нашла моего папу. Папа курил, пил, но имел идеалы. Сейчас папа подрастерял идеалы, но он все еще верен себе. А это, по словам папы, для писателя самое главное. Если писатель хочет оставаться писателем. А мой папа писатель, и он очень хочет остаться писателем. А пока он мало пишет и много пьет. Пьет, а потом плачет и говорит, что это от стыда. И все время просит у меня прощения. Я у него спросила: «Папа, это такая игра?». Я думала, что прощения просят для того, чтобы больше не делать того, за что тебе потом будет стыдно.
У взрослых, оказывается, все иначе. Папа неудачный писатель, но человек он очень хороший. Добрый, и меня любит «больше жизни». Я папу тоже люблю, но жизнь, все же, люблю больше папы. В жизни столько интересного, столько удивительного, столько всего. В жизни у меня и папа, и мама, и умершая бабушка, и сосед Андрюшка, хозяин огромной овчарки, и Чита, и дождь, и солнце, и даже враги. А как это так,  всю эту огромную жизнь сделать меньше меня? У папы это получилось.
Жизнь у него действительно, была малоинтересная. Жил он на те деньги, которые мама ему давала на мое содержание. Как только она уходила, он делил деньги на две половинки и говорил: «Эта часть нам на еду, а эта  мне на пропой». Я с ним не спорила. К еде я всегда относилась равнодушно. Я могу неделями ничего не есть и буду сыта. Такая у меня «конституция», как говорит папа. А он все мечтал написать «настоящую книгу» и разбогатеть. Он говорил, что такая книга пишется лет пять-шесть, то есть столько, сколько я живу на свете. Это мне еще одну такую жизнь нужно было бы прожить, чтобы дождаться его «настоящей книги».
Я сказала ему:
- Пиши сказки. Сказки всем всегда нужны, с ними скорее станешь богатым и знаменитым.
- Нет. Сказка мне не по силам, - возразил папа. – Чтобы сказки писать…  Проще солнце  достать.
Я поняла, что ему сочинять их трудно. А мне не трудно, я бы сочиняла и сочиняла. Я даже сочинила сказку о том, как мы папу излечили от пьянства. «Посадили папу в стиральную машину и крутили три дня и три ночи, пока он не стал, как новенький. Затем вместе с ним,  в пещере у гномов, достали самый красивый алмаз, а у рудокопов золото. И сделали такое красивое кольцо для мамы, что никакому ювелиру  не снилось. И мама   от ювелира ушла и вернулась к папе. И мы  втроем, вместе с Читой, поехали  на пароходе в путешествие вокруг Земли. Путешествие длилось целый год, и на пароходе всегда было лето. Зима гналась за нами, а мы от нее убегали. А когда вернулись домой, то и дома уже было лето. И стали мы жить счастливо». Вот такие сказки  сочиняю, но никто об этом не знает.
Скоро я пойду в школу, и начнется для меня бессрочная каторга. Десять самых лучших лет будут выброшены из жизни. Так жила бы себе беззаботно. И кто это только придумал, что человеку обязательно нужно ходить в школу и учиться? Тот, кто учится в школе, ни умнее, ни лучше не становится. А считать и писать можно выучиться и без уроков. В школе веселых и добрых детей превращают в умных и злых взрослых. Там кругом обман. Учителя говорят ученикам: «Не надо быть веселым и добрым – это в жизни не пригодится, а надо слушать учителей и все за ними повторять. И заставляют зубрить учебники. Говорят, что это принесет счастье. Но это счастья не приносит. Я это точно знаю. Не видела я ни одного школьника счастливым.
Папа говорит, что учатся для того, чтобы стать взрослыми. А если я не желаю быть взрослой? Среди взрослых я тоже счастливых не видела. Кто кричит, кто плачет, кто пьет водку и ходит потом по улицам, качается. Все мучаются. А зачем они стали взрослыми? Ведь от этого  все беды. Женятся, разводятся. Сами мучаются и мучают меня.
Мама, когда жила с нами, говорила, что пить и курить плохо, что курят и пьют только плохие, опустившиеся люди. Куда эти люди опустились, не уточняла. На вид они были похожи на других и ходили по улицам, как и все. Сама же она вышла замуж за моего папу, который пил и курил. И когда я у нее спросила, зачем она вышла замуж за опустившегося, то она сначала разозлилась и сказала: «Посмотрю, какой у тебя будет». А потом сообразила, что говорит с «ребенком», который ничего не понимает и сказала: «У него  были идеалы,  достоинства, которые перевешивали табак и алкоголь».
Вскоре после этого разговора ювелир подарил маме кольцо с самоцветом, и в нашем доме был скандал. Папа кричал, плакал, пил водку, курил, а мама взяла чемоданы и ушла к ювелиру.
Меня ни о чем не спросили и даже слушать не захотели. Дети никому из взрослых не нужны. Взрослые заводят детей только для того, чтобы под старость было кому стакан воды подать. А зачем им под старость стакан воды? Я не замечала, чтобы бабушка в старости пила воду. Все больше чай с молоком, да кефир. Простую воду  не пила.
Если говорить правду, то и взрослые никому из детей не нужны. От них только одно беспокойство. Без них, надо признать, ни в зоопарк, ни в кино не пускают. Да, и в магазине без взрослых ничего не продадут. А так они не нужны. Лучше всего мне тогда, когда в квартире остаюсь одна. Я бегаю, играю, придумываю себе необыкновенную жизнь. И мне хорошо,  весело, словами  не передать.
А больше всего, как говорит папа, «сильнее жизни», я люблю смеяться. Смеюсь всегда. Иногда вслух, иногда про себя. У меня легко и просто это получается. И всем, кроме мамы и папы мой смех нравится, не кажется дурацким. Они, наверное, думают, что я смеюсь над ними. Над тем, что они на жизнь свою махнули рукой. А зачем махнули? И почему над этим смеяться неприлично? Я думаю, что, если смешно, то можно смеяться. Если радостно, то нужно радоваться. А то стану, как папа и мама и их «бывшие друзья». Они не смеются даже тогда, когда очень смешно. Они разучились радоваться.
У меня своя жизнь. Я пока на нее не махнула рукой. А если говорить всю правду до конца, то я ребенком себя не считаю. Скорее, мои родители являются капризными, плаксивыми и беспомощными детьми. Они не знают, зачем живут и зачем им стоит жить. Через слово об этом говорят. А я знаю, зачем живу, и зачем мне стоит жить.
Знаю, но им не говорю, чтобы не раздражать. И никогда при них я не называю себя взрослой, чтобы не насмешить до смерти. Хотят считать меня неразумным ребенком, пусть считают. Так спокойнее и им, и мне. А как оно на самом деле, вы знаете.

24. 12. 2008 г.


Армейский роман

Крепкий парень в тельняшке, Севастьян Сивуч, подбросил хворост в костёр, подождал, пока огонь разгорится и стал рассказывать.
- Служил я в Германии, на базе связи. На первом периоде службы был в наряде по столовой. Оставили меня на продовольственном складе пол мыть. Дескать, худой, как глист, заберёшься по решётке на самый верх, залезешь через щель в хранилище и украдёшь яйца. Дело в том, что в наряд, за какой-то проступок, сунули нам «старика» Носова. И он от нечего делать собрался печь блины. Украсть яйца - дело нехитрое, когда ефрейтор, старослужащий, у которого ключи от склада, запирает дверь на ключ, оставляя тебя одного. Но в тот вечер ефрейтор не ушёл. К нему в неурочный час заявилась жена замполита второй роты Снежана Аграновская.
Ефрейтор вместо того, чтобы выдать ей паёк, по-хозяйски взял её за филейную часть. Та влепила ему звонкую оплеуху. И у них произошёл такой разговор.
- Ты что, одурел? - возмутилась Снежана, - Если я о твоих вольностях расскажу мужу, знаешь, что он с тобой сделает?
- Так вы что? И в самом деле, в такой поздний час, за пайком пришли?
- А что в этом криминального? Иду из кафе, смотрю, на складе свет горит. Думаю, почему бы не зайти, не получить паёк.
- Ко мне в неурочное время жёны офицеров приходят только за ласками, - стал оправдываться ефрейтор.
- За ласками? Ты слышишь сам, что говоришь?
- Что есть, о том и говорю. За интимом приходят. А что? Удобно. Пользуйся солдатом, пока муж на дежурстве или в кафе.
- Ты это серьёзно?
- Поинтересуйтесь у знакомых и подруг. Они вам много интересного расскажут.
- Мы в части только две недели. Нет у меня ещё ни знакомых, ни тем более, подруг. И что, в самом деле, к тебе кто-то вот так, запросто ходит?
- Приходят все. Я же говорю, женщинам удобно. Солдат, всё одно, что бесплатный альфонс. Пока есть я, - развлекаются со мной. Уйду на дембель, будут приходить к другому солдату, сменившему меня на складе. Например, вон к этому жмелю, что пол сейчас моет. Удобно. Солдат чист, здоров, ему всегда хочется женской плоти. А мужу жена опостылела. Вот и идут. Что ещё женщине в гарнизоне делать? Развлечений никаких.
Тут ефрейтор посмотрел на меня внимательно и приказал:
- Проваливай.
Думаю, убьёт меня Носов, если приду без яиц. Набрался смелости и говорю:
- Сегодня «старый» Носов в наряде.
- И что?
- Он собрался блины жарить.
- Передай ему от меня приятного аппетита.
- Мне нужны куриные яйца. Без яиц в столовую мне возвращаться нельзя.
У ефрейтора от такой наглости глаза на лоб полезли. Вижу, собрался уже взять меня за шиворот, вытащить на улицу и дать пинка. Я пошёл ва-банк. Говорю:
- Иначе её мужу всё расскажу, и вас уберут со склада.
- Ты что, стукач?
- Был бы стукачом, донёс, не предупреждая. А мне всего лишь куриные яйца нужны, вы не оставляете мне выбора. Приходится шантажировать.
- «Шантажировать», - передразнил ефрейтор, - Ты откуда взялся, такой подкожный?
- Из Москвы.
- Понятно.
Он без замаха ударил меня кулаком по зубам, но как-то неуверенно, вскользь.
Аграновская, наблюдавшая за происходящим молча, вскрикнула.
- Сколько тебе яиц? – спросил ефрейтор недовольным голосом.
- Носову одно и старший по столовой велел ещё одно украсть.
- Вот тебе три и забудь всё, что слышал и видел. Усвоил?
- Так точно, - принимая яйца, пообещал я.
- Обманешь, я тебя свиньям скормлю.
Так я стал героем. Одно яйцо выпил по дороге, в столовую принёс два.
- А было у истории продолжение? - поинтересовался Славик Старокожев.
- Да, было продолжение. Неприятно вспоминать. Раз я такой проворный, меня на продскладе оставляли прибираться. Дескать, заберёшься за решётку, кисель в пачках утащишь или ещё какие вкусности. И в один из таких нарядов мы снова оказались на складе втроём. Ефрейтор, жена Аграновского и я. Ваш покорный слуга мыл пол, а они развлекались.
- В каком смысле?
- В прямом. Ефрейтор раздел Снежану донага, остались только красные туфли и прозрачные носочки. И прямо на столе её по-всякому... Только стон стоял, да каблуки её туфелек время от времени по столу стучали.
- При тебе? - усомнился Агей Ильич.
- При мне. Чего патрициям рабов стесняться. Потом ефрейтор дал мне киселя две пачки и сухофруктов. Причём лицо у него было в угрях, тело рыхлое. А старший лейтенант Аграновский красавец, атлет. Я тогда ещё подумал: «Как странно наш мир устроен. Что женщинам нужно? Молодая, красивая, извивается голая на столе, как змея. Принимает унижения от урода, как должное, и ей это даже нравится».
- Значит, замолила оплеуху? - прокомментировал раскрасневшийся Славик.
- Ой, замолила. Вот и думай после этого, что женщине надо.
- Внимание надо. А мужик в ЗАГС отвёл, окольцевал и к жене интерес потерял. По сторонам, на свободных заглядывается. А женщинам это обидно, - поучал Агей Ильич.
- Я не скажу, что все были такими. Были, наверное, и порядочные. Не зря этот ефрейтор всякий раз проверял приходящих к нему женщин.
- Как проверял? - не унимался Старокожев.
- Делал вид, что случайно рассыпал пфенинги. Собирал с пола и рукой за ногу женщину брал. Дескать, сойди, наступила на монету. Если она спокойно реагировала на то, что он её за ногу держит, значит, пришла за наслаждениями. Если взбрыкивала, - получи паёк и уходи. Это мне уже сослуживцы рассказывали, я этого не видел.
- Сам Снежаной воспользовался? - сухо поинтересовался Агей Ильич.
- Не было возможности. Я же не служил в хозвзводе, на продскладе не командовал. В части видел её, она ходила гордая, недоступная. И не подумаешь, что с ефрейтором на складе безобразничала.
- Что-то ты не договариваешь.
- Правда ваша, Агей Ильич. Я потом сам с ней сошёлся, на втором году службы, когда подрос в чинах. Аграновская работала в клубе библиотекарем. Как-то раз зашёл за книгой, дождался момента, когда мы остались одни и не смог удержаться. Рассказал ей о том, как она с ефрейтором кувыркалась.
- Откуда знаешь? – спокойно поинтересовалась она.
- Так вы при мне всё это делали, я в это время пол мыл.
- Теперь надел лычки, тоже потянуло на комиссарское тело?
- Потянуло, - признался я.
- Ну, что ж, сержант. Ищи место, назначай время, я уделю тебе внимание.
Встреча произошла в хмурый, дождливый день. Но для меня счастливый. Случилось всё в учебных классах, прямо на полу. Африканские страсти, объятья, лобзания. Я только и успел, что шинель подстелить.
После этого Аграновская сделалась для меня всем. В моих глазах стала существом высшего порядка. На политзанятиях нас учили, что бога нет. Но глядя на её окно в доме офицерского состава, я про себя шептал: «Насчёт бога, не знаю, может, его и нет. А вот богиня существует, и я знаю, где она живёт». Для меня всё это именно так и было. Снежану я обожествлял. Полюбив её, я стал меняться к лучшему. Избегал употреблять скверные слова, сторонился неприглядных поступков. Верил, что она всё видит, знает. На расстоянии следит за мной, читает мысли. Если было плохо, я мысленно с ней разговаривал и получал облегчение. Это высокое чувство к женщине помогало служить.
Её история была проста. Студентка мединститута влюбилась в офицера, выскочила за него замуж и, бросив учёбу, отправилась с благоверным на место его службы. Но вскоре выяснилось, что они друг другу чужие. Что делать молодой красивой бабе? Читать книги в библиотеке, где работала? Скучно. Снежана кинулась во все тяжкие. Всё это она мне сама рассказала. Хочется соврать и сказать, что когда пошёл на дембель, мы уехали из части вместе. Но было не так. Прощались в большой суматохе, за поцелуями и жаркими объятиями позабыв обменяться координатами. Я полетел в Союз, она осталась в Германии. Признаюсь, сильно тосковал по ней. По её ласкам, красивому лицу, ухоженному телу. Испытывал физическую боль и проклинал себя за то, что не заручился её адресом и телефоном.
И вдруг, где-то через год после демобилизации мы с ней случайно встретились в вагоне Московского метро. Лучше бы не встречаться. От прежней красавицы не осталось и следа. Яркие глаза потухли, роскошные волосы острижены и уложены чёрт знает как. Уставшая, поблёкшая. Сказала, что работает медицинской сестрой в Туберкулёзном диспансере. Призналась, что разведена, приглашала в гости. Чтобы её не обидеть, я записал телефон, обещал позвонить. Не позвонил. Богини, о которой я грезил зимними вечерами, не существовало. А с этой женщиной, утратившей интерес к жизни, мне не о чем было говорить. Эта встреча в метро повергла меня в уныние. Я месяц, может и дольше, ходил, понурившись, словно похоронил близкого, дорогого человека. Но в молодые годы долго страдать не получается. Как-то на выходе из станции метро Добрынинская, встретил одноклассницу Зою Фомину, с которой не виделся с самого выпускного. Зоя продавала лишний билет в филиал Малого театра, на спектакль «Накануне» по одноимённому роману Тургенева. Я купил у неё билет, и мы вместе пошли смотреть постановку. Спектакля я не запомнил. Помню, сидел с ней рядом, как на иголках. И от случайного соприкосновения локтями меня бросало в дрожь. В ближайшие выходные я пригласил Фомину в кино, потом в ресторан. Кончилось тем, что я на Зое женился, и забыл Снежану Аграновскую. А ведь какие сильные чувства питал к ней на службе. Думал, что это любовь на всю жизнь.
- Всё проходит, - согласился Агей Ильич.
- А что прошло, то будет мило, - сказал и Славик своё слово.


Афанасий  Пузин

Я, Афанасий Пузин, простой, средний человек, без ярко выраженных индивидуальностей. Но, у меня есть собственное мнение и свой особый взгляд на всё. К вопросам брака и семьи я отношусь осторожно. Мне думается, что молодые, помимо чувств, не всё же им парить в эмпиреях, должны уметь твёрдо стоять на ногах. Должны уметь, в хорошем смысле слова, щёлкать пальцами на счётах. Это не то, что бы думать: «А сколько там, в кармане у мужа или жены?». Здесь смысл другой. Не в карман  предлагаю заглядывать, а в мысли и в душу. И, прежде всего, в свою.
Каждый должен искать свою дорогу в браке, в союзе с избранным человеком. Постоянно размышлять. А, удобно ли будет жене идти рядом со мной? Чем я могу ей помочь? И сможем ли вообще куда-либо идти, спустившись на землю с небес?
Думается мне, что такие вопросы влюблённые постоянно должны задавать друг другу. Мне видится, что несчастные браки, все, или почти что все, были заключены наспех. Не думали люди о том, о чём я сказал. Конечно, когда в руке её рука и тепло, растекается по телу, трудно соображать, но оставшись наедине с самим собой, это сделать можно.
И ещё хочу дать совет - не читайте книг. Вот говорят, чтение  развивает. Не верьте. Соседка  читала с шести лет, испортила зрение. Прочла  тысячи книг, а всё равно осталась тёмной, неразговорчивой,  глупой. Вот тебе и развитие. А я книг не читал, до всего дошёл своим умом и обо всём на свете умею рассуждать.
Вот для чего, к примеру, нужны сексологи? Всякие,  понимаешь, сексопатологи? Знаете? Нет, не знаете. Они нужны для того, что бы учить людей жить с нелюбимыми и как-то, хоть как-то, вести с ними интимную, говоря по - научному, половую жизнь.
И все их таблетки, микстуры, то бишь, средства для потенции, всё для тех же неблаговидных целей. Что бы как-то с нелюбимыми устраиваться. Вот вы знаете, к примеру, что в году одно лето, одна весна, одна осень и две зимы? Одна зима в начале, а другая в конце года. Какого? А ведь это ж открытие! До этого же додуматься надо. Никто не придёт и не скажет. В каких книгах об этом прочтёте? Да, ни в каких. Только своим умом дойти до этого можно.
А про соседей, моих, в каких книгах узнаете? О теперешних соседях веду речь. Тех, с кем делю коммуналку. Детей у них нет, живут что называется, для себя. Но, как живут? Вот это - да! Жить ведь тоже можно по - разному.
Он, как услышит слово «золото», сразу начинает крутить головой по сторонам и кричать: «Где? Где?». Он на золоте помешан. Если золото увидит, то всеми правдами - неправдами старается им завладеть. Или купить, или выменять, или украсть. Толстый, маленький, на глазах очки-линзы, плюс четырнадцать, дальше  носа даже в этих очках не видит, но машину имеет, катается на ней со скоростью двадцать км/час.
Жена у него такая же толстая, глупая и жадная, только без очков и на машине не ездит, боится. Эта врёт всем всегда, по нужде и без нужды. По радио скажут: «Московское время восемнадцать часов», переспросишь: «Сколько?». Скажет «восемь» и тут же сама с собой вслух рассуждает: «Магазин до семи, сейчас шесть, если поторопиться, то успею».
Жрёт, всё подряд, как поросёнок. При мне смешала грибной суп с прокисшим молочным и, не разогревая эту смесь, съела. Лопала холодный свиной жир без хлеба и запивала водой из-под крана. Не подумайте, что от бедности. У них не комната, а склад. Ковры, скрученные, в углах стоят. Вдоль стен ящики и коробки с нераспакованной новой мебелью и посудой. Всё про запас.
Сами спят на подстилках, как бобики.
Поживёшь с такими, затужишь. А вы говорите - книги. Где, в каких книгах, про таких  написано? Там всё о высоком,  далёком,  возвышенном.
А жизнь - она не небеса. И мы в нашей жизни - не птицы. Мы - люди, человеки. Нам что-нибудь  земное  подавай. 

1995 г.


Баба

Нина Сергеевна, тёща Дениса Андреевича Торопыгина, разговаривала по городскому телефону со своей старшей дочерью Анастасией. Отчитывала её в грубой форме.
- Вся твоя жизнь это «глубина горловины», «оформление линии талии», «построение ластовицы», - кричала она в трубку. - Ты, мать твою, женщина или дамский портной. Хватит подругам свадебные наряды шить, давно уже пора самой замужем находиться.
Торопыгин не выдержал и вмешался в разговор тёщи, сказал:
- Нина Сергеевна, когда вы с негодованием в голосе ругаете Настю и произносите выражение «мать твою», помните, вы говорите о себе. Вы же её мать.
- А ты не влезай в разговор, когда бабы ругаются, - ответила ему тёща, в той же грубой манере. - Ты что, баба?
- Нет, - согласился Денис Андреевич с доводом Нины Сергеевны и пошёл в свою комнату, к жене, которая перед зеркалом красила ресницы, готовясь к корпоративному вечеру и напевала:
- Наша фирма веников не вяжет. Наша фирма делает гробы.
Торопыгин принялся слёзно упрашивать супругу взять его с собой в ресторан, на юбилей фирмы, где жена его работала.
- Там будут только свои, - упиралась Валентина Ивановна, - как я буду выглядеть в глазах сослуживцев, когда как белая ворона, заявлюсь с тобой. Так не делается. Не положено.
- Ну, я тебя умоляю. Я буду ревновать. Сама говоришь, что твой непосредственный начальник Мирон Христофорович Печёнкин в тебя тайно влюблён.
- Влюблённый гусак! Он за всеми бабами волочится. Что с того. Я на него внимания не обращаю.
- Ты говорила, сам главный босс фирмы, Казимир Сигизмундович Карабасов, на тебя поглядывает.
- Нашёл к кому ревновать, к горе жира! - возмутилась жена. - В нём веса двести килограмм. Я называю его про себя выхолощенным слоном. Он только и может, что поглядывать на хорошеньких женщин. Да ещё щипается. Больше ни на что не способен.
Денис Андреевич замолчал, всем видом выказывая смертельную обиду. Молчала и жена. По телевизору шёл концерт. Михаил Шуфутинский пел песню «Пусть тебе приснится Пальма де Майорка».
- Ну, что ты, в самом деле, надулся, как мышь на крупу? - не выдержав, заговорила жена. - Не ревнуй. Ты же мой единственный и самый любимый петушок без гребешка. Этот воскресный сабантуй для меня очень важен. Может, в должности повысят, всё к этому идёт. Буду получать большие деньги, весной возьму отпуск и поедем на Майорку, о которой по телевизору поют.
- Не пущу, - категорично отрезал Торопыгин.
- Ну, подумай сам, кому я мокрая, сорокалетняя курица там нужна? Перестань ревновать. К тому же, возьми тебя с собой, ты чего-нибудь там сболтнёшь и выйдут сплошные неприятности.
- Что и кому я могу сболтнуть? Я никого из вашей фирмы не знаю. Я буду нем, как рыба. На краешке стола посижу, ничем тебя не скомпрометирую.
- Ну, смотри у меня, - сдалась Валентина Ивановна, - Чтобы рот держал на замке.
- Могила! - пообещал Денис Андреевич.
На корпоративной вечеринке было весело. К Торопыгину подсел сам Карабасов и предложил выпить. За рюмочкой разговорились.
- Вам повезло с супругой, - сказал Казимир Сигизмундович. - Она у вас обязательная, ответственная. Требовательная к себе, безотказная в работе, внимательна к людям. Всегда готова оказать содействие. Её непосредственный начальник, Мирон Христофорович, предлагает её кандидатуру на освободившееся место начальника отдела. Видя её старание и усердие, я буду только «за».
- Вы ещё не знаете, какая она хохотушка, и какое замечательное у неё чувство юмора, - вырвалось у польщённого высоким вниманием и захмелевшего Дениса Андреевича. - Например, называет себя мокрой курицей.
- Да, что вы говорите, - удивился и добродушно рассмеялся Карабасов.
- А меня величает петушком без гребешка, - похвастался Торопыгин.
Казимир Сигизмундович глянул на блестящую лысину собеседника и ещё громче рассмеялся.
- Странно, - сказал он. - Я никогда не замечал за Валентиной Ивановной страсти раздавать смешные прозвища.
- Она у меня скрытная.
- Остаётся только догадываться, какими сатирическими именами она награждает коллег по работе.
- От вас секретов нет. Своего непосредственного начальника, Мирона Христофорыча, она за глаза величает влюблённым гусаком.
- И точно. Есть в нём что-то от гусака, - засмеялся ещё громче Карабасов, - и именно от влюблённого. Ну, а меня как она зовёт?
- Не обидитесь?
- Не обижусь. Я понимаю и сатиру, и юмор. В молодости был капитаном нашего институтского КВНа.
- Почему-то называет вас выхолощенным слоном. Не обижайтесь. Ведь это она любя.
- Так, конечно, только любя можно обозвать человека. Слоновьего то во мне действительно достаточно, - посерьёзнев, стал вслух рассуждать Казимир Сигизмундович, - но причём здесь «выхолощенный»?
- Это любя. Это даже не сатира, а чистый юмор. Не сердитесь.
- Я видел в зоопарке так сказать, не выхолощенных слонов, у них висело под хвостом огромное «хозяйство». А в цирке выступают действительно, выхолощенные. Интересно, когда у слонов подходят сроки для кастрации?
- Не ведаю. Знаю, что кота домашнего кастрируют только после года. Если раньше сделать операцию, котик умрёт.
- Да что вы говорите? - в задумчивости встал и пошёл к своему столику Карабасов. - Буду иметь в виду.
Днём, в понедельник, Торопыгин смотрел повтор праздничного воскресного концерта, по телевизору снова пел Шуфутинский песню «Пусть тебе приснится Пальма де Майорка».
Хлопнула входная дверь, в квартиру ввалилась вусмерть пьяная жена. Не разуваясь, прошла в комнату, оставляя грязные следы на ковре и, бухнувшись лицом на диван, горько заплакала.
- Валя, что такое? - забеспокоился Денис Андреевич. - Тебя повысили?
Высморкавшись, супруга сказала:
- Вспомнили мой промах десятилетней давности и уволили вчистую, без выходного пособия. Ничего не пойму.
- Это я виноват, - признался Торопыгин.
- Ты-то здесь причём?
- Я - баба, - горестно заключил Денис Андреевич. - Настоящая, болтливая баба.

20.06.2026 год


Бабушка-старушка

Пошёл я в заводскую поликлинику, к терапевту. Попросил  врача прописать матушке уколы. Церебролизин, если не ошибаюсь. Терапевт, приятная женщина, объяснила, что такие лекарства - прерогатива невропатолога. В заводской невропатолог болел, она меня направила в районную.
Встал я утром следующего дня, пошёл  в районную поликлинику. К восьми часам, к открытию. Оказалось, зря так рано встал, невропатолог принимал   с двух. Вернулся домой, поспал, а к двум часам поплёлся туда снова.
Вошёл, разделся в гардеробе, узнал в регистратуре, что к чему и иду к лестнице, чтобы подниматься. А у лифта, прямо на первом этаже, стоит старушка. Я ей улыбнулся.
- Мужчина, подождите. - Остановила она меня. - Со мной не подниметесь на третий?
- А вы одна боитесь?
- Я лёгкая, он меня не везёт.
- Неужели вы весите меньше двадцати пяти килограмм? - Спросил я, входя вместе с ней в лифт.
Старушка ничего не ответила. Так, в молчании, до третьего этажа и доехали. Вскоре выяснилось, что и она к невропатологу. Пока сидели, дожидались очереди, она  рассказала случай из своей жизни.
- Хоть плачь, хоть смейся, - говорила старушка, - такая  история со мной произошла.  Поехала  я к  подруге в Ногинск. Было мне тогда  сорок  лет и не очень   с мужчинами  везло. А тут, иду мимо  поля, стемнело уже, выходят из-за кустов двое и прямо мне нож показывают. Жить хочешь, говорят, иди с нами. Думаю, зарежут ещё, испугалась.
Повели в кусты. Один дежурить остался, смотреть, чтоб не шёл никто, а другой, что  с ножом был, говорит: «Если жить хочешь, снимай  штаны». Я не знаю, шутит или нет, а вдруг нет. Слушаюсь. Жить то хочется. Он тоже разобрался, навалился на меня и засопел.
Может минута, может, другая прошла, я о страхе забыла. И так, знаете,  стало мне хорошо, что обняла я мерзавца обеими руками и стала  его  целовать. Прижимаю   к себе, осыпаю  лицо  поцелуями, а он  испугался. Стал визжать, как резаный поросёнок, кричать благим матом.
Плачет, умоляет: «Тётенька, отпусти. Честное слово  больше не буду!». Тот, что в сторонке  стоял,  дежурил, как услышал крики, так пустился наутёк. Прямо по полю, по колдобинам. Боюсь, бедняжка в темноте  ноги себе переломал. И тот, что с ножом, ухажёр мой сладкий, тоже поднялся и  бежать, как ошпаренный.
А я  полежала, помечтала, думаю вот ведь ребята какие  пугливые. Встала, отряхнулась и пошла своей дорогой. Как говорится, хочешь плачь, а хочешь смейся.
Старушку слушал я внимательно, её сказка мне понравилась. Но про себя  решил, что в лифте  с ней  больше не поеду.

1995 г.


Баловство

В деревенский дом старика Алфимова прибежал сосед, Владлен Локотков. Постучался  и тот час вошёл, хозяин не успел даже сказать «входите». Этот Локотков всю сознательную жизнь, если точнее, шестьдесят восемь лет, прожил в городе и, вдруг, разом бросив всё, перебрался на постоянное место жительства в деревню.
 Поселился в доме, купленном у Выходцевых, жил отшельником, ни с кем не знался. Зимой и летом ходил в кедах. Всё хозяйство – радиоприемник.
- Ой, сосед, горе какое, - заголосил Владлен с порога, – у Джорджа Клуни, американского актёра, умер поросенок! Как услышал, у меня чуть сердце не остановилось. Чуть было удар  не хватил.
- И в самом деле, беда. Как же он его прозевал? Почему вовремя не заколол? Он у него что, хворал? Больной был?
- Что ты такое говоришь? Поросенок от старости умер, в восемнадцать лет. Это для людей, всё одно, что девяносто девять. Они с поросёнком жили вместе, душа в душу, а тут он, возьми, да и умри. Я в последний раз так убивался, когда погибла принцесса Диана.
- Это понятно. Не понятно одно. В слона, что ли, твой Луня, поросенка откормить хотел? Или на племя берёг? Зачем восемнадцать лет нужно было на борова  добро переводить?
- С кем говорю! Поросёнок - другом ему был, а не куском мяса. Джордж спал с ним в одной постели, делился  переживаниями. Кому я это говорю!
Владлен закрыл лицо руками и горько заплакал.
- Что ж это, у него ни детей, ни семьи не было? – Стараясь, как то, утешить соседа спросил хозяин дома, и тут же, словно опомнившись, прибавил в сердцах, - хотя какие дети, если  не с бабой, а с поросенком спал.
- Да, ты пойми… Ну, как тебе объяснить? – Завопил, уязвлённый человеческой глупостью и человеческим же жестокосердием, Локотков. - Поросёнок был для него дороже отца с матерью! Дороже всех на свете!
Алфимов от этих слов, расхохотался так, как это делал только в молодости.  И хохотал долго, чуть ли ни с минуту. Успокоившись, благодарный Будимиру за то, что он сумел его так рассмешить, тихо и ласково, сказал:
- Этого ты мне объяснить никогда не сможешь. Даже не пытайся. Мы живём по-другому. Для нас поросёнок – кормилец. Забьём его, живём целый год с мясом, а когда околеет внезапно, свалится от хворобы, тогда кукуй. Сиди весь год на картошке с капустой. Вот и весь сказ. А то, что задницу поросятам в Америке целуют, об этом я слышал. Хоть и в глухой деревне живу, но и до нас слухи доходят. Ну,  чего хорошего в этом, Владлен? Признайся.  Баловство одно.

6.12.2006 г.


Беги, пуля догонит

Ни с того, ни с сего вспомнился Волчёк, дворовая собака из моего раннего детства. Был он настолько добр, что позволял нам, детям, буквально всё. И за хвост мы его таскали, и руки в пасть ему засовывали, и даже вставали на него ногами, когда он спал. Был Волчёк неправдоподобно добр к детям.
Куда дети, туда и он. А жили мы в военном городке. И случилось страшное, - какая-то приблудная псина укусила дочку командира части, полковника Лившица.
Ранним утром солдаты, по приказу полковника, отстреляли всех бездомных собак в гарнизоне. Застрелили и Волчка. И взрослые как-то спокойно нам об этом сказали. Мы, дети, плакали навзрыд. Не бралось в расчёт, что Волчок был добрый, что любил детей, что мы любили его. Он был бездомный, а значит, подлежал отстрелу. И тогда я понял, что зло всегда рядом. И каждый может в любой момент оказаться на месте Волчка. То есть пострадать за чужие грехи, за чужое зло. Не возьмут во внимание, что ты добр, не опасен, что любишь людей, любишь жизнь. Скажут: «Беги, пуля догонит».

2000 г.


Без принципов

В комнату рабочего общежития трубопрокатного завода, среди бела дня, пришла женщина бальзаковского возраста. Звали её Матильда Матвеевна Шалоберникова. Обращаясь к валявшемуся на койке в одних трусах вальцовщику Ивану Богатикову, она сказала:
- Вы, Богатиков, негодяй и беспринципный человек. Мало того, что вы всем растрепали о том, что переспали с женой начальника цеха. Так вы ещё поделились интимными подробностями нашей встречи. Расписали в красках, как я кричала во время соития. Ответьте, зачем вы это сделали?
Лежащий на койке вальцовщик подвинулся и приказал:
- Прошу занять отведённое вам место.
Женщину затрясло от негодования.
- Вы меня слышали? Я сказала, что между нами всё кончено!
- Прошу занять отведённое вам место, - повторил своё требование Богатиков.
- Дайте я хоть дверь в вашей холобуде закрою, - с прежним негодованием вдруг подчинилась командам Матильда Матвеевна. - И знайте, мерзавец, сегодня у нас будет последняя встреча.
- Эх, раз ещё раз, - запел, смеясь, Иван и ухватив за руку подошедшую к койке Шалоберникову, потянул её к себе.


Беседы в женской бане

Раскрасневшись, разомлев после парилки, женщины отдыхали в просторном предбаннике. Одни сидели, обернувшись простынёй, другие, накинув на плечи полотенце. Некоторые, отдыхая, предпочитали оставаться нагими. Пили чай из термоса,  молоко из пакета, пиво и даже кое-что  покрепче.
Между ними происходил неспешный, совсем не обязательный, но очень доверительный разговор.
- Хотелось ходить в шляпках с вуалью, в кружевах, спать на шелковых простынях, иметь украшения из золота и драгоценных камней. – говорила женщина «Из бывших». - Мечтала встретить настоящего мужчину. Остроумного, веселого. Чтобы в нем была бездна, неиссякаемый источник юмора. Пусть он даже был бы в преклонном возрасте. Это даже было б предпочтительней. Он бы подошел ко мне и сказал: «Станьте опорой моей старости, разделите со мной радости и огорчения жизни». Понимаете, покоя хочется, эдакого спокойного старичка. Уж слишком натерпелась я от молодых, да беспокойных.
Влюбчивая была. Влюбилась в игрока. Был он человеком азартным,  неспокойным. Карты, бега, лотерея, страсть, ревность, долги, преступления. Все он куда-то спешил, куда-то торопился. Пешком не ходил даже в туалет, все время бегом. Бегал по улицам, по квартирам, по постелям, по головам. Я понять не могла, куда он торопится? А, оказывается, он спешил на тот свет.
В детстве я была необыкновенно красива. В нашем рабочем посёлке меня так и звали – Принцесса. А как только чуть-чуть подросла, что вокруг меня началось! Появилось много поклонников. Со мной стали говорить по-другому, не так, как со всеми. На меня стали смотреть по-другому, не так, как на всех. Мне стали дарить цветы. За мной стали ухаживать. Ухаживали молодые и старые, красавцы и уроды, принцы и нищие. Какие комплименты я слышала! Герои посвящали мне свои подвиги, подонки и негодяи – свои предательства и мерзости. Музыканты играли на скрипках, филателисты дарили мне редкие  марки.
Каждый хотел услужить. Сосед-инвалид, будучи хромым и одноруким, выращивал для меня на своем подоконнике алую розу. Сочинял  наивные, но при этом замечательные, искренние стихи. Появились первые женихи. Молодой, красивый, военный. Ухаживая, все втолковывал мне о том, что отвечает за людей, а те в армию приходят с гражданки слабые, неподготовленные. Говорил, что будет верным мужем. Я бы за него пошла, ей-богу, пошла бы, да уехал он на неделю в командировку, по своим военным делам, а там его и убили.
После военного руку и сердце предлагал профессор физик. От него узнала, что скорость света, представляете, триста тысяч километров в секунду, и, по словам Эйнштейна, она была конечна, но ученые в Принстоне, пропустив через сверхохлаждённый цезий лазерный луч, достигли такой скорости, которая была быстрее скорости света, что противоречит второму постулату теории относительности Эйнштейна.
Я смеялась над ним, говорила: «Хотите понять устройство мироздания, читайте Библию». Не слушал. По поводу второго постулата объяснил, что полторы тысячи лет, если совсем точно, то тысячу шестьсот лет мы жили по понятиям о вселенной, открытым Птолемеем, затем  триста лет жили по системе, рассчитанной Ньютоном, а с 1905 года живем по научной системе Эйнштейна, по теории относительности. Вообще-то их две. Это мне тоже он рассказал. Я бы своим умом не додумалась. Две. Общая и специальная. Общая, как ни странно, сложнее специальной и позволяет строить модели вселенной. От него же. Не от Эйнштейна, а от профессора своего я узнала, что в 1920 году Сан Саныч Фридман рассчитал и доказал, что пространство и время, то есть наша вселенная, возникла из точки максимальной плотности. Она взорвалась и распалась на элементарные частицы. Стала потихоньку остывать, складываться в молекулы и атомы, создавая, таким образом, наш многообразный мир. Что, скучно? Вот и я все слушала, слушала, и решила, что мне скучно. Профессор меня любил, но еще сильнее  любил он свою науку. И я сказала ему, чтобы ехал он в свой Принстон, там искал своего счастья.
Затем ко мне посватался певец контр-тенор. Пел фальцетом, исполнял женские партии в шутливых спектаклях. Обладал всеми теми качествами, которые я ненавижу в мужчинах. Когда наступили «лихие года», то певца из театра выгнали, и бандиты назначили его директором магазина по продаже кожаных изделий. У него история развития кожаных изделий начиналась со слов Бытия: «И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их». То есть подразумевалось, что коль скоро из Рая, понимай, из театра, выгнали, то ходить надо только в кожаных изделиях. «Ходить в коже, жить широко, щедро, - повторял он чужую глупость, как самые мудрые слова, - это на данный момент правильный тон, высокие манеры».
Бывало, как выйдешь во двор, у подъезда его машина стоит, и он рядом. Зазывает в ресторан. Обещал подарить колечко с бриллиантом. Говорил, что уже купил. Да, все никак, во время встреч, колечка  с ним не оказывалось. Так и не передал. Застрелили его прямо в машине, а вместе с ним и девушку, сидевшую рядом. Я тогда подумала: «А ведь на ее месте могла бы оказаться я». И стало страшно.
Красота – беспокойная штука. Брат родной, играясь, покоя не давал. Под видом борьбы, тискал. Подглядывал за мной, когда мылась. Да, и отец проявлял нездоровый интерес. Мать ревновала, устраивала скандалы, закатывала истерики. Таким образом организовала время моего обучения и досуга, что дома я практически не появлялась. Тем внимательнее становились их взгляды, тем сильнее увивались они вокруг меня, в те короткие отрезки времени, когда мы встречались. Отец с матерью развёлся из за любви ко мне. На прощание завёз в березовую рощу, где сквозь листья зелененькие пробивалось лучами слепящее солнце. Я, как мертвая, подставляла свое бесчувственное лицо, под его холодные, прощальные поцелуи. Он уехал далеко на север, бежал. Но, напоследок, все же попросил у меня  в той роще: «Разденься. Дай,  на прощание, я на тебя полюбуюсь». Я сказала: « А  не ослепнешь?». Он извинился, уехал, и с тех пор  ни весточки.
Не знаю, жив ли, нет ли. Я тогда училась в математической школе. Там настолько любили цифры, что даже классы отличали не по буквам, а по цифрам. Не первый «А», а первый «Первый». Не первый «Б», а первый «Второй». Тяжело в этой школе математической было, но лучше, чем в той, что до нее. В так называемой «средней». Там училось много детворы, было пять первых классов, пять вторых, и так далее. Учиться приходилось в две смены. Зимой хорошо по утрам, можно выспаться, но вот учиться зимой, во вторую-третью смену просто невмоготу. На улице тьма кромешная, а ты только в школу идешь.
- Я видела сегодня сон. Саму себя танцующую с бутербродом в руках. – Перебила её «Обезжиренная», худощавая женщина с длинным носом. - Звучала настоящая музыка. Повторяю, настоящая, а не какая-нибудь там инструментальная истерика. И я одна в пустом зале кружусь в вальсе, с бутербродом в руках. И счастливее меня не было никого. Бутерброды во сне мне заменяли кавалеров. Они были огромные, с человеческий рост, с руками, с ногами, они  улыбались, они со мной разговаривали. Кавалер сменял кавалера. Бутерброд с бужениной сменял бутерброд с колбасой, с салом, с сыром, с красной икрой. У меня от этих танцев кружилась голова. От них исходили такие ароматы, они так влекли  к себе, что я каждому признавалась в любви. Я от них ничего не скрывала. Я говорила, что готова съесть каждого, но они позволяли себя только целовать. О, что это был за бал! Как жаль, что такое бывает только во сне.
- А я счастье нашла буквально под ногами, на дороге лежало. – Заговорила женщина «Практичная». - Все проходят мимо, никто не замечает. Например книги я не покупаю. Зайду в магазин, и читаю, какая понравится. В зоомагазин забегу, посмотрю на зверюшек. И не надо дома держать, кормить, ухаживать. В переходе музыкантов послушаю, и не надо платить за  концерт. А потом куплю себе легонького вина, конфет, белую розу, приду домой и мечтаю. А что еще человеку нужно для счастья? Я счастливая.
Так жила я, купаясь в счастье своем до тех пор, пока не пустила к себе жильца. Попутал лукавый, захотелось легких денег, сдала свободную комнату старому чёрту. Он жизнь мою превратил в ад. Думала, общаться будем, беседовать за чаем. Какой там, он со мной не разговаривает. Позавтракает и на бульвар. В шахматы там на деньги дуется. А поздно вечером придет и на выигранные деньги купит водку и кефир. Выпьет и спать. И если бы спал, так нет же. Поверите, нет ли, но понравилась ему моя грудь. И этот старый ловелас каждую ночь, пользуясь тем, что комната, в которой я сплю, не запирается, приходит и трогает меня за грудь, думая, что я сплю. А я, во-первых, не сплю, как тут можно заснуть, а во-вторых, послушайте, как все это происходит. Он крадется ко мне на цыпочках, боясь разбудить, и я боюсь пошевелиться, показать, что не сплю. А потом, мысли же всякие в голову лезут: а может, он с бритвой в руках идет, или идет душить или насиловать? Я же одинокая, беззащитная, со мной можно сделать в такой ситуации всё что угодно. Но он только грудь трогает, и то одним пальцем, тихонько, чтобы не разбудить, а потом в обратный путь, так же, на цыпочках. Я с ним не высыпаюсь, и не знаю, как прекратить все это безобразие.
Смотрела свой альбом со старыми фотографиями и прожила с ним вместе жизнь заново. От колыбели, первой влюбленности до настоящих дней. В нем только последней фотографии не хватает, но ее вклеят уже без меня. Не догадываетесь? Да. Не хватает фотографии могильной плиты.
- Не знаю, как у вас, но у меня очень много достоинств. – Вступила в разговор «Старушка». - Я, например, знаю, как можно дешево похоронить. Спрашивайте  о чем угодно - отвечу, так как хочу принести пользу, ибо помышления сердец человеческих для меня открыты. Я и внучку свою учила, говорила ей: «Когда тебя целуют, не стой соленым столбом. Одной рукой обними мужичка за шею, прижми к себе, а другой снизу, за «бубенчики» легонько тронь, и зазвенит твой любезный, зажжется».
- А я, когда ходила со своей бабушкой в Парк культуры и отдыха, то каталась на колесе обозрения. – Заговорила «Внучка». - Его почему-то называют «чертовым». Я еще подумала, если у черта на велосипеде такие большие колеса, то какой же он сам должен быть. Я не папина и не мамина, я бабушкина. Она меня с пеленок растила, и сорок лет за мной ходила, как за инвалидом. Готовила, убиралась за мной. Насилу я от нее замуж вышла. А как вышла, бабушка сразу отдала Богу душу.
Пошла я в Храм, чтобы панихиду заказать, и удивительно хороший день выдался. Хотя погода была неважная, дождь противный моросил, люди хмурые бегали, а на душе  было легко, благостно. Шла по переходу и остановилась, засмотрелась на то, как лепестки от роз заметают веником. Метут, как мусор. Продавщица цветочного магазинчика, находящегося в переходе, мела. Что-то в этом было трогательное. Продавщица бросила убираться, поинтересовалась, не нужно ли мне цветов. Потом посмотрела на меня, на гору лепестков и сказала: «Хотите, возьмите себе». Я поблагодарила и пошла своей дорогой.
Зашла в Храм, там ко мне сразу подошла девочка, дочка церковной служки, пожаловалась на то, что стержня нет в ручке, положенной для написания записочек. Скучно ей было одной в полупустом храме. Я дала ей шариковую ручку, и она тотчас принялась на чистом листке рисовать цветок. Как ни странно, тоже розу. Стол был для нее высок, ей приходилось стоять на цыпочках. Она мне на это пожаловалась. «Не беда», - постаралась я её успокоить, - «скоро вырастешь, так ещё наклоняться придётся». «Да. Вырасту и наклоняться придётся», - сама себя утешая и уговаривая, повторяла девочка. Так в этот день я панихиду и не заказала. Развлекла меня девочка, развеяла грустные мысли.
- Беспокойное наследство досталось мне от родителей. – Перебила её «Завистница». - Кому в наследство достается дом, кому квартира, кому – капитал. А мне по наследству передалась от родителей зависть. Странное наследство. Сколько помню себя, всем всегда завидовала. Мать, и отец  завидовали другим - я над ними смеялась, а сама за собой не замечая, так же завидовала. Говорят, у завидущих людей нет друзей.  Наоборот. Весь мир – мои друзья. Нас абсолютное большинство, больше, чем индусов и китайцев, вместе взятых. Мы – та сила, которая двигает саму жизнь, прогресс, науку. Без нас земля бы не вращалась.
- Послушайте, - сказала «Поэтесса», - какие я стихи сочинила:
«Вот и кончился мой бабий век,
Сорок лет – одинокая баба.
Где же ты, мой родной человек,
Мой принц золотой, моя награда?
Я ждала тебя ночью и днем,
Нету веры, любви. Есть усталость.
Или так:
Выла, плакала, пела, смеялась
Вот:
Где же ты, мой родной человек?
Лишь надежда на чудо осталась.
Правда, здорово? Да? Нет? Не здорово? У меня на самом деле всё есть. И семья, и дети, и дом – полная чаша. И даже принц золотой. По-моему, даже не один. Спросите: зачем мне это? Сама не знаю. Хочется пострадать. Пожалеть иной раз себя очень хочется.
- А я с семьей своей, с дочкой и мамкой, живу в одной комнате, в коммуналке. – Сказала «Распутница», засмеявшись. - По выходным, раз в неделю, привожу к себе мужика. Мать с дочкой выпроваживаю из комнаты, пока мужик моется, стелю постель. А у нас из ванной выходят два окна, на кухню и в уборную. Ванная комната получается, как бы проходной для дневного света. Вот в эти окна дочь из туалета, а мать с кухни, за  мужиком и наблюдают. Подглядывают. Бывало, мужик заметит, что на него изо всех окон смотрят, и с криком убегает. Но чаще привожу таких, как бы точнее охарактеризовать, - не нервных. Таких, которым повышенное внимание к их скромной персоне нравится.
Приходят в комнату, со смехом об этом рассказывают. Я  матери с дочкой ничего не говорю, не ругаю. Во-первых, бессмысленно, во-вторых, должны же они получить хоть какую-нибудь компенсацию за неудобства, связанные с изгнанием из собственной комнаты. Бывает, неделю другую никого не приводишь, они уже скучают. Интересы то у них какие? Мать уже старенькая, ей все время спать хочется, дочь на улице пропадает и днем и ночью, неизвестно, чем занимается.
Так и живём, песни поем, надеемся на лучшее,  ждем хороших новостей.

2008 г.


Бесовские проделки

Студент МФТИ Руслан Гавриков на дне рождения сестры подошёл к своему дяде-священнику и с глумливой улыбкой поинтересовался:
- А что, отец Михаил, действительно существует Бог, дьявол, бесовские проделки?
- Да, всё это имеет место быть, - серьёзно принялся отвечать ему дядя. - Про бесовские проделки могу занимательную историю рассказать.
Был я тогда, как и ты, студентом. Но не технического, а гуманитарного института. Да чего тень на плетень наводить, ты знаешь, что я учился во ВГИКе, на сценарном факультете. А вот чего ты не знаешь. На свадьбе сокурсника Пантелея Девятова я познакомился с очаровательной, возвышенной девушкой. Была она не из наших. Сама история знакомства замечательна. Ни в какого Бога я тогда не верил, вёл богемную, рассеянную жизнь. Споры до утра за бутылочкой, беспорядочные половые связи. Так вот. Явился я на свадьбу с бодуна, не в настроении. И тут ко мне подходит эта самая милая девушка и интересуется:
- Как вас зовут, прекрасный юноша? Кто вы такой?
Отмечаю про себя, что очаровательная, единственная. Но после пьянки и бессонной ночи состояние такое, что ни говорить, ни видеть никого не хочется. Дай, думаю, её разыграю. Отвечаю:
- Имя моё вам ничего не скажет. Я приглашённый художник, рисующий шаржи на гостей.
- Очень полезное занятие, - ответила она и, обидевшись, отошла. Я выпил водки, покушал горячего, постепенно пришёл в себя. И через какое-то время подошёл к той самой девушке, принялся извиняться. Говорю:
- Простите, что был невнимателен и груб. Меня зовут Михаилом Зыряновым. Готов свою вину загладить, искупить. Может, ну её к чёрту, эту свадьбу. Давайте поедем в Сокольники. Или прокатимся на теплоходе по Москве-реке.
- Не получится, Миша, - очень серьёзно ответила она, глядя мне прямо в глаза. - Я проститутка и меня наняли для свидетеля, со стороны жениха.
- Ого! - присвистнул я и аж с лица спал. - Это что же, для этого дурака, Митьки Потапова?
Признаться, никак я не ожидал такого ответа. Не был к нему готов. Кровь бросилась мне с голову. Я уже готов был наговорить ей массу обидных слов.
Но она, не дав мне по настоящему разозлиться, тотчас призналась, что это розыгрыш с её стороны, так сказать, ответ моему «художнику-шаржисту». Словом, мы посмеялись, помирились, и я проводил её до дома. Пригласила зайти. Дом на Патриарших прудах. Квартира большая, просторная, можно сказать, генеральская. Девушка меня сама за руку держит. По квартире водит, настроение у меня лирическое. Вдруг раздаётся страшной силы старческий, хриплый голос, повторяющий одну и ту же фразу:
- Ой, хорошо! Ой, пошла, пошла!
- Не обращайте внимания, - объясняет девушка. - Это Евдокия Корнеевна, моя бабушка. У неё ноги отекают. Она мочегонную таблетку приняла и теперь каждые пять минут в горшок писает.
- Судя по голосу, она при этом сильно страдает, - чтобы сказать что-то, прошептал я.
- Больше всего от её процедур страдает мой племянник Максимка. Он сейчас лежит в своей кроватке, хлопает глазами и не спит. Дело в том, что бабушка, когда не делает процедур, читает ему перед сном сказку.
- Так давайте я прочитаю ему сказку, чтобы он не страдал, - предложил я.
- Правда? Я сейчас поищу книгу, - живо откликнулась девушка и убежала в комнату бабушки. Но видимо, той было не до бесед с внучкой, она её «облаяла» и завопила прежнее:
- Ой, хорошо! Ой, пошла, пошла!
Девушка вернулась растерянная, но я попытался её утешить и предложил:
- Пойдёмте к Максимке, я сочиню ему сказку, я же на сценарном учусь.
Зашли в спальню к её племяннику. Малыш и впрямь лежал в кроватке и моргал глазами. Подсели мы с ней к нему. Я интересуюсь:
- Какую, Максим, сказку ты хочешь послушать?
- Про разбойников, - неожиданно запросил он.
«Про разбойников, так про разбойников. С чего бы начать?», - размышляю я про себя.
И вот не успел я даже подумать, как язык мой словно по чужой воле начал что-то рассказывать. 
- В одной замечательной стране, в самом прекрасном её городе завелась шайка безжалостных разбойников, - говорю я и понимаю, что мной кто-то руководит, но противиться этому я не в состоянии.
- В этой шайке царили самые бесчеловечные порядки, - продолжает мой язык рассказывать сказку. - Разбойники грабили, убивали хороших людей, а награбленное пропивали. И вдруг в шайке произошло немыслимое. Один из самых кровожадных разбойников в самый разгар пьянки встал из-за стола, за которым они сидели и, окинув окружающих злобным взглядом, сказал: «Это, что тут за осиное гнездо? Это чем вы тут все занимаетесь? Вы же народ в прямом смысле слова грабите и убиваете. Вы самые настоящие негодяи, вам место в тюрьме».
Кончилось тем, что выгнали этого разбойника из шайки. Слоняется он по городу, на работу его никто не принимает. Стал он заниматься обличительством. Принялся разоблачать. Заметит прежних товарищей в городе и говорит горожанам: «Не проходите мимо. Смотрите, это разбойники. Их следует из города прогнать». А горожане ему отвечают: «Так ты же сам один из них», - «Я больше не с ними», - «Ну, а от нас-то ты чего хочешь? Мы и без тебя знаем, что они разбойники, да только сил у нас нет что-то изменить, что-то им противопоставить. Ждём вот, что сами перережут друг друга. Или обопьются уже нашей кровью до отрыжки и умрут. Может, другие воры и разбойники помилосерднее будут».
Рассказываю я сказку, а краем глаза замечаю, что девушка моя бледнеет. И тут в детскую комнату врывается старуха с распущенными волосами. В домашнем халате нараспашку и своим страшным, хриплым голосом кричит на меня:
- Это политическая провокация! Я в своём доме этого не потерплю!
Тут мне бы заткнуться и помолчать. Я и сам заметил, что сюжет, помимо моей воли свернул куда-то не туда. Но видимо, человек так устроен, есть у него привычка оправдываться.
- Какая политика? - кричу я бабке в ответ, - я рассказываю ребёнку сказку!
- Слишком прозрачные в ней намёки! - криком отвечает мне она. - Перестань дурака валять, взрослый уже человек! Власть ругать все мастера, а вот помочь ей, направить, сказать, как надо, на это ума и смелости не хватает. Смотри, доиграешься. С этими сказками, как бы тебе того...
- Чего того?
- Не загреметь, по нынешним-то временам.
- А что теперь за времена?
- Грозовые.
- Спасибо, Евдокия Корнеевна, - уязвлённый её упрёками, говорю, - Буду только дома, среди родных их рассказывать.
- И дома не надо. Доиграешься, сказочник.
Позже девушка мне сказала, что её дядя, сын старухи, был каким-то там депутатом. То ли Верховного Совета СССР, то ли уже Государственной Думы в новой России. И с ним случилось именно то, о чём я в сказке про разбойника повествовал. Стал он обличать своих коллег по депутатскому корпусу и его выгнали, лишили статуса депутата. Чем, собственно, и был вызван гнев Евдокии Корнеевны.
И действительно, получилась слишком прозрачная аналогия с разбойником из моей сказки. Я-то об этом не знал, а бесы-то знали и направили моё повествование в нужное им русло.
- С девушкой-то вышел роман? - поинтересовался племянник.
- Нет, не получилось. Дали ей грант на обучение в Канаде и она уехала туда учиться. Может, оно и к лучшему.

24.05.2026 год


Бобыль

Я возвращался в Москву на пригородной электричке. Напротив меня сидел сухощавый, опрятно одетый старичок в жёлтом берете и жёлтом же шарфе, накрученном на шею. Ни дать, ни взять, французский художник с Монмартра. Он то и дело поглядывал на мою правую руку, а точнее, на новенькое, обручальное золотое кольцо, блестевшее на безымянном пальце. При этом одобрительно кивая головой, говорил:
- Молодец, правильно сделал.
На станции «Болшево» к нам подсели молодые люди, парень с девушкой, принялись целоваться. Художник сделал им замечание, и они ушли целоваться в тамбур.
Наконец мой попутчик не выдержал и заговорил.
- Эти, - он махнул в сторону ушедших молодых людей, - жить вместе не будут. У них все чувства напоказ. Вот у меня была любовь, так любовь. Давайте, я вам о ней расскажу.
Сестре дали новую квартиру на станции метро «Ботанический сад». Поехал я к ней в гости. От станции метро надо было пройтись через парк. По дороге к дому заметил гуляющую с пуделем девушку в газовой косынке и сразу же влюбился в неё. Сердце ёкнуло и упало. Пришёл к сестре, то да сё, стал курить у окошка, смотрю, та самая девушка идёт. Подозвал сестру, поинтересовался:
- Кто такая?
- Да это Нинка, соседка моя. Но она РСП.
- Кто? - не понял я.
- Так говорят, - смущаясь, пояснила сестра, - разведёнка с прицепом. У неё пятилетняя дочь, «выкрадок», от замужнего мужика родила. Зачем тебе она? Девушек честных тебе мало, что ли?
Но я её не слушал, у меня в голове родился план. Поселился я у сестры, благо одна комната в её «трёшке» была свободна, сын Антон в армии служил. Стал по утрам и вечерам выгуливать её овчарку Альму. Целый месяц, как проклятый с собакой утром и вечером гулял, но добился результата. Познакомился с Ниной. Узнав, что у неё проблемы с сантехникой, помог кран заменить в ванной. Бочок подтекал, я устранил неполадки. Нина чаем с вареньем меня угощала, расспрашивала о жизни, рассказывала о себе. Сначала приходя к ней, садился поодаль, боялся смотреть на неё, чтобы не выдать чувства. Разговаривал, опустив голову. Затем осмелел, пообвыкся. У Нины пятилетняя дочка Машенька. Я ей конфету шоколадную всегда приносил. Играл с ней. У неё была перчаточная кукла-Петрушка. Всякий раз надену Петрушку на руку и через куклу у девочки интересуюсь, изменённым голосом, чем живёт. А то и сказку расскажу. Очень ей нравилось разговаривать с Петрушкой. Дети любят внимание, любят, когда с ними занимаются. У взрослых, как правило, никогда на это времени нет. А я не торопился, и час, и два, играл с ней в кукольный театр. Всё больше для Нины, конечно. Она смотрела на меня, на то, как радуется дочка и умилялась. Да и девочка полюбила меня, как родного отца. Затем стал устраивать им настоящие концерты, играть на аккордеоне. Принёс свой музыкальный инструмент, он в доме у сестры находился. Антон после меня на нём играть учился. Исполнял вальсы, пел. Нина с Машенькой танцуют, бывало, вместе, под музыку. А когда Нина устанет, Машенька берёт пуделя Стёпку, ставит его на задние лапы и танцует с ним. Он не чистопородный был пудель, смесь с болонкой. Но сообразительный, добрый. Девочка его за передние лапы держит, а он на задних лапах ходит, не устаёт. Часиков в десять, не раньше, Нина уложит дочку спать. А затем ужином меня накормит, поговорим, сидя на кухне и сами в постельку ложимся. На ночь я никогда не оставался. Зачем? Потешимся, я и уеду. Всегда поспевал на пересадку, на последний поезд метро. Так было лучше, как мне тогда казалось. Я был всегда желанный гость. И Нина мне не надоедала. А потом, где-то через год, в наших отношениях случилась перемена. Она стала говорить, что этих встреч ей мало. Дескать, хочется каждое утро вместе просыпаться. Говорила, что когда меня нет, Машенька плачет, спрашивает: «Когда придёт папа?». Я в ответ о свежести чувств, о празднике. А она мне о буднях. Дело в том, что у меня тогда в голове много мусора было. Теперь для меня совершенно чуждые идеи тогда казались разумными. И я их пропагандировал. Что за идеи? Например, что в супружестве близость является обязательной. А это чем-то напоминает проституцию с единственной партнёршей. Хочешь, не хочешь - ложись с ней в постель. Какая после этого поэзия любви? Всё то, что греет, нравится, то есть страсть, поцелуи, чувственные содрогания, - всё исчезнет, растворится. Я перестану вызывать в Нине чувство стыдливости. Такая вот была мура в голове. Сестра неблаговидную роль сыграла. Всё в уши дула, твердила: «Зачем тебе чужой ребёнок. Найдёшь себе ещё сто Нин. Ты молодой, будут у тебя свои дети». Жаль, ума и смелости не хватило согласиться со своим счастьем, идущим мне прямо навстречу. Мы ведь все такие - боимся счастья настоящего. Считаем себя к нему не готовыми. Нам в несчастии удобнее жить, спокойней. Притерпимся, приспособимся. А как жить в постоянном счастье? Это же с ума можно сойти. Разошлись мы с Ниной, а теперь жалею. Так вышло, что лучше её никого не встретил. Всю жизнь прожил бобылём. А вы, гляжу, счастья не убоялись. Недавно женились?
- Да, - признался я и, вспомнив жену, счастливо улыбнулся, - неделю назад свадьба была.
- Поздравляю, - с грустью в голосе произнёс старичок и тяжело вздохнув, отвернулся к окну.

24.10.2024 год


Болгарочка
 
Ваня Иванова, черноглазый бесенок из Варны. Сама была, как мальчишка и научила меня играть в  игру под названием «Сорванец». Это игра в кости. Играют две белые и одна черная, после броска из суммы белых костей вычитается число, выпавшее в черной кости. Мне кажется,  она сама придумала эту игру. Большая была выдумщица. С ней было забавно.
Когда в первый раз я ее раздевал, она на нервной почве говорила мне такие слова: «Срамная баба кричала мне вслед, задирала свои юбки и звала меня в канаву». Уверяла, что сие творчество принадлежит перу русского поэта Александра Блока.
Солнечные зайчики наполняли ее маленькую комнату беспокойным светом. Нам было  хорошо вдвоем.
А еще у нее все было расшито бисером - и кошелек, и сумочка, и даже нижнее белье. Научила меня древнему искусству счета на пальцах. Это не то, чтоб досчитать до десяти. На пальцах я теперь умею и девять тысяч показать. Другое дело, что вы не поймете, да и мне в быту ни к чему такая мудрость. Это тоже была игра. Одна из многочисленных  любовных  игр,  которыми она  владела.
Была она большой любительницей всего индийского. Песен, танцев. Иной раз сама надевала и носила сари. Готовила пряные индийские кушанья. Неугомонная была. Сразу, как только познакомились, дала мне задание подыскать ей квартиру с высокими потолками в центре города.
По профессии Ваня была танцовщицей. Чтобы не поправляться, вместо сахара в чай все какие-то таблетки бросала.
Танцевала для меня в неглиже умирающего лебедя. Понял я в ту ночь бессмертную музыку Чайковского. Понял и полюбил. А, с Ваней Ивановой из города Варны, так и неподыскавшей себе квартиры в центре Москвы, вскоре расстался. Уехала, Ваня домой.

2000 г.


Болтушка

Ксения Бусько была умная, богатая, красивая, но при всем притом, глубоко несчастная в личной жизни женщина. Какое-то время мы вместе работали и даже  жили. Жили так, как живут соседи в коммунальной квартире – была общая кухня.
По утрам Ксюша была сама собой, естественной, томной, приятно было смотреть на нее,  не защищённую косметикой и нарядами. И потом, по утрам она была молчалива. Молча, сварит кофе, сделает  бутерброд и уйдет. А по вечерам, словно бес в нее вселялся, болтала, не умолкая. Принималась рассказывать о своих женихах.
То, это преследующий ее везде и всюду моторист со спецкатера премьер-министра, где она была в качестве приглашенной переводчицы и познакомилась с ним. Будто этот моторист ей звонит, поджидает на улице, а она уже, что только не перепробовала, чтобы он от нее отстал. Говорила, что замужем, что дети есть - не помогло. Просила брата позвонить мотористу, тот звонил, разговаривал с ним, все напрасно. Она уже и с психологом своим о мотористе беседовала.
Слушал я Ксюшу, а про себя думал: «Либо все это выдумка, либо ты сама сумасшедшая. Ведь к здоровым людям психи не пристают. Психи ищут таких же ненормальных».
То, это какой-то владелец приисков, который настолько богат, что его не интересует сколько, что стоит в цифрах. Требует, чтобы с помощью пальцев ему показали толщину денежной стопки. Тоже, на мой взгляд, выдумка.
Итак, слетая с ее языка, проходили передо мной  бесконечной чередой тысячи Ксюшиных знакомых. И все приговаривала при этом: «Ты только не подумай. У меня с ними ни с кем ничего не было». 
Говорила:
- Мы с тобой друзья, - и тут же поясняла, - но если  будешь себя хорошо вести, то со временем…
И не договаривала. Дескать, додумайся сам. И я додумался: «Хорошо себя вести» - это у Ксюши означало - домогаться.
Я, конечно, все видел, понимал ее переживания, связанные с тем, что я к ней «не лезу». Понимал, но предпочитал придерживаться проверенной тактики, то есть держаться на расстоянии от коллег по работе. А в быту мы были добрыми соседями, хорошими друзьями. А если быть предельно откровенным, скажу так. Поменьше бы болтала про  бесчисленные знакомства, глядишь, давно бы получила, чего хотела. А то рассказывает:
- Подруга шла ночью по городу, подъехал пьяный милиционер на «козлике», предложил подвезти ее. А у подруги пять лет никого не было,  и в ту же ночь она милиционеру отдалась. И вот с тех пор подруга всячески подкупает милиционера, за уши тянет под венец. А тот упирается. Обещала, если он к ней приедет, на Новый год подарить ему новую стереосистему. Не приехал. Так теперь у нее в квартире стоят две стереосистемы. Покупала ему однокомнатную квартиру, не польстился, соблазняет теперь трехкомнатной.
Удивлялся я в этом Ксюшином рассказе двум вещам. Во-первых, тому, насколько же глупой должна была быть ее подруга, предлагая все эти «коврижки» за то, чего, в принципе ни покупать, ни продавать нельзя. А во-вторых, тому, какие, оказывается, есть у нас капризные и привередливые милиционеры.
И от всех этих ее бесконечных басен у меня шла кругом голова. Я не хотел, не желал ничего подобного слушать, а она все рассказывала и рассказывала мне о своих похождениях и о похождениях подруг.
- Пора рожать, - как-то сказала мне Ксюша, - и совсем необязательно при этом замуж  идти.
- Да, - говорю, - но чаще всего интересным положением и приневоливают к женитьбе.
- Не очень-то вас, мужиков, этим приневолишь.
Я подумал и согласился с ней. В этом, возможно, была она права.
Все у Ксении было: красота, богатство, положение в обществе, интеллект, даже чувство юмора. В ее арсенале имелась тысяча басен и столько же побасенок, но, к сожалению, не было ни одной душевной истории, за которую можно было бы ее полюбить.
А так бы я сдался. Даже с удовольствием.

2000 г.


Большая рыба

Чтобы как-то развлечь своего приунывшего деда, Сергея Матвеевича Полозова, я в прошедший выходной заводил ему песни Муслима Магомаева, Марка Бернеса. Дал послушать сборник шуточных песен Владимира Высоцкого. Дед слушал песни рассеянно, но когда услышал фразу: «Ходят сплетни, что не будет больше слухов, ходят слухи, будто сплетни запретят», - встрепенулся, ожил.
- Знаешь Володька, а ведь сплетни совсем не безобидная вещь, - заговорил он, - После войны мы долгое время жили в бараках и общежитиях. И помню, брат мой, Василий в выходной день на Клязьму на зимнюю рыбалку собрался. В пятницу отец наш Матвей Иванович смотрел «Международную панораму» и ведущий программы, политический обозреватель, в заключение передачи, угрожая намёком блоку НАТО, сказал красивую витиеватую фразу. А именно. «Они, то есть блок НАТО, любят половить рыбку в мутной воде и гордятся тем, что считают себя удачливыми в кавычках рыболовами. Но они забывают о том, что большая рыба, такая, как Советский Союз, и на берегу может откусить рыбаку голову». Родителю эта фраза понравилась.
Утром в воскресенье, по субботам мы тогда работали, Василий стал собираться на рыбалку, надел тулуп, обулся в валенки, а отец ему на общей кухне общежития в дорогу возьми да скажи:
- Вася, будь осторожен. По телевизору сообщили, что один поймал большую рыбу, так она ему уже на берегу откусила голову.
- В Клязьме такие рыбы не водятся, - успокоил его сын и уехал рыбачить.
Слышавшая отцовское наставление, мать заплакала. Вышедшая на общую кухню соседка Нюра у неё осведомилась:
- Что убиваешься, Акимовна?
- Да сын поехал на рыбалку, а там одному рыбаку рыба голову откусила.
Нюра оделась и отправилась за хлебом в магазин. Продавщица Дуся у неё полюбопытствовала, какие есть свежие новости. То ли Нюра не расслышала, что ей мать сказала, толи сама додумала, за ней это водилось, короче сообщила она подруге следующее:
- Ваську Полозова знаешь? Так вот, поехал рыбачить и видимо, до речки не дошёл. Знать, катался с деревенскими на мотоциклетке по гололёду, упал и о телеграфный столб ударился. Она так и отлетела.
- Кто отлетел? - не поняла Дуся.
- Ну не вывеска же с изображением черепа и словами «не влезай - убьёт». Голова у дурака отлетела, - в раздражении крикнула Нюра.
- Свят-свят-свят еси боже, - забожилась Дуся. - Горе-то какое.
- О чём я тебе и толкую. Вышла утром на кухню, а Акимовну не узнать,  вся в слезах. Интересуюсь, что такое. Отвечает, поехал Василий на рыбалку и там оторвало ему голову.
А на рыбалке у брата своя история, провалился под лёд. Но ловил он рыбу недалеко от берега, не утонул, только промок. Остался у знакомых в селе сушиться и отогреваться самогоном. А телефонов тогда не было. Мог бы телеграмму дать, телеграф у них на почте работал. Да ему, вроде, как и не к чему. Пьёт самогон, греется, лечится. День, другой проходит, его в Москве всё нет и нет. Родители стали волноваться. Он попросил какого-то москвича передать родителям,  что промок и задержится, но тот то ли адрес перепутал, - не передал.
Отец в полном неведении о судьбе своего сына идёт во вторник в магазин. А Дуся вся в слезах, отпускает ему водку бесплатно.
- Это по какому же поводу? - удивляется Матвей Иванович.
- Помяни Васеньку, - говорит продавщица. - Догонялся на мотоциклах, будь они прокляты.
В среду брат вернулся домой, а там уже все в слезах, справляют по нему поминки.
- Надо было эту вашу Нюру, за такие сплетни, к уголовной ответственности привлечь, - вырвалось у меня.
- По совести оно, конечно, так. Много горя она всем принесла. Да жизнь прожита, что уж теперь говорить, - заключил дед и, посмотрев на меня, улыбнулся.

25.05.2026 год


Будем радоваться

К художнику Золотокопытину подошёл сосед Карпов и, краснея, сообщил:
 - Антон Анисимович, ваша жена, Катерина Васильевна, вам изменяет. Кавалера её зовут Сергей Любомудров, молодой парень, наш новый водопроводчик.
- Молодец, - пожимая руку доносчику, сказал художник.
- Да, я  по дружески, по-соседски, - с соболезнованием в голосе, зашептал Карпов. 
- Я говорю, какой молодец этот Любомудров. Мою работу делает. Я конечно  перед женой виноват. Весь в работе, в замыслах. Да, ещё и подхалтурить надо, денежку заработать, что бы семью содержать. А на Катеньку  ни сил, ни времени не остаётся. И какая же она  умница. Чтобы не скандалить, не трепать мне нервы нашла выход из  положения. Насладилась с водопроводчиком, и должно быть уснула после этого сладким сном. Проказница.
- Да, вы что? Глумитесь?
- Ни чуть. Вот вы, Олег Андреевич, и сами жену не ласкаете и строго следите за тем, чтобы её  со стороны никто не приласкал. Поэтому у вас в семье бесконечные ссоры. Жизнь друг другу омрачаете. Но, вернёмся к моей семье. Конечно случившееся не норма, а исключение. Но относиться к этому  надо  философски. У нас, у мужчин, великие замыслы, мечтаем мир спасти, никак не меньше. За реализацией этих замыслов частенько забываем жену поцеловать. А ведь это смысл жизни любой женщины - быть целованной. Она и вам, ручаюсь, не раз приглашения делала. Вот почему вы так возмущены? Отчего с таким трепетом о измене моей жены сообщаете? Вы, наверное, и сами были бы не против оказаться на месте Сергея Любомудрова. Совесть помешала. Передо мной не удобно. Да, и перед своей женой стыдно. Жизнь, милейший Олег Андреевич, так сложна, из таких противоречий соткана. А  семейная  в особенности. Так, что я давно для себя решил. Чтобы не случилось буду всё встречать с пониманием.  Всё прощать. Запрещать-то всё одно бессмысленно. Злиться, кричать - глупо. Только людей смешить. Так, что будем радоваться. И за жену, и за водопроводчика Любомудрова, и за себя, совестливых и находчивых. 
Золотокопытин  приобнял на прощание Карпова и отправился к  семье.
- Как то это не по-русски, - Сказал Олег Андреевич ему в след. - Мир меняется, и люди становятся непредсказуемыми.

2012 г.


Будни взрослой женщины

Ирина Улыбкина весь выходной день провела дома, занималась хозяйством. Убиралась, готовила, ухаживала за больной матерью. В понедельник, после работы, решила заглянуть в гости к возлюбленному, Виктору Поливанову, жившему этажом выше.
Не успела нажать на кнопку электрического звонка, как её остановил сосед Поливанова по лестничной площадке Василий Веденеевич Струнка.
- Иришенька, можно с тобой поговорить, - медовым голосом обратился к ней старик. - Я хочу признаться, что влюблён в тебя без ума.
- Я это вижу, Василий Веденеевич, и ценю, - снисходительно отреагировала девушка.
- Не смейся надо мной, Иришка. Я говорю серьёзно. Я серьёзный человек, слежу за своим здоровьем, опрятен. Готов хоть сейчас взять тебя в жёны. Знаешь, по нынешним временам это надо ценить.
- Я ценю.
- Ты же догадываешься, что твой пьющий сожитель, если, не дай бог, что-нибудь с тобой случится, - бросит тебя. А я не брошу, знай об этом. Поговори с Виктором, он человек прямолинейный, - подтвердит мою догадку.
- Даже если и так. Я люблю его, мне с ним хорошо.
- Но это неправильно. Это не может продолжаться долго. Он рано или поздно оставит тебя. И я хочу, чтобы ты знала. Я всегда тебя возьму, всякую. Даже если ты от него забеременеешь.
- Буду иметь в виду.
- Можно с тобой поделиться  мыслями?
- Если только недолго.
- Я постараюсь быть краток. Вот сижу я и думаю. Нашей стране не хватает сто пятьдесят миллионов человек. При этом всем тем, кто хочет приехать в нашу страну, ставятся препоны. Даже русских людей из так называемого ближнего зарубежья не пускают, не говоря уже о самих гражданах бывших советских республик. Обозвали их мигрантами, сделали людьми второго сорта. Разжигают межнациональную вражду. Говорят, что американцев, которые всё это нам устроили, выгнали из России. А порядки-то, которые тут американцы у нас завели, остались. И что теперь с этим делать? И по всем судам и в СМИ такая практика. Если преступление совершил русский, говорят, преступник Иванов. Если преступление совершил узбек или таджик, говорят: «Мигрант. От них все беды». Всё это уже не раз проходили. На одни и те же грабли в сотый раз наступаем.
- Полностью с вами согласна. У вас всё?
- Всё, - с неохотой сказал Струнка и добавил. - Помни про моё предложение руки и сердца.
Не успела Ирина войти к Поливанову, как тот у неё поинтересовался:
- Как выходные провела?
- По хозяйству вертелась, - снимая верхнюю одежду, докладывала Улыбкина. - Наварила огромную кастрюлю щей. Получилось до самых краёв.
- Это плохо? - поинтересовался встревоженный Виктор.
- Это хорошо, - поспешила его успокоить Ирина, - Я люблю, когда вкусной еды много.
- Значит поговорка: «Большому куску рот радуется» - права?
- Да, права.
- Тогда знаешь что? Садись-ка за мой письменный стол поудобнее, бери ручку, лист бумаги и пиши.
- Что?
- Не что, а куда. Я продиктую.
Ира послушно села за стол, пододвинула к себе лист бумаги, взяла в руки шариковую ручку и вопросительно посмотрела на Виктора.
- Готова? Пиши. Москва. Фольклорный центр. Ответственному секретарю. Успеваешь?
- Да.
- Текст такой. Слышала, есть поговорка: «Большому куску рот радуется». Примите подтверждение з.п.т. Улыбкина т.ч.к.
- Да ну тебя, - отбросив ручку, засмеялась Ира. - Ты насмешник. У тебя не поймёшь, когда ты шутишь, а когда говоришь серьёзно.
Сели ужинать, за ужином Улыбкина стала жаловаться любовнику на племянника:
- Ну, что ты будешь с ним делать? Я и с сестрой уже ругалась-переругалась. Слушать меня не хочет, оправдывает сына, говорит: «Чего хорошего, если на первой встречной женится?». Говорю: «Да какая первая встречная? Он же, как кобель, каждый день новую ведёт!», - «Пусть водит. Ты тоже и с тем и с другим по молодости спала. И ничего с тобой не случилось». Говорю: «Ну, во-первых всё у меня было по-другому. Если что с кем и было, то только по любви. Да и мама мне постоянно говорила: ”Ира, береги честь! Честь для девушки самое главное! Нужно выходить замуж, нужно рожать детей”. А ты что сыну говоришь? ”Всё нормально, давай, води”. Вот он и водит. Слово матери для ребёнка, это как слово Бога. Мать после Бога для него первый человек. И если мать ему даёт добро на разврат, то что же ему остаётся? Он, наверное, думает, что так и надо. А если бы ты его учила правильным вещам, то он бы таким не был». Я устала с сестрой на эту тему говорить, устала спорить. Я-то по профессии педагог и знаю, что всё это его  погубит. А она не хочет видеть этого, об этом не думает. А Сергей, он талантливый. Он на всех школьных олимпиадах призы брал. А тут вдруг скатился до скотского  состояния.
Поливанов, устав слушать жалобы, подошёл к любовнице, взял её на руки и отнёс в постель. И через непродолжительное время, сама Ирина под воздействием ласк любовника, опустилась до животного, можно сказать скотского состояния и, забыв обо всём на свете громко застонала и завывала, как дикий зверь.
Прощаясь с Виктором, она сказала:
- Василий Веденеевич меня сегодня подстерёг у твоей двери и сделал предложение руки и сердца. Говорит, что не бросит меня в беде. А ты бросишь?
- Не знаю. Да и он врёт. Все эти обещания, клятвы… Как вы, женщины, легковерны.
- Мне было бы приятно, если бы такие слова говорил мне ты.
- «Ах если б знать, как долго жизнь продлится и что нас ждёт на жизненном пути», - запел Поливанов и поцеловав Иру, выпроводил её за дверь.

2.02.2026 год


Бунтарь

Днем я спал, ночью бодрствовал. В будни отдыхал, в праздники работал. Зимой ходил в летней одежде, а летом в зимней. Ненавидел любую власть и презирал все мыслимые и немыслимые законы.
Моей любви искали умные, богатые, красивые женщины. Но я, всем  наперекор, женился на нищей, уродливой дуре. С ней было невозможно прожить и одного дня. Я же заставил себя жить с ней в течение десяти лет. До тех пор, пока сама меня не бросила.
Все всегда я делал наперекор. Черное называл белым,  белое черным. За добро платил злом, а за зло, чтоб не быть последовательным, и чтобы враги не смогли понять моей логики, еще большим злом.
И теперь я задаю себе только один вопрос. Зачем так глупо, так бездарно я прожил  свою жизнь? Почему все делал шиворот навыворот? Нет, идея, конечно, красивая быть революционером. Но зачем мне, все это было нужно? На что, потратил я лучшие годы свои? Мечтал прокричать на весь мир: «Бунтуйтесь!». Все это глупо. Но,  годы уже не вернуть. 

1995 г.


Бытовуха

Участковый Кондрашин разбирал дело соседей, подавших друг на друга жалобу. Опрашивал одного из потерпевших.
- Как было дело, Сергей? – Спросил он Гусева.
- Ко мне пришел Прошкин и стал звать на улицу. Якобы машину помочь ремонтировать, а на самом деле водки хлебнуть. А моя с ним сцепилась. Говорит, у Сергея и дома дел хватает, никуда его не пущу. И тут произошло  интересное. Слушаю я, как они спорят, и вдруг вижу, на моих глазах, они превращаются в чертей. То есть самым натуральным образом. На голове  рога растут,  говорят на своем,  лукавом языке.
- Опустим мистику. Из-за чего вышел спор, перешедший в драку?
- То-то и оно. Сосед говорит моей жене: «Я погублю этого праведника». А она ему: «Нет. Я погублю». И на меня смотрят. Ну, и чего мне было ждать? Схватил сковороду, что под руку попалось,  и кинулся, жизнь  спасать. Помирать - кому ж охота?
- Чего вы только, алкоголики, не придумаете.
- Истинный Бог, Сергей Сергеич, так все и было.

1995 г.


В мастерской

С художником Финистом Добряковым в его мастерской мы как-то пили всю ночь. К утру живописца потянуло на лирику.
– Хочется гармонии, согласия, доверия, - говорил Финист. - Природа щедра и бесконечно добра. Вот смотрю я на эти фрукты, лежащие на блюде, два персика, местами розовые, местами жёлтые, местами оранжевые, рядом с ними три сливы фиолетовые, две из них блестящие, одна матовая. Оранжевый мандарин блестит так, словно маслом намазан, рядом гроздь зелёного винограда. На всю эту красоту смотреть не насмотреться. Вы никогда не задумывались над тем, почему человека так тянет к красоте? Я думаю потому, что в красоте ответы на все вопросы, в ней жизнь, нравственное здоровье, спасение. Тут есть ещё один интересный момент, важное замечание. Я думаю, если есть у человека потребность в красоте, значит, он здоров и на верном пути. В нём есть потребность правды, здравого смысла. А есть люди, в которых нет этой потребности и даже наоборот, заложена программа: «Потребность неправды. Потребность в отсутствии здравого смысла». Помню, приехала сестра с сожителем Мишей Сорокиным ко мне на дачу. Привезли с собой мотоблок, саженцы смородины. Стали на мотоблоке поднимать целину и сажать в траву и глину обречённые на смерть растения. Вели они себя у меня на даче, как хозяева. Этот Миша Сорокин без спроса спилил липу, посаженную покойным отцом. Обещал построить теплицу, заменить завалившийся забор, поменять железные листы на прохудившейся крыше - но передумал. Стал пить водку, жарить шашлыки и мечтать о том, по какой цене он будет продавать плоды с тех саженцев, которые он посадил. У человека психология потребителя, - съесть, выпить, повеселиться. Сделать вид, что занимался делом, трудился, помог. Эти люди не живут, а притворяются, не помогать он приехал, а вредить. И прогнать нельзя, с сестрой жил. «Ты липой не топи, не жги её», - учил меня Миша. - «Из неё можно разные поделки делать, ложки вырезать». Говорю: «Если она тебе нужна, забирай». Сорокин вздрогнул, как бы не понимая, о чём я говорю. «Сам будешь вырезать, ты же художник». Я ему повторяю: «Вырезать я ничего не буду. Если липа тебе нужна, забирай». Миша посмотрел на меня, как на дурачка и только тогда я понял, что мы рассуждаем в разных плоскостях. Не была нужна ему никакая липа, равно, как не собирался он получать урожай с несчастных саженцев, воткнутых в глину. И забор делать он не думал и крышу перестилать не хотел. Ему от меня нужно было только одно, чтобы я подыграл ему и похвалил его фантазии. Что же касалось дел практических, - всё это не вызывало в нём ни малейшего интереса. Вот дворец с резными башенками купить в Карелии, а вместе с этим печь хлеб для всего города в собственной пекарне, - это да. Или сделать станок, который делает из необтёсанной лесины аккуратные брёвнышки – тоже здорово. «Да» всему тому, что за Кудыкиными горами, а то, что под руками, - это не интересно. Это быт, это пошло.
Кое-как сестра от него отделалась, нашла себе другого мужика, вышла за него замуж. Но этот Миша с замужеством сестры не пропал из моей жизни. Он ко мне прилип, как банный лист. И почему-то считал, что в его размолвке с моей сестрой виноват я, и поэтому ему что-то должен. Хотя ничего, кроме неприятностей, наша семья и я лично от него не знали.
Миша жаловался, что не может найти работу. Я предложил ему на время, пока с женой съезжу в отпуск, пожить осенью у меня на даче, на правах сторожа. Сорокин на это ответил: «Плати вперёд и уезжай на всё лето», - «Не надо сторожить летом, надо в сентябре». Миша сказал, что в сентябре не сможет, занят. Я обратился с этой просьбой к другому человеку. Наступила осень. Сорокин звонит по телефону и говорит небрежно: «Где ключи от загородного дома?», - «У человека, которого я нанял в сторожа», - «Постой! Что за дела? Ты же со мной договорился», - «Я действительно тебя уговаривал, но ты отказался, сказав, что в сентябре занят», - «Занят? Да не мог я такого сказать. Кому ты лапшу на уши вешаешь! Я и слов-то таких не знаю», - «А вот послушай запись нашего с тобой разговора». Я включил диктофон. «Так ты что же, записывал то, что я говорил? Ну, ты даёшь!».
Уличённый во лжи Миша обиделся на меня ещё сильней и бросил трубку. Ну, что это за люди? Как их понять?
Говоря всё это, Финист водил краем пустого стакана по своему подбородку, поросшему жёсткой щетиной, отчего раздавался почти что металлический звук в утренней тишине его просторной мастерской.
Я молча слушал художника, не зная, что ему на это ответить.


В мрачном свете

Врач Коновалов пришёл в больницу на дежурство. К нему сразу подбежала старушка Пустыркина.
- Иван Петрович, спасите, всё у меня болит. Обострились и геморрой и гайморит.
- Дайте мне хоть переодеться, Вера Семёновна, - взмолился Коновалов, - у меня ещё даже смена не началась.
Пустыркина, извинившись, убежала. А Иван Петрович, войдя в кабинет, уселся за письменный стол и задумался над тем, правильно ли он выбрал свою профессию.
«Такое ощущение, - размышлял Коновалов, - что и государство, и больные считают меня во всём им обязанным, чуть ли не их должником. Вследствие чего государство платит сущие копейки за мой каторжный труд, а больные никогда не благодарят. А если и подарят коньяк или коробку конфет, всё это главврач отбирает. Строго-настрого запретил принимать подношения. Мотивировал это тем, что заведующий хирургическим отделением спился и в своей же больнице лечится теперь от алкоголизма. Сам же, между тем, пользуясь служебным положением, занимается развратом. Спит с медсёстрами и пациентками. А нам, простым смертным, что остаётся? Остаётся только одно - потихоньку сходить с ума».
Отправляясь на работу, Иван Петрович встретил у подъезда мальчишку-соседа. На его вопрос: «Как дела?», тот ответил: «День прожит зря. Хотел сходить в кино, но не попал».
«А у меня вся жизнь прожита зря!», - обречённо заключил врач, переоделся и пошёл осматривать больных.

27.02.2026 год


В ресторане

В грязном привокзальном ресторане сидели два приятеля, мужчины средних лет. Один маленький, толстенький, белокурый, розовый, как поросёнок. Другой, в противоположность ему, высокий, худощавый, с волосами чёрными, как смоль.
- За собой не следит, пол не метёт, не моет, - говорил белокурый товарищу. - Еду не готовит, не работает. Ни друзей, ни подруг у неё нет. Принесла с улицы больных кошек. Я этих кошек и лечу, и кормлю, и горшки за ними убираю. Интима не спрашивай, супружеского долга не отдаёт. Приходится на работе восполнять этот пробел, добирать недополученные дома нежности.
- Это ещё что, - перебил его чернявый, -  А вот моя «стрекоза» на трёх работах зачем-то работает. Всё денег ей мало. Подруг и знакомых целая свора. Каждый день новый наряд надевает. Мне ничего по дому делать не позволяет. Лежу на диване, как узник совести и телевизор смотрю. Сама готовит, стирает, ковры пылесосит. За собой следит с такой тщательностью, словно у неё на работе десять молодых любовников. Волосы красит, ногти красит и на руках и на ногах. В бассейн два раза в неделю ходит, к массажисту три раза в месяц. Каждый день у неё занят. То в театр тащится, то в консерваторию бежит. То день рождения у подруги Вали, то сорок дней у бывшего начальника Ивана Ивановича. А главное, от этой бесконечной суеты не устаёт. Ночью требует нежности и ласки. Специального, прозрачного, белья целый ворох накупила. Одних чулок на резинке разных расцветок десять пар. Ты, вот, говоришь, что на производстве занимаешься «непотребством». Вот и моя, должно быть, на работе «лакомится». Раскочегарят её там, она домой прибегает, как ошалелая и меня тормошит, чтобы я добавил пару в её машину. А я уж видеть её не могу, в этих её нарядах бесстыжих. Я смертельно устал от её затей.
Молодая официантка Люся Нянькина, четвертый раз меняла им пустой графин водки на полный. Как поняла она из обрывков подслушанных разговоров, собутыльники жаловались на своих жён.
Передав услышанное поварихе, Люся в сердцах сказала:
- Честное слово, Марья Васильевна. Не поймёшь, что мужикам надо.
Повариха грустно улыбнулась и ответила:
- Детей, знать, нет, ни у той, ни у другой. Вот бабы и бесятся. А у меня пятеро спиногрызов, успевай только поворачиваться. Нет времени рассуждать, да жаловаться. Ой, Люсь! Смотри, твои пятый графин требуют. Неси. Пусть упьются до поросячьего визга. Ты же им не жена, в конце концов, чтобы сказать «хватит».

7.04.2025 год.


В шаге от счастья

Зовут меня Геннадий Николаевич Вислогузов. Вот вам моя история. Пришёл из армии, работал какое-то время грузчиком в Западном речном порту. Затем меня пригласили в милицию и предложили поработать участковым. Техникум я ещё до армии окончил, этого образования тогда было достаточно. Дали сразу звание старшего лейтенанта. Начальник мой Борис Петрович Анчуткин предупредил: «Деньги будут совать, бери и делись со мной. С бабами будь осторожен, можешь заразу подцепить. В первом случае я тебя всегда прикрою, но от поганых болезней защитить не смогу». Работа с населением тяжёлая. Через день ко мне в приёмную приходила сумасшедшая старуха, Зинаида Савельевна Белоцыца, жаловалась на соседа, Бздунова. «У него в комнате живут слон, бегемот, жираф и питон», - говорила она приглушённо. Я объяснял ей, что подслушала она радиопостановку, с участием означенных ею зверей. «Вас не смутило, что они разговаривали по-человечески?», - спрашивал я старушку. «Не смутило. Может, он дрессировщик и научил их говорить. Об этом вы не подумали? А что, если слон с бегемотом вломятся ко мне? А питоны, говорят, из унитаза вылезают и проглатывают человека. Я с тех пор, как он зверей завёл, в уборную уже и заходить боюсь. Примите меры, а то я до самого верха дойду, найду и на соседа, и на вас управу». Были, конечно, у моей работы и положительные стороны. Так сказать, преимущества, которыми я пользовался. Жила на моём участке в квартире умершего старика семейная пара без прав и прописки, Сергей Иванович Дохлик и Нина Владимировна Бабельянс. Я на это беззаконие закрывал глаза. Денег у них не было, чтобы мне за «слепоту» платить. Зато всякий раз, когда я приходил к ним, глава семейства ставил мне бутылку, а потом уводил детей и сам уходил вместе с ними на кухню. А я спал с его женой, Ниной Владимировной. И они меня ещё благодарили, руки целовали, благодетелем называли. Я понимал, что это низость и скотство. Но когда тебе сами наливают и «даёт» красивая, порядочная женщина, от этого, сами понимаете, трудно отказаться. А погорел я на сумасшедшей старухе. Умерла Зинаида Савельевна. Мы с начальницей ЖЭКа в её комнате нашли целый клад. Было там и золото, и камни драгоценные, и много денег. Сокровища мы поделили пополам. Шеф мой Анчуткин накануне этого события сделал мне при всех выволочку, я разозлился и из полученного богатства ему ни полушки не дал. Воспользовавшись напряжённой обстановкой в рабочем коллективе, я сыграл роль обиженного и из органов уволился. Переехал в другой район, снял квартиру, хотел уже выкупить её у хозяина и жениться на Нине Владимировне. Но Борис Петрович каким-то образом прознал про клад, воспользовался связями в МВД, арестовал меня и посадил в кутузку. Грозил реальным сроком заключения на долгие годы. Девять месяцев я крепился, прикидывался дурачком, мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю, а потом сломался. За свободу заплатил богатством, которое взял у покойной старухи. Все деньги Анчуткин выскреб и вышвырнул меня вон без единого гроша. Остался я гол, как сокол. И про Нину Владимировну приходилось только мечтать. А счастье было так возможно.

7.04.2026 г.


Валентины

В моей молодой бесшабашной жизни, оставили след три Валентины.
В Вале Тихомировой было что-то от годов пятидесятых. И лицо, и тело, и  манера одеваться. Может мать пародировала, может бабку. Но ей это шло. Лицо было простое, без прикрас. И лоб, и нос, и губы – всё обыкновенное. А вот глаза! В них находилось то самое ретро. Сам взгляд был приветом из тех времён. Ну, и конечно причёска. Две косички без лент, спадающие на лацканы пиджака, очень напоминающего мужской, перелицованный. И юбочка строгая, и туфельки строгие. Самые обычные. И говорила просто,  без затей. И жила бесхитростно. Без двойного дна, вся, как на ладони. Ясная.
Дома фикус, огромный, в кадушке. Листья блестящие, словно маслом растительным натёртые. Сантиметров по двадцать каждый. Круглый стол, матерчатая скатерть, пол дощатый. Обычные широкие доски, выкрашенные в жёлто-оранжево-коричневый цвет. На стене фотографии родни. Стулья деревянные  старинные. Но, прочные, сто лет ещё прослужат. 
С ней было просто. Всё просто. Она была, как воздух к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. К ней всегда, в любое время, в любом виде можно было прийти. И приютит, и накормит, и денег на дорогу даст. Бессловестная была. Жилы не тянула,  признания не вымогала. Не говорила: «А, помнишь? Ах, не помнишь! Так, я тебе напомню». Умница. На таких стояла и стоит Россия.
Пришёл к ней как-то, а она беременная.
- Мой? - С испугом и тайным трепетом,  спросил я.
- Ну, тебя же не было, - как-то  кротко ответила она.
И я успокоился, повеселел. Выпил, покушал, переночевал и ушёл не прощаясь. Больше к ней не ходил.
 И было ещё две Вали. Причём встречался с ними  одновременно.
Валентина Владимировна Мах, когда-то была моей учительницей химии. Сутуловатая, лопатки вместе соединены, руки держала в стороны. Ну, точно, ни дать ни взять, человек с речки или от колодца идет, воду несет, вот только  ведер с водой в руках не хватало.
Страстная была до безумия, искала меня повсюду и, как ни странно, находила.
И Валя Колесникова, так же со школой связанная. Ученица выпускного класса. Я к ней долго не прикасался, держал на расстоянии. Она мне по этому поводу даже истерики закатывала. Дескать: «Не любишь».
Знакомство с Колесниковой было романтическим. Я в тот день был  сильно пьян и как там в сказке? На больного льва даже шакал нападает? Так вот, шакал был не один. Шакалов было много. Обычная шпана, подвыпили, раздухарились, а тут навстречу я –  «тепленький». Ну, и слово за слово. Понеслось. Руки у меня ватные, ноги ватные, свалили с ног и били. Тут и появилась моя спасительница – вступилась.
Шпана оценила девичий  порыв. А, может сами испугались того, что делают. В общем, отстали. Помогла мне Валя встать, дойти до дома. Помогла помыться, покормила. Помню, все лицо зеленкой измазала, раны прижигала. После этого с неделю носа  на улицу не мог показать. Зеленый был, как Фантомас.
Хорошее было время, приятно вспоминать.

2002 г.


Великан

- Говоришь,  делать добрые дела. А с чего начать?
- С мысли. Сначала подумай о том, что хочешь помочь. Не для выгоды. Не для славы. Не себе - вот главные слова. И  Бог даст  силы сделать доброе дело.
- Помыслить? Не глупо.  Но  как ты к этому пришёл? Когда?
- В юности. Сон видел. Чёрная пустыня бескрайняя, холод, ветер и на всём этом пространстве, как тени, толпы мечущихся людей. Напуганные, в лохмотьях. Один из них подбегает ко мне и говорит: «Надо бежать. Тьма сгущается. Это не туча. Это летит огромная чёрная птица, которая склёвывает всё, что движется». Я рассмеялся. «Наоборот», - говорю, - «надо стоять  на своём месте». «Как не бежать? Страшно» - твердит он своё. «Так склюёт же?», – Недоумеваю я. – «Ты же это знаешь!». «Все это знают. Но невыносимо. Понимая, что глупо, все пытаются скрыться бегством. Для того, чтобы выстоять, нужно иметь стержень. А у оказавшихся здесь  стержня нет. Поэтому бегаем и нас склёвывают». «Бедные, - подумал я, - надо, за них заступиться. Помочь». И только так подумал, стал расти и, прямо на глазах, превращаться в великана. И зловещая птица из монстра превратилась в безобидного воробушка, испугавшегося взмаха моей руки. Стоило только подумать о том, что сделаю доброе дело, как оно уже сделалось. Так и в жизни  всё происходит. С Божьей помощью всё просто.

2010 г.


Великодушие знаменитости

Молодой начинающий писатель Алексей Пробкин ни свет ни заря, по актёрским меркам, в одиннадцать часов утра, заявился на квартиру к знаменитому народному артисту России Всеволоду Всехватову.
Знаменитость открыла ему дверь и скрылась в глубине полутёмной комнаты. Пробкин нерешительно последовал за ней. Только он раскрыл было рот, чтобы сообщить о причинах своего визита, как у артиста зазвонил мобильный телефон.
Всехватов взял трубку, молча выслушал говорившего, а затем хриплым, известным всей стране баритоном, ответил:
- Я больше не намерен брать заказы на корпоративные выступления. Да, устал. Однако, согласен провести поминки в ближайшие дни. Две недели у меня свободны. Гонорар три миллиона рублей за сто гостей. Да, вы не ошиблись, за корпоратив я брал полтора миллиона, а за поминки, вы не ослышались - три. Три миллиона. А потому что на корпоративах я и сам веселюсь, и других радую. А на поминках придётся скорбеть и выжимать слезу из глаз родственников покойного. Именно поэтому три. Да, это моё последнее слово. Это ваше право. Думайте.
Артист бросил замолчавшую трубку на столик и, обращаясь к Пробкину, поинтересовался:
- Чем могу служить?
- Видите ли, я начинающий писатель.
- Очень приятно.
- Написал юмористические рассказы.
- Поздравляю.
- Дело в том, что мне нравится тембр вашего голоса, и я хотел бы, чтобы вы их озвучили. Вот только со средствами у меня не так чтобы очень.
Артист ободряюще подмигнул литератору и сказал:
- Не переживай. Сделаем всё в лучшем виде.
- А?
- И денег не возьму! Если только за бутылочкой сейчас сбегаешь.


Венец творения

- Не надо спорить, - говорил Плахов, - все знают, что тяга к сытости сильнее, чем тяга к плотским наслаждениям. То есть голод сильнее тяги к удовольствиям. На голодный желудок думаешь только о том, чтобы где-то чего-то добыть и съесть, а о бабах в этот момент и не помышляешь.
- А вот и нет, - возразил Вохлаков, - наука против тебя. Недавно ученые медики, люди в белых халатах, провели эксперимент. Подсоединили к мозгу подопытной крысы два проводка. А эти проводки в свою очередь подвели к двум педалям. Нажмёшь на первую педаль и та часть мозга, что отвечает за плотские наслаждения, получит порцию приятных ощущений. А нажмёшь на вторую педаль, в организме появится ощущение сытости.
- Ну и что?
- А то. Крыса, как нажала лапой на педаль, отвечающую за плотские наслаждения, так лапу с неё и не убрала. У неё от голода и зубы выпали, и шкура облезла, а она всё держала лапу на этой педали и не хотела убирать.
- Но человек же не крыса. Для крысы или свиньи, может, удовольствие и превыше всего, они же животные до мозга костей. А человек - создание божие, венец творения. У него похоть на последнем месте, а на первом молитва и сытый желудок.

1998 год


Веселуха

Константин Мамалыгин вышел из метро и сразу заметил своего деда, Пантелея Мелентиевича Износкова. Старик стоял у деревянного ящика, на котором был разложен его немудрёный товар и голосом артиста Качалова вещал на всю округу:
- Не проходим мимо. Покупаем чудо-стельки, дающие стопроцентное здоровье уже после первого применения. Электрические стельки «Вито» неотступно вводят в ваш организм животворящую силу природы. Вы больны? Вы страдаете? От нервной слабости, истощения, расслабленности, недостатка энергии, неврастении, ревматизмов и каких-либо других видов нервных заболеваний? Выгоните вашу болезнь введением в ваш организм электрической энергии днём и ночью. Электрические стельки заряжают ваш организм электричеством с ног до головы неуклонно и постоянно, не вызывая неприятных ощущений. Эта могучая сила природы оживит, взбодрит, освежит и укрепит вас, как вода оживляет увядшее растение. Электрические стельки «Вито» - результат гарантирован.
Это были обычные стельки, к которым Пантелей Мелентиевич скотчем приклеил кусочки тонкого электрического провода. Несмотря на такой примитивный обман, многие подходили к Износкову и покупали у него стельки.
- Привет, аферист, - поздоровался Константин с дедом, - ты ещё долго здесь будешь людей обманывать? Я вообще-то к тебе приехал.
- Тише. Сейчас распродам последние и пойдём, - взмолился старик, - Сейчас у меня самая страда. Богатый дурак на нерест пошёл. Погуляй минут десять.
- Тебя за это время в полицию не заберут?
- Не заберут. Они здесь прикормлены.
- Смотрю, у тебя хороший заработок наметился.
- Это что. Вот вчера я «таблетки от смерти» продавал. Что тут творилось. Чуть не разорвали. Пожалел, что мало глюкозы и мела купил. Народ у нас доверчивый, что ему ни скажи, - во всё верят. Своим умом жить не хотят. Учись внучок, как можно быстро разбогатеть. Покупаешь в аптеке самые дешёвые таблетки. Мел или глюкозу, освобождаешь их от обёртки и, входя в вагон метро, объявляешь: «таблетки от смерти», кто съест таблетку, никогда не умрёт. Из вагона выходишь уже с деньгами. Покупатели на такой товар всегда находятся, к тому же и цены демократические, одна таблетка - тысяча рублей.
- Мне бабушка звонила, говорила, что ты с соседями с нижнего этажа поругался. Это правда?
- Да, ну их. Сами виноваты. Развели в своей квартире настоящий скотный двор царя Авгия. Пришлось мне выступить в роли Геракла. Затопил я их так, что пришлось им во всей квартире капитальный ремонт делать.
- Ну, ты даёшь. Героя боги поблагодарили?
- От богов разве дождёшься похвалы. Грозились написать на меня заявление в полицию и в суд подать иск на возмещение утраченного имущества.
- А ты что?
- Я им сказал: «Вы на кого пасть разеваете? Разве не знаете, что я блокадник, ленинградец? Пожалуюсь на вас президенту, в двадцать четыре часа из своей Москвы на сто первый километр вылетите». Подействовало. Испугались.
- Ну, это уже за гранью добра и зла. Так беспардонно лгать. Бога ты не боишься. Ты же не блокадник и не ленинградец.
- Но они-то этого не знают.
- Ну, дед, ты, смотрю, ещё тот жук. Ты всё ниже и ниже опускаешься в моих глазах. А чего такой радостный? Махнул уже, что ли?
- А чего грустить? Ведь не жизнь пошла, а сплошная веселуха.  Слушаю радиосообщения о катаклизмах и катастрофах и на душе становится легко и радостно. Хочу благодарственное письмо на имя министра культуры написать. Всё время радио меня радует. Передаёт приятные новости, что где-то потоп, где-то засуха, кто-то с кем-то воюет, автобус в пропасть с туристами упал, или перевернулся на мокром асфальте. Послушаешь этакое и поймёшь, что по сравнению с их бедами, мои неприятности кажутся мне игрушечными, ненастоящими, нестоящими внимания. Это очень мудрая политика руководства радиовещательного комитета, днём и ночью транслировать исключительно негативную информацию, сообщать только самое страшное и угнетающее, повторять одно и тоже по пять, по десять раз на дню. Признаюсь, что я иной раз даже торговать не выхожу, всё слушаю и не могу наслушаться, столь приятных моему уху новостей. Случается давление за двести, а я лекарства забываю принять, сижу то у одного, то у другого приёмника и наслаждаюсь. Я купил шесть приёмников, настроил их на разные волны и они у меня работают круглосуточно. Не могу оторваться и нарадоваться. Жизнь-то какая хорошая началась. А при коммунистах, - хлеборобы скосили столько-то, шахтёры подняли на гора столько-то. От зависти и в уныние не долго прийти, а уныние - смертный грех. Зато сейчас - веселуха!

31.01.2026 год


Взросление

В ранней юности была у меня любовь, звали  Агния. Я, конечно, все больше тогда в киноактрис влюблялся, но они  небожители, были далеко, а эта  рядом. Работала мастером в парикмахерской. Я ходил подстригаться только к ней и втайне мечтал о взаимности. Работала она,  то  вечером, то  утром, то с двух, то с девяти.
Меня уже знали. Пришел как-то утром, говорят: «Твоя после двух». Пришел вечером, говорят: «Раздевайся, садись, сейчас подойдет». А сами между собой щебечут о ней, о моей возлюбленной. 
«Сходи, позови Агнию», - говорит одна другой, - «стоит на ветру, в такую холодину и всё болтает. Да, было бы с кем, с Илюшкой».
Так в тот день она ко мне и не подошла, стричь стала другая. Я сказал, чтобы сняли немного. А через неделю опять в парикмахерскую прибежал, к своей.
Застрекотали ножницы над моей макушкой, сердце колотится, сижу, ни жив, ни мертв. Никого нет, только мы вдвоем. Я и она. Ну, думаю, сейчас объяснюсь, приглашу  на свидание.
И вдруг приходит парень. Не раздеваясь, садится в свободное кресло и просит у нее денег. Да так, будто право на это имеет. Машина у него сломалась, а ему на ней надо в институт. Моим присутствием не смущаются, ни он, ни она.
А далее и вовсе, взял, да и вынес, искреннему чувству моему, смертельный приговор. Спросил:
- Может, у Кольки взять? До вечера. Вечером отдам.
- Сам ему и звони, - ответила Агния.
- Да, как же ты не понимаешь, - закричал на нее парень, - я с мужем твоим не могу говорить.
«Вот», - думаю, - «и вся любовь».
Она подстригла, я расплатился и скорее на воздух.
Казалось, свет белый для меня померк. Последний день живу. Ан, ничего, прошло, зарубцевалось. Она и не узнала о моей любви. А я повзрослел.

2000 г.


Влияния
 
-  Охо-хо, - произнес Огольцов.
-  Что такое? – поинтересовался Щукин.
- Со мной  происходит что-то ужасное. Одновременно возникло несколько   проблем. От которых не уйти, не спрятаться.
-  Все не вовремя, ни к месту? Руки опускаются? Это влияние Плутона.
-  А может,  кризис среднего возраста? Мне вчера  стукнуло сорок лет.
- Тогда это влияние Урана! Точно, точно. Планета долго копит обиду на человека, не понимающего ее проявлений и, естественно, жестоко наказывает его. Причем, делает это всегда внезапно, используя свои, уранистические,  механизмы.
- Ох уж эти, иронистические, механизмы. Но ничего, ирония иронией, но смеется хорошо только тот, кто свои сорок лет переживет. Правильно?
- Правильно. В сорок лет человек должен или более активно использовать  накопленный опыт, либо совершенно отказаться от всего привычного и кардинально изменить свою жизнь.
- Человек ни в сорок, ни в шестьдесят, ни в восемьдесят - никому, кроме Господа Бога,  ничего не должен.
- Я, собственно, об этом и говорю. Все беды в нас, и не стоит убегать в никому неведомые миры, сотворенные чьим-то больным воображением. Все в порядке. Солнце – греет, Луна – светит, а что еще человеку надо? Прорвемся.

1996 г.


Внук и дедушка

Пятидесятилетний внук беседовал со своим девяностолетним дедушкой, вернувшимся из длительной эмиграции на Родину. Не зная, с чего начать, он решил поговорить  на отвлеченные темы.
- А вот скажи, дедушка, - спросил внук, - что, на твой взгляд, служит лучшим украшением для молодежи?
- Думаю, набожность, - нисколько не смущаясь вопросом, ответил дедушка, - она удерживает молодые сердца в невинности, предохраняет от нехороших мыслей, прогоняет грех, душе сообщает спокойствие, здоровью – крепость и, вместе с тем, приобретает честь у людей.
- Я, собственно, не об этом хотел говорить. Ну, допустим. Пусть – набожность. А что кроме, что после набожности?
- После набожности лучшим украшением для молодежи служит любознательность. Она состоит в том, чтобы как можно больше получить полезных знаний. Знание – это добро, которое не горит, не тонет, которое ни вор не украдет, ни червь не подточит.
- Очень интересно рассуждаешь, дедушка. Можно заслушаться. А на третьем месте что?
- И на третье место, что-нибудь найдем. Третьим украшением, для молодежи,  будет  – благопристойность.
- Расшифруйте, дедушка, для меня, убогого, искалеченного материализмом.
- Я говорю о том, что прежде чем сказать что-либо или сделать какое-нибудь дело, молодой человек должен подумать, обдумать хорошо ли то слово или дело. Чтобы потом не пришлось стыдиться за него.
- А если проще? Попроще.
- Молодой человек должен взять за правило не употреблять никогда нечистых и скверных слов.
- Ну, это в наши дни невозможно. Как говорится, «поезд ушел». Упустили  «синюю птицу». Ты, дедушка, что попроще скажи, для теперешнего времени. Не с луны же  свалился. Хоть и в эмиграции жил, но  на земле. Помилосердствуй.
- Пожалуйста. Трудолюбие! Для себя ли, для другого, за деньги ли, или даром, по обязанности или добровольно - нужно работать усердно.
- То есть на чужого дядю, как на себя? Это мы проходили.
- На кого бы ни работал – все равно. Работа твоя должна быть честной и тогда она  принесет  тебе  честь. А ленивцам – позор и осуждение.
- Это не нашему народу наставление. Русский работник – плохой работник.
- Плохо  думаешь о своем народе, о себе,  о сыне своем. С этого начни, то есть с себя. Отец учил тебя с раннего детства отдавать честь всякому, никогда не осуждать никого, кроме себя. Да видно, не в коня корм. Жаль, мой сын, твой отец, рано умер. И себя виню, что все эти годы с вами в разлуке был. Развратили вас, обезбожили. Стану молиться за вас, чем смогу, помогу.

2008 г.


Вовремя остановиться

Опускаясь всё ниже и ниже, бывший заведующий городской баней Геральд Матвеевич Упырёв в последнее время выпивал с кем попало. Вот и теперь находился в прокуренной пивной, а его собутыльниками были бывший учёный Никодим Нелепов, старая проститутка Анжела и плешивый с волосатым носом старичок, скрывавший не только своё имя, но и прошлое.
Угощал всех Никодим. Распивали водку, стоя за круглым, липким столиком.
- А я учёных не люблю, рассеянные они, - опрокинув половину стакана и кокетничая с Нелеповым, сказала Анжела. - Помню, залез на меня один и спрашивает: «А зачем я здесь? Что мне делать?». Говорю: «Бёдрами водить», - «А это так надо?».
- Это был дурачок какой-то, а не учёный, - возмутился Никодим. - Серьёзные учёные по проституткам не ходят им и лаборанток хватает. А те, что помоложе, разложили бы тебя, как лягушку и исследовали. Тебе попался ненормальный. Вспомните. Человека, который часто менял работу, в Советском союзе называли летуном. С ними не церемонились, таких людей презирали. Я не был исключением, смотрел на них косо, исподлобья. Разве мог я предположить, что сам стану летуном? И кем только я не работал в современной России.
- В ней все разом стали летунами, - подсказал бывшему учёному Упырёв. 
- Я и хотел сказать, что не был исключением. Работал мойщиком троллейбусов в восьмом троллейбусном парке. График работы с восьми до семнадцати, сменный. Так обещали на словах. А на деле оказался бессменным. А объяснили просто: «Сам видишь, зарплата мизерная, работа тяжёлая, - никто не идёт. Будешь больше работать, больше денег заработаешь». Уволился. Устроился мойщиком окон в «Комбытсервис». Это мойка окон в больницах. Не хочу даже вспоминать, - ушёл, недели не проработав. Со следующей работой сосед помог, взяли носильщиком в «Шератон Палас Отель».
- Взяли без опыта работы? – усомнился Упырёв.
- Да. Во-первых, по блату, а во-вторых, покорило их то, что я хорошо знаю английский. Собственно, за это потом и уволили. Оказалось, что все мои английские слова, - сплошь ненормативная лексика. Затем мать меня овощеводом устроила, через тётю Люсю Венгерову. Работал два месяца в теплице под Москвой, выращивал огурцы «Зозулю». После теплицы попробовал себя загрузчиком сырья на заводе «Снегирёвские огнеупоры», соду с речным песком мешал. Печи там днём и ночью горели и воздух такой, что сколько губы не облизывай, всё равно остаются солёными. После огнеупоров пошёл трудиться котломойщиком в ресторан «На мельнице». Сейчас вот зазывала в итальянском ресторане «Иль Патио». Стою на свежем воздухе и размышляю: «Ругали тиранию, хотели свободы. Так вот она, радуйся». Но что-то безрадостно на душе. Конечно, если вдуматься, нет ничего дороже жизни и свободы, все об этом говорят. Но отчего-то всё у нас так устроено, что эта жизнь никем ни во что не ставится. Ни государством, оно и понятно, у него свои интересы, ни обществом, которого как не было, так и нет. Ни теми же людьми, которые остаются советскими, и на словах ты у них товарищ и брат, а на деле - человек человеку волк. Но ведь штука в том, что и сам человек жизнь свою ни во что не ставит. Взять меня. Сам свою жизнь калечу и гроблю. На кой мне такая свобода. Откровенно говоря, таким ленивым людям как я, она совсем ни к чему. Не нужна мне ни свобода личности, ни свобода выбора. Что мне свобода дала? Хочешь, работай мойщиком в троллейбусном парке, хочешь зазывалой. Не хочу ни тем, ни другим. Хочу царя - отца родного, чтобы позаботился обо мне.
- А мой дед был герой, генерал, - предался воспоминаниям старичок с волосатым носом. - В Отечественную командовал седьмой танковой армией.
- Постой. Их всего было шесть, - прервал его воспоминания бывший учёный.
- Серьёзно? Или дали генерала ему за то, что он разгромил седьмую фашистскую, танковую, - не растерялся волосатый нос. - Что-то вертится семёрка в голове.
- У немцев было тоже только шесть танковых армий. Твой дед где геройствовал? Не на Ташкентском ли фронте? Там очень ожесточённые и кровопролитные бои шли. Кто на этом фронте воевал, все герои, все до генералов дослужились.
- Точно. На Ташкентском, - не понимая подвоха, согласился старичок.
- Тогда всё ясно. Скорее всего, у него на погонах семь звёзд было.
- Не поверишь. Я их, как сейчас перед глазами вижу. Погоны золотые и на каждом по семь красных звёзд.
- Птицу видно по полёту. Предок твой, поди, ещё с крестоносцами воевал? Должно быть сам знаменитый Твердило Иванкович? - уже в открытую стал глумиться Никодим.
- Точно. А ты как узнал?
- Как не узнать замечательного человека. Да бог с ним. Что же дальше с твоим дедом геройским было?
- Уехал в глушь, адреса не помню.
- Я знаю адрес твоего деда. Слушай и запоминай, письмо напишешь. Голодный край. Клювопрощёлковская область. Город Дырка. Улица Зубонаполковская. Дом без номера, построен в виде литеры «Г». Там не спросишь и не ответят. Не попросишь и не дадут. Не увидишь и не прослезишься. Не запомнишь и не забудешь. Не пойдёшь и не дойдёшь. Не поспешишь и людей не насмешишь. Не станешь стучать и не откроют. Не будешь искать и не найдёшь.
- Вот ты смеёшься надо мной, а мне хочется плакать, - пожаловался старичок.
- В чём дело? - обнимая проститутку, поинтересовался бывший учёный.
- Да как подумаю, что живут на свете люди, у которых кроме зависти, нет ничего, так слёзы сами на глаза наворачиваются.
- Сейчас слёзы высохнут на твоих щеках. Хочешь, открою тайну? Есть такие люди, у которых нет даже зависти.
- Что же это за люди? Получается, у них нет ничего?
- Вот. А ты переживаешь, - наливая волосатому носу мировую, сказал Никодим. - В мире всё связано, надо только быть наблюдательным и делать из увиденного и услышанного правильные выводы.
«А ведь это он про меня сказал. С этой водкой проклятой не осталось у меня ничего, даже зависти», - с ужасом подумал Упырёв и, отодвинув от себя стакан, пошёл на улицу.


29.08.2026 год.


Возмездие

- Вчера в магазине твою тёщу встретил, сказала, что ты писатель. Это правда? – поинтересовался у меня старый автомеханик Антон Алексеевич Агапов, после того, как поменял резину на моей машине-развалюхе.
- Правда, - нехотя признался я.
Писателем быть в наше время не престижно.
- А что пишешь?
- Рассказы, повести, романы.
- Серьёзно? Хочешь, историю подарю? Писателям истории нужны.
Ответить «не хочу», - обидеть старого человека. Я согласно кивнул и, как мне показалось, искренно произнёс:
- Буду признателен.
Антон Алексеевич, уселся на колченогий стул и, вытирая руки промасленной тряпкой, с воодушевлением в голосе стал повествовать:
- Началось всё с того, что я убил таракана у себя на кухне. Думаю, откуда он мог взяться? И вспомнил! Над нами теперь живут новые жильцы. Конечно, они привезли «прусаков», больше некому. Не специально, не намеренно, а с мебелью, одеждой и книгами. Я был этому свидетелем, следил из окна за их приездом-переездом. Шёл сильный дождь, практически ливень. А вещей у них было много. И всё старые, ломаные, как у людей, проживших на белом свете сто с лишним лет. А семья-то совсем молодая. Что-то тогда уже мне в этих соседях не понравилось. Возникли какие-то неувязки, в голову закрались сомнения. Прежде-то над нами жил Вовка-таксист с семьёй в двух комнатах. А третья комната с окном на южную сторону, та, что надо мной, была заперта на ключ и пустовала. Эта комната принадлежала дряхлой старухе, доживавшей свой век где-то у сына. Старуха предлагала Вовке-таксисту комнату у неё выкупить. Пятнадцать тысяч долларов просила. Володька сутками «бомбил», жена «пахала», как проклятая, дочь в торговле. Но пятнадцать тысяч у них не нашлось. А у молодой семьи с тремя малолетними детьми и двумя собаками деньги нашлись. Вопрос: «Откуда?». Тогда уже нехорошие мысли гвоздиками в мой мозг засели.
Соседка сказала, что Вовка на обмен пошёл. Свои две комнаты обменял на двухкомнатную квартиру и поэтому уехал. А в бабкину комнату въедет семья с тремя детьми. Ну, мне-то собственно что? Приехала семья. Видел. Вещи привезли на огромной фуре. Переезжали так, как приезжают обыкновенно из Белоруссии или Казахстана. И барахло такое, какое только на помойку снести. Что-то здесь было не то.
Живём себе дальше, не тужим. Через вентиляционное окошко, что на кухне под самым потолком, через которое к нам от соседей тараканы идут, стал слышен детский смех, плач, пение. Столкнулся я с новыми соседями в подъезде, заговорил. Не ответили, на моё приветствие в ответ не поздоровались. Собака на меня накинулась, залаяла. Скоро узнал, что ни с кем они не общаются. В нашем подъезде живёт весёлый старичок, Борис Иванович Кобзев. Все его любят, и он любит всех. Я в окно наблюдал такую картину. Вышли дети из подъезда и бегом к нему. А у молодой их матери какая-то странная реакция на это. Испугалась она чего-то. А чего, думаю, пугаться? Борис Иванович не маньяк, не алкоголик, не злодей, не укусит детей. Погладил Кобзев их по головке и пошли дети своей дорогой. А дальше случилось вот что. Стал я слышать по ночам стук в комнате над собой. По потолку словно палкой кто-то стучал. В голове у меня вопрос: «Не могут же новые жильцы так громко стучать по ночам? У них же спят маленькие дети. Проснутся от стука, станут плакать, не успокоишь». Признаюсь, сильно пил тогда и много молился, пытался от недуга этого отстать. И для себя я определил этот стук, как проделки нечистой силы. Затем стал кто-то палкой по батарее стучать в той же комнате, что надо мной. Понимаю так, должно быть, это уже соседи, думая, что я стучу, отвечают, сигнализируют, дескать, прекрати. И как-то совсем не приходила в голову мысль о том, что огромная семья из пяти человек и двух собак переселилась в одну комнату. И отчего-то других соседей не видать. И всё этот непрекращающийся стук днём и ночью. Мужа хозяйкиного не видно, видимо, работает, а сама хозяйка не здоровается, отворачивается при встрече. Не заговорить, не спросить. А тут вдруг смотрю, стоит у дверей подъезда машина «буханка» и люди в сине-оранжевой форме садятся в неё и уезжают. Тут же, не дав мне в подъезд войти, с балкона второго этажа меня окликают: «Антон, мама жива?». «Конечно, жива», - говорю, - «а почему вы об этом спрашиваете?», - «Только что вынесли кого-то. Говорят с пятого, а там вроде некому умирать». Я живу на четвёртом, мама у меня действительно была прикована к постели и на пятом действительно некому умирать. Я простил нетактичный вопрос выжившей из ума тётке, по фамилии Наборщикова, и как следует, задумался. Соседка по лестничной площадке Анна Никитична делилась со мной своими недоумениями.
- Никогда такого не было, - говорила она, - Выносят. Спрашиваю: «Кто? Покажите», - «Нет. Не покажем». Сказали только, что с пятого. Если с пятого, то там только из двадцать восьмой квартиры, где молодые, дети и собаки. Но отчего же никто не знал, что пожилой человек с ними вместе живёт? Да и потом, если это их родственник, то отчего такая секретность? Почему не пойти с ним? Вынесли, как полено и всё. Не по-людски.
Следующие двое суток кто-то, не переставая, стучал наверху палкой в пол, понимай в мой потолок, и по батарее. Я не знал, что и думать. А через двое суток, возвращаюсь из булочной, у подъезда опять стоит «скорбная» машина. Открываю подъездную дверь, а мне навстречу наряженные в смешную сине-оранжевую форму люди несут на носилках покойного, завёрнутого в белую простыню. Я вышел на улицу, уступая дорогу. Открыл и придержал дверь. Не выдержал и поинтересовался:
- С пятого, ребята?
- Да, - сказали они мне, не останавливаясь и не благодаря за помощь.
Вот тебе, думаю, и таракан. Вот тебе, думаю, и молодая семья с детьми и собаками. Видимо, уговорили стариков с ними съехаться, обещая сытую и безбедную старость, уход. Обещали кормить и лечить. Быстро же ушли старички. И двух недель не прошло. Об их существовании в подъезде так и не узнали. Видимо, всё это время не то что хлеба, но и воды не получали. Если бы знать, что они в квартире живут, то я бы на стук по батарее по-другому реагировал. Не дал бы стариков уморить, поднялся бы, припугнул. А то и заявил бы в милицию. Но теперь уже что? Теперь уже поздно. Но что же не радуются жильцы из двадцать восьмой? Не живут спокойно в освободившейся от стариков комнате? Через окно вентиляции стал я слышать, как они громко ругаются между собой. Раньше не ругались. Думаю: «Как-то дальше сложится их жизнь и жизнь их детей, таким способом на новом месте жительства утвердившаяся?».
Через пять лет у этой молодой семьи на даче дом загорелся, и в доме сгорели дети. Двое детей, мальчик и девочка погибли в огне, а один ребёнок сильно обгорел, но спасся.
Как ни странно, все в подъезде отнеслись к этой страшной трагедии спокойно. Словно ожидали, что что-то подобное и должно было с ними случиться. Понимаешь? За стариков детьми расплатились. Так-то вот.
Я с вниманьем выслушал Агапова, сообразив по ходу повествования, что ему необходимо было обо всём этом кому-то рассказать. Удобный случай подвернулся, - «Писателю истории нужны». Видимо, случившееся тяжёлым бременем лежало на душе Антона Алексеевича и он не знал, что с этим делать, как со всем этим жить. Судя по трём шестёркам, красовавшимся на номере его дорогого автомобиля, было ясно, что к священнику на исповедь он с этим рассказом не пойдёт. А тут, открыл душу шапочному знакомому, - и стало легче.

2.06. 2006 год.


Вопрос вопросов

Четвёртое января, воскресенье. После детского спектакля «Снежная королева», в театральном буфете за одним столиком сидели и пили чай молодая актриса Зоя Залёткина и её партнёр по спектаклю, актёр Максим Горлышкин. 
- Муж тридцатого, в мороз, мне розу красную принёс, - нараспев сказала Зоя.
- Всё забываю спросить. Кто он у тебя? - поинтересовался Максим.
- Зубной врач. А зовут его Геннадий Подручный.
- В стоматологическом кабинете с ним познакомилась?
- Почти. По телефону вызвала его на дом для своей старенькой девяностолетней бабушки. Он пришёл с щипцами, вырвал ей шатающийся зуб, подмёл полы, помыл нам газовую плиту и сделал мне предложение руки и сердца. Ни я, ни мать, у неё вечно ноготки крашенные, ни социальный работник, положенный бабушке, - эту проклятую плиту годами не мыли. Были и резиновые перчатки, и моющие средства. Не было только силы воли, импульса помыть плиту. Не помог ни бог, ни царь, с проблемой справился только Генка - герой. Пришёл, посмотрел на весь этот наш позор и навёл порядок. После этого, сам понимаешь, я просто не могла ему отказать. Он хороший, добрый, умный. Любит меня, и я его люблю. А ты, Максим, плохой, грубый. Я тебя временами ненавижу. Когда ты не пьёшь, ты такой светлый, возвышенный. Но ты в последнее время почти не бываешь трезвым. Опускаешься, не следишь за собой. Живёшь исключительно на мои деньги, а это неправильно. Мужчина должен хотя бы себя содержать, а не жить на женский счёт. И всё-то в тебе плохо. Понять не могу, чем ты меня присушил.
- Кипучая, могучая, никем непобедимая. Давай-ка, смени тему. Новый год где отмечала?
- С мужем ездили за город к его другу, тоже зубному врачу. Там были ещё какие-то денежные воротилы. Да младший брат хозяина дачи Алёша.
- Влюбилась в него?
- Не говори чепухи. У Алёши молодая жена, настоящая «лягушка-царевна». Сама она из деревни, до умопомрачения красивая, в руках у неё всё горит и спорится. Этому Алёше все там завидовали. Слушай, целая история получилась. Машина сломалась, и поехали мы на электричке. А в электричке я таких разговоров наслушалась.
- Ну, понятно. Новый год. Пьяные матерились?
- Нет. Наоборот. Очень замечательные, поучительные разговоры послушала. Только сели на вокзале в вагон, сразу между пассажирами нашего купе завязался разговор о происхождении жизни на Земле. Один дядечка со смешными рыжими усиками, отрекомендовавшийся атеистом, уверял, что жизнь и всё, существующее на планете, самобытно. То есть возникло и развивалось само по себе. Бабушка со старым котом в лукошке твёрдо стояла на том, что «жизнь» прилетела к нам с Марса на комете. Когда Марс был ещё живой планетой. А человек с длинными волосами и бородкой, верующий, похожий на священника, сказал, что и вселенную и землю и жизнь на земле - всё это создал Бог. И очень красивую теорию на этот счёт высказал. Я её запомнила почти что слово в слово. Рассказать?
- Расскажи.
Зоя подсела к Максиму поближе, прижалась к нему и проникновенным голосом зашептала:
- Услышав про Бога, атеист разъярился и стал интересоваться у верующего: «Откуда взялся твой Бог? Если он Дух, то как он может воздействовать на материальную вселенную и создать её?». А человек с длинными волосами и бородкой спокойно так ему отвечает: «Если интересуетесь, откуда взялся Бог, то значит вы имеете в виду не того Бога, о котором мы читаем в библии. Библия говорит о Боге, который не зависит от времени, пространства и материи. Время, пространство и материя - это то, что мы называем континуум, то есть совокупность каких-либо тесно связанных друг с другом явлений, процессов. И время, и пространство, и материя должны были возникнуть одновременно. Потому что, если бы была материя, а не было пространства, то куда бы мы её поместили. И если бы было пространство и материя, но не было времени, то когда бы они возникли? Так что время, пространство и материя не могут быть независимыми друг от друга и должны были появиться одновременно. Об этом библия говорит в семи словах: «В начале, - это время, - сотворил Бог небо, - это пространство, - и землю, - это материя». Итак, мы имеем время, пространство и материю, возникшие одномоментно. И очевидно, что Бог, который создал их, должен находиться вне их. Он над вселенной, он за ней, он выше её. Он независим от неё. Вселенная находится в Нём. А если вы считаете, что всё самобытно и ваш мозг - хаотический набор элементов, то как вы можете доверять вашим рассуждениям и вашим мыслям».
Тут бабка с котиком в лукошке рассердилась. С сердцем в голосе спрашивает этого волосатого с бородкой:
- Так откуда появился Бог?
- Он ей так же вежливо отвечает: «Ваш вопрос предполагает ограниченного Бога. Это ваша проблема. Так как Бог, которому поклоняюсь я, не ограничен временем, материей и пространством. Если бы он был ограничен - не был бы Богом. Если бы я мог вместить безграничного Бога в мой мозг, то это был бы не тот Бог, которому надо поклоняться». Согласись, очень всё умно и логично сказал, но атеист с бабкой до того разозлились, что пересели от нас. А к нам подсел крупный немолодой уже мужчина с блестящей лысиной. Он какое-то время приглядывался к верующему, а затем спросил:
- Значит, считаете, есть Бог?
- Есть, - уверенно ответил тот.
И мужчина сначала сбивчиво, а потом внятно выговаривая каждое слово, не обращая внимания на нас с мужем, принялся этому дяде с бородкой рассказывать свою жизнь.
- Я сын дворника, - говорил лысый. - Всю жизнь стыдился этого. Отец у меня был умным, начитанным, но при этом работал уборщиком. Вроде как фронда государству. А о детях своих он не думал. Сверстники мои, мальчишки, играли в футбол, катались на коньках, на санках. А я с раннего детства с метлою или скребком в руках, помогал отцу двор убирать. Летом от мусора, зимой ото льда и снега. Отец был свободным, счастливым человеком. Но многолетним. Как говорится, «времён очаковских и покоренья Крыма». Он был старше родительницы на двадцать лет. Я стеснялся его седины и в душе презирал мать за то, что она вышла замуж за деда. К тому же отец был верующим. Пойдём с ним в лес по грибы. Он найдёт белый гриб, встанет перед ним на колени, перекрестится, поцелует его, и только после этого срежет. Возил меня ни свет ни заря по выходным дням в церковь. А там покойники в гробах лежат, картины на стенах, где Авраам хочет зарезать Исаака, а ангел ему мешает. А то разбудит среди ночи и евангелие мне читает. Ну, во-первых, это в Советском союзе было запрещено, я имею в виду религию. Я тогда уже это знал и понимал, что мы занимаемся с ним чем-то противозаконным. А во-вторых, он мне про пять хлебов. А как ребёнку это понять? Да и в сказках было интересней. Вся машина государства вела пропаганду атеизма и я, мне не стыдно сейчас в этом признаться, был жертвой этой пропаганды. А как сказал Достоевский, если Бога нет, то всё позволено. Я и жил, руководствуясь этим принципом. Я имел раннее физическое развитие. Сверстники были ниже меня на две, а то и на три головы и в своё оправдание говорили, что я болен гигантизмом. В свои четырнадцать лет я выглядел как вполне сформировавшийся взрослый мужчина со всеми причиндалами. О причиндалах, собственно, и пойдёт речь. Они меня погубили. Помню в пионерском лагере, после отбоя, Пашка Поросёнков наизусть пересказывал «Баню» Толстого. А потом спросил: «У кого встал?». Я сказал: «У меня». «Покажи». Я показал - и началась истерика. Все ребята смеялись надо мной. Так сильно хохотали, что прибежали воспитательница с вожатой и еле их успокоили. А причиной этой коллективной истерики было не по возрасту большое моё мужское достоинство. И вот уже дома, в городе, случилось так, что играл я со сверстниками в нашей коммунальной квартире в прятки. Я водил, досчитал до ста, стал их искать. Куда ни загляну - никого. А они, оказывается, сговорившись, убежали от меня на улицу. Избегали моей компании, им было со мной неуютно. А я, не зная этого, продолжал их искать. Бродил по квартире, стал дёргать запертую дверь в ванной и сорвал её с крючка. А там мылась наша соседка, тётя Наташа. Разумеется, голая была. Я зашёл, закрыл за собой дверь. Всё делал машинально, словно вела меня какая-то неведомая сила. Предложил ей потереть мочалкой спину. Она сначала оторопела, глаза округлились, покраснела, стала закрываться руками. Потом опомнилась. Стала говорить: «Иди прочь!». Звала мужа. Но в квартире кроме нас, никого не было. И она, устав кричать, смирилась и тихо сказала: «Намочишься». Я снял с себя рубашку, тренировочные, в которых был, и в одних трусах залез к ней в ванну. А когда она отвернулась от меня, я снял с себя и трусы. Намылил мочалку, отдал ей мыло. Она его уронила, нагнулась. И как мне показалось, долго его искала на дне ванны. Всё получилось само собой. Конечно, не само собой. Как писал в дневнике Лев Толстой: «Я сделал это». Но она почти совсем не противилась. Говорила: «Что ты, нельзя. Не надо». А потом потеряла сознание. Это впоследствии знающие люди мне объяснили, что она испытала такой глубокий оргазм, что лишилась чувств. Но тогда-то я ничего этого не знал, испугался, думал, умерла. Я оделся и убежал. И трясся от страха, не возвращался домой до позднего вечера. Успокоился только тогда, когда увидел её живой. А совсем пришёл в себя после того, как на следующее утро она поздоровалась со мной тепло и благожелательно. И после этого, что называется, началось. Как говорится, зверь попробовал крови, потянуло испытать что-то подобное ещё раз. Пришёл к ней, когда никого не было дома. Говорим о посторонних вещах, а я её раздеваю. А она при этом делает вид, что ничего предосудительного не происходит. От этого меня ещё сильнее заводит. И на этот раз я, что называется, ощутил сладость полового общения с женщиной, «поплыл». Уже встали с постели, оделись. А я всё не могу от неё уйти. Почувствовал себя не до конца удовлетворённым, но время упущено. Вернулся с работы её муж, дядя Петя. Пришлось идти к себе. А дома мать, пьяненькая. На работе был у кого-то из сотрудников юбилей, выпила шампанского и не рассчитала сил. Я помог ей раздеться, уложил спать. А потом и сам к ней залез под одеяло. И тоже сделал с ней «это». Она упиралась, я взял её силой. Утром, уходя на работу, она пожаловалась на меня дочери, моей сестре, вернувшейся с турбазы. Та принялась меня за это распекать. А у самой щёчки раскраснелись. Дышит часто, грудь поднимается. Стоит передо мной в одном халатике, чистенькая, после душа, концы волос мокрые. Стыдно признаться, но я и её оприходовал. А потом мать мне говорит: «Сынок, это страшный грех. Я к батюшке ходила, покаялась. Он меня утешил, сказал, что моей вины в этом нет. Велел тебя к нему прислать, для разговора. Сходи в воскресенье исповедуйся, покайся». Говорила мать хорошо, я проникся её речью, собрался в воскресенье идти к священнику, грехи свои исповедовать, замаливать. А в субботу она с работы пришла опять навеселе. Ходит вокруг меня, гладит рукой низ живота, места себе не находит. И стала жаловаться каким-то не своим, сладким, манящим голосом: «Что ты со мной сделал. Всё у меня теперь там зудит». Она ведь была, как теперь понимаю, ещё молодая, мужа нет, а мужика хочется. Жалуется, а сама на кровать ложится. Ну, тут и дурак поймёт, чего от него хотят. От запретного ли плода, от других каких-то вещей, но большое удовольствие от соития я тогда получил. А после случившегося, какой уж там Храм, какая исповедь. Не сказать, что я каждый день стал со своими женщинами спать. В душе я понимал, что всё это ненормально, неправильно. Но раз в неделю срывался. Делал «это» и с сестрой, и с матерью, и с тётей Наташей. Затем меня призвали в армию, в стройбат, оторвался от греха на два года. Пахал там, как проклятый, не видя птиц, летящих в небе, не различая дня и ночи. После армии, чтобы не взяться за старое, сразу женился. Хотелось нормальной семьи. Взял за себя хорошую, спокойную женщину с двумя несовершеннолетними дочками. Да она мне ещё двух девок родила.
- И вы, однажды сорвавшись, и с ними со всеми переспали, - не выдержав всей этой грязи, в сердцах подсказал ему верующий.
- Нет. Ни с кем я больше не спал, - не замечая упрёка, продолжал лысый. - А случилось следующее. Родила мне жена пятого ребёнка. А жили мы в посёлке в Подмосковье. Жили в страшной нужде. Куда нам пятого? Я сам принимал роды и вместе с верблюжьим одеялом, отнёс, закопал ребёнка под яблоней. Дело в том, что я сына хотел, помощника, наследника. С кем бы впоследствии, когда вырастет, можно было откровенно поговорить, отвести душу. И по-моему, это был сын. Он в «рубашке» родился, счастливый значит. А я его закопал в землю, как старушки слепых котят закапывают. После этого случая жизнь наша семейная разладилась. Добрая, молчаливая жена превратилась в ворчливую. Поговорить с ней было уже невозможно. Мы постоянно ругались и скоро развелись. Женился я во второй раз на доброй, хорошей, девушке. Жена родила двух мальчишек с разницей в два года. И старший, только исполнилось ему восемнадцать лет, внезапно, без всяких видимых причин, умер. Врачи руками разводят. В заключении о смерти наврали что-то про остановку сердца. А с чего бы ему, сердцу останавливаться? Он не пил, не курил, наркотики не принимал. Вёл спортивный образ жизни. Вот уж скоро год, после его смерти, а я всё никак не могу прийти в себя. Вот, что думаю. А может, Игорёк за мои грехи расплатился? Может, я в его смерти виноват? Может, не поздно и сейчас мне в церковь сходить, раскаяться во всех грехах? У меня же второй сын растёт. Как бы по грехам моим и ему не прилетело. Как думаете?
- Сходите. Исповедуйтесь. Тем более потребность в этом большую имеете. Послушаете, что вам священник скажет. Может, наложит на вас, для вашей же пользы, епитимию. А возможно, проникнется глубиною раскаяния и простит без епитимии грехи ваши. Допустит к причастию. Только не повествуйте ему так подробно, как мне. Не надо священнику слушать пересказ нового произведения Мопассана с элементами жути от Эдгара По. Какая вина гложет душу, о том без прикрас и говорите. Не подробности вашей грешной жизни важны, а искреннее желание раскаяться в содеянном, чтобы больше никогда этого не повторять. Это как я понимаю ситуацию. Что вам священник скажет, узнаете в церкви. Мне кажется, священнослужитель вам всё лучше объяснит. Обязательно сходите в Храм.
Лысый мужчина задумался. Видно было, что он уже жалеет, что так разоткровенничался с незнакомым ему человеком. Хотел было тоже уйти, но в последний момент передумал и снова спросил:
- А вы уверены, что Бог есть?
- Конечно есть, - подтвердил дяденька с бородкой, - И вы сами мне только что это ещё раз доказали. Душа-то у вас болит?
- Болит, - признался лысый. - Так болит, что нет сил с этой тяжестью по земле ходить.
- Значит, она есть. Правильно? А если есть душа, значит, есть и Бог, создавший её. Вот вам и ответ. Идите смело в церковь. Исповедуйтесь, покайтесь от всего сердца. Сбросьте тяжесть с души.
Парень с длинными волосами и бородкой не успел ещё договорить, как огромный, взрослый мужчина закрыл лицо руками и разрыдался в голос, как маленький ребёнок.
Конечно он страшный грешник, но в этот момент мне стало его жалко.
Я весь новогодний вечер думала об этой беседе в вагоне, которой мы стали случайными свидетелями. С соседкой замужней «связаться» нехорошо, но на мой взгляд, простительно. Но как взять и переспать с матерью, которая тебя родила, грудью кормила, воспитывала? С сестрой, с которой вместе рос? Это уже за гранью моего понимания. А как взять и родного, новорождённого сына закопать под яблоней? Это в голову мою не влезает. Я тоже не святая. Мужу изменяю и, будучи маленьким ребёнком, совершила настоящее преступление. Родители поймали мышонка, который неизвестными путями забрался в нашу квартиру, и посадили в банку из-под огурцов. И нет бы вынести его на улицу, отпустить. Они почему-то непременно решили его убить, утопить в этой банке. Налили в неё воды. А он плавает и не тонет. И тогда я им подсказала, что надо на банку надеть крышку, но прежде пробить в ней дыру и наливать воду через это отверстие. Родители так и сделали. Мышонок очень быстро захлебнулся и опустился на дно. Картина убийства до сих пор стоит перед моими глазами. Всю сознательную жизнь этот мышонок погубленный не оставляет меня в покое. А как это, взять своего, живого, ребёнка и в землю закопать?
- Ты живёшь в достатке, а он, судя по твоему рассказу, жил в нищете. У тебя нет детей, а у него их было уже четверо. Да и, судя по всему, не любил он ту женщину, которая ему этого ребёнка родила.
- Это не оправдание.
- У меня, случается, нечем кормить кота. Я от этого с ума схожу. А ты представь, когда тебе нечем кормить детей, а жена всё рожает и рожает. Силы человеческие не беспредельны. Люди от безысходности сходят с ума и делают в таком состоянии такие вещи, которые никогда бы не сделали, находясь в разуме. Я не оправдываю его, но пытаюсь себе и тебе объяснить мотивы его поступка. Повторяю, я его не оправдываю. Да и по твоим словам он сам всю жизнь от этого страдал. К тому же, с твоих слов, жил он по доктрине «Бога нет и всё позволено». И в том, что делал, находил практический смысл. А может, размышлял так. Жена плодовитая. Встанут дети на ноги, ещё нарожаем. Но не нарожал с ней, развёлся. Не надо рассуждать о мотивах поступка другого человека. Мы в его душу и голову не заглянем. Правильно? Свои авгиевы конюшни надо выгребать и в этом нам никакой приходящий со стороны Геракл не поможет. Ты прости меня. Я тебя мучаю. Я сам мучаюсь, никак не найду себя.
- Но как? У тебя столько талантов.
- В том-то и беда, что талантов много. Был бы один талант, было бы проще.
- Ты ещё сам себя не знаешь. Ты красив, хорошо сложен, голос у тебя чарующий.
- Что мне с этого?
- Девушкам нравишься.
- Мне не семнадцать лет. Всё это мне только мешает. Я детей под яблоней не закапывал, мыша в банке из-под огурцов не топил, но и у меня полно грехов больших и маленьких. И тоже на душе кошки скребут.
- А знаешь, пойдём в следующее воскресенье вместе в церковь. Отстоим службу с начала и до конца, слёзно помолимся. Исповедуемся, покаемся. И начнём новую жизнь. Может, легче станет на душе. Одна я в церковь идти боюсь, а вместе не так страшно.

9.01.2026 год


Воровка

Был я молод  и счастлив, жил по принципу «Если плохо тебе, то найди того, кому еще хуже и помоги. Станет легче и ему, и тебе». И я искал тех, кому хуже и находил, но помочь не всегда получалось. Отчего становилось хуже и тому, кому пробовал помогать и мне самому. Одного желания помочь, как оказывается,  мало, а терпения в молодые годы у счастливых людей и того меньше.
Была у меня знакомая Таисия Скороходова, профессорская дочка. Ее отец, профессор, умер, когда она еще не родилась. Был он старенький, папка ее. Зачал Таю на восемьдесят третьем году жизни, а полюбоваться на ребенка уже не довелось.
 Матушка Таисии была младше мужа почти, что на шестьдесят лет. Семнадцатилетней девчонкой, прямо из детского дома повел он ее под венец. Нарожала она ему пятерых детей, и осталась вдовой. Четверых детишек отдала в детский дом, а с Таисией, последним ребёнком,  «мучилась, но растила».
Управы на Таю не было никакой, воровала на рынках, в магазинах. Меня обворовала при первом знакомстве, когда оставил ее на ночлег.
Познакомился я с Таисией в городе, представилась защитницей Белого дома. Сказала, что разругалась с матерью и ей негде ночевать. Я ей поверил, пустил в свой дом. Так, что же  сделала? Обворовала и ушла, оставив записку.
 Текст был такой:
«Обратишься в ментовку, засажу за совращение малолетней».
В голове возникло сразу несколько вопросов: «Зачем? Зачем она украла какие-то «копейки» из кошелька, которые я и сам бы ей  отдал, если бы попросила? Зачем стащила пакет молока? Зачем ушла в моей старой курточке? Разве, что старый японский магнитофон  прихватила?».
Но, и в этом я не видел не только большой, но и  никакой потери.
Обворовала глупо, бездарно, только для того, чтобы казаться воровкой. Ничего существенного, из дома не пропало. Еще бы хомяка украла из клетки. Все это выглядело  нелепо. Поступок ее казался  детским.
Но, вот насчет растления малолетней, это она перегнула. Сама же показывала  паспорт, а точнее, фотографию в паспорте. Я читать умею, зрение хорошее. Дата рождения, располагавшаяся чуть правее фотографии, говорила о том, что Таисии Скороходовой полных девятнадцать лет. Другое дело, что выглядела она молодо и этим, как  я  понял, пользовалась.
Раз уж заговорил о совращении, то скажу, что и в мыслях  ничего подобного не было. «Девочке негде ночевать, бедная, голодная», - так все это я понял. Я накормил ее, постелил ей постель, сам лег спать в другой комнате. Вот и все. Если это считать совращением, то тогда – совратил. Правда, Таисия, в течение ночи раз восемь ко мне приходила. Будила под всяческими надуманными предлогами, но у меня и в мыслях не было к ней приставать. Она это видела,   чувствовала и поэтому сама ко мне не лезла. Тем обиднее было читать записку. Эту гадость, написанную ее рукой на листке из моего блокнота.
Сначала я себя успокаивал, говорил:
- Глупое дитё. Хоть и дылда здоровая, но, дура дурой. Обыкновенная воровка. Плюнь и разотри. Выбрось из головы. Забудь.
Но, что-то не позволяло мне ее забыть. Мой принцип не позволял.
- А что, если ей плохо? – Разговаривал я сам с собой. – А, что, если действительно,  попала в беду? Ну, стащила  молоко. Сытый человек никогда бы не взял. Значит, голодает. А записку написала из страха. Боится наказания, как дитё малое.
Вспомнив, что она рекомендовала себя, как защитницу Белого дома, я отправился на Краснопресненскую набережную, где и встретил ее в толпе зевак.
Тая неспешно прогуливалась с открытым пакетом молока, батоном белого хлеба и моим магнитофоном, висевшим у нее через плечо на тесемочке, как у солдата висит автомат.  Я поймал на себе ее настороженный взгляд, рассмеялся и, махнув рукой, пошел восвояси. Но, не тут-то было. Она пристала ко мне, как банный лист. Больше всего удивила Таю та быстрота, с которой я ее нашел.
- Ты откуда  здесь взялся? Ты уже заявил на меня в милицию? Я отдам тебе деньги, у меня сейчас просто с матерью нелады.
- Пусти, - сказал я, - дай, пройду.
- Куда пойдешь? Я тебя никуда не пущу. Ты, что, в ментовку собрался? Я же сказала, все отдам. У меня сейчас нелады со всем миром.
Я и не рад был тому, что стал ее искать, а хуже того, что нашел. А главное, говорила она со мной так, как будто у нас с ней и в самом деле что-то было. Какой-то роман. Интим,  страсть, бурная ночь.
Сказал, чтобы ко мне ни под каким предлогом не приходила. Но, это для нее было все одно, что «приходи поскорей». Мало того, что сама зачастила, стали приходить и ее дружки. Угрожали:
«Ты, чего это Таисией брезгуешь? Она хорошая, она исправится, женись на ней».
Что на это можно  было ответить? Я помалкивал и наблюдал, как дальше станут  развиваться события. В конце концов, все само собой утряслось и встало на свои места.
Таисия Скороходова была эдакой атаманшей у подростков. За ней ходили толпы молодых людей, дрались между собой постоянно. Я помню, в детстве своем наблюдал нечто подобное.
В наш подъезд, по обмену из другого района, переехала семья из четырех человек. Отец - горький пьяница, мать - труженица, сынок - лоботряс, мой сверстник, и дочка, только что закончившая школу.
За ней, с прежних мест проживания, потянулся шлейф старых знакомств. В нашем подъезде на всех этажах, с утра до вечера стояли толпы подростков. Это были ее друзья - ухажеры. Ходили они всегда кодлой, никто никогда по одному не приходил. И с Таей Скороходовой было точно так же.
- Это мои друзья, - коротко и ясно объяснила мне Тая.
И друзей не смутило бы, если б я с ней «любился» (её словцо). А вот тот факт, что уличив  в краже, я гнал Таисию от себя, это их задевало. Как это так? Пренебрегают их королевой. Человеком, за которого они готовы жизнь отдать. Ручаюсь, никто из них с ней не был близок физически. Она просто умела выслушивать их сумбурные, сбивчивые объяснения в любви. Умела, ничего не обещая, затеплить огонек надежды в каждом озябшем от неверия сердце. Была подростковым психотерапевтом. Ребята рассказывали ей все. Рассказывали о своих проблемах в семье, о том, как с друзьями ссорились. Им было приятно, что она – «свой парень». Что она, хоть и девчонка, но понимает их «мужские проблемы».
Ребята физически были развиты, а интеллект, знания, практические навыки – всё это  полностью отсутствовало. И психика была расшатана. И становилось ясно, что каждый из них, ни сегодня завтра натворит что-то страшное. И, в лучшем случае, окажется  в колонии или в психушке, а в худшем – на кладбище.
Им бы цель высокую. Работу тяжелую, но продуктивную. Нужную  не только им, но и стране, и всему человечеству. Но, не было ни целей, ни дела, ни работы, сказали  - живите, как хотите. А это для молодых, здоровых, полных сил, все одно, что сказать: «не живите». Ощущение ненужности, незаинтересованности в тебе, когда хочешь быть нужным,  полезным и готов горы свернуть - это беда.
Конец века всех этих ребят в своих жерновах перемолол в муку. И я к ним не лез, ничем не мог, да и не пытался,  помочь. Мне Таисии Скороходовой хватило.

2001 г


Воспитание действием

Один друг звонил другому, по телефону.
- Кто это мешает нам разговаривать? – Спросил Гомонов. - У тебя что, ребёнок кричит? Если бы мои так кричали, я бы их давно ремешком угостил. Знаешь, на них иной раз нападет блажь и, пока хорошенько не отлупишь, эта блажь не отпускает. Ремень –  лучшее лекарство от капризов. Я и собаку так лечу, и жену, и тёщу.
- Молодец, - хвалил Ледящев, - просто молодец. Другого слова не подберу. А у меня всё руки не доходят.
- Знаешь, я иной раз бью их, даже когда молчат. Так сказать, для профилактики.
- Правильно, очень правильно поступаешь. Я просто восхищаюсь тобой. Жаль, что нет во мне твоей силы духа. Домашние заметили во мне эту слабость и сели на голову.
- Вот ты понимаешь, что без порки нельзя, а мои не смиряются. Отказываются принимать необходимое. Ой, прости. Жена с тещей, участкового привели. Придется идти в милицию.
- Зачем?
- Объяснительную писать.
- Объяснительную?
- Да. В лучшем случае. Но, чую одним местом, опять  на пятнадцать суток закроют.  Вернусь, продолжим разговор.

1995 г.


Восточная красавица

Гульнара, восточная красавица моя. Был бы поэтом, так бы о ней сказал: «Голос – чудесная музыка, глаза  – драгоценные камни».
Гуля появилась в моей жизни, как легкое перышко, опустившееся с неба на ладонь, и так же, как перышко, влекомое дуновением ветра, исчезла. Угощала  пловом с курагой и изюмом, спали с ней на перинах, расшитых золотом.
И, что она нашла во мне? Ни денег, ни славы, ни имени. Был бы  красавцем, или  дамским угодником, умеющим рассыпаться бисером у женских ног. Так, нет же. Ничего  этого не было. Разве молодость? Я тогда только со службы пришел. Служил в Морфлоте. Расхаживал вразвалочку и ни одну юбку не пропускал, за каждой волочился. Все мысли  были только об одном. Но, при всём при этом, был разборчив.
Гульнара была замечательной девушкой, но  с ней случилась беда. Иначе это никак не назовешь. Словно кто-то околдовал ее. Сознание у нее помутилось. Взяла, отрезала свои длинные волосы, подрезала юбку, стала демонстративно пить и курить. И был у нас с ней последний разговор. Гуля в основном говорила, а я слушал.
- Я боюсь счастья, - говорила она, - боюсь быть счастливой. Так живешь себе тихо-спокойно и не думаешь о смерти, она где-то далеко. Так далеко, что кажется ее  не существует. А когда я счастлива, то она рядом, стоит за спиной, и я затылком ощущаю ее холодное дыхание.
Конечно, и жизнь в моменты счастья в сто раз прекраснее и интереснее. И дни летят незаметно, как минуты, и минуты растягиваются в блаженную вечность. И, очень страшно все это потерять. А где страх, там всегда поблизости смерть.
Смерть, как гиена, ходит за тобой тенью и поджидает своего часа. Смерть знает, что люди, способные воспарить, решиться на высокий полет, рано или поздно должны упасть и разбиться. Да. Да. Это так. Я это чувствую. Поэтому я больше не стану кидаться в твои объятия, и стану отталкивать от себя. Счастье не для меня. Мне нужна тихая радость.
- Ты рассуждаешь, как старушка.
- А может, я и есть старушка.
- В твои двадцать лет?
- А, душа? Она же без возраста. И опыт у нее свой. Я, может, столько за двадцать лет выстрадала, что другой бы на девяносто хватило.
- Да. Наверное, ты права. Иди, своей дорогой, а я, «наивный», еще полетать попробую.
Так и пошли, и «полетели», каждый в свою сторону. С тех пор я Гульнару ни разу не встречал.

2001 г.


Врушка

Познакомился я с Женькой в ресторане. Когда спросил, кем работает, ответила:
- Моя профессия начинается на букву «б», а заканчивается на мягкий знак.
Говоря все это, она положила ногу на ногу и многозначительно мне подмигнула. И тут же рассмеялась, весело спросила:
- За кого вы меня приняли? Я библиотекарь.
Шутка мне не понравилась, но я не подал вида.
Знакомство наше началось с шутки, продолжилось враньем. Представилась  Евой Валевской и довольно-таки продолжительное время в этом образе пребывала. Я, обращаясь к ней, называл ее Евой, столик в ресторане на следующее воскресенье заказала на это имя. А, потом все же призналась, что зовут ее Женей, по паспорту Евгения, но Евгенией просила не называть.
«Отец – Евгений, мать – Евгения, да и меня еще так станете величать». Такое вот было  пояснение к просьбе не называть ее полным именем. Я почему-то уже тогда подумал: «Хлебнешь ты с этой барышней горя», но тут же успокоил себя, уверил в том, что все это эпатаж, желание показаться особенной, удивить оригинальностью.
Ох, как же она лгала! Вранье было ее второй натурой. Я теперь думаю, что Женьку нужно было бы занести в книгу рекордов Гиннеса. Все сказочники мира, со всеми своими небылицами не смогли бы сравниться с ней. С теми ее «правдивыми»  историями, которые рассказывала она мне.
Я ей говорил:
- Когда бы был такой журнал – «Ложь» или газета «Кривда», то ты, без сомнения, была бы там главным редактором и самым печатающимся автором одновременно.
Особенное мое негодование вызывало то, что жила эта врушка - побрехушка  на улице Правды. Я много с ней об этом говорил, грозил в шутку, что напишу на нее донос, так как не имеет она право жить на этой улице. Но угроза  ее не исправила.
Сначала я думал, что это такая защита, в моем обществе  чувствует себя неуютно, и из-за этого  лжёт. Но оказалось, что это не так. Она лгала и родителям, и прохожим. И близким, и дальним, и своим, и чужим.
Ну, как  можно было жить с таким человеком? Ее нужно было лечить. Лечить серьезно. А я с ней игрался, шутил. Как-то раз, в наказание за очередное вранье (вспомнив ее же жалобы на то, что, дескать, мало пороли), я попробовал дать ей несколько раз ремнем по заднему месту – не помогло.
-Ой-ёй-ёй, ты меня убьешь! Я не вынесу! Сердце лопается от боли!- кричала она истошным голосом в тот момент, когда я ее порол.
И тут же, когда я ремень в испуге бросил, стала смеяться, скакать, напевать:
- Ну, а мне не больно, курица довольна.
Да, было в ней много детскости, и вранье ее было тоже какое-то детское, не злое. Из-за этого, быть может, я с ней два года вместе и прожил. Хотя, что это за годы были, надо отдельно рассказывать.

2000 г.


Всё не так

Актёр Витольд Оболтусов проснулся в двенадцать часов дня. Разбудил звонок по городскому телефону, а затем шастанье жены Марьяны на лестничную площадку. Спал он плохо, всю ночь работало радио, без которого в последнее время не мог заснуть. Нащупав ногами тапочки, Оболтусов встал и пошёл умываться. В пластиковом тазике ворохом лежало грязное бельё супруги. «Вот росомаха», - досадовал он, фыркая под струёй холодной воды. - «Третий день не может постирать».
Выйдя на кухню, он обнаружил, что графин пустой. Нет ни капли холодной воды, которую он пил по утрам. Подруга жизни с вечера не вскипятила и не залила в графин воду, хотя обещала взять эту маленькую обязанность на себя.
Прибежала Марьяна, принялась исправлять оплошность.
- Что ты суетишься, - попенял ей Витольд, - я бы сам налил в чайник воду и поставил его на плиту.
- Ну, извини. Замоталась, забыла.
- Ну, извиняю. Кто звонил?
- Галя-соседка, просила сумку на колёсах. Я ей сказала, что мы сегодня идём на участок, тележка самим понадобится.
Оболтусов вспомнил, что в самом деле, они договорились с женой сходить на участок, забрать косилку. Марьяна хотела, чтобы он перед этим ещё и покосил. Трава, действительно, выросла высокая, но на борьбу с бурьяном у Витольда не было сил.
«Придётся лгать, убеждая жену, что сенокосом на зиму заниматься не рекомендуют», - размышлял актёр, глядя, как супруга наливает воду в чайник. - «Приводить доводы, что под снегом сорняки сгниют, и это будет хорошим удобрением для почвы».
Его жена легко поддавалась уговорам. Уговаривали её многие, Оболтусов об этом знал. Но он был благодарен Марьяне и за те скупые ласки, что перепадали на его долю. У детей давно своя жизнь. Дочь Вероника сошлась со стариком-музыкантом и жила у него. Сын Максим тоже завёл невесту, ездил к ней к чёрту на рога.
- А для чего Гальке понадобилась наша тележка? - от нечего делать поинтересовался Витольд.
- Тележка ей понадобилась для того, чтобы маленький телевизор из ремонта забрать, - управившись с чайником, ответила жена.
- Ну и отдала бы ей тележку, раз такое дело.
- Я ей и отдала.
- Как отдала? Ну, теперь жди, когда вернёт. На участок пойдём поздно, ничего не сделаем, - заводясь с полуоборота, рявкнул актёр.
- Ну, что ты ругаешься, - упрекнула его Марьяна.
- Я знаю, что ругаюсь зря, но ничего не могу с собой поделать, - признался Оболтусов. - Потому что старый и капризный. И неприятно, когда у меня тут болит, там болит. А ты весёлая, смеёшься, порхаешь, как птичка. Это называется - мне время тлеть, а тебе цвести.
- Не говори глупости, - обиделась жена и ушла в комнату.
«Уложит меня в могилу и станет жить с любовниками в открытую. А может, и опустится без мужнева-то присмотра, любовники другую найдут. Всё не так, как надо. Поступил в театральное училище, окончил его, но великим актёром не стал. Снимался в дурных сериалах, а хотелось играть Гамлета. Приехал на старое место жительства. Первая красавица школы Наташка Девятова узнала, покраснела, попросила оставить автограф. А ведь раньше я о ней только мечтал. Любил её сильно, но была недосягаема, недоступна. Сказала: ;Встречай на станции. В два часа с работы возвращаюсь;. Встретил. Было. Но всё не так. Наташка меня, как человека не воспринимала, не поняла и не хотела понять. Переспала с медийным лицом, со знаменитостью, как она это понимает и довольна. Увидит мою рожу в телевизоре, скажет подруге: ;я с ним спала;. Всё не так. Обменял Москву на Подмосковье. Квартира в девятиэтажном доме и дача с участком. Думал, воздухом надышусь, в тишине нервы успокою. Куда там. На дачу не ходим, а в квартире постоянный ор стоит, - соседи за стенкой буянят. То сумасшедшая мамаша кричит: ;Спасите, сын меня хочет зарезать!;. То полоумный сынок вопит: ;Мать меня убивает!;. О том ли я думал, меняя Москву на область».

21.08.2026 год


Вызвали врача

Женщина-врач пришла по вызову к  Светиной маме. Света,   открыла ей дверь.
- Врача вызывали?
- Да. Проходите.
- Номер вашего дома? - Не входя, и как-то подозрительно насторожившись, спросила женщина.
- Проходите, всё правильно. - Постаралась  Света её успокоить.
- Я спросила,  номер дома? - Не успокаивалась женщина.
- Четырнадцатый.
- Корпус? Какой корпус? - Продолжала женщина  свой допрос.
- Вы, правильно пришли. Входите.
- Я спрашиваю, какой корпус?
- Корпуса нет.
- Значит всё правильно.
Женщина вошла, разделась в прихожей и спросила, куда ей идти. Света указала на комнату, где в постели лежала мама.
Заметив, что девушка сильно простужена, женщина-врач поинтересовалась:
- К кому вызывали?
- К маме. - Сказала Света.
Мама, по своей наивности, стала просить человека в белом халате, что бы она и дочку послушала. Хотя бы затем, что бы знать, нет ли хрипов в лёгких. Бюллетень, был не нужен.    
- Это невозможно. - Отрезала женщина-врач. - Вызов был один,  я буду осматривать только одного больного.
У Светиной мамы было высокое давление, она просилась в больницу, на что женщина-врач рассказала  историю о том, как «одна ходила своими ногами», но легла в больницу и  умерла. Как выразилась женщина-врач «Ускорилась».
- Сама себя ускорила. Так бы жила потихоньку, ходила бы своими ногами, а то. Только сама себя ускорила. Нет, не советую ложиться в больницу. Не советую.
Женщина побыла ещё какое-то время, выпила предложенное кофе, съела четыре бутерброда с колбасой, рассказала уйму страшных сплетен с летальными исходами, ничего не выписала, оделась и ушла.

1995 г.


Выручил

Летом, в июле, в период отпусков, я познакомился с Дашей. Заметил ее на Симферопольском вокзале. Она медленно спускалась по ступенькам в обществе старенького дяденьки. Я почему-то с первого взгляда понял, что это не дедушка, не дядя и не папа с ней. Дяденька был в шортах, вид имел отвратительный, ноги худые, кривые, в каком-то розовом пуху. Все подхихикивал. Видно было, что девушка им управляет.
На площади к дяденьке подошел наглый, хулиганистого вида паренек и, обращаясь к нему, спросил:
- Отец, как твою дочку зовут? Познакомь меня с ней.
- Я ей не отец, - растерянно ответил дяденька и, часто заморгав белесыми ресницами, беспомощно посмотрел на девушку.
- Это мой муж, - гордо заявила Даша
- Что? – переспросил парень, - Муж?
Он так громко и чистосердечно засмеялся, что дяденька смутился, скукожился и сник.
- Он тебе не муж, - вынес свой вердикт отсмеявшийся наглец и, сплюнув дяденьке под ноги, развернулся и ушел.
Парень ушел, а я остался. Даша заметила мой интерес к своей персоне и поздоровалась, как бы приглашая к общению. Ей бы, откровенно говоря, учитывая молодость лет, того забияку-парня загорелого. Но, вышло так, что  стала встречаться со мной.
Я к ним подошел, успокоил дяденьку, сказав:
- Не обращайте внимания, здесь полно хулиганья. Давайте, я вам помогу.
- Помогите, - сказала Даша, опередив тем самым, дяденькин, отрицательный ответ. И я помог. Помог не только с багажом, и не единожды.
По окончании отпуска дяденька на прощание крепко жал мою руку, а Даша, не стесняясь условностями, прямо у вагона долго мусолила мои губы в страстном поцелуе.
По «молодоженам» было видно, что их отпуск удался. Оставили адрес, но я не писал.

2002 г.


Выход найден

«Вошь ли я дрожащая или право имею?». «Пролетариату нечего терять кроме собственных цепей». Нет, всё не то. Зачем  я виню и ругаю во всех своих бедах других? Затем, чтобы не ругать себя, замечательного живописца Аркадия Рафаелова. Потому что привык лгать и обманывать.
Но почему я лгу? Зачем себя-то обманываю? Потому, что пью и не могу не пить, а как выпью,  сразу же находятся виновные во всех моих бедах. Начинаю их ругать, и снова рука тянется к бутылке, чтобы успокоиться. И опять всё по кругу.
Выход есть. Не пить,  не лгать и не ругать  никого, кроме себя. Выход хороший. Но смогу ли я разрешить эти три  задачи? Не уверен.
Допустим,  брошу пить. Что тут начнётся. Сразу же налетят со всех сторон друзья и доброжелатели, поднимут такой вой, что чертям в аду тошно станет. Станут тащить на вечеринки, на утренники, на всяческие застолья. Те, что сегодня называют алкоголиком и яко бы пекутся о моём здоровье, будут первыми уговаривать сделать хотя бы глоток. Всё это мы уже проходили.
Допустим, всё это преодолимо. Что дальше? Вот я не пью. Молодец. За это - награда. Награда обязательно. Потому, как с моей привычкой к винопитию, сделавшейся  зависимостью, с моими пьющими друзьями, чтобы сдержать себя, надо быть непременно героем. И пока мне отливают золотую звезду, давай-ка посмотрим, что дальше.
А дальше ещё страшнее. Не лгать, не ругать. Ложь, ругань  - это корни всех зол. За тем, что бы люди лгали и бранились, не черти следят с кочерёжками и даже не бесы, а сам враг Господа Нашего. И тут уж борьба предстоит не шуточная. В пору имя менять,  на Гавриила и браться за копьё.
 Попробуй-ка без лжи, без вранья, без осуждения близких, прожить хотя бы день. В лучшем случае, ожидает больничная койка, а если не обманываться - тюрьма или сумасшедший дом.  Вот и задумаешься. Тяжело, не возможно без вранья, без осуждения. Люди к ним настолько привыкли, настолько требовательны к отправлениям этих нужд, что лучше не шутить. Не хочу даже  думать об этом.
Да, чего на людей валить, сам же первый завою. Не в лесу живу, не в пустыне. Трудно будет с лукавым бороться, слабосильный я. От этого и стану  плясать. Поэтому буду ругать других, не себя же, в самом-то деле, буду лгать и пить отраву. Получается всё тот же, порочный  круг.
А может  решиться? Стать трижды героем? Не пить, не лгать, не ругать! И тогда другие, глядя на меня, пойдут вслед, высоко подняв головы. А хотя бы и не пойдут. Что мне до них,  себя бы спасти. Сказал святой: сам спасись -  вокруг тебя тысячи спасутся. Почему бы и не попробовать? Попробую. С нами Крестная Сила и Небесная Рать. Вперёд, на лукавого! Господи благослови. Дай мне силы дойти до конца и выстоять.

2.04.2000 г. 


Генеральша

Елена работала генеральным директором в автосалоне. Сейчас куда ни плюнь, повсюду салоны и генеральные директора. Работники за глаза называли Елену генеральшей. «Генеральша приехала», «генеральша уезжает». Она это за ними подслушала, и уж очень ей это понравилось.
Купила в палатке на Арбате генеральский китель и фуражку (если совсем быть точным, то китель вице-адмирала), и в эдаком наряде, надетом на голое тело, щеголяла, разгуливая по квартире передо мной.
Елена постоянно курила, дымила, как паровоз и матом ругалась страшно. А на вид была субтильной барышней, так что и не подумаешь. И все-то были у нее какие-то дела, какие-то «деньги». То ей должны какие-то «сволочи» какую-то «кругленькую» сумму. То она «кругленькую» сумму должна каким-то «сволочам». При этом постоянные, непрекращающиеся суды, постоянные разговоры со следователями, с адвокатами, с людьми, занимающимися опасной и противоправной деятельностью.
Сошелся я с Еленой, пожил месячишко. Думаю: «Мне все это ни к чему». И тут же драпанул от нее, не прощаясь.

2001 г.


Герой

С Аллой я познакомился осенью, в начале сентября. Погода стояла чудесная, двадцать четыре градуса. Но, на асфальте уже лежали опавшие листья, красные и желтые. Дождик время от времени моросил, но не сильно, как бы в виде тренировки перед предстоящим  сезоном дождей.
Возвращался я через парк, во втором часу ночи. Смотрю, идет наперерез девушка. Я даже приостановился. Как-то  выглядело всё подозрительно: ночь, девушка,  стоящий в сторонке  мужчину,  странно поглядывающий на нее.
Девушка прошла мимо меня, очень бойко прошла, я посмотрел в том направлении, куда она шла, и решил, что направляется красавица в ночной магазин. Но она, как оказалось, шла к почтовому ящику. Опустила  письмо. «Что может заставить девушку, - думал я, шагая своей дорогой, - среди ночи идти в чащу? Только  неразделенная любовь».
 Я невольно остановился и оглянулся. Захотелось еще раз, пусть мельком, взглянуть на нее. Она возвращалась той же дорогой, которой пришла. Навстречу ей неспешной походкой шагал тот самый странный мужчина. Я даже подумал, что это ее знакомый, провожатый. Ну, не одной же, в самом-то деле, среди ночи гулять.
Ошибся. Послышалась возня и мужской голос, бормотавший угрозы. Это был, если можно так выразиться, громкий шепот. Но, в два часа ночи, осенью, в парке все хорошо слышно. Затем раздался сдавленный девичий крик: «Помогите!». Я побежал на крик. Видеть их, я на тот момент не мог, мешал высокий кустарник.
Насильник меня не испугался. Да, и то сказать, на вид я не очень крупный. А про то, что  когда-то был чемпионом Москвы по боксу, он об этом, конечно же, знать не мог. Мужчина был очень уверен в себе, держал одной рукой девушку за талию, другой пытался закрыть ей рот. Она вырывалась, кусала его руку.
- Вали, куда шел, - сказал он мне тоном, не терпящим возражений, - а не то башку оторву.
Я  засмеялся, увидев перед собой настоящего, живого, насильника.
Если было бы можно, посредством машины времени, вернуться назад, туда, в ту  ночь. Я бы  с наслаждением сломал ему  челюсть, и  рёбра. Но, тогда  вышло все само собой.
Он перехватил девушку, не выпуская ее. Стал держать за руку. И тут же ударил мне с правой, а точнее, намеревался ударить правой рукой мне по лицу. Я поднырнул под его руку и со всей праведной ненавистью, провёл «двоечку». Левой по печени, правой в челюсть. Он, видимо, был не готов к такому сопротивлению, бросил девушку, упал и замер. Алла вцепилась в меня. Так  и познакомились. Стал  для нее героем.
Приятно это, надо заметить. Будьте героями, не будьте негодяями. Их судьба – позор.

2000 г.


Главная роль

1

История эта произошла в конце двадцатого столетия с актером одного из московских театров, Глебом Хлебовым.
В понедельник утром Глеб вышел на кухню напиться холодной воды из-под крана, да так и остолбенел: на раковине, у самого крана, стоял на задних лапках таракан и, как Глебу померещилось, подмигивал ему левым глазом.
Казалось бы, чему удивляться, дом старый, а тараканы, они и в новых домах не редкость. Но за все сорок лет, что Глеб здесь прожил, тараканы в их доме не водились. Во всех окружающих строениях - поликлинике, школе, детском саду, не говоря уж о магазинах и помойках, тараканы жили, а в их доме – нет. Даже когда на лестничных площадках стояли баки для сбора пищевых отходов. Мыши, клопы, муравьи жили, а тараканов не было. А теперь, судя по этому рыжему бесстрашному наглецу, появились.
Глеб сразу сообразил, что виноваты новые соседи, жильцы, вселившиеся накануне в четырнадцатиметровую комнату, освободившуюся после смерти старичка Козырева.
Не успел Глеб подумать о соседях, как тотчас на кухню вышли и они собственной персоной. Муж и жена, очень похожие друг на друга, карикатурно полные, видимо, только что проснувшиеся. Муж был в одних трусах, так сказать, по-домашнему, жена с распущенными нечесаными волосами и в одной ночной рубашке.
 Поначалу мелькнувшая в голове у Хлебова мысль извиниться за свой затрапезный вид, -  он был в спортивных штанах и майке, - как-то сразу за ненужностью исчезла.
- Давайте знакомиться, - сказал скрипучим сиплым голосом новый сосед и протянул для рукопожатия огромную лапу. - Крошкины. Густав и Глафира.
- Хлебов, - представился Глеб, пожимая вялую липкую руку и, заметив вдруг  гору грязной посуды, в раковине, уточнил:
 - Как? Как вас зовут? Простите, не расслышал.
- Глафира, - игриво отозвалась Крошкина. – Помните фильм «Свинарка и пастух»?
- Да-да. Свинарка! – пожимая зачем-то и ей руку, сказал Глеб и поспешил к себе в комнату.


2

Далее все пошло-поехало как по накатанной. Позвонила Грета Сергеевна, заведующая постановочной частью театра, в котором он служил, и сообщила, что пришел новый режиссер и объявлен общий сбор труппы. А ведь у Хлебова сегодня был выходной, и Глеб собирался сходить с Евой в зоопарк, по настоятельной просьбе последней.
Нового очередного режиссера звали Фридрихом Фридриховичем Прусаковым. Этот человек был очень странно одет и, если можно так выразиться, походил на какого-то отрицательного персонажа из сказочного спектакля для детей. Нелепый вид удачно дополняли выстриженные под ёжик и выкрашенные хной волосы. Острые рыжие брови  далеко выдававшиеся за пределы лица, и бледно-зеленые, выпученные, болезненно воспаленные глаза. Рыжие усищи под длинным носом, как две сабли, огнем горящие в лучах солнца, так же, как и брови, торчали в разные стороны, того и гляди, обрежешься об них. Сказочный злодей, ни дать, ни взять. И одет был соответственно. Не по росту длинный пиджак ржавого цвета, в черную полосочку. Черная жилетка, вплотную облегающая брюшко, черные коротковатые брюки со стрелками, облегающие жирные ляжки, носки болотного цвета и остроносые коричневые туфли на высоких каблуках. Одним словом, натуральный клоун в гриме и реквизите перед выходом на арену, а не театральный режиссер.
Кто он? Что поставил? Откуда? Никто ничего не знал. А сам он об этом предусмотрительно помалкивал, сохраняя интерес к своей персоне и загадочность. Зато сразу же сообщил о том, что намерен ставить произведение Франца Кафки «Превращение». И на главную роль назначил Глеба Хлебова, который «засиделся на скамейке запасных», «изнывает на вторых ролях» и прочее, прочее.
Все это походило на кошмарный сон. Утром, только проснулся, на кухне встретил его таракан. Пришел в театр, тут другой таракан, в человеческом обличье предлагает ему самому сыграть, «попробовать свои силы» в роли насекомого, жука, собственно говоря, того же таракана.
После того, как Прусаков объявил, что к репетиции они приступают немедленно, Хлебов понял, что ненавидит Прусакова, ненавидит Кафку и ненавидит таракана, которого ему придется играть. «Он явно из тех недалеких людей, - думал Хлебов о Фридрихе Фридриховиче, - что нахватались поверхностных знаний и ничего из себя толком не представляют. Не являясь по сути своей режиссером, он только играет роль режиссера, но делать нечего, главная роль, надо терпеть».
Мучения начались с того, что все участвующие в постановке лица прочли текст. Прусаков возбуждённо бегал перед актерской группой, усы и брови его стояли дыбом. Он рассказывал о том, какое это гениальное произведение, что оно о культуре двадцатого века, о культуре разложения, о предощущении грядущей войны, о том, что действие гениально продумано.
Актеры слушали, поддакивали: «Да, да! Гениально!», а Хлебов думал: «Какой урод. И чем мне в течение трех месяцев заниматься? Пойди, скажи Прусакову, что он кретин. Нет. Это может сказать «народный» или премьерша Ведмицкая, жена директора театра, да и то всегда это кончается драматически, режиссер всегда побеждает».
Победил режиссер и на этот раз, всех отпустил, кроме Хлебова. Оставил его одного в огромном зале. Глеб грустно посмотрел в окно, предчувствуя, что сейчас начнется какая-то гадость. Прусаков, потирая руки, сказал:
- Теперь сыграем этюд.
Это было самое страшное.
Актер всегда цепляется за текст. Когда текст выучен, тогда вроде как что-то понятно. До того, как Прусаков предложил сыграть этюд, Хлебов посмотрел рассказ и увидел, что он громадный, в нём дикое количество диалогов, а у него главная роль и ни одного слова. То есть он должен лежать или сидеть и что-то показывать. А для любого актера это самое страшное. Текст для актера самое главное. За текстом он спасается, прячется, а тут не было текста, не за что было спрятаться, спасения не предвиделось.
Когда актеру на сцене делать нечего, он начинает закуривать. Прусаков дал установку не закуривать, не садиться.
Хлебов посмотрел на Прусакова со страхом и, справившись с внезапно накинувшимся на него кашлем, голосом, исполненным трагизма и обреченности, спросил:
- Так. Что играть?
- Ну, как что? Вот. Жука, - возмутился Прусаков. – Сейчас Вам просто сыграть нужно.
- Это понятно.
- Ну, так играйте. Попробуйте. Попробуйте представить себе. Перевоплотитесь, подвигайтесь, посуществуйте вот здесь, в этом пространстве. У Вас дома есть тараканы?
- Да, появились. А откуда Вы знаете?
- Это не важно. Вы их помните визуально? Попробуйте изобразить.
Хлебов почувствовал себя голым.
- Ну что же Вы? – капризно поинтересовался Прусаков. – Хорошо. Лягте на спину. Там есть такая мизансцена, когда герой падает с кровати на пол на спину и не может перевернуться.
Хлебов со вздохом лег на спину.
- Там есть фраза, - продолжал Прусаков, - «насекомое падает на спину и пытается перевернуться, махая лапками». Вот, написано: «махая восемью лапками». Ну-ка, Глеб, давайте попробуем.
Бедный Хлебов, кряхтя и тужась, принялся махать руками и ногами.
- Нет. Стоп, Глеб, - почти закричал Прусаков, восприняв движения рук и ног актера как личную обиду. - Не надо дурачиться! Я смотрю и вижу, что у тебя их всего четыре. Четыре конечности. Причем, две руки и две ноги.
- Да, конечно четыре. Откуда…
- Нет. Ты должен так махать руками и ногами, чтобы я увидел, что у тебя не четыре, а восемь конечностей. Понимаешь?
- Мне это нужно представить?
- Представить. Прежде всего, представить, а потом уже и сделать так, чтобы я их мог увидеть. Сейчас у тебя их четыре. Длинные, красивые, но это не то. Они, во-первых, должны стать короткими. Ты меня понимаешь?
Двухметровый артист Хлебов стал изощряться. Прусаков его опять остановил.
- Нет, Глеб. Понимаешь.… Как бы.… А ну-ка, пошевели пальцами на руках и на ногах.
Хлебов пробовал шевелить, но у  него ничего не получалось, и вдруг Глеб вспомнил жуткого рыжего таракана, которого он раздавил сегодня утром, как тот лежал беспомощно на спине и дрыгал лапками.
- Вот, вот, вот, вот. Что-то начало получаться, - залепетал Прусаков.
- Нет, - завопил Глеб и вскочил на ноги,- не могу!
- Почему?
- Я не понимаю, - стал лукавить и защищаться актер, - не чувствую зерна роли.
- Ничего, - успокоил его Прусаков, - нам спешить некуда. Главный режиссер нам разрешил репетировать три месяца, потом отпуск. Во время отпуска мы с Вами тоже встречаться будем. Ведь мы будем, Глеб, с Вами встречаться?
- Будем, - обречённо пообещал Хлебов, понимая, что у него нет выбора. 


3

После репетиции Хлебов зашел в специализированный магазин и купил средство против тараканов. Продавец его инструктировал:
- Насыплешь этот порошок за плиту, за холодильник, под мойку, в вытяжку положи, под коврик при входе тоже не забудь, - это излюбленные места тараканов. Через день, когда сожрут, они  одуреют от этой отравы и все вылезут  на потолок. С потолка ты их пылесосом уберешь, и все дела. Самое универсальное средство. Избавит от тараканов без лишнего труда.
Вечером того же дня Хлебов сидел дома у своей невесты Евы Войцеховской. Она была актрисой того же театра, где служил Глеб. Он рассказывал ей, отсутствовавшей на общем сборе труппы, о новом режиссере и прошедшей репетиции.
Глеб смеялся с Евой над новым режиссером.
- А усы, - говорил Хлебов, - как у Сальвадора Дали. И пиджак о жилетку трется, издавая противный звук, как будто у него под пиджаком спрятаны чешуйчатые крылышки.
- Не верю, - смеялась Ева.
- Давай-давай, «Станиславский»! Придешь - сама увидишь: настоящий таракан.


4

Глеб провел весь комплекс мер по уничтожению тараканов, но положительными результатами травли порадоваться ему не пришлось. Утром следующего дня на глаза ему попались живые их представители. Причем совсем не одуревшие и на потолок лезть, как обещал продавец отравы, не собирающиеся. Один прогуливался у хлебницы, другой в наглую, среди бела дня сидел на краю раковины и убежал только тогда, когда увидел актера. Бежал он лениво, медленно, но вовсе не болезненно, не на последнем издыхании. И тот, что прохаживался у хлебницы, театрально шевеля усами, демонстрировал не только хорошее здоровье, но и как показалось Хлебову, превосходнейшее настроение.
Вред от всей этой дезинфекции, похоже, достался ему одному. А тут и вовсе произошло нечто вызывающее. Устав напоминать Крошкиным, чтобы не складывали свою грязную посуду в общую раковину, он решил взять да и помыть их тарелки, с целью  пристыдить. Глеб открыл воду, взял губку с раковины, а на ней, на этой губке, как на сходке воровской, двадцать тараканов. Он отшвырнул губку на пол, и все они неспешно разбежались, можно сказать, разошлись. Хлебов так расстроился, что передумал мыть посуду. Завернул кран с водой и пошел к себе в комнату.
Собственно, сами по себе тараканы не мучили бы его так, если бы ни одно обстоятельство. Дело в том, что как раз накануне их появления он решил начать новую жизнь, в которой не будет места злу. Решил жить ни на кого  не ожесточаясь. И свято уверовал в то, что может добиться огромных результатов в вопросе самосовершенствования. И тут вдруг эти тараканы! И теперь даже не стояло вопроса: «Убивать их или нет?». Он при одном только виде этих насекомых мгновенно свирепел, лицо становилось свекольного цвета и уже ни о какой любви, ни о каком смирении не могло быть и речи.
Вот эти терзания, эти внутренние противоречия очень сильно его огорчали. Казалось бы, только он приготовился к тому, чтобы любить весь мир, всю живность, всех пташек, всех малых жучков-паучков, как вдруг – тараканы. И отвратительнее всего было то, что буквально за три дня до появления тараканов, а в театре Прусакова, одержимого идеей сделать из него каракатицу, он, выпивая с актером Смаковым, учил последнего, что всякая крошечная мошка – суть творение Божье и что в многообразии жизней и заключается любовь Всевышнего к своим созданиям. Учил Смакова тому, что каждую мошку нужно любить и только тогда с миром станешь един и обретешь покой, умиротворение и благодать.
Правильные слова Глеб говорил, и даже Смаков не спорил, задумался (до этого он ел жуков из бравады и этим хвастался: «что тебе чернослив в шоколаде»), а уже через три дня на голову Хлебова свалились такие беды, такие испытания: тараканы, Крошкины, Прусаков и ненавистная роль насекомого.
- Неужели и этих подлых тварей тоже создал Господь Бог? – спрашивал себя Хлебов и все более стал склоняться к теории Дарвина и его варианту появления человека на земле. Очень скоро стал ненавидеть не только тараканов, но и всех окружающих, как произошедших из тараканов путем эволюции. О чем, собственно, красноречиво свидетельствовал режиссер Прусаков. Фридрих Фридрихович был зримым воплощением таракана в человеческом обличье. В этом Хлебов уже и не сомневался.
Однако нельзя было сидеть, сложа руки, нужно было бороться. Не откладывая в дальний ящик намерение раз и навсегда разделаться с тараканами, Хлебов решил им устроить Варфоломеевскую ночь. Завел будильник на три часа ночи, встал по звонку, выскочил на кухню и, включив свет, открыл свою кровавую охоту.
Убил штук шесть маленьких тараканов, двух больших, очень хитрых и ловких, причем бил их и доской, на которой резал колбасу и ершиком, которым мыл банки изнутри и пальцами давил и топтал ногами. То есть в ход шли все силы и все подручные средства.
Покойные тараканы показали перед смертью чудеса изворотливости и жизнелюбия. Опять же в смекалке нельзя было им отказать. Они бежали, петляя по открытому пространству, затаиваясь за ножками табурета, прячась в щель между стеной и плинтусом, прыгали, крутились и вертелись, как волчки.
Это были совсем не такие насекомые, представителя которых Хлебов должен был воплотить на сцене. Это были хитрые, наглые, безжалостные твари и убивать их совсем было не жалко. Из щели актер их выжигал пламенем зажженной спички, дул на разгоревшееся пламя, а далее выскочивших из укрытия тараканов бил всем вышеперечисленным подручным инструментом до тех пор, пока тараканы не переставали показывать пусть даже малейшие признаки жизни. «Если лапа дергается, значит, еще жив».
Уже под утро повезло ему напасть на неуклюжую, здоровую тараканью самку, тащившую в себе огромное яйцо с потомством. Он глазам своим не поверил. Казалось, совсем легкая добыча. Но Глебу не повезло. То ли оттого, что от радости руки дрожали, то ли оттого, что после ночи бессонной под утро уже глаза не так хорошо стали видеть, но все его удары не имели успеха.
 Самка таракана спряталась за плинтус и уползла за громоздкий кухонный стол Крошкиных, - знала, где прятаться. Актер высматривал ее, стерег. Из-под стола Крошкиных вынул мешочек с алебастром и металлический гнущийся шланг для прочистки водопровода. «Приобрели, видимо, для того, чтобы не зависеть от слесарей, - решил Глеб, - должно быть, Густав купил. Надо будет все же им, «чистюлям», посуду помыть». И все смотрел под стол и сторожил.
Следил за ней даже тогда, когда мыл Крошкиным посуду. « А вдруг? – думал Глеб, складывая чистые тарелки в стопку, - а вдруг у них совесть появится? Вдруг подумают о том, что не одни живут и нельзя общественную раковину захламлять своей грязной посудой».
И еще раз появилась тараканья самка. Глеб не поверил своему счастью. Бил в нее, бил по ней, громил изо всех орудий, но опять мимо. Природа охраняет и бережет матерей во всех проявлениях.
Спать Глебов лег в шесть утра. В семь разбудил его стук в дверь, стучала соседка.
- Спасибо Вам, что посуду помыли, - говорила Глафира, - вот, возьмите. Вчера с мужем в гостях были, с собой нам дали «селедку под шубой», она слегка с кислинкой, надо было бы сразу в холодильник поставить, а я недодумалась. Но ничего, есть можно. Приятного аппетита.
- Ну, что Вы, спасибо. Спасибо большое, - притворно-вежливо поблагодарил Хлебов и скрылся в своей комнате. Селедку тут же вместе с шубой завернул в тройную газету и положил в мешок с мусором. «Да, у кого совести нет, - подумал он, - у того она не проснётся. Придется все время за ними посуду мыть».
Глеб вошел в ванную комнату умыться, но увидел, что его там ждет сюрприз – пустое тараканье яйцо.
- Все-таки сбросила бомбу на Хиросиму, - со злобой сказал он и стал глазами по углам искать мамашу. И все не мог простить себе, что упустил тараканью самку. Когда брился, порезался.
С тех пор актер Хлебов взял себе за правило каждый день убивать хотя бы по одному таракану. Их присутствие делало Хлебова совершенно больным. Все свободное время он тратил на то, чтобы заглядывать в щели, сидя на репетиции, думал о том, что они плодятся и что неплохо бы их теперь убивать, а не тратить время попусту.
У служебного входа его ждали поклонники, говорили о своей любви к его творчеству, а он слушал их в полуха и в это время думал о том таракане, который убежал от его горящей спички и спрятался под раковиной.
Все мысли Хлебова были теперь о тараканах, он ходил в читальный зал районной библиотеки, интересовался специальной литературой о тараканах, покупал дорогие отравы и ловушки всех видов и сортов. Ночью спать не мог, ставил будильник на час, на два часа ночи, с целью застать тараканов врасплох, просыпался по звонку будильника, выскакивал на кухню и бился с ними всеми средствами и изо всех сил.
 Но все было тщетно. Уничтожить их до конца он не мог. При этом и сам нес заметные потери, получал ранения на фронте борьбы с тараканами. Ночью приготовил кипяток, чтобы ошпарить тараканов, кастрюлю поставил рядом с кроватью, прилег на пять минут, чтобы тараканы успокоились на кухне, и он мог воспользоваться фактором внезапности. Вскочил через пять минут и угодил ногой в кастрюлю с кипятком, обварился.
В борьбе был союзник, паук, живший на кухне. Как-то бросил он ему в паутину живого, но раненого таракана, паук его скрутил, спеленал и утащил к себе в закрома. Затем Глеб бросил ему мертвого, паук его не тронул, но ночью тоже утащил, спрятал.
И тут случилось следующее. Хлебов в очередной раз не выдержал, психанул и стал опрыскивать из баллончика дихлофосом все стены, все окна, все двери. После того, как успокоился, тронул пальцем паутину, но паук не отозвался, не выбежал, как это делал обыкновенно. Даже носа не высунул из укрытия своего. Не то погиб в «газовой атаке», не то эмигрировал. Остался Хлебов один на один с проклятым рыжим воинством.


5

А в театре его ждал ад не лучше домашнего. Там режиссер делал таракана из него, из Хлебова. Помимо репетиций, читая пространные лекции о системе Станиславского, о «вживании в образ» и растолковывая Хлебову смысл термина Константина Сергеевича «магическое «если бы».
Самому отказаться от главной роли у Хлебова не хватало сил. Видимо, такова актерская сущность, что даже от неприятной, невыносимой роли, от работы с антипатичным, ненавистным режиссером он отказаться не может. Хлебов решил попросить помощи у Молодова, главного режиссера их театра, сидевшего дома на больничном. Решил пойти к нему и попросить Эразма Эльпидифоровича об этой услуге, то есть, чтобы он своим волевым решением снял его, актера Хлебова с роли насекомого. Хлебову казалось, что Молодову легче будет переговорить об этом с Прусаковым, чем ему самому.
Эразму Эльпидифоровичу Молодову было девяносто три года, и он давно уже был лишь формальным руководителем театра, но все же власть, какая-никакая у него была. Именно на эти остатки власти и рассчитывал шагающий к нему Хлебов.
Молодов жил в однокомнатной квартире с внучкой и правнуком. Открыл дверь сам, и тут же, приставив палец к губам, и пояснив, что правнук спит, а мать его ушла в магазин, проводил Хлебова на кухню, прибавив к сказанному, что там им никто не помешает. Угостив Хлебова коньячком, Молодов тут же заговорил о наболевшем.
- Тоже мне, открыватели, - говорил главреж, - открыли новую теорию возникновения конфликта «Отцы и дети». А я всегда знал, что люди заводят семьи инстинктивно! Я это с пеленок знал. Сто лет прошло, а они для себя это только открыли. Каково? Рожают детей, будучи уже сложившимися, законченными эгоистами, а дети, они с рождения  эгоисты и в результате этого существует постоянный и непрекращающийся конфликт между «отцами и детьми». Что в свою очередь является насущной необходимостью, непременным условием для развития детей, цивилизации, и для нормальной жизни тех же брюзжащих и брызгающихся слюною отцов. Без конфликта, без трения душами одну о другую нет жизни, нет движения, только смерть и болото. Ты, наверное, похвастаться пришел? Слышал-слышал, поздравляю. От чистого сердца поздравляю тебя с назначением на главную роль. Ну, что же ты? Давай не молчи, давай хвастайся.
- Да я, собственно, совсем и не рад этому назначению, - робко начал Хлебов. – Я не хвастаться, а жаловаться пришел. И отец мой, и мама моя очень сильно переживали из-за того, что я у них в такого «урода» превратился, в актеры пошел. Они никак не могли понять, что это за профессия. Отец говорил: «Ты взрослый, здоровый мужик, а наряжаешься в чужие платья, пудришь лицо, кривляешься, а они ведь тебе за это даже денег не платят». Родители очень переживали, хотели видеть меня инженером, приличным мужем, семьянином. У меня до сих пор сердце болит от одной мысли, что я им принес столько горя. Я всерьез считаю, что загнал их в могилу гораздо ранее того срока, который им был отпущен Господом Богом. Переживали они из-за меня очень сильно, не понимали меня. Положа руку на сердце, я и сам себя иногда спрашиваю: «Кто я? Зачем живу? Чем занимаюсь?». Постойте, так это Кафка почти что обо мне написал свое «Превращение». Кажется, я нашел зерно роли. Дело-то не в том, что он превратился в жука, а в том, что он больше не может быть инженером, а родители в другом качестве его не воспринимают. Я стал актером, а для них – насекомым. Ужасным, отвратительным, непонятным, к которому кроме брезгливости, ничего нельзя испытывать. Постойте, погодите, надо будет просто объяснить Прусакову, что не следует из меня делать каракатицу, у которой восемь лап. Для этой трагедии вполне достаточно двух рук и двух ног. Не внешнее сходство здесь нужно играть, а внутреннее. Будь я режиссером, я бы решил постановку иначе. Я бы сделал так. Все сначала ходят в лохмотьях и на четвереньках, у меня, то есть у главного героя, портфель в зубах. Он так же, как все, передвигается на четвереньках, на четвереньках ходит в контору. А когда с ним происходит превращение, он встает на ноги, надевает свежее белье, накрахмаленную белую сорочку, шикарный фрак, берет в руки трубу, играет на ней, великолепно танцует при этом. За спиной у него могут быть белые крылья, которые окружающие воспринимают, как панцирные крылышки насекомого. И все в ужасе. Не похож на них. И они мучают героя своей ненавистью, своим непониманием, в лучшем случае – своей жалостью. И успокаиваются только тогда, когда убивают его. Эту сказку нужно ставить, как быль, как вопль талантливого, гениального человека, погибающего от сострадания к своим близким. Я должен был умереть, видя страдания матери и отца, но я, как это в вашей древней теории про отцов и детей правильно сказано, был эгоистом и свел их в могилу.
- Ты об этом с Прусаковым своим говори, - огрызнулся Молодов.
- Ситуация складывается комическая, - продолжал Глеб. – Еще на первом курсе ГИТИСа я показывал этюд. Очень смешной, всем нравился. Этюд такой. Я возвращаюсь домой уставший, медленно снимаю с себя плащ, хочу почистить ботинки, беру из обувного стеллажа щетку, а из-под нее выскакивают тараканы. Я с ними героически борюсь, плююсь на них, топчу. Ну, то есть, мне кажется, что я победил, раздавил таракана, снимаю с себя ботинок, переворачиваю, смотрю на подошву, а таракан, оказывается, не на подошве, как я того ожидал, а убежал. Затем с ботинком в руке, вместо шпаги, я, как фехтовальщик, его преследовал, нанося удары. Все хохотали. Чуть погодя, уже на втором курсе, я эту придумку взял в свой отрывок по Чехову с названием «Цирюльня». И вот теперь на самом деле в квартире моей завелись «прусаки», а режиссер Прусаков на своих репетициях делает из меня таракана.
- Ему, ему все это говори, - зло повторил Молодов. – Что ты здесь передо мной каешься?
Так беседовали между собой актер Хлебов и режиссер Молодов, как вдруг дверь распахнулась, и на кухне появился проснувшийся ребенок. Ребенок, долго не думая и зря не мешкая, тотчас кинулся к кухонному столу и, открыв его, стал вынимать из него пакеты с крупами и мукой, и все  содержимое пакетов высыпать на пол, в одну большую кучу.
Молодов спокойно наблюдал за происходящим, а потом предложил:
- Пойдем в комнату. Сейчас его мамка из магазина вернется, ребенка бить будет.
Сказал он все это привычно, даже как бы буднично.
- Зачем же бить? Надо бы отвлечь, приласкать, - сказал Глеб, вставая и отправляясь в комнату, следом за Молодовым.
- Да ведь сил у нее нет на это. На работе устает очень.
- Получается,  на то, чтобы бить, сил хватает, а на то, чтобы полюбить, никаких сил не остается?
- Да. Так уж получается. Так выходит. У тебя-то дети есть?
- Пока нет.
- Вот. А когда будут, посмотрю я на тебя, «полюбить, приласкать». Поверь человеку с опытом. Тут задача другая – не убить. Не прибить, когда бить станешь.
- Я, пожалуй, пойду.
- Погоди. Ты что, обиделся? Заходи. Мы еще повоюем. Мы еще победим. Мы так просто врагам не сдадимся. А я-то думал, что Вы только и ждете моей смерти. Я и тебя, Глебушка, недооценивал. Ну, ничего, сейчас закончу курс лечения, доберусь до театра и мы поставим что-нибудь настоящее. «Молодую гвардию» или «Овода». И мне кажется, Глеб, Вы неплохо сыграли бы Олега Кошевого. Или нет, погоди, что я говорю? На носу двадцать первый век. Какая теперь к черту лысому, «Молодая гвардия».
- Да уж, - подтвердил Хлебов, и в душе его затеплилась надежда.
- Не до Олега Кошевого теперь, - назидательно и твердо заговорил Молодов, - будем ставить «Как закалялась сталь» Николая Островского. Присмотрись к роли Павки Корчагина.


6

- Старый идиот, выживший из ума маразматик, - говорил вслух Хлебов, шагая от Молодова. – И зачем я к нему поперся? Чего хотел? На что рассчитывал? Все плюют на него и правильно делают. Из театра выперли на «больничный» и забыли. Забыли, пока живет, а точнее, доживает. Все смерти его ждут. Как умрет, все тут же засуетятся, забегают. Станут кричать: «Молодов – совесть нации! Последний романтик уходящей эпохи! Вместе с ним мы прощаемся с традиционным, классическим театром!». Как все это противно. И как я умудрился в клещи такие попасть? Прусаков хочет превратить в насекомое, Молодов хочет реанимировать издохший, ненавистный мне мир, с высосанными из пальца, фальшивыми идеалами. И как тут не запить, не уйти в запой? Придешь домой, там встретят Крошкины, раковина с их грязной посудой и тараканы, ставшие хозяевами в моем доме.
Хлебов купил торт, цветы, бутылку шампанского и отправился в гости к Еве Войцеховской.
Съели торт, выпили шампанское, поцеловались и Глеб, как старший товарищ и, в конце концов, как жених, стал рассказывать молодой актрисе про театр, про светлые и темные стороны закулисной жизни.
- Театр – волшебная, прелестная штука, - говорил Хлебов, - но при этом зачастую он бывает двурушным и в нем случаются абсолютно гадские театральные ситуации. Да, бывают такие ситуации. И, если честно говорить, то в театре они бывают почти всегда. Когда репетируют - то все в восторге от режиссера, от истории, от репетиционного процесса, а в результате выходит дерьмо. Премьеру сыграли, зрителей полный зал. Сыграли второй, третий спектакль - и конец. И нет, не случилось, не получилось разговора с Богом. И зритель сидит тихо, а потом с пятого спектакля уходить начинает. А бывает наоборот. Когда актеры репетируют и ненавидят режиссера, считают его идиотом, подонком,  и с великим трудом выпускают спектакль. Спектакль еле-еле проходит сдачу, его с трудом принимают, а потом он после пятого, после шестого показа начинает расти и актеры начинают играть и ловить при этом кайф необыкновенный. И спектакль живет очень долго и как бы существует уже самостоятельно, не как мертворожденное дитя, а как рожденное в муках, кесаревым сечением, рожденное в язвах и миазмах, но…. Потом этот ребенок растет и превращается в настоящего богатыря или в удивительно красивую женщину. Спектакли - они тоже разнополые. Есть спектакли-мужчины, есть спектакли-женщины. Бывают спектакли среднего рода. И у меня ощущение такое, что я теперь в таком  вот занят. Ненавижу.
- Почему же не откажешься? – спросила Ева, испытывая легкое недоверие ко всему услышанному.
- По той причине, о которой сказал. В театре всегда существует эта обманка. Всегда актер обманывается. И на это все попадаются. Вот почему театр изначально ложная вещь. Более-менее опытный актер, репетируя с никчёмным режиссером, всегда думает: «Вот было же точно так. Тоже приходил похожий на Прусакова режиссёр, всё было хреново, гадко, а потом – бац, и получился хороший спектакль. А репетировали с главным, с Молодовым, «Ромео и Джульетту», и все на репетициях порхали, смеялись, ловили кайф, а спектакль получился провальным.
Ева с трудом дослушала Глеба и решила переменить тему разговора. Ее в данный момент более занимала мистика, параллельные миры, путешествия во времени, волшебные зеркала профессора Козырева.
- Знаешь, - перебил ее Глеб, - а со мной ведь тоже в одной квартире жил сосед старичок, не профессор, конечно, но у него тоже было огромное зеркало, с которым он постоянно разговаривал, и его тоже звали Козырев.
- И где оно теперь?
- У меня. Я после его смерти зеркало взял себе, теперь оно стоит в моей комнате, на полу. Зеркало старинное, двухметровое, и часы с боем, должно быть, еще царских времен, напольные. Я и их к себе затащил. Козырев как умер, без пяти двенадцать, так его часы сразу же остановились. Приду, надо будет завести, пусть ходят. Это я про часы с боем.
- Я поняла. А знаешь, почему зеркала завешивают, когда человек умирает?
- Из глупости. Все это предрассудки. Ну, хорошо, традиция такая, все поступают так испокон веков. Я, к примеру, когда Козырев умер, этого не делал.
- А вот и зря. Зеркало является очень хорошей запоминающей средой, оно запоминает все, что видело. Зеркала завешивают затем, чтобы астральное тело, вышедшее после смерти из грубого физического тела в него не спряталось. А если спрячется, то будет потом приходить из неведомых миров зазеркалья и беспокоить.
- Не рассказывай на ночь всякие гадости, а то я  не засну.
- Да. А еще, - не унималась Ева, - разбитое зеркало нельзя держать дома и смотреться нельзя в осколки, когда их собираешь. И выбрасывать осколки нужно только в проточную воду.
- Надо же, как интересно. Смотрю, ты про зеркала все на свете знаешь.
- Да. Знаю. Зеркала способны усиливать мысль. При определенных навыках в зеркале можно увидеть прошлое и будущее. С помощью зеркала можно заглянуть вперед и назад. А еще зеркала отражают негативную энергию. Если будешь носить с собой зеркальце в нагрудном кармане, то все колдуны и ведьмаки станут обходить тебя стороной. Скажи только зеркальцу, чтобы оно отражало все завистливые и злобные взгляды и все будет тип-топ.


7

«Оно и неплохо бы, чтобы все колдуны и все ведьмаки обходили меня стороной», - думал Глеб, заводя напольные часы.
- Без пяти двенадцать, - отметил он, сказав это вслух и решил, что надо будет поставить настоящее время, но не поставил. Вместо этого он подошел к зеркалу, доставшемуся ему после смерти соседа и стал вглядываться в свое отражение.
Вспоминая рассказанное Евой, он посмеялся про себя над всеми этими потусторонними глупостями. Глеб точно знал, что если на белом свете что-то из разряда непознанного даже и встречается, то случается это лишь с теми людьми, которые во всю эту мистику верят. Верят и боятся ее.
Часы пробили полночь, Глеб вздрогнул. Уж очень громко в ночной тишине звучал бой старинных часов. Глеб посмотрелся снова в зеркало, но своего отражения там не увидел.
- Что такое? – тихо сказал он.
Через зеркало, как через открытую дверь, вошёл в его комнату покойный сосед Козырев.
«Свет горит. Часы тикают.  Я не сплю, не пьян. Что же это такое?» - мелькали в голове Хлебова беспокойные мысли.
- Не пугайся, - сказал старичок Козырев спокойным голосом, - ты не сошел с ума и это не белая горячка.
- Что ж это тогда такое?
- Долго объяснять, да тебе и не к чему. Расскажи лучше, как твои дела.
- Кому? Привидению, живущему в зеркале? Мне не до разговоров, мне страшно.
- А ты не бойся. Какое же я привидение? Видишь, такой же, как был. Твой сосед.
- Ну да. Ну да. Как дела, спрашиваешь? Плохи, плохи дела, сосед. И все же страшно. Давай договоримся так. Поговорим о делах, и ты уйдешь, а я.… А ты…Вобщем, уйдешь и больше приходить ко мне не будешь. Договорились? Ты пойми, я против тебя ничего не имею, но живым людям такие визиты неприятны. Ты же мертвый, в конце концов.
- Ну, какой же я мертвый? Ты же видишь - я живой. Ты же вот со мной разговариваешь.
- Ну да, Ну да. Разговариваю. Вижу. Рад за тебя. Но ты только больше ко мне не приходи. А я расскажу.… Расскажу тебе о своих делах, а ты уж, давай, держи свое слово. Больше не приходи.
- Если так страшно, то я могу и сейчас уйти. Хочешь?
- Да. Если честно, то – да. Сам понимаешь, умер, так умер. А мне еще жить да жить, а как мне жить с этим. Это же травма на всю жизнь, заворот мозгов.
Фантом старичка Козырева усмехнулся и направился к зеркалу.
- Только без обид, без обид. Хорошо, сосед? – лепетал Хлебов, не зная, что предпринять в подобной ситуации. Свет включить? Так он включен. Проснуться? Так он  и не спит.
- Постой. Не уходи, - вдруг неожиданно для самого себя сказал Глеб. – Раз уж пришел по-соседски и не пугаешь, то, пожалуй, оставайся. Но больше, как договорились, не приходи. Поговорить с тобой можно?
- Можно, - возвращаясь из зеркала в комнату, сказал фантом Козырева. – А о чем ты хочешь поговорить?
- О том, что будет, хочу узнать, - робко сказал Хлебов.
- Ой, ли? – не поверил ему фантом бывшего соседа, - Это не тайна, скоро узнаешь.  А мне, откровенно говоря, хочется простого разговора. Так называемых, приземлённых, новостей дня. Ты же обещал мне рассказать о себе, о своих делах. Расскажи.
- А ты откуда знаешь, что я жаловаться хочу? Да, действительно, придется жаловаться и скулить.
- Давай, давай, не стесняйся.
- Да понимаешь, тараканы у нас завелись, вот главная беда, - стал жаловаться Хлебов. – Разве мог я подумать, что обычный рыжий таракан станет моим проклятьем.
- Что ж ты хочешь, - оживленно включаясь в разговор, заговорил фантом Козырева. – Человек вздрючил природу, и она ему за это мстит. Таракан появился на земле на десять миллионов лет раньше человека и все эти десять миллионов лет он чем-то занимался, что-то делал, совершенствовался. Пока человека не было, они жили природной жизнью, совершенно замечательной. Им человек не мешал. Земля была их планетой. Потому, что вымерли динозавры, ихтиозавры, бронтозавры, а тараканы не вымерли и даже не очень изменились. Был мезозой, палеозой, а тараканы, как вода сквозь сито прошли через эти толщи времен и остались самими собой – хозяевами. И потом, когда появился на планете малоприспособленный к жизни на ней род млекопитающих, человеки, и размножился, заселив их пространство, тараканам ничего не оставалось делать, как просто окультурить эту породу. Грубо говоря, из дикорастущего картофеля, под названием человек, сделать его своей домашней штучкой, скотинкой, удобной для того, чтобы тараканье племя множилось и продолжалось.
- Выходит, тараканы побеждают людей? – вопрошал Хлебов, успокоившись и совершенно уже  примирившись с тем фактом, что он беседует с фантомом.
- В каком смысле побеждают? Они их уже победили. Они их победили, поскольку тараканам же не нужно, чтобы люди исчезли. Они, наоборот, заинтересованы в том, чтобы люди как можно больше плодились и размножались. Причем для тараканов выгодно, чтобы человек был грязен, необразован, глуп и распущен. Им не нужны схимники, постники, люди, которые мало едят, которые чисто за собой моют. Им этого не нужно. Стремление таракана, идеал его существования – это грязный человек, который пожрал очень обильно и при этом оставил после себя очень много жирных объедков. Такой человек, который наваливал бы себе столько, сколько не в состоянии съесть, и потом он был бы очень неопрятен. Он должен непременно в тарелке оставлять. Это праздник для тараканов, это их идеал. И вот этого человека они будут пестовать, холить и искусственно выращивать. То есть тараканы будут вести войну против опрятных, умных, чистых, за неопрятных, глупых, суеверных. И они ведут эту войну, и они в этой войне побеждают. Оглянись. Посмотри вокруг себя. Людей-то порядочных все меньше и меньше. А почему? Тараканы их уничтожают.
- Но надо же что-то делать, сопротивляться. Искать средства. Есть же средства против тараканов, - робко говорил Хлебов.
- Да, есть, - соглашался фантом Козырева, - но даже эти средства против тараканов придумали сами тараканы. Они-то знают по большому счету идеальное лекарство от них самих, но они специально направляют человечество по ложному пути. По пути применения химикатов, электрозвука. Какой бы химикат ни придумали, человек им отравится. Честный, порядочный. Грязнуля не станет травить тараканов, ему все равно. Так вот, человек отравится от химикатов, а таракан через два поколения станет еще здоровей, страшнее и отвратительнее. Тараканы же плодятся очень быстро. Самка яйцо, как контейнер, выбросила, и их уже сто тысяч.
- Ты прав, сосед! – крикнул Хлебов. – В нашем доме никогда тараканов не было, а когда приехали Крошкины….
- Это иллюзия, Глеб, они были.
- Нет. Их не было. Неужели ты забыл?
- Они были. Были, но только их держали в узде. Пока не приехали неряшливые жильцы. Их побеждал моральный тонус. Они были, но не смели высовываться. Они не чувствовали себя хозяевами в нашем доме. В нашем доме энергетический плюс, людей порядочных побеждал. И вот приехали ублюдки, и в доме изменилась энергетическая ситуация. Быдла в подъезде стало жить больше, тараканы почувствовали себя хозяевами. Они же чувствуют то, что люди не чувствуют. И они просто осмелели. «Ну, кто такой актер Хлебов, когда мы в такой силе?». Они же безбашенные, им совершенно на все наплевать. Они обладают коллективным сознанием. Для них гибель одной особи совершенно ничего не значит. Для них важно, чтобы популяция, тот самый тараканий муравейник, который они создают на энергетической грязи человека, чтобы он день ото дня возрастал. И где-то внутри есть матка. Тараканья матка, которая всеми управляет и всех направляет. Абсолютное зло.
- Да, да. Ты прав, сосед, - сказал Хлебов, - я даже догадываюсь, кто эта матка.
Ошарашенный своей догадкой, Глеб лег в постель и мгновенно заснул, а когда проснулся, то так и не смог себе точно ответить, сон ли это был или все случилось наяву.
Старинные часы ходили и за ночь били, должно быть, не раз, вот только боя он их не слышал. Возможно, так крепко спал. На всякий случай, занавесив зеркало старым покрывалом, он стал собираться в театр на репетицию.


8

Прусаков на репетиции был в ударе. Репетировали на сцене. В помощь себе и Хлебову, Фридрих Фридрихович позвал приму их театра Веронику Ведмицкую. Жену директора театра Ариэля Зингера, глядя на которую Глеб всегда дрожал от благоговения. Она не была задействована в спектакле, но Прусаков, попросив помочь, заставил ее делать такое, что у Хлебова, от увиденного, волосы встали дыбом. Прусаков обладал над ней какой-то загадочной, какой-то даже мистической властью. Репетиция проходила за гранью дозволенного. Всем наблюдавшим было неловко. Стало неловко и самой Веронике. Она покраснела, чего с ней никогда не случалось, и попросилась в гримуборную.
- Спасибо за помощь, - сказал Фридрих Фридрихович в спину уходящей со сцены Ведмицкой и, обращаясь к Хлебову, спросил:
- Ну, как?
- Что «как»? – растерянно, вопросом на вопрос, ответил Глеб.
- Я говорю, хороша стерва?
- А-а, это. Да. Хороша.
- Не успел с ней еще переспать?
- Нет. Что Вы, как можно.
- А вот я уже успел, - во всеуслышание заявил Прусаков.
Хлебов молчал, не зная, что на это ответить, как вести себя в данной ситуации. То ли хвалить, восхищаться успехами Прусакова, то ли предупредить, что всех счастливых обладателей прекрасного тела Вероники ее муж, взашей, с позором изгонял из театра. 
Возникшую неловкую тишину нарушил Фридрих Фридрихович.
- Что ты, Глеб, меня все на «Вы» да на «Вы». Надо будет нам с тобой на брудершафт выпить. Постой, а что если прямо сегодня. Ты как? У тебя сегодня вечером есть спектакль?
- Нет.
- Заметано. Не будем откладывать, я тебя приглашаю.
- Куда?
- Да хотя бы в кафе напротив. Ну, в то, что через дорогу.
- Там дорого.
- Я угощаю.
В кафе и Хлебов и Прусаков очень сильно напились. Говорили о театре, о пьесе, о Веронике Ведмицкой.
- Эх, сейчас бы завалиться куда-нибудь, - стал мечтать Прусаков.
- Да-а, - рассеянно поддержал его в этом Глеб.
- Постой. Я из другого города и в театре вашем человек новый, никого не знаю. Но ты же…. Давай, сообрази, к кому бы можно было бы сейчас зайти посидеть. Просто посидеть, поговорить, так сказать, продолжить. Лучше, чтобы знакомым была какая-нибудь нимфа. Сам понимаешь.
- Можно к Еве Войцеховской зайти. Она совсем рядом живет, - предложил Глеб, и Прусаков согласился.
Купили конфет, бутылку шампанского, бутылку водки и «завалились» к Еве.
Ева не ожидала столь позднего визита, но очень скоро собрала на стол, включила музыку, переоделась, причепурилась, и «праздник» продолжился.
- Ты меня, Глеб, недолюбливаешь, - сказал за столом Фридрих Фридрихович, - а без взаимной любви ничего хорошего не получится. Нам надо друг друга любить. Давай выпьем.
И выпили. После этого, не зная, что Ева является невестой Глеба, Прусаков стал вести себя с ней очень свободно. То есть ухаживать. И, к удивлению Глеба, Ева позволяла Прусакову это делать, то есть ухаживания, как ему казалось, принимались с благосклонностью. Глеб понял, что тараканизм побеждает, побеждает везде, на всех фронтах. И в быту, и на службе, и даже в личной жизни.
Прусаков тем временем разошелся. Он вспомнил, что он режиссер и стал с Евой разыгрывать этюд. Так сказать, стал помогать ей по работе.
- Давайте, Ева, прямо здесь и сейчас, прямо за столом, сыграем что-нибудь. Вот, все бросьте, отложите свою вилку в сторону и  не улыбайтесь, дело серьезное.
Ева вопросительно смотрела то на Прусакова, то на Хлебова. Фридрих Фридрихович напирал на нее своими предложениями «порепетировать», а Глеб сидел и угрюмо молчал.
- Нет, я серьезно, Ева, - говорил Прусаков, - сыграйте мне, пожалуйста, огурец. Ну, пожалуйста. Ну, представьте себя… Вы же актриса, вы профессиональный человек. Я же не требую немедленного результата. Я говорю, Евочка, я не хочу, чтобы сразу что-то получилось. Не хочу. Главное, чтобы ты почувствовала себя огурцом. В первый раз не получится, просто попробуй. Нет, нет, нет, нет, Ева. Вот Вы сейчас руку за голову закинули. Вы выпендриваетесь. Вот Вы закройте глаза и представьте себе солнце. Вы на грядке. Нет, закройте, закройте глаза, расслабьтесь. О-о-о, Вам очень хорошо. Вы в своей искусственной среде, Вы прекрасны, Вы замечательны, Вы зеленая, пупырчатая. Вокруг Вас такие же, но Вы лучше всех. У вас есть центр. Вот отсюда, - Прусаков дотронулся до Евиной макушки, - растет.… Как его? Как называется?
- Хвостик, - сказал Глеб и громко икнул.
- Глеб, ты очень сильно пьян, - сказала Войцеховская, - Иди домой, проспись. Завтра поговорим.
- Вот оно как! – вырвалось у Хлебова.
- Да, именно так. А чего ты хотел? – говорила Ева совершенно незнакомым, чужим голосом. – Иди. Иди домой, выспись.
И Глеб пошел домой, про себя повторяя одну и ту же фразу: «Действительно. А чего я хотел?».


9

Дома Хлебова ждали тараканы, раковина с грязной посудой соседей Крошкиных и разговор с фантомом покойного Козырева.
Но все по порядку.
Тараканы на кухне были повсюду, и их было больше прежнего. Отрава их не брала, купленные и расставленные повсюду ловушки свои функции не выполняли. Глеб давил их спокойно, как будто выполняя привычную, рутинную работу. Раздавить удалось много. Возможно, тараканы были сонные, или все же отрава как-то на их здоровье повлияла, ходили они медленно, как пьяные.
 На этой кровавой, убийственной ниве Глеб потрудился так, что устал, как после разгрузки вагона угля. Думал, что заснет сразу же, как только доберется до постели, но лег и не смог заснуть. Встал, включил свет и стоя у зеркала стал звать к себе в гости соседа Козырева. Фантом соседа Козырева без промедления явился.
- Знаешь, сосед, у меня горе, - начал Глеб без предисловий. – Когда с женщиной складываются товарищеские, дружеские отношения, то даже лежа с ней в одной койке, не обязательно делать это. Ну, ты понимаешь. Если ты женщину любишь, то просто даже рядом полежать или поспать – и то большое наслаждение. А сегодня я вдруг понял, что ей не нужно любви. Ей нужны те самые безобразия, на которые такой большой мастак Прусаков. Жаль, ты не видел, что он с Вероникой Ведмицкой сегодня на сцене выделывал. А я ведь разгадал Еву не сразу и все не мог понять, чего же ей нужно. Ведь она тонкий, целомудренный человек. Обожала детей, обожала меня и вдруг такое. Я просто нахожусь в растерянности. Мой мир, мой человеческий мир стремительно исчезает. Просто тает на глазах, гаснет. Мне сегодня наглядно дали понять, что ничто человеческое уже не имеет ценности, что тараканьи штучки, они все одно, будут круче. Ну, что ты молчишь, ответь мне, скажи. Почему это так? Почему мир тараканий побеждает?
- Потому, что мир тараканий более приспособлен к существованию на земле, - сказал Козырев.
- Но ведь Прусакову же не тараканьи самки нужны, ему нужны люди. Ему нужны самки человеческие. Сейчас, после разговора с тобой, я отчетливо понял одно. Если я не убью Прусакова, то тараканы завоюют весь мир. Что мне делать, скажи?
- Делай, что знаешь, - сказал фантом и скрылся в своем зазеркалье.
Одевшись и захватив с собой молоток и баллончик дихлофоса, доведенный до психопатии актер побежал среди ночи в театр. Но перед этим разбил молотком зеркало и перебил все тем же молотком посуду Крошкиных, которую те складировали в раковине.
«Не мыть же мне ее постоянно за ними, в конце-то концов» - хохоча болезненным, сатанинским смехом, подумал Глеб.
В театре ночью оставался только пожарник. Всего в штате пожарников было трое: Амельченко, Ефимов и Горелов; они работали сутками, дежурили посменно. С первыми двумя у Глеба как-то отношения не сложились, они были вредные, малообщительные. А вот с Колей Гореловым он был на «короткой ноге», даже иногда выпивали вместе, и тот ему частенько позволял оставаться в театре, ночевать в репетиционном зале.
На его счастье в эту ночь в театре дежурил Горелов и, опять же на его счастье, не один. То есть в театр ночевать его Коля пустил, но к себе не позвал и в репетиционный зал не велел подниматься, сказал, чтобы спать Глеб шел на сцену.
Послонявшись по пустой сцене, походив по ней из конца в конец, Хлебов зашел в «правый карман» и уснул там на старом занавесе. Ему снились кошмары.
Сначала во сне все шло как в жизни. Так же поссорился с Евой. Так да не так. В кошмарном сне Ева давно уже была его любовницей и принимала его не каждый день. Глеб знал, что он у нее главный, но так как жениться на ней не хотел, приходилось мириться и с другими ее ухажерами. А ухажеров у нее, во сне, было трое. Прусаков, какой-то ему неизвестный далекий от театра и театральных дел «технарь» и, как ни странно, пожарник Коля Горелов. И так же, как в жизни идти ему, Глебу, было некуда – дома тараканы, у Евы – Прусаков. Или ночевать на вокзале, или, если разрешит пожарник, в театре, в репетиционном зале.
И он в своем кошмаре идет в театр и так же, как в жизни, Коля Горелов его впускает, но в репетиционный зал подниматься запрещает, направляет на сцену. А на сцене стоит фантом Козырева. Тот, да не тот. Весь прозрачный, стеклянный, как бы склеенный из крупных и мелких неровных кусочков, которые взад-вперед самопроизвольно двигались. И вот эта плохо склеенная и непонятно на чем державшаяся статуэтка в рост человеческий пыталась сказать Хлебову что-то важное.
- Учти, Глеб, запомни, - с трудом говорил разбитый вдребезги и плохо склеенный фантом, - в борьбе с тараканами нужны союзники. Учти, у тараканов есть только один настоящий соперник – крысы. Вот с кем у них настоящие разборки. Вот кого они по-настоящему ненавидят.
Договорив с трудом последнее слово, фантом Козырева тотчас рассыпался, превратившись в мелкие осколки. И осколки покатились по сцене и превратились в тараканов. Эти тараканы стали бегать туда-сюда, но не успел Глеб даже испугаться, как из-за кулисы выскочила заведующая постановочной частью, толстозадая, пожилая Грета Сергеевна и принялась бегать на карачках по сцене и зубами ловить тараканов.
«И это правильно. Так и надо, - думал Хлебов в своем кошмаре, глядя на Грету Сергеевну, - потому что у людей тоже есть сила сопротивления. Люди не хуже крыс. Они тоже сопротивляются. Только это, должно быть, настолько секретная, настолько законспирированная организация, в которую совсем не каждого принимают. А меня-то и вовсе не примут, поскольку в их глазах, благодаря стараниям Прусакова, я наполовину таракан».
Кошмар продолжался. На сцену дали свет, и вышел Прусаков. Хлебов сжался в комок и с ужасом понял, что его сейчас снова станут погружать в бездну ада. Что все еще впереди, что это не конец мукам, а только их начало. От горя и отчаяния Хлебов закричал:
- Отойдите от меня, я не буду репетировать!
- Почему? – спросил Прусаков.
- Кругом одни тараканы. Я не могу в такой обстановке работать. Или отменяйте спектакль, или увольняйте меня.
- Ну, что ты, Глеб, - сказал Прусаков, - ведь роль почти что уже сделана. Конечно, мы вытравим всех тараканов. Ну, что ты.
Тут Хлебов стал напряженно соображать, думать, в чём подвох. «Да, - мелькали мысли одна за другой, - Прусаков -  замаскированный таракан, сверхприспособленный к жизни. Он съест нас всех. Он не может так дешево проколоться – быть против травли тараканов. Он будет первым. Он возглавит дезинфекцию. Как мог я это не предвидеть?».
И действительно, как это бывает только во сне, дезинфекция уже полным ходом проходила в театре, и вдруг выяснилось, что одному из санитаров, занимавшемуся уничтожением тараканов, в кулисах отгрызли голову. Причем обнаруженные на шее покойного следы были от человеческих зубов. И подозрение пало на Грету Сергеевну, которая якобы сошла с ума, надышавшись дезинфекционной дрянью. Дезинфекцию свернули, а ее забрали. Об этом Хлебову сообщил Прусаков.
- Ты же сам, Глеб, видел, что она сумасшедшая, - говорил Фридрих Фридрихович, у которого и на губах и на подбородке была свежая кровь, он даже не удосужился ее стереть, - зубами хватала тараканов. Подлечат, отпустят.
Воспользовавшись тем, что Прусаков отвел глаза в сторону, Хлебов убежал от него в кулисы, в правый карман, зарылся в старый занавес, затаился. Но от Прусакова так просто не скрыться, и уже слышны его шаги, слышно, как он подходит, он рядом, он разворачивает занавес и трясет Хлебова за плечо.
В этот момент Хлебов проснулся и действительно увидел, что он за кулисами, в правом кармане, на старом занавесе, и что над ним склонился Прусаков, который тормошит его за плечо. Но следов крови на губах и подбородке уже нет, видимо, стер. Хлебова затрясло крупной дрожью, как после тяжелого похмелья.
- Давай, давай, вставай, Глеб, - улыбаясь, говорил Прусаков, - пора репетировать.
На сцене было много актеров, декораторов и рабочих сцены. Глеб поискал и не нашел молоток, взял в руки баллончик с дихлофосом и, поднявшись, прыснул из  него отравой Прусакову в нос и глаза.
Фридрих Фридрихович закричал от неожиданности и выбежал на сцену. Хлебов сразу же последовал за ним. Выхватив у находившейся на сцене уборщицы швабру с мокрой тряпкой, он стал наотмашь бить ею Прусакова по голове, в запале приговаривая:
- Запомни раз и навсегда. Я не таракан! Я человек! И тебе, тараканья матка, из меня таракана не сделать!
Хлебов гонял Прусакова по всему театру, охаживая его мокрой половой тряпкой и брызгая дихлофосом из баллончика, пока Фридрих Фридрихович, наконец, не догадался спрятаться от него в туалете. Причем Хлебову делать это никто не мешал, и происходящее, похоже, даже не вызвало большого удивления.


10

После случившегося актер Хлебов целую неделю пил горькую. Пил и лежал на диване, не выходя не только на улицу, но даже и на кухню. Весь пол в его комнате был усыпан осколками разбитого зеркала. Он ходил по ним в ботинках, не имея сил даже прибраться. Телефон молчал, Глеб был в полной уверенности, что с роли снят, и Прусаков репетирует с другим актером, постепенно погружая того, другого, в состояние восьмилапости. О Еве Войцеховской и думать не хотелось после всего случившегося, но отчего-то думалось.
Нужно было идти в театр, а для этого, прежде всего, надлежало встать с кровати и привести себя в порядок. Взяв мыло, зубную щетку, бритву и банное полотенце Глеб направился в ванную комнату.
Включая на кухне газовую колонку, он с удивлением обнаружил, что раковина не такая, как прежде. Она была не только свободна от грязных тарелок, но  еще и до блеска вымыта.
Принимая ванну, Глеб с удивлением, именно с удивлением, а не с испугом, заметил, что вместе с ним плавает крыса. Она вела себя не агрессивно, и Хлебов не испугался ее и, крыса, судя по всему, его не боялась. И была даже симпатичная. Крыса поплавала, выбралась на досточку и не убежала, а стала маленькими розовыми лапками очень смешно расчесывать свою мокрую шерстку. Возможно, Глебу только показалось, но он отчетливо увидел, как крыса, глядя на него, ему подмигнула.
Как только он вышел из ванной, к нему навстречу кинулась незнакомая женщина. Как вскоре выяснилось, новая соседка, поселившаяся в четырнадцатиметровую комнату Козырева, вместо Крошкиных. Оказалось это жена покойного старичка, имеющая на  комнату все права. Звали ее Лариса Борисовна. Она сразу же поинтересовалась у Хлебова:
- Не видели ли Вы Марусю? Это крыса моя ручная. Она купаться очень любит, и я почему-то решила, что она забралась к Вам в ванну.
- Да. Так оно и было, - весело сказал Глеб, - мы с Марусей вместе поплавали. Вон она на досточке сидит, прихорашивается.
Перед тем, как идти в театр, Хлебов зашел в мужской монастырь, что на Пролетарской. Долго стоял под высокой колокольней, смотрел на нее снизу вверх. Казалось, она на него заваливается. Но не завалилась.
В театре были большие перемены. Заведующая постановочной частью, Грета Сергеевна, Хлебову сообщила:
- Как? Ты не знал? Да. Прусакова выгнали. Выгнали с позором. Он же с женой Ариэля спутался. Причем, связь была скандальная, демонстративная. Этого Зингер стерпеть не мог. Он даже за мелкие интрижки со своей женой никого не прощает, а тут такое. Да и ты, молодец, помог ему в этом. Прусакова обвинили в пьяном дебоше, в том, что он драку затеял в театре. В-общем, все одно к одному. У нас, кстати, новый очередной режиссер. Опанас Тарасович Пасюк. Собирается ставить в духе времени мюзикл «Мышиный король».
- «Щелкунчик и Мышиный король»? – попробовал поправить Хлебов.
- Нет, - загадочно улыбаясь, настояла на своем Грета Сергеевна, - «Мышиного короля», без всякого там Щелкунчика. Но это еще не точно. Возможно, замахнется на Бартоломео Франконти «Из жизни крыс». Но пока об этом говорить рано.
Тут к Хлебову подошла Ева.
- Ты, конечно, герой. В театре  только о тебе и говорят, - сказала она, волнуясь  и часто моргая. – Ты только  не думай обо мне плохо. У меня с Прусаковым ничего не было. И зачем ты его приводил? Я его прогнала. А ты… Ты, наверное, подумал…
- Не важно, - перебил ее Глеб, - не хочу ничего слышать о Прусакове.
- Да. Знаешь, - восхищенно сказала Ева, - я сегодня в театре огромную крысу видела. Сама серая, животик беленький, лапки розовые. Прямо на меня бежала.
- А ты случайно не знаешь надёжного средства от крыс? – поинтересовался у неё Хлебов и, взяв Еву за руку, повёл  к выходу.

23.08.2008 г.


Главная тайна

Летний вечер. В московском тихом дворике, за самодельным столом, сбитым из досок и покрытым линолеумом, расположились три женщины преклонного возраста с девочкой восьми лет. Старушки играли в «подкидного дурака», попутно поучая школьницу.
Высокая, дебелая, стриженая, заходя с козырей, говорила:
- Все беды на земле оттого, что мужчины не знают…
- Чего? - жадно вопрошала девочка.
- Главной тайны. То есть женщину. Никто! Ни один не знает! Ни мужественные, ни женственные, ни те, которые считают свою суть женской. Совершенное незнание женской природы приводит к постоянным конфликтам. Но это только половина беды. Женщины в большинстве случаев сами не знают себя. Вот и происходит сплошная неразбериха.
Низенькая, горбатая, морщинистая ей оппонировала.
- Всё это глупости, - неожиданно сильным, низким голосом говорила она, - Мужик – это слюнявая, похотливая тварь. Ему лишь бы кол свой поглубже засадить тебе между ног. Изверг! Потный, сопливый. В ушах сера, в носу волосы, козявки. Ногти чёрные, не стриженые. Зубы гнилые, изо рта несёт водкой перегоревшей. Фу!
Третья женщина, всё ещё с высокой грудью и мягкими манерами певучим голосом подытожила импровизированный диспут:
- Тебе, милая девочка, нужен «уставший ангел». Когда ангел устаёт от добрых дел, то спускается с неба на нашу грешную землю. И так он беззащитен, так слаб в этот момент, что ни есть, ни пить сам не может. Вот тут ты и покажи себя. Дай воды, накорми, окружи заботой. Помоги ему силёнок набраться. А уж он-то, как воспрянет, тебя не оставит. Обязательно с собой в заоблачные выси на сладкую жизнь возьмёт.
- Сколько же его ждать? – поинтересовалась девочка.
- Ты молодая, у тебя есть годков десять в запасе.
- Дождусь, - убеждённо сказала девочка.


Главные люди

Старый чиновник учил молодого.
- Мы нужны только для того, чтобы отказывать, - наставительно говорил он. - Если бы «наверху» хотели разрешать, обошлись бы без нас. Мы, как солдаты Родины, всегда на переднем краю. Нас все ненавидят, все хотят сожрать. Власть промахи свои на нас списывает. Народ нас винит в своей нищете. А нам надо держаться. Мы последний бастион мира, а иначе война, хаос, революция. Понимаешь? Беды не оберёшься.
Мы - самые главные люди на свете.

2001 г.


Голая правда

Миниатюрная, смазливая блондинка Надежда Бабинчик возвращалась в пригородной электричке с дачи в Москву. Перевозить дары природы ей помогал лучший друг её мужа Иван Иванович Яйцелопов. С ними рядом сидели ухоженные, но на вид очень древние старушки. Говорили бабушки ни о политике, ни о болезнях и знакомых покойниках, что в их возрасте понятно и извинительно, а о музыке и музыкантах.
- Розалия Венедиктовна, а Моцарт, а его «Реквием»? - слащавым голосом говорила одна старушка другой, закатывая от удовольствия глаза.
- Божественно, Клотильда Львовна. Просто нет слов. А Вивальди, и его «Времена года»?
- Прелесть! Ну, просто прелесть! Другого слова не подобрать.
Яйцелопов, прервав долгое молчание, приблизил уста к уху Бабинчик и зашептал:
- Этим почтенным дамам следовало бы молиться день и ночь. Не сегодня завтра им предстоит встреча и разговор с богом. А они про Вивальди и Моцарта. Все мы боимся правде в глаза смотреть.
Иван Иванович достал телефон и спросил Надежду:
- Чей он?
- Ваш, - ответила блондинка.
- Нет, не мой. Я временно им пользуюсь, но в любой момент могу его потерять и к этой мысли надо быть готовым. Так же, как и к той мысли, что неизбежно потеряем родителей и близких. А мы все собственники, у нас слово «моё» в крови. Не хотим смотреть на вещи трезво, говорить правду самим себе.
- К чему этот разговор, Иван Иванович? Вы меня в чём-то упрекаете?
- Боже сохрани.
- Вы же первый и обманываете себя каждую минуту.
- Я?
- Вы.
- Я себя никогда не обманываю. Уж в чём-в чём, но в этом обвинить меня нельзя. Был обманут другими, обманывал других. Но сам с собой я всегда оставался честен.
- И готовы мне о себе правду-матку прямо сейчас сказать?
- Пред вами, как пред Господом. Но, смотря какую правду вы хотите узнать.
- Вот видите, уже завиляли.
- Пожалуйста-пожалуйста. Я готов, спрашивайте.
- Когда у вас впервые появилось желанье со мной переспать? Только честно.
- Что вы такое говорите! И в мыслях никогда не было.
- Были мысли. Я знаю, были. Вы и сейчас ко мне жмётесь, как школьник, краснеете и на лице у вас похоть, которую вы не в состоянии скрыть. Но вы никогда не посмеете себе в этом признаться, так как муж мой ваш лучший друг, а принципы дружбы для вас незыблемы. Вот она - голая правда, а не эти глупости с потерей телефона и родни.

21.04.2026 год


Голубка

В раннем детстве была у меня нянечка баба Лиза. Родители с утра до ночи, в три смены, работали на заводе, а она за скромное вознаграждение приглядывала за мной. И рассказала  баба Лиза мне сказку про кота и голубку, которую я запомнил на всю  жизнь.
Сказка такая:
«Под вечер, отбившись от стаи, чистая голубка прибилась к  сизарям и вместе с ними оказалась на помойке. А там всем заправлял кот. И, прибрал он голубку в свои лапы. Сначала хотел съесть, а затем передумал, решил на ней жениться, чтобы коты с других помоек  завидовали. Всю ночь он рассказывал голубке про свою помоечную жизнь, о том, сколько грязи видел. Всю ночь голубка слушала кота, дрожа от страха за свою собственную. А утром, как только взошло солнышко, увидела она в высоком небе своих белых собратьев. Расправила крылья, вспорхнула и улетела к ним. И остался кот ни с чем».
Такую  сказку в раннем детстве баба Лиза рассказала. Я тогда, у нее  спросил: «Надо было съесть голубку?». Она улыбнулась, погладила меня по голове и ответила: «Вырастешь, станешь взрослым, найдешь свою голубку, вспомни эту сказку».
Дескать, сам  решишь, что с ней делать, есть  или отпустить.
И как-то так получилось, что всю  юность, всю  раннюю молодость, несмотря на то, что не считал себя «котом помойным», искал я везде и всюду «чистую голубку». И нашел. Звали ее Машей, была она родом из города Воронежа, училась в Московском Государственном Университете, на филолога. Шесть иностранных языков изучала, два или три из которых называла «мертвыми». Из этих двух или трех «мертвецов» я только  латинский запомнил. На этих «мертвых» языках ей нужно было говорить, писать, читать книги, сдавать по ним зачеты и экзамены.
Познакомился я с Машей летом, в Пицунде. Там, у самого моря, их лагерь университетский располагался, под названием «Солнечный». На танцплощадке и познакомились.
Одержим  был идеей, жениться на умной, образованной девушке.  Думал так. Если учится в Университете, то значит, и добра, и хозяйственна, и детей любит. И обладает всеми  другими  превосходными  качествами.
Жила Маша в университетском общежитии на проспекте Вернадского. Туда я ей сумки с продуктами и возил. Не знаю, как сейчас, но тогда студенты сильно голодали. Тараканов в университетском общежитии не было. Возможно, это было единственное общежитие, где не жили «пруссаки». Тараканов  не было не потому, что их травили химикатами, а потому, что студенты не оставляли им на пропитание ни единой крошечки. Все подъедали сами.
Ездил я на проспект Вернадского два года, кормил Машу и ее подруг, привозя с собой раз в неделю две огромные сумки с продуктами. Когда я приходил, вместо того, чтобы оставить влюбленных наедине, в ее маленькую общежитскую комнатёнку сбегались студенты со всего этажа. Голод не знает ни стыда, ни совести, ни элементарных правил приличия. «Кормилец пришел», - слышал я клич, разносившийся эхом в коридорах общежития.
А как закончила Маша Университет и как предложили  работу в Париже, понимай «как увидела в высоком небе белых голубей», так сразу же «расправила крылья, вспорхнула и улетела». И остался я, как тот кот помойный, ни с чем. А ведь я с нее пылинки сдувал, прикоснуться боялся, хотел девственность ее сохранить, сберечь до свадьбы, чтобы все было торжественно, при свечах, чтобы запомнилась ей ее первая брачная ночь. Подумывал о венчании.
И так стало жалко мне себя, горемычного, так  тяжело, что вспомнил я детство, бабу Лизу и, говоря с ней, как с живой, стоящей напротив, спросил: «Баба Лиза, ответь мне. Правильно ли я сделал, что отпустил ее? Или нужно было съесть, мою голубку?».
И подул ветер, и почувствовал я на своей голове теплую руку моей милой и доброй нянечки. Руку, приглаживающую мои густые, непослушные волосы. И услышал я ее тихий голос.
-  Умничка, - сказала она.
И поднял я  голову в небо, интуитивно ища в нем Машу в образе птицы. И представьте, увидел в высоком синем небе белого голубя. И сразу стало тихо, умиротворенно у меня на душе. Я успокоился.

2001 г.


Город дембельской мечты

Когда призывник приходит на службу в армию, то первое время живет воспоминаниями о доме. Прослужив полгода, с головой погружается в армейские будни. Когда же срок службы подходит к концу, солдат начинает  задумываться о том, кто встретит его на гражданке.
Поздней ночью в казарме беседовали старослужащие. Пили кофе и каждый расхваливал свой город, рассказывал о том, как сладко ему будет житься после демобилизации.
Мимо них проходил командировочный с другой части, определённый в роту на ночлег. Услышав, о чем они говорят, он тихо сказал:
- А у нас в городе, если девчонка приходит на танцы в трусах, с ней никто не танцует.
Сказал и прошел мимо. Должно быть, разделся и лег спать на отведенную ему койку.
Его никто не остановил, не поинтересовался, что это за город. Все сразу замолчали.
Каждый представил себе свой город с такой танцплощадкой и, конечно, себя на ней. Всем захотелось на  танцы. Каждый ощутил, чего был лишен последние два года, и к чему предстояло вернуться. В мечтах своих они уже кружились, о чем красноречиво говорили их затуманенные взоры, направленные внутрь себя.
Да. Подарил командировочный им сладкие грезы.

2001 г.


Грёзы Азы Кисловой

Качаясь в гамаке и находясь в состоянии, между сном и бодрствованием,  Аза Кислова вслух рассуждала:   
- Что за удивительные люди, все эти мошенники, воры, убийцы, грабители, разбойники, шпионы, дезертиры, членовредители, хулиганы, расхитители государственной собственности, фальшивомонетчики, террористы, скупщики краденного, симулянты и спекулянты разных мастей. Сводники, самоубийцы, рецидивисты, растратчики, проститутки, отравители, порнографисты, пособники и подстрекатели, посредники и попрошайки.
Лица мужеского и женского пола, осуществляющие подлоги, подкупы, поджоги, подделку документов, погромы, оговоры, обвешивание и обмеривание.
Как прекрасно и весело должно быть живут насильники, наркоманы, многожёнцы, мародёры, лжесвидетели, контрабандисты, конвоиры и извращенцы.
Как хорошо клеветникам, калымщикам, и кобелям всех стран и континентов. Истязателям, изменникам, вымогателям, вредителям, бродягам, бандитам и  алкоголикам.
Как интересно, должно быть, живут все эти люди, какая богатая впечатлениями, насыщенная у них жизнь.
А я, несчастная, вынуждена  изучать этику, эстетику, живопись, архитектуру, литературу, музыку, языки, совершать конные прогулки, заниматься теннисом, художественной гимнастикой, менять наряды по три раза на дню.
Не оторваться бы от жизни настоящей.

5.02.2003 г.


Дарите женщинам внимание

В купе поезда дальнего следования ехали четверо немолодых людей. Гендиректор сети продуктовых магазинов Виталий Алексеевич Долгополов, маленький, пузатый, лысый, с большим «лягушачьим» ртом и «поросячьими» глазами. Музыкант, барабанщик в оркестре, Аркадиус Андреевич Полонский, долговязый, нескладный с нездоровым, жёлтым цветом лица. Спортивного телосложения Юрий Бабинцев, массажист в городской бане. И Владимир Николаевич Попов - начальник ОТК на оборонном заводе, мужчина средней комплекции с правильными чертами лица.
На протяжении долгого пути они бессчётное количество раз сыграли в карты и домино, наговорились обо всём и порядком друг другу надоели. И воцарившееся в купе молчание их совершенно не угнетало. Долгополов и Попов, сидя за столиком, рассеянно смотрели в окно. Полонский и Бабинцев спали на верхних полках.
Подъезжали к Москве.
И кто бы мог предположить, что вдруг возникшая тема никого не оставит равнодушным. Пожилые люди, волнуясь и скатываясь на скабрёзные подробности в своих исповедях, заговорили наперебой, словно боясь остаться не услышанными и не до конца понятыми. Разумеется, разговор зашёл о женщинах. А зачинщиком стал Виталий Алексеевич Долгополов. Он, вспомнив что-то, как попугай, принялся механически повторять: «все бабы б...и».
- Перестаньте, - одёрнул его Владимир Николаевич, - Это не так.
- Не так? Хочешь, я расскажу одну притчу?
- Расскажите.
- Один молодой человек купил себе девочку на ночь. В наше время их называли девушками лёгкого поведения, теперь величают девушками с пониженной социальной ответственностью. В общем, ты понял, о ком я говорю. Провёл он с ней  ночь и влюбился. Говорит ей: «Зачем тебе это надо, заниматься проституцией? Выходи за меня замуж и будешь жить счастливо». Она согласилась. Женился он на ней, смотрит, что-то не то. Жена опять спит с другими. «В чём дело?», - спросил он. «Ну, как же. Долгов-то у меня знаешь, сколько. Вот и требуют или денег, или этого. А денег-то у меня нет». Он ей дал денег, чтобы она рассчиталась с кредиторами. Положил ей крупную сумму на счёт в банк. Тогда это называлось «Сберкасса». Одел, обул, - а она опять за своё. Опять на сторону ходит. Он снова спрашивает: «Какие причины? Ты с долгами рассчиталась. Объясни?», - «А ты не подумал о том, что у женщины могут быть различные желания?», - нагло ответила она. Тут-то молодой человек и понял, что сколько проститутку не е..и, она всё одно на соседский член будет смотреть.
- Так это что, с тобой было?
- Со мной, - признался директор магазина и спросил, - Ну, что, убедил?
- Не убедил. Я на сто процентов уверен, что во всех женских изменах всегда мужчина виноват, - горячился Попов, - И мой пример вам будет в доказательство. Сосед Манухин с седьмого этажа напоил меня армянским коньяком. Он крестился в пятьдесят лет и на радостях угощал всех попавшихся ему под руку. В понедельник я видел его с Колей Егоровым, во вторник с Ваней Петровым. В среду очередь дошла до меня. Привязался, как банный лист. После своего крещения Манухин был очень воодушевлён. Уверял, что жизнь его теперь полностью изменится. Раньше он хапал, крал, воровал, обманывал. А теперь станет раздавать наворованное старикам, сиротам и вдовам, у которых всё это украл. С Манухиным, несмотря на то, что мы были соседи, я был мало знаком. Знаю, что был он чиновником, работал одно время и на таможне. Вовремя оттуда уволился. Товарищей его, не сумевших остановиться, арестовали и осудили на долгие сроки. Собаку он взял из приюта в качестве подтверждения своих добрых намерений. Его собака, можно сказать, меня и спасла. А так бы упоил меня Манухин до смерти. К тому же рассказ не про Манухина, а про мою жену. С собакой, как известно, надо гулять. Захватив с собой бутылку коньяка и набив карманы пиджака шоколадными конфетами, Манухин повёл собаку и меня на воздух. Усадил меня на скамейку у первого подъезда и отлучился на какое-то время, чтобы собаке дать побегать и оправиться. Я воспользовался моментом, заполз под скамейку и затаился там. Слышал, как вернувшийся Манухин проклинал меня последними словами. Затем нашел себе нового собутыльника, по-моему, Василия Завгороднего, и успокоился, повёл его к себе поить коньяком. Я решил, что для пущей безопасности следует полежать ещё минут пять. Думаю, пусть уйдут. А затем я спокойно вылезу и пойду домой. Сам живу я в третьем подъезде. Да. Решил полежать минут пять, но разомлел и заснул. Не знаю, сколько спал, но проснулся я от знакомого голоса. Это был голос моей жены Светланы. Она с кем-то разговаривала. Я прислушался и вскоре понял, что беседует она с Серёженькой Телешовым, нашим соседом с восьмого этажа. Первым моим желанием было как можно скорее выбраться из-под скамейки. Но прислушавшись к их разговору, я решил, что будет благоразумнее оставаться на месте. Разговор был предельно откровенным.
- Я люблю тебя, - говорила Света, - но я не могу обманывать Владимира Николаевича. Он усыновил моих детей. Лечил племянника Петьку, платил за обучение сестры Насти. Меня вытащил из такой ямы... Когда я приехала в Москву из Оренбурга, у меня даже паспорта не было. Украли в поезде всё, вместе с документами. Он помог получить новый паспорт, устроил на работу. Защитил от притязаний директора магазина, в котором я тогда работала. Потом видя, как мне тяжело с детьми мыкаться по чужим углам, делить койки с бомжами, взял к себе в дом, предложил выйти за него замуж. Я ему всем обязана.
- Но ты же его не любишь! - напирал на неё Сергей.
- Любишь-не любишь. Есть вещи, привязывающие тебя к человеку сильнее любви.
- Это какие же?
- Чувство благодарности. Чувство долга. В конце концов, ты подумал о том, как и где мы будем жить, если я уйду от него? Ты не работаешь, живёшь на пенсию матери. Ютитесь с ней в однокомнатной квартире.
- Всё так, как ты говоришь. Но у нас есть главное. Это наша любовь. Слышала фразу: «С любимым рай и в шалаше».
- В шалаш предлагаешь перебраться? А наступит осень? За осенью зима. Тут твоя любовь и кончится, вернёшься к матери. А мне куда возвращаться? Как потом Владимиру Николаевичу в глаза смотреть?
Жена у меня, по сравнению со мной, ещё молодая. Ей только сорок пять лет. Мне шестьдесят. Взял я её с двумя малолетними детьми и воспитал их, как своих собственных. Сейчас оба работают и учатся в Санкт-Петербурге. Живут рядом с отцом, который их бросил в младенчестве. Не мне его судить. Жена у меня миниатюрная, зубы все целы, белые, ровные, крепкие, как орешки. Волосы покрасит и когда смеётся, не дашь ей больше двадцати. Я же, надо признать, в последнее время перед случившимся, сдал. Стало и сердчишко пошаливать и с дыханием появились проблемы. Бросил курить, но по ощущениям стало ещё хуже. Частенько пол-ночи сидел у открытого окна, воздуха не хватало. Мне почему-то казалось, что с годами жена перестала нуждаться в тех ласках, в тех любовных утехах, которым мы предавались десять или даже ещё пять лет назад. Думалось, что у неё другие интересы, другая жизнь. Но как выяснилось, всё это было не так. Повторюсь, это моё глубокое убеждение, мужчина, муж, сам во всём виноват. И с себя вины за случившееся я не снимаю. В последние годы я вёл себя как самодовольный индюк, переставший уделять внимания жене. А что касается Серёженьки, он рос на моих глазах, был смазлив, но при этом неисправимо глуп. Войдёшь, бывало, с ним вместе в лифт, спросишь по рассеянности: «какой тебе этаж?». А он, уже лоб здоровый, на полном серьёзе, отвечает: «два кружочка». Надо понимать, восьмой. В школе плохо учился по всем предметам, вечно оставляли его на осень. Родители взятки давали учителям в завуалированной форме. То подарят чайный сервиз, то билеты на дефицитный спектакль. Всё для того, чтобы в следующий класс балбеса перевели. Он по-соседски дружил с нашими детьми. Частенько бывал у нас, смотрел телевизор вместе с ними, играл. И что всех нас забавляло, постоянно объяснялся моей жене в любви. Сопляк, подросток, подойдёт, поцелует Светлане руку и серьёзно скажет: «Вы любовь всей моей жизни, мой ангел-хранитель. Я вырасту и женюсь на вас». Видимо, фильмов иностранных насмотрелся, своих-то мыслей в голове никогда не было. Все мы тогда потешались над ним. Светлана хохотала громче всех. Лет пять назад, он уже подрос, отслужил в армии, пришёл к нам с обручальным кольцом и букетом алых роз. Сделал Светке официальное предложение руки и сердца. Она так разозлилась, что взяла цветы и отхлестала ими дурака по лицу, чтобы он не идиотничал. С месяц ходил он потом весь в зелёнке, лицо было в царапинах от шипов. На какое-то время угомонился. Устроился официантом, купил подержанную отечественную машину. Затем перешёл продавцом на автомобильный рынок. Торговал там запчастями для иномарок, заматерел. Свои чёрные волосы стал красить в белый цвет. В последнее время нигде не работал. И вот дошло до того, что лёжа под скамейкой, я услышал разговор двух любовников. Моя жена умоляла пощадить её, пожалеть. Совесть, видишь ли, мешала ей уйти от меня. Вот до чего дело дошло. Сергей, молодой парень, воспылал любовью к сорокапятилетней. Вы скажете, исключительный случай? Да нет. Далеко ходить не надо, вот вам пример из моей жизни. После армии поздно вечером зашёл я к школьному приятелю, Игорю Кончину. Он мне обрадовался, показал спящую жену, ребёнка. Вышли на лестничную площадку покурить. Я тогда модничал, надел всё лучшее, что было в моём гардеробе, а он уже опустился, был в трениках, у которых топорщились колени и майке-алкоголичке. Собственно, других тогда маек не было. Но у меня она была под рубашкой, а у него служила основной одеждой.
- Я жене поставил ультиматум, - закурив и выпустив дым изо рта, спешно заговорил Игорь, - В твоей жизни из мужчин должен быть только я. Ну, в крайнем случае, мой отец. Он у нас известный юбочник. Ему можешь дать. А станешь гулять на стороне - убью.
- С отцом ты не переборщил? - поинтересовался я тогда у Игоря, - Жена не обиделась на это предложение?
- Тут дело такое, - помявшись, стал объяснять одноклассник, - Видишь ли, суть дела в том, что я с тёщей согрешил, пока жена была в роддоме. Тёще бы об этом промолчать. А она дура, по-бабьи похвасталась дочери своей победой над зятем. Вопреки ожиданиям, жена отнеслась к этому сообщению философски. Сказала мне, с матерью можешь спать, она ещё молодая, рано стала вдовой. А главное, чистая, в дом заразу не принесёшь. Но других баб я тебе не прощу. Ну и я теперь, что-то вроде алаверды, предложил ей отца. Сам знаешь, женское племя, хочется иной раз хвостиком повертеть. Пусть уж крутит с моим отцом.
Через год встретил я Игоря, разговорились. С женой он развёлся.
- Понимаешь, я всё время в рейсах. А с рейса приду, чтобы расслабиться, напьюсь, так получалось, не до неё. Ну и принялась она стариком моим пользоваться. А как же, - можно, муж разрешил, совесть чиста. И тот, старый дурак, разлакомился. Я уж ему, по пьяному делу, раз пять морду бил, не унимается. Говорит: «Она сказала, что ты дал добро». Мало ли, что я говорил, когда сам вляпался. Теперь вот уже официально оформили развод. И она даже успела замуж выйти.
- Быстрая какая. За кого?
- Да за отца моего. Уже беременная от него, на восьмом месяце. Тоже мне, молодожёны. Я заехал тут домой, кое-что из своих вещей забрать. Тебе повезло меня встретить. Я живу сейчас в Орехово-Борисово. Тоже вот, женился на бывшей тёще. Она этим летом мне сына родила.
- Послушай, весело вы живёте, - только и нашёлся я, что тогда сказать.
- Это точно, - горько усмехнувшись, подтвердил Игорь, будучи уже и не рад, что так со мной разоткровенничался.
И какое-то время стояли мы молча, каждый думая о своём. Потом он, что-то вспомнил и сказал:
- Ладно, бывай. Побегу.
И, пожав мне руку, действительно, побежал.
Я думал, со мной ничего подобного не случится. А вон оно, как вышло.
Я лежал ещё какое-то время под скамейкой, после того, как Сергей со Светой ушли. Когда выбрался, не в силах был идти, сидел с полчаса. Всё пытался понять, где, когда проглядел я измену. В том, что я один в этом был виноват, у меня не было ни малейшего сомнения. В это время, пока я размышлял, находясь в прострации, успел получить в подарок два увесистых кабачка от старушки, Евгении Марковны, вернувшейся с дачи. Я принял их безропотно, не было сил даже на то, чтобы от этих кабачков отказаться. С ними я и притащился домой. Жена ничем себя не выдавала, принялась сразу мыть, чистить и жарить кабачки. Мне даже показалось, что всё слышанное мной, час назад было пьяным бредом, следствием чрезмерного употребления коньяка. Но, решив не откладывать объяснения в дальний ящик, я напрямую спросил у жены про её связь с соседом.
- Извини, так получилось, я подслушал твой разговор с Сергеем на скамейке, - сказал я.
Света покраснела.
- Серёга сказал правду - нет ничего сильнее и выше любви, - взволнованно говорил я, - Не перебивай, я докончу свою мысль. Всё то хорошее, что я для тебя делал, я делал и для себя. Так что ты не должна чувствовать себя должницей по отношению ко мне. Так бывает. Время идёт и человек, находящийся рядом с тобой, теряет для тебя всяческую ценность. И ты начинаешь себя уговаривать - буду терпеть его за прошлое. За те добрые дела, которые он делал. Этого не надо. Теперь главное. Ни за что не переживай. Я как поддерживал тебя, так и буду поддерживать во всём. Тебя и наших детей. Я думаю, Сергей, по крайней мере, первое время, не будет возражать против этого. Пока он ещё найдёт работу с достойной зарплатой, как следует, на ноги встанет. Из квартиры тебе тоже не надо съезжать. В конце концов, ты в ней прописана. Живи, и пусть Сергей с тобой живёт в нашей квартире. Я поеду в деревню. Давно собирался перебраться на свежий воздух. Прошу только об одном, чтобы всё было оформлено у вас по-людски. Не так, как живёт современная молодёжь, связанная лишь «гражданским браком». Не настаиваю на венчании, но в ЗАГСе надо вам будет зарегистрироваться. Это моё условие. Ничего сейчас не отвечай, поговорим с Сергеем, как он на всё это смотрит.
Позвонили Телешову, позвали к себе. Он довольно часто бывал у нас в последнее время. То монеты серебряные принесёт, якобы ещё царской чеканки. Предложит купить их мне, по-дешёвке. То придёт за советом, то просто зайдёт без повода, чай попить, поболтать. Интересовался у Светы, как дела у приятелей его, наших детей. Всякий раз Свету, он в общении называл тётя Света, а меня дядя Володя.
Телешов не заставил себя ждать. Прибежал возбуждённый, с порога принялся рассказывать, что кто-то выбросил на помойку полутораметровую китайскую вазу с изображением павлина.
- Представляете, - говорил он, - чуть-чуть горлышко разбилось и красоту такую на помойку. Я аккуратно срежу повреждённое место, замажу, покрашу, покрою глазурью и эта ваза мне ещё послужит.
Я терпеливо его выслушал, а потом огорошил известием. Сказал, что если они со Светой друг друга любят, я не намерен быть для них преградой. Одним словом, «совет да любовь». Так сказать, благословил на долгую, счастливую жизнь. Тут Серёженька меня удивил. Он сверкнул глазами на Светлану и, обращаясь к ней, с раздражением сказал:
- Кто тебя за язык тянул? Всё это ваша бабья сущность.
- Серёжа, не ругай Свету, - заступился я за жену, - Это целиком моя вина. Так получилось, что я не намеренно вас подслушал.
- Это же подло! - краснея, выкрикнул он.
- Ты не злись, а выслушай меня до конца, - миролюбиво продолжал я, - Светлане я уже сказал и тебе повторю. Любовь - это святое, я не собираюсь вставать у вас на пути.
- Да и не получится, - заносчиво перебил Телешов, - если даже и захотите.
- Не захочу. Более того, я готов создать вам все условия для того, чтобы ваше чувство как можно меньше имело бытовых трудностей. Об одном прошу, чтобы всё было по закону. То есть, чтобы вы прежде зарегистрировались в ЗАГСе.
- Чистая любовь, - она всегда без обязательств, - с вызовом сказал сосед чью-то заезженную фразу и вдруг, словно обезумев, закричал, - Жениться на бабе с двумя детьми? Я что, с ума сошёл?
- Но ты же говорил, что любишь, - робко напомнила ему Света.
- Да пошла ты, старуха, со своей любовью куда подальше. Я хотел плотских утех, без обязательств. А вы тут такую кашу завариваете, что не расхлебать. Вы оба сумасшедшие. Мы могли бы всё сделать по-тихому. И ты, Владимир Николаевич, дурак малахольный, свою жену другому отдаёшь, вместо того, чтобы мне морду набить. Я имел в виду перепихон, а жениться я не собираюсь.
- А какие ты мне слова говорил. Что обещал.
- Все так делают, чтобы добиться своего.
Жена заплакала, стала причитать:
- Стыдно перед мужем, не знаю, как дальше жить.
- А жить будем так же, как жили, - стал успокаивать её я, - Это не самая страшная беда. Ты себя не вини. Это я виноват, надо было больше уделять тебе внимания. Ведь ты же у меня самая красивая, а я об этом перестал тебе напоминать. Это моё упущение.
- Да пошли вы со своими соплями, - крикнул Телешов, грязно выругался и убежал. 
А чем кончилось? Я стал супруге больше уделять внимания, вставил недостающие зубы, стал лучше одеваться. Да и она, чувствуя вину, старалась приласкаться ко мне. Знаете, и сердце прошло, и дыхание стало ровным. Не сижу у окна по полночи, а засыпаю в объятиях любимой жены. Во всём мужик виноват, во всех женских изменах. После случившегося, чтобы не искушать супругу, была у меня мысль разменять квартиру, переехать. Но всё разрешилось само собой. Сергей поехал с бывшими приятелями-официантами в лес по грибы. С собой взяли горячительного. И уже возвращаясь домой, они стояли на перроне, дожидались электричку, у Телешова выпал из рук бумажник. Зачем в лес с собой брать бумажник? Короче, он спрыгнул за ним на железнодорожное полотно, но неудачно, затылком сильно ударился о край перрона. Потерял сознание, но скоро пришёл в себя. Ночью начались головные боли, отвезли в больницу, а там он скончался. Что такое с ним случилось? Мать в горе, о подробностях ничего не говорит. Твердит одно: «Его уже не вернёшь». Да и нам, честно говоря, эти подробности без надобности. Так что живём в своей квартире, как жили, у нас с женой всё ещё длится медовый месяц.
- Хочу поддержать Владимира Николаевича, - спускаясь с верхней полки, заговорил Бабинцев, - у женщины, особенно, после сорока лет, в жизни возникает много проблем. Мне это доподлинно известно. И если женщину в этот момент приласкать, то благодарность её не будет иметь границ. Вот вам моя история.
Всю сознательную жизнь я прожил в «хрущёвке», в двухкомнатной коммунальной квартире. В одной комнате ютились мы с родителями, в другой проживали часто меняющиеся жильцы. Когда я был совсем маленьким, соседями нашими были старик и старуха Саакянц. После их смерти их комнату ненадолго заняла старуха Акимова. После неё там жил пьяница дядя Петя. Его сменила вечно смеющаяся тётя Лиза с золотыми зубами. Я себе в детстве такие же хотел. Последними соседями, я уже вырос и отслужил даже в армии, были супруги Жеребчиковы. Ефим Соломонович и Юлия Борисовна. Так вот, этот Жеребчиков организовал у себя в комнате «кабинет-клинику женского здоровья», опередил время. А лечение - это была целая церемония. Окно завешивалось бархатной занавеской, зажигались свечи. Лился воск на воду. Ефим Соломонович заставлял пришедших на лечение женщин, а это всё были дамы после сорока лет, читать вслух молитвы. Молитвы читали все по-разному. Кто дрожащим от волнения голосом, кто уверенно. Некоторые читали со злостью, словно не молитву читают, а насылают проклятье. После чего Жеребчиков, осмотрев пациентку, через плечо бросал мне или другим ассистентам, нас было четверо, фразу: «делайте ей расслабуху». И уходил предупредить моих родителей, чтобы они какое-то время не высовывались из своей комнаты, давал им за это десять рублей. А я принимался за дело. Раздевал пациентку, клал её лицом на ковёр, делал массаж. Всё это называлось «расслабухой». Затем вёл её в ванную комнату. Там под руководством Жеребчикова мыл её при помощи душа, и там же совокуплялся с ней. На этом лечебный сеанс заканчивался. Исходя из финансового состояния пациентки Жеребчиков прописывал какой пять, а какой и десять посещений. Ефим Соломонович за каждую «процедуру» давал нам по десять рублей. А сам с каждой барышни брал по двести. Свои десять рублей я прятал в книгу «О вкусной и здоровой пище» и забыл о них. Когда открыл, насчитал сто девяносто рублей. Это значит, что я провёл девятнадцать «процедур».
На всё про всё, на каждую пациентку выходило по два часа, когда больше, когда меньше, времени. Все оставались довольны лечением.
Жеребчиков принимал пациенток в костюме, а поверх костюма был наброшен белый халат. Мы же работали, как технические сотрудники, кто в синем, кто в сером, кто в чёрном рабочих сатиновых халатах, надетых прямо на голое тело. Перед «лечением» Жеребчиков и нас заставлял принимать душ, строго следил за этим, с каким-то даже нездоровым интересом. Себя он называл академиком.
После бегства жены с деньгами, Ефим Соломонович никому не доверял и хранил деньги, мы ему ещё заработали, в голубятне, которую держали два несовершеннолетних пацана, Пулькин и Краснов. Как только Жеребчикова забрали по доносу в сумасшедший дом, я залез ночью в голубятню и деньги перепрятал, закопал в лесу. Меня вскоре арестовали, били, пытали, но я так и не сознался, что взял их. Зря претерпел мучения, за то время, что сидел в тюрьме, все деньги пропали. Произошла реформа Горбачёва-Павлова.
Жену Жеребчикова я потом видел в пятьдесят первой больнице, метро «Филёвский парк». Её парализовало, санитары привезли её голую, измазанную калом на каталке и оставили. Она узнала меня, пыталась шутить. Говорила: «Я как роза, вся в навозе». Я намочил тряпку, обтёр её тело, она в благодарность целовала мне руку. Она вступила в какое-то общество, где в случае чего, должны были заботиться о человеке, брали за это взносы. И вот с ней случилось несчастье. Пришёл из этого общества представитель в костюме, по виду бывший партиец, который видимо, любил её, он был не на шутку растерян. Всё повторял: «Она всегда была такая весёлая. Шутила, танцевала. Кто бы мог подумать». Это всё я и без него знал и сам бы мог ему многое про неё рассказать, но промолчал. Потом Юлию Борисовну куда-то перевезли. Я больше её не видел. Она ведь деньги у Жеребчикова украла, но Ефим Соломонович на неё не сердился. Может, у них такой сговор был, и он знал, где деньги. Я волнуюсь, говорю путано, хочу донести один только смысл - все женщины в возрасте, которых мы «лечили», преображались, молодели на глазах, исчезал целлюлит и другие болезни, все были счастливы и благодарны. Женщинам надо дарить внимание и тепло и лучше, конечно, бесплатно.
- Лучше быть монахом или евнухом, забот не зная. Бабы до добра не доведут, - закричал с верхней полки Аркадиус Андреевич Полонский, - Скольких правильных пацанов по ложному навету они в тюрьму посадили. Сами домогаются, а потом подают заявление - «изнасиловал». И мужика ни за что в каталажку садят. Бывает такое? Бывает.
- Да чего на свете только не бывает, - стал так же кричать ему в ответ Бабинцев, - Но со мной и в моём окружении таких случаев не было, да и быть не могло. Все подобные россказни, я слышу только от конченных алкоголиков или от мужиков, всю жизнь проживших, а женщину ни разу так и не познавших. Они всё боялись притронуться к бабе, а на поверку получалось, что они её и не хотели.
- Оставьте свои намёки при себе. Пока есть здоровье, всё у тебя есть. И деньги, и женщины и вино и друзья и семья. А как нет здоровья - ничего нет, - доказывал своё барабанщик.
На этих словах в купе, постучавшись, заглянула миловидная проводница и, улыбнувшись, сказала:
- Мальчики, не ругайтесь. Москва. Приехали.

18.09.2025 год


Две женщины

Фура неслась по трассе, везла ценный груз в дальние края. В кабине тягача двое. Молодой двадцатипятилетний парень Максим Безусов сидел за рулём. Его напарник, шестидесятилетний Роман Евгеньевич Бородаев, лежал в спальнике, отдыхал.
- Дорога, дорога, ты знаешь так много о жизни моей непростой, - скорбным тенорком, запел Безусов.
- Чего, Максим, загрустил? - поинтересовался Роман Евгеньевич.
- Да дома швах. То люлька оборвётся, то нянька об...ся. Тёща лежит, как парализованная, никогда не подойдёт, не поможет дочери с ребёнком. А тут ушли гулять, забыли вторую дверь на газету закрыть. Железную на ключ замкнули, а старую, деревянную, чтобы сквозняка не было, на газету запереть забыли. Так тёща не поленилась, встала и закрыла её на засов. Звонок дверной у нас не работает, к телефону она не подходит. Барабанили в дверь, - сидит у телевизора, на полную громкость его включила, ничего не слышит. Жену «по большому» приспичило. К соседям пришлось идти, чтобы не опозориться. В общем, целая история. Целый час я барабанил в дверь, дочка у соседей уже спала. Хотел за слесарем идти, дверь выносить, - открывает, как ни в чём не бывало. «Пришли уже? Так быстро?».
- Понятно. Но тёщу можно потерпеть, если жену и дочь любишь.
- Дочку люблю, а жену - нет. Она у меня мещанка, да и неверна мне. Жила по соседству с братом. Брат попросил её пожалеть. Так и сошлись. Забеременела, расписались. Живём ровно, без чувств, без эмоций.
- Это плохо. Значит душа твоя не на месте.
- Евгеньич, а скажи начистоту, сам-то кого-нибудь когда-нибудь любил? - с вызовом спросил Максим.
- Конечно. А как же. Как можно без любви прожить. Любил и люблю двух женщин.
- Мать и жену?
- К сожалению, нет. Мать умерла, а жены у меня не было.
- Заинтриговал. А что же это за женщины, которых ты любишь?
- Если рассказывать, то надо начинать издалека и рассказывать подробно.
- А у нас уйма времени. Я не стану донимать вопросами, перебивать. Расскажи, что сочтёшь возможным.
- Ну, хорошо. Слушай. Рассказ надо начать со Шрайбикуса, моего друга детства. На самом деле его звали Димой Туфтановым. Не сказать, что он был единственным другом детства. В детском саду у меня имелись и другие приятели. Он же в детский сад не ходил, сидел дома с бабушкой и был моим соседом по лестничной площадке. Большую часть времени сидел дома, книги читал. Мы с Димкой тесно общались с пяти-шести лет. Я был частым гостем в его квартире. Он жил в двухкомнатной, вместе с дедом, бабкой, тёткой и родителями. Но это была одна семья, двери открыты, и места хватало всем. А мы с родителями занимали комнату в трёхкомнатной квартире. Жили с вечно меняющимися соседями. Но я отвлёкся. У них в квартире было весело. Вешали на стену простынь и на этой простыне, как на экране, мы смотрели диафильмы. «Али-баба и сорок разбойников», «Звёздный мальчик». Это было какое-то чудо. Тётка Димы была большой затейницей, учила нас играть в «бридж» и меня, ребёнка, звала по имени-отчеству Романом Евгеньевичем.
В школе мы с Димой стали потихоньку расходиться. Он прилежно учился, а я в уроках не видел смысла. В пятом классе, когда стали изучать иностранный язык, меня определили в английскую группу, а Диму в немецкую. Немецкий преподавала его мама-красавица, Светлана Михайловна. Тогда же Димитрия и окрестили Шрайбикусом. В учебнике немецкого языка фигурировал такой персонаж. И это прозвище прилипло к нему на долгие годы, если не навсегда.
Димка, конечно, был с детства взрослым и учёным. Я же медленно развивался и надо признаться, меня долго преследовали детские страхи. Мать меня зачем-то пугала. Говорила, что в темноте водятся волки. Я ей верил, боялся темноты. Димка одной фразой излечил меня от этих страхов. Мы с ним находились одни в его квартире, и он за какой-то надобностью смело зашёл в тёмную комнату бабки с дедом. Я стал кричать: «Что ты делаешь, там же волки!». На что он спокойно ответил:
- Ты что маленький? Откуда в городе возьмутся волки?
«К тому же в квартире», - мысленно прибавил я и раз навсегда излечился от этого страха.
Солнце я рисовал с глазами, носом, улыбкой. Он меня поправлял:
- Солнце неживое. Зачем ты ему глаза и нос рисуешь?
Тут мы с ним расходились во взглядах. Я до сих пор считаю солнце живым.
В пионерлагере, перед сном, он как взрослый, с разрешения вожатого, наизусть пересказывал книги «Голова профессора Доуэля» Александра Беляева и «Капитан Немо» Жюль Верна. Он хорошо играл в шахматы. Показывал на сцене фокусы. В пионерлагере ему дали ещё два прозвища, - Гроссмейстер и Факир. Он был всеобщим любимцем. Там в лагере между нами и пробежала первая чёрная кошка.
Была в нашем отряде девочка небесной красоты. Звали её Кира Иверсен. Дочка королевы фей, была она очень красива. Кремовые волосы вьются мелким бесом, вожатая думала «химия», а они у неё такие от природы. Отец негр из Африки, мать по имени Тайна, «королева фей», финка из Выборга. Вот от этой гремучей смеси и уродилась такая красавица. Природные вьющиеся кремовые волосы, чёрные ресницы и брови, синие глаза. Африканская страсть и финская холодность. Всё это было в ней.
И Шрайбикус приревновал меня к Кире. Дело в том, что прощаясь, она дала мне свой телефон. А я, по глупости или из мальчишеского тщеславия, сказал об этом Дмитрию в Москве, когда зашёл к нему в гости. Он не поверил. Тогда я прямо от него позвонил Кире. Услышав в трубке её голос, он закатил истерику. Стал нервно ходить по квартире и кричать: «проститутка». Она в его глазах была святой, недосягаемой, а я, по его мнению, был человеком обычным, неинтересным, недостойным её. И вдруг - такое. Она предпочла не его, а меня.
Потом случилось то, что бывает только в фантастических романах Жюль Верна и в жизни. Кира пришла учиться в наш класс и меня посадили с ней за одну парту. Но школа - не пионерский лагерь. Короче, общался я с ней только сидя за партой. Вне школы общаться не мог. Строгие были нравы. Дружба с девочкой считалась неприличной. Собственно, мы были ещё детьми. Но влюблён я был в неё по-взрослому. В неё и в Светлану Михайловну. Эти две влюблённости, не конкурируя, уживались в моём мальчишеском сердце. Обе влюблённости были безответны.
После армии случайно встретил в семьдесят седьмом автобусе Диму. Был он пьян, ехал из ресторана «Хрустальный». Пригласил к себе. Жил он в новой квартире на Славянском бульваре. У него уже был видеомагнитофон, по которому, прямо при матери, нисколько её не смущаясь, он с институтскими приятелями смотрел по телевизору порно. Надо отдать должное Светлане Михайловне, она всегда выходила из комнаты в это время.
С какого-то момента и я стал уходить вместе с ней, помогал по хозяйству на кухне. За трудами праведными мы с ней беседовали. И день ото дня разговоры наши становились всё откровеннее.
- Что вы эту ерунду смотрите, - не на шутку горячилась она. - Давно бы уже нашли себе приличных девчонок.
- Не так это просто, - признавался я. - А потом, хочется без обязательств.
- Я познакомлю, если хотите, с хорошими женщинами. Без обязательств.
- Познакомьте.
И Светлана Михайловна действительно привела молодую соседку, Розу. Из Диминой компании на неё никто даже и не взглянул. Они даже не поняли, зачем её Светлана Михайловна привела. К слову сказать, мне Роза тоже не понравилась.
- Ну и смотрите свой телевизор, - проводив Розу, сказала мне в сердцах учительница, - раз вам кино дороже живой женщины.
Говорила она это на кухне, где мы были вдвоём. И было в её словах нечто большее, чем обида за отвергнутую соседку. Была боль за свою собственную неустроенную жизнь.
Под ложечкой у меня засосало. Справившись с волнением, я вдруг сказал:
- Светлана Михайловна, запишите мой телефон.
Она взяла ручку, блокнот и записала. А потом словно опомнившись, спросила:
- Рома, а зачем?
- Сегодня пятница, - стал я объяснять, - как разъедемся, позвоните мне домой ближе к полуночи, можно и позже. К этому времени я, надеюсь, доберусь до дома и буду знать.
У меня перехватило дыхание.
- Что будешь знать?
- Уехали родители в деревню или нет. Если уехали, приезжайте завтра ко мне.
- Зачем? - покрываясь красными пятнами, поинтересовалась Светлана Михайловна.
- Вы интересный собеседник. А здесь у нас нет возможности откровенно обо всём поговорить, - сказал я первое, что пришло в голову.
Учительница ничего не ответила, ещё больше покраснела и даже отвернулась. Я постоял в нерешительности какое-то время и пошёл в комнату, где смотрели порнуху. Через какое-то время Шрайбикус сбегал в туалет, видимо «сбросил напряженье», а возвращаясь, заглянул на кухню, воды попить. Вернулся в комнату и смеётся.
- Ты чего? - спрашиваю.
- Да мать, представляешь, готовит пирожки с капустой и плачет.
- Это смешно?
- Ага. Никогда не видел, чтобы мать плакала. Ты куда подорвался?
- Пойду, успокою.
- Сиди. Она уже успокоилась, пошла умываться.
Мы досмотрели порно, сели пить чай с пирогами. Смотрю, Светлана Михайловна нас обслуживает в новом халате и глаза у неё подкрашены. На меня не смотрит, избегает встречаться со мной взглядом.
Думаю: «Обиделась». Возникло желание подойти извиниться, но я это желание в себе переборол. Решил в сердцах: «Ну, и чёрт с тобой». На моё «до свидания» при уходе, она ничего не ответила.
Оказавшись на улице, я вскоре забыл, о чём с ней говорил на кухне и не спешил идти домой. Со школьными приятелями долго стоял у ярко освещённой витрины нашего магазина, пил пиво и говорил не о чём. В своей квартире оказался во втором часу ночи. И вдруг телефонный звонок. «Кто бы это мог быть?». Поднимаю трубку, - женский голос. Я не сразу узнал Светлану Михайловну. Она говорила как-то особенно, тихо, проникновенно.
- Разбудила? - осведомилась она.
- Нет, я только вошёл. Одноклассников встретил, школьные годы вспоминали.
- Должно быть, и мне косточки перемывали?
- Да, нет. Вас всегда только добрым словом вспоминаем.
- А я думала, что-то случилось, - после затянувшейся паузы продолжала она, - восьмой раз звоню, никто трубку не берёт.
И только тут я вспомнил, что сам просил её позвонить и деланно равнодушным голосом сообщил:
- Родители уехали, вернутся в воскресенье вечером. Так что завтра, а точнее уже сегодня, с утра пораньше приезжай.
Я говорил и слышал, как слова мои, слетают с уст, объятые пламенем страсти. Я был не в силах притворяться и сдерживать себя. Светлана Михайловна отвечала, не замечая моего волнения и того, что я обратился к ней на «ты».
- С утра пораньше не получится, - говорила она, - Дела, магазины, стирка, готовка. Разве, что к шести часам вечера вырвусь. Устраивает?
- Конечно.
- Тогда до завтра?
- Буду ждать, - выдавил я из себя, и положил трубку.
Сердце тревожно забилось. Вместо того, чтобы лечь спать, я снова побежал в магазин. Купил водки и пива. И всю ночь, попивая спиртное, смотрел телевизор, благо появились уже круглосуточные каналы. При этом всё пытался представить, как это завтра у нас с ней произойдёт.
Когда пришла ко мне Светлана Михайловна, я её не узнал. Это была не сорокапятилетняя женщина, учительница немецкого языка, мать друга детства Димы Туфтанова. Это была совершенно незнакомая мне, молодая, весёлая, лёгкая, нарядная девушка. Но и до такой, манящей и желанной, я был не в состоянии дотронуться. Признаюсь, был я тогда ещё девственником. Не знал, с какой стороны и как к женщине подойти. Она помогла преодолеть мне нерешительность, была тактична, деликатна и не задевая моё мужское самолюбие, фактически научила меня всему. То есть тому, что на самом деле должен делать мужчина в постели, чтобы доставить радость не только себе, но и женщине, которая с ним рядом. Всё это было для меня в новинку, открылась новая страница в жизни. С опытом я приобрёл уверенность в собственных силах. Казалось, что теперь способен горы свернуть. Света, она просила меня так её называть, пришла ко мне в пятницу в шесть, а ушла в девять. Пообещала придти в субботу с самого утра.
Проводив её, я не в состоянии сидеть дома, отправился в кинотеатр «Бородино» на вечерний сеанс. На фильм Элема Климова «Агония». Находясь под впечатлением от случившегося со мной чуда, там встретил Киру. Ещё одно чудо. Была она не одна, её сопровождал престарелый кавалер, выпускник МГИМО.
Убежали от него и, погуляв по окрестностям, сходив на родник, расположились на берегу «Пяточка». Так называется пруд у нас в овраге. Я разложил костерок, выпили вина, поели копченую курицу. Поговорили.
 - А помнишь, я увидел тебя на «Бегах», в школе верховой езды, - захмелев, говорил я. - Там по выходным, все желающие могли покататься на лошадке. У всех лошадки покладистые, а мне дали коня огромного. Да он ещё отказался ходить по кругу, вышел в центр и стоял там, мне потом приятель сказал, что конь возбудился. А я видел тебя в галифе и сапожках с прутиком, а все смеются. Я-то думал, надо мной хохочут, над моим чувством к тебе. Было стыдно перед тобой.
Вспоминал и о том, как с другом Егором Головиным подрались из-за неё со старшеклассником Саней Пахомовым, который домогался её. Много было сказано, говорено. А потом я осмелел и пригласил её к себе. Вещь, как я сейчас понимаю, немыслимая. Но случилось второе чудо за один день - она согласилась. У меня шла кругом голова. Дома всё случилось легко. Наученный Светланой Михайловной, я по-хозяйски справился с трудной задачей овладения Кирой. Что казалось невозможным, немыслимым, стало свершившимся фактом. Впрочем, она не противилась мне в этом деле, а наоборот, помогала.
А утром пришла Светлана Михайловна, и я был настолько глуп и наивен, что открыл ей дверь и пустил в квартиру. Она, как вошла, поцеловала меня и счастливо смеясь, сразу прошла в комнату. А в комнате, в постели, её обнажённая  ученица. Тут и Кира увидела Светлану Михайловну и тоже обо всём догадалась, сразу всё поняла.
Не было  ни скандалов, ни объяснений. Сначала молча развернулась и ушла учительница. А затем и Кира, так же, не говоря ни единого слова, оделась и была такова. Не успев как следует обрести, я потерял сразу двух любимых женщин. Было всё с избытком и не осталось ничего. 
- Чем кончилось?
- Светлана Михайловна родила от меня сына и в девяностые уехала с ним в Америку. Кира тоже родила от меня сына, через два года после случившегося, вышла замуж за Шрайбикуса, до сих пор с ним живёт. Мне с сыном общаться не разрешает. Можешь не верить, но я любил их и до сих пор люблю. 

16.03. 2026 год.


Двойная валторна

Слесари механосборочных работ, Анатолий Круглов и Юрий Васильев после окончания рабочей смены зашли в кафе, что напротив завода. Столик у них был заказан. Круглов собрался жениться на Любе Фоминой, девушке из техотдела и по этому поводу «проставлялся».
С собой они пригласили мастера производственного участка Михаила Гордеевича Лихобабина. Круглов и Васильев были совсем ещё молодые люди, а вот их начальнику Лихобабину до пенсии осталось два года.
- Такая вот канитель, Михаил Гордеевич, - добродушно посмеиваясь, говорил Анатолий, разливая водку по бокалам, - Чтобы в сорок лет не оказаться на острове под названием «одиночество», как наш инженер по технике безопасности, Голубев Эрнст Маркович, решил я жениться. Связать, так сказать, себя семейными узами по рукам и ногам. Любку предупредил: «На пудру, помаду, духи, тряпки там разные я деньги готов давать. Но если изменять станешь, буду бить смертным боем, не обижайся». Вчера, на берегу реки, под палящим солнцем, ели с ней арбуз и горячие помидоры с солью. Пили белое сухое вино «Вазисубани».
- Вазисубани, - рассмеялся Васильев, которому выпитая водка тотчас ударила в голову, - любимый напиток Эрнста Марковича. Он крепче сухого ничего не пьёт. Помните, как Голубев ездил в командировку? В южном городе познакомился с женщиной. В парке, после работы она ему душу открыла. На следующий день в субботу поехал с ней на море, учил её плавать, в карты играли, в пляжный волейбол. Затем его в общежитии вином напоили, обокрали. Вот и вся история. Бабу не порадовал, ни хрена не сделал. А жена мне его в пример ставит.
Круглов и Вавилов принялись высмеивать людей с высшим образованием, а также представителей творческих профессий. В том смысле, что все они слабаки, хорошенько выпить не умеют. Но Лихобабин не поддержал молодёжь и изменившимся голосом сказал:
 - Избави вас бог, други мои, когда-нибудь пить с интеллигентами. Среди них попадаются такие исполины, что перепьют любого работягу.
- Имеются примеры? - заносчиво осведомился Круглов.
- К величайшему сожалению - да. Вы знаете, что такое двойная валторна? Нет. Ну, так слушайте печальную повесть мою. Лет двадцать назад на моей лестничной площадке поселился «замечательный сосед», Поль Кривошеин. Вообще-то, по паспорту его Павлом звали, но всем он представлялся Полем. Называл себя «техническая интеллигенция». Работал он конструктором в КБ оборонного завода. Что он там конструировал, никому не известно. Но мой рассказ не об этом. Поль ходил высоко задрав голову, зад отклячив, спину прогнув, ни дать ни взять, верблюд. Ему бы ещё фрак с цилиндром и можно смело, как контру, к стенке ставить. Но я всё отвлекаюсь. Курил он трубку с ароматным табаком, ходил с палочкой. Не по старческой немочи на неё опирался, он был младше меня, и не по причине увечных конечностей, ноги у Поля были здоровые, а из непонятного для меня снобизма. Как-то я не выдержал и спросил: «Ты чего костыль таскаешь, он же мешает тебе ходить?». - «А вот и нет. Наоборот, помогает. И это не костыль, а трость».
Такой вот был «жук». Ни с кем он во дворе не хотел знаться, да и со мной не разговаривал. Предлагал я ему как-то пивка вместе выпить. Говорит: «Нет настроения». Ну, не хочешь пить, не надо, веди себя по-человечески. Когда-нибудь придётся к соседям за помощью обратиться, а ты с ними, как пастух со скотиной, через губу разговариваешь. Собственно, так и произошло.
С пятницы на субботу дело было. Я собирался на выходные под Верею, в деревню к матери съездить, надо было плотникам денег отдать за работу и водочкой их попоить. И жене, Нинке, с детишками, они у меня летом отдыхали у матери, продукты отвезти. В час ночи разбудил меня звонок в дверь. Смотрю в глазок, Поль. Открыл ему. Он извинился, объяснил, что привёл домой даму, для её расположения купил белого сухого вина, а дома штопора не оказалось.
Думаю: «Горе с вами, интеллигентами. К часу ночи у нормальных-то людей баба должна уже быть хорошенько обласкана и спать без задних ног. А он только сухое вино открывает».  Дал я ему штопор и лёг спать.
В два часа ночи снова звонок. Смотрю в глазок, опять Кривошеин. Думаю: «Ну, наверно, напоил даму, удовлетворил её плотские потребности. Пришёл вернуть штопор, поблагодарить, спасибо сказать». Открываю, действительно, сосед в руках штопор держит. Говорит:
- Извините, ваш штопор сломался.
- Да бог с ним, со штопором. Ты, главное дело, даму порадовал?
- Да в том-то и дело, что нет. Не можем бутылку открыть. Нет ли у вас запасного штопора, попрочнее. А то этот словно из проволоки сделан.
- Штопор я тебе ещё один дам, хороший, из закалённой стали. Старинная работа. Но прежде ответь на вопрос. Она что у тебя такая принципиальная?
- В каком смысле?
- Без глотка сухого вина в койку не ложится?
- Ну, что вы. Мы интеллигентные люди. Мы с Кларой так интересно беседуем. Какие койки? О чём вы?
Стал я рыться, искать стальной штопор, машинально при этом приговаривая:
- Где-то он у меня был.
- Я в этом не сомневаюсь, - вторил мне Поль, - Именно поэтому я снова к вам и обратился.
- Вспомнил! - выкрикнул я, обречённо, - поругался с женой, она его забрала и уехала к матери в деревню.
- Ну, а что делать нам? - растерялся Кривошеин.
- Что-нибудь придумаем. Если у вас интим не предполагается, я присоединюсь к вашей компании. Не помешаю? У меня есть водка, закуска.
- Помешать, не помешаете. Но станет ли она пить водку, - упирался Поль, - Клара - музыкант, утончённая натура.
- Если ей запах водки противен, с вишнёвым вареньем размешает, получится вишнёвый ликёр. Варенье я захвачу.
Взял я три бутылки водки из тех восьми, что купил плотникам, строящим матери новый дом. Прихватил сыра, колбасы, вишнёвого варенья, принарядился и отправился слушать умные беседы. Пока собирался и штопор нашёлся. Пошли к Кривошеину. Клара оказалась женщиной эффектной. На вид тридцать лет, всё при ней. Округлые бёдра, высокая грудь. Волосы белые, крашеные. Причёска - застывшая волна. Такие носили женщины в тридцатые-пятидесятые годы. Платье у неё было в ретро-стиле, красное в чёрный горошек. Туфли на высоких тонких каблучках. Одним словом, не красавица, но интересная. У меня сразу слюнки выступили, глядя на неё. Разумеется, я представился, назвал полное имя. А далее открыл  штопором бутылку рислинга и предложил даме выпить. Произошёл такой разговор.
- Не хочу, - капризничала Клара.
- Как не выпить, - настаивал я, - Это же всего-навсего сухое вино. Оно не столько алкоголь, сколько лекарство.
- От чего лечит?
- От поноса.
- У меня нет поноса.
- От запора.
- И запора у меня нет.
- От высокого и низкого давления.
- И от перепадов давления я не страдаю.
- Вот я и говорю. Зачем нам сухое вино, если у нас ни запоров, ни поноса. Давайте попьём водочки. А закусывать, если не хотите сыра и колбасы, можете вишнёвым  вареньем. Как?
- Я ещё не пробовала закусывать водку вареньем, - засмеялась девушка.
- Это с вашей стороны упущение, пятно в биографии, - усилил я натиск.
- А чем водка лучше сухого вина? - не сдавалась Клара.
- В ней действующего вещества больше. Она вкусная. Именно поэтому я три бутылки с собой захватил, чтобы всем хватило.
- Да вы, Михаил, затейник. Ваше предложение мне нравится. Почему сразу ящик не принесли? - стала заигрывать она со мной.
- Будет мало, у меня ещё пять бутылок в запасе, - завёлся я
- Это всё равно, как запасной полк в засаде. Подход настоящего полководца. Послушайте, Лихобабин, вы случайно не военный?
- Сначала расскажите о себе, - уклонился я от прямого ответа, - а там уж и я вам свои тайны открою.
Клара сказала, что она музыкант, играет на двойной валторне в оркестре Михаила Плетнёва.
- Чем двойная валторна отличается от одинарной? - экзаменовал её я.
- Одинарная с тремя вентилями, - со знанием дела отвечала Клара, - а двойная с пятью. Существует ещё и комбинированная, с четырьмя вентилями. Но я не стану вам этими ненужными подробностями засорять голову.
- А как ваш инструмент выглядит? - не унимался я.
- Это изогнутая, блестящая труба, относящаяся к группе медных духовых инструментов. Имеет приятное звучание с мягким певучим тембром. Само слово «валторна» переводится с немецкого как «лесной рог». Вы, наверное, помните по фильмам о дворянской охоте, - трубят рога? Собственно, сигнальный рог и был далёким предком валторны. Изготовлялся из рогов животного. В наше время стал делаться из металла. Вот и вся история.
- А чем валторна так знаменита? Почему именно её выбрали?
- Валторна имеет самый большой звуковой диапазон из всех медных инструментов. Он охватывает почти четыре октавы.
- А сколько в музыке всего октав?
- Диапазон применяемых в музыке звуков разбит на девять октав.
- Значит, их девять?
- Девять.
- А валторна только четыре берёт?
- Целых четыре.
- Ну, не будем ссориться. Давайте наполним бокалы, чокнемся и выпьем. Я, например, и одной октавы не возьму. Нет ни слуха, ни голоса. Медведь в детстве не только на ухо, но и на горло наступил. Вы меня должны извинить за моё навязчивое любопытство, а может, даже и пожалеть.
- Давайте, наконец, выпьем, а там посмотрим. Может, я вас пожалею. А может, и вы меня.
- Причёска у вас интересная, - наливая ей до краёв, нахваливал я.
- Называется «Голливудская волна». Причёска в стиле Гэтсби.
Что это такое, я не знал и постеснялся спросить. Я рассказывал анекдоты про Буратино и Мальвину, про английского лорда, про тёщу, про Вовочку. Поль и Клара смеялись, пили водку как воду и не пьянели. Пошли прогуляться. На пустыре, возле дома выгрузили двадцать старых телефонных будок. Тут же нашлись три лома, оставленные рабочими, и мы этими ломами принялись крушить стёкла в телефонных будках. Устав, зашли в мою квартиру за оставшимися пятью бутылками, да так и расположились в ней. Достали продукты, что я предполагал везти в деревню жене и детям. Накрыли стол и пиршество продолжилось. Выпили ещё водки. Поль ослабел, мы его раздели, положили на кровать. Я включил медленную музыку, стали с Кларой танцевать. Тут она принялась чудить. Сказала, что хочет танцевать с дамой. Где я ей ночью даму возьму? Она предложила выход. Попросила, чтобы я нарядился в женское платье. Долго мы копались в шкафу, я примерял наряды жены. Кларе все они не нравились. Говорила, нет в них стиля. Остановилась на длинном широком платье, в котором жена, будучи беременной сыном Колькой, ходила. Клара напялила на меня Нинкин женский парик, губы своей помадой накрасила. В танце я с Кларой целовался. А та аж тряслась от страсти, хотя в этом женском наряде я совсем не походил на даму. У меня тогда были пышные чёрные усы, а на щеках и подбородке росла порядочная щетина. Страсть переполняла Клару. Она схватила маленький ломик, который мы с улицы захватили с собой. И принялась им крушить посуду, что стояла у меня на полках в серванте. И я, - что водка с людьми делает, - вместо того, чтобы её остановить, выхватив у неё ломик, принялся бить им и по телевизору и по другой мебели, находящейся в комнате.
- «Уделали» биксу? - поинтересовался Васильев, глаза у которого горели вожделенным огнём.
- Какой там, - остудил его пыл Лихобабин, - Мы же с ней вдвоём, считай, ещё пять бутылок выпили. Там хоть самого... Гм-гм. Пустые бутылки с размаху швыряли об стену и кричали от восторга, глядя на то, как они разбиваются вдребезги. Деньги, что я хотел отвезти плотникам, Клара, уходя, присвоила. Сказала, что они ей нужны «на такси». У меня не оставалось сил ей противиться.
Разбудила меня жена, и это было уже воскресенье. Вторая половина дня. Всю субботу мы с Полем проспали, не просыпаясь. Лежали мы на кровати вдвоём. Кривошеин в трусах, я - наряженный в платье жены, в парике, с накрашенными помадой губами. Жене я не мог ничего объяснить. Она предположила самое отвратительное. Не поверила в то, что нас напоила и обокрала женщина-музыкант. Я спросил у Поля полное имя Клары. Он сказал, что она представилась ему Кларой Карликовой. У меня сослуживец Володя Киреев в оркестре у Плетнёва числился администратором, а на самом деле работал обычным грузчиком. Загружал в машину после концерта инструменты музыкантов, пюпитры, что там у них ещё. Я ему позвонил, рассказал, как всё было. Он сказал, что никакая Клара Карликова у них в оркестре на двойной валторне не играет. Что такого человека у них нет.
Сколько было разговоров и с женой, и с матерью. Сколько неприятности получил я из-за этой попойки с Кларой. Чтобы я ещё хоть раз пил с интеллигентами. Я до сих пор, как вспомню про тот случай, у меня холодный пот по спине ручьём бежит.
Поль вскоре после этого обменял квартиру, переселился от меня подальше, чтобы я ему не напоминал про ту ночь. А вы говорите, интеллигенты мало пьют. Не приведи вам бог.

7.09.2024 год


Девственник

Сколько помню Славика Старокожева, он всегда носил очки в роговой оправе, был заносчив и всем недоволен. Делал всё медленно. Дразнили его «тормозом», называли «мутным». Но не был Славик ни мутным, ни тормозом. И не издевался он ни над кем. Такой уж он был от рождения. Врагу дом не подожжёт, но и за другом в пожар не полезет. Да и не имел он ни друзей, ни врагов, ему и одному жилось неплохо.
Однажды взяли его на рыбалку взрослые ребята и за костерком, наслушавшись мужских историй о победах над слабым полом и хлебнув, возможно, в первый раз водочки, он разоткровенничался. Все рассказывают и ему захотелось. Славику дали слово и он начал  немудрёный рассказ.
- Книжный мальчик, очкарик, я мечтал, как и все вы, о женщинах, но не мог до них добраться, - говорил Старокожев. - И подвернулся удобный случай. Был я на свадьбе у двоюродного брата Николая и приметил взрослую красавицу блондинку, в красном платье и туфлях на высоких каблуках. Так получилось, что именно эту подвыпившую женщину мне поручили проводить до дома. Лето, жаркая ночь. Идём мы по улице одни, и я не знаю, как заговорить с ней, с чего начать. А она, видя, что я молчу, принялась меня унижать. «Ты, мальчишка, сопляк-молокосос, что ты увязался за мной?», - кричала она на всю улицу. - «Тебе ничего не обломится. Да если б я и согласилась, то ты не знаешь, с какой стороны подойти». Долго я слушал её оскорбления и наконец, не выдержал и дал ей оплеуху. Она замолкла. А когда опомнилась, я приглушённым голосом сказал, что совсем не тот, за кого она меня принимает. На самом деле я «плохой мальчик». И обняв её за талию, стал ей врать, пересказывая прочитанную книгу. Но рассказывал историю так, словно всё это происходило не с героем приключенческого романа, а со мной. Как пошёл чесать языком, она только уши развесила. Опасался, что грубое враньё будет тотчас раскрыто. Так как рассказывал я жизнь человека, долго пожившего. Но оказалось, если  женщина выпьет, то не верит глазам своим и охотно воспринимает любое враньё. Отпирая дверь в квартиру и восхищённо взирая на меня, она лишь поинтересовалась:
- С какого ж ты года?
- Не переживай, старый конь борозды не испортит, - ответил я ей скабрёзностью, которая окончательно разрушила стену, отделявшую нас друг от друга. Я добился своего, она сделалась ко мне благосклонна. Я провёл с ней умопомрачительную ночь. Так сказать, воспользовался случаем.
Утром, в постели, она довольная мне на ушко прошептала:
- А у старого коня, оказывается ещё много молодого задора.
- Дурак, - перебил Славика парень в тельняшке. - Это не ты. А она воспользовалась тобой, дав тебе возможность наврать с три короба и тем самым обрести в себе силы и мужество для овладения ею.
- Чего считаться, - снисходительно ответил ему Старокожев, - мы оба не остались в накладе.
- Знаешь, а ведь никакой бабы у тебя не было, - обняв рассказчика за плечи, миролюбиво сказал ему старик Агей Ильич, - ты продолжаешь пересказывать нам прочитанный роман. Но не отчаивайся, Славка, всё у тебя ещё впереди.


Дедушкины сказки

Будучи ребёнком и отдыхая в деревне, сидя с дедушкой за костерком, любил я слушать его сказки. Костерок горит, дровишки потрескивают, а дедушка рассказывает.
- Жил в реке сом, - говорил он, попыхивая самокруткой, - и пристрастился этот сом, бестия, коров сосать. Пастух гонит стадо с пастбища, а дорога через речку шла, через брод. Коровы идут, а сом тут как тут, возьми, да и высоси из них всё молоко. Коровам-то нравится, когда их за дойки дёргают, вот он этим и пользовался. Схватит под водой титьку губами и сосёт. Приходят коровки домой, хозяйки смотрят - нет молока. Что такое? Безобразие. Стали жаловаться. И пошёл однажды пастух на реку. А сом на молоке вырос, громадный стал, подстерёг он пастуха и схватил его за ногу. Да так схватил, что сразу заглотнул по колено. Шесть часов у них битва продолжалась, кто кого. Наконец, пастух сома победил. У него при себе перочинный ножичек оказался, а иначе бы пропал. Одолел он сома, вытащил на берег. Оказался сом своего рыбьего росту, около трёх метров. Вот какая рыбина в нашей небольшой речке плавала.
А хочешь, Андрюшка, научу тебя зайцев ловить? Наука простая. Главное, найти в лесу пень подходящий. Соберёшься ловить, ищи пенёк где-нибудь на поляне, где земляника растёт, где раздолье. Зайцы, они красоту любят, любят солнышко. Найдёшь подходящий пенёк, сыпь на него табаку, а сам в кусты прячься. И сиди там тихо, затаись и жди. Долго ждать не придётся, скоро заяц пожалует. Подбежит косой к западне и станет лапами по пню барабанить, они без этого жить не могут. Станет он лапами по пню сучить, поднимется дух и всякая пыль табачная. Возьмётся он чихать, а чихая, непременно лбом об пенёк стукнется, да сознание потеряет. Тут подходи и бери его тёпленьким. А затем лезь обратно в кусты, ждать следующего. Это всё одно, что рыбалка, только без крючка и без удочки.
А то ещё случай был, случай страшный, но поучительный. Бежали рядом два волка. Близко-близко друг к дружке. Ну, совсем как коняшки в упряжке, а высоко в небе над ними орёл летел. С высоты ему волки совсем маленькими показались, как два ягнёнка. И решил орёл их погубить. Спикировал со своей высоты и тут же обоим по лапе с когтями в спины вонзил. Запустил когти, да не рассчитал. Схвати одного, может быть, и поднял бы, а на двух у него сил не хватило. Пробует орёл взлететь, машет крыльями, - всё зря. И назад поздно, с когтями увяз, не отцепиться. В народе говорят: «Завяз коготок, всей птичке пропасть». Так и есть. По народной поговорке волки с этим жадным орлом и обошлись. Бежали всё, в аккурат, вместе, а тут вдруг развернулись и побежали в разные стороны. Ну и разорвали, понятно, орла пополам.
Волки, они только в сказках глупые, а в жизни они смышлёные.
Пошёл я как-то в лес, смотрю, волчата попались в ловушку. Я их выпустил, а на следующий день иду по дороге, навстречу мне волк. Я остановился, думаю, что-то не то. Волк не нападает, смотрит ласково и вдруг убежал. Иду дальше, снова волк, но уже не один, а с бараном в зубах. Кинул барана к моим ногам, а сам скрылся. Это он мне в благодарность за волчат. И смотри, какое умное животное, барана он взял у того негодяя, кто ловушку на волчат ставил.
И не было конца дедушкиным историям, казалось, он мог их рассказывать вечно. Как жаль, что я редко бывал у него и так мало запомнил.

1995 г.


Дела семейные

- Человечеством должны руководить врачи, - кричала уволенная из больницы за воровство Флора Хворова мужу Олимпию, изгнанному с фабрики-кухни за пьянство, - мы всем выписываем одни и те же лекарства, для нас нет различий ни возрастных, ни национальных. Психосоматика – наше знамя!
- Нет, кондитерам следует управлять миром, - оппонировал ей супруг, - Пойми, фефёла, если человек за завтраком съест конфету, он не будет злым. А мы дадим каждому ещё и по пирожному. Научим готовить и есть бисквитные торты. А тех, кто не захочет сладкой жизни, самих засунем в печь. Чему учил вождь мирового пролетариата? Правильно. Каждая кухарка должна уметь управлять государством. Кухарка от слова кухня. Основа любой кухни - печь. А у печи главный кто? Кондитер. Ясно излагаю?
Хворова, не находя других аргументов в споре, схватила подставку для капельницы и огрела ей мужа. Олимпий взял свежий бисквитный торт и приложил его к лицу жены.
Супруги сцепились, как два паука и, упав, стали кататься по полу из стороны в сторону.
К ним в комнату заглянула соседка Ольга Ануфриевна, старая дева и, понаблюдав какое-то время за Хворовыми, сказала со вздохом зависти:
- Вот это любовь!


Дела сердечные

1

На кухню пришёл Марк Трофимович Греков и сказал жене, вертевшейся у плиты:
- Послушай, Люба, что-то странное со мной происходит. Смотрю на своё отражение в зеркале и ловлю себя на мысли, что день ото дня становлюсь всё краше. К чему бы это? Говорят, правильные черты лица у человека проявляются прямо перед смертью.
Люба посмотрела на заплывшие от полуденного сна глаза Марка Трофимовича, на его бесформенный нос, на его бесчисленные подбородки, вбиравшие в себя шею и каскадами сходящие на грудь, более подходящие старухе, а не пятидесятилетнему мужчине и засмеялась.
- Чего? – возмутился Греков.
- Да, поживёшь ещё, - успокоила «красавца» супруга.
Люба была второй женой. А от первой, Натальи, у Марка Трофимовича имелся взрослый сын Никита, появившийся на кухне тотчас после успокоительных слов Грековой.
- О! Человек скудных чувств и пресной эмоциональной жизни, – прокомментировал его появление отец, который ревновал двадцатилетнего сына к своей супруге. - Мечтаешь об интеллектуалках с крепким телом, без жилищных проблем, готовых самозабвенно служить тебе?
- Почему бы и нет, - принял вызов Никита, откровенно подмигнув Любе.
- Не достоин.
- Всё уже за них решил?
- Ты вычеркнут из списка претендентов на трепетные женские уста, обращённые для поцелуя, слегка подрагивающие от страсти и желания, припухшие от притока крови. О, эти врата, ведущие к безбрежному наслаждению! Ты не получишь входной билет. Твоя участь быть сторонним наблюдателем, швейцаром в прихожей.
- Ты как в воду смотрел. Я сегодня встречаюсь с красивой женщиной. Дай мне денег.
- Люба, сколько стоит стакан водки? – издеваясь над сыном, поинтересовался Марк Трофимович.
- Мне нужно столько, чтобы хватило и на цветы, и на прогулку по бульварам и набережным. И на  конфеты с мороженым, и на поход в театр, и  на такси. И всё это, разумеется, после хорошего ресторана.
- Она что же, особенная? Дай догадаюсь. У неё все пальцы в золотых перстнях и за стакан водки в постель с тобой не ляжет? Может, стоит тогда пойти трудиться, если встретил настоящую любовь?
- Я на досуге об этом подумаю.
- Грабь, убивай отца! За стакан не ляжет. На тебе на бутылку.
- Я же тебе правду сказал. Красивая, порядочная девушка.
- И я тебе говорю истину. Не надо её водкой поить, сам пойди, напейся. Поверь моему опыту, красивая женщина не для тебя. У тебя нет на неё ни прав, ни сил, ни возможностей. Утешься сивухой. Если ты сам на себе крест поставил, то ни я, ни Люба, с которой ты перемигиваешься, ни прекрасная девушка, унизанная перстнями, тебе не помогут. Не обольщайся. Кто ты такой? Ты – циник! Человек разочаровавшийся. Не стоит разочаровавшемуся очаровываться.
Греков потешился над сыном всласть, но денег ему всё же дал.

2

Никита Греков ехал в такси на улицу Вавилова. Там жила его новая пассия.
Таксист, молодой парень с широкими скулами и открытым приятным лицом, включил приёмник. В салоне автомобиля зазвучала музыка. Женский голос пел: «Вот мчится тройка почтовая, по Волге-матушке реке». Скуластый парень вёл машину и горько о чём-то плакал.
- Случилось что? – осторожно поинтересовался Никита.
- Да, всё как в этой песне, – вытирая слёзы, ответил водитель. - Влюблён, а любимая девушка выходит замуж за богатого.
- Сейчас не крепостное право.
- Хуже. Отец и мать у неё умерли, живёт любимая с бабушкой. А та, исходя из своего житейского опыта, учит её уму-разуму. Богатого жениха для внучки нашла.
- Тогда может, это и не любовь? Может, туда ей и дорога?
- Любовь, - возразил скуластый. - Была бы не любовь, не страдал бы.
- Какая она? Опиши.
- Невозможно. Даже на фотографию её я не в состоянии спокойно смотреть, краснею и отвожу взор в сторону.
- Да что в ней особенного?
- В ней такая нравственная сила, чистота… Она так прекрасна. У меня подчас возникает ощущение, что это не моя современница, а пришелец из идеального будущего, где все люди совершенны. 
- А такую разве можно полюбить?
- В такую невозможно не влюбиться. Есть выражение «увидел и пропал». Я думал, это сказка, вымысел, поэтическая форма, так сказать – гипербола. А тут всё разом рухнуло. Знал бы государственную тайну, я бы и ту от неё не смог утаить. Отдал бы не только сердце, но и почку, и печень.
- А любит ли она тебя? Может, сваливает решение этого жизненно важного вопроса на бабушку, а сама рада-радёшенька?
- Любит.
- Если любит, пусть бросает старуху и уходит к тебе.
- Не может. Разрывается, бедненькая, между нами. Боюсь, как бы руки на себя не наложила. Очень сильно мучается, в голос рыдает.
- Не знаю. По мне эти страсти шекспировские… Хотя, со стороны всегда проще советы давать. Живи счастливой минутой, наслаждайся своей любовью, а дальше - будь, что будет. А сам ты кто?
- Что значит «кто»? Кирилл Кондратьев, из Самары. Закончил ВГИК в прошлом году, режиссёрский факультет. Работы нет, перспектив никаких. Знакомый предложил «таксовать» на его автомобиле, вот и катаюсь. Почти всю выручку отдаю хозяину машины. Через полгода он обещает мне эту «телегу» подарить.
- Теперь понятно, почему бабка так себя ведёт. Ты романтик. А старшее поколение романтиков не любит.
- А у вас девушка есть? –  поинтересовался «ямщик».
- Есть, - признался Никита. – Лицо, не лишённое привлекательности, но без внутреннего света. Похожа на ожившую куклу размерами с человека.
- Вы о ней, как о манекене.
- Ты угадал, хочет манекенщицей работать. Знаешь, что? Ну, её к лешему. Я имею в виду манекенщицу. Отвези-ка меня домой. Адрес я тебе сейчас продиктую.
- Что-то не так?
- Всё не так, как должно быть. Я ведь тоже романтик и ты меня убедил.
- В чём?
- В том, что не стоит размениваться. Надо искать любимую, добиваться её взаимности. Если честно, я тебе завидую. Никогда я так, как ты, не влюблялся.
Расплачиваясь, несмотря на возражения Кондратьева, Греков отдал ему все те деньги, что взял у отца. Посоветовал купить на них цветы и хороший подарок для любимой. Выходя из такси, крепко пожал Кириллу руку и пожелал удачи.

3

В тишине подъезда громко щёлкнул дверной замок и на лестничную площадку вышел покурить Григорий Гаврилович Горохов.
- Не спится, сосед? – поинтересовался Никита, сидевший с сигаретой в зубах на подоконнике.
– Бессонница мучает, - признался Григорий Гаврилович. – А ты чего так поздно?
Греков поведал Горохову о слезах таксиста и о себе, несчастном.
– Молодцы ребята! Я тоже горой за любовь. Сейчас расскажу о своих страданиях, – ошарашил Никиту Григорий Гаврилович и, закурив, начал без предисловий. - Берег реки, палатка. Играли в футбол, волейбол. Костёр, водка, картошку пекли. Я как увидел Ирку, она мне сразу понравилась. У костра сел рядом с ней, познакомился. В палатке нас было четверо. Муж с женой, молодожёны, и мы с Иркой. Они всю ночь разговаривали, а мы целовались.
Возвращаемся на электричке в Москву, я Ирке говорю: «Давай завтра встретимся», - «Нет, не могу». Меня словно током ударило. Думал, есть у неё кто-то, не хочет со мной встречаться. Надо было бы ещё что-то спросить, поддержать дорожный разговор, но я сразу замкнулся. Она сама нарушила молчание, предложила: «Давай, послезавтра?». Сговорились, пошли в театр. Я её ждал, думал, не придёт. Неожиданно, со спины, подошла в красивом платье. У подруги платье взяла. У Ирки всегда руки были горячие. Осенью гуляли, она сунула свою руку ко мне в карман. Помню, было тепло и приятно. Она в общежитии жила, на территории больницы. Двухэтажный дом. Работала санитаркой в лаборатории психбольницы, после медучилища. Я приходил к ней на работу. Склянки, пробирки, делает какие-то опыты. Причёски у неё не было, она зачёсывала волосы. А тут, помню, сделала причёску, вышла ко мне и улыбается со стеснением. И стала оправдываться: «Мне женщины сказали, что ты меня бросишь, так как я совсем не слежу за собой». Ирка решила поступить в Университет на биофак. Всё лето готовилась, сушила траву, цветы, так называемый гербарий. Мне так смешно всё это было. Раскладывает свои сорняки на полу, разбирает и каждую латинским именем называет. Память хорошая у неё была и усердия много имела. Поступила она в Университет, а я её бросил, так как параллельно ещё одну любовь крутил. Что называется, погнался за двумя зайцами. Ирка-лаборантка бедно жила. Две сестры у неё в деревне, отец бросил их. Платьев пару штук всего было. В театр пришла в новом платье, такая красивая. Я в перерыве лез к ней целоваться. «Ты что, люди кругом», - «Откуда такое красивое платье?», - «Да это не моё». Я и сам нищета, отца уже не было, с сестрёнкой вдвоём жили. Жениться с Иркой хотели, всё к этому шло, да Люба, жена моя, все планы расстроила. Ирка видела, что я её не ценю, очень из-за этого переживала. Иной раз ей было просто невмоготу и она на меня роптала. Жаль её, и себя тоже жалко, больше таких женщин я не встречал. Настолько она была открытым человеком. Любила мать мою и сестру любила, а она им почему-то не нравилась. Новый год отмечали втроём. Я, Ирка и её подружка Нина. Я постелил Ирке на койке, а Нинке на раскладушке. Сам виноват, нырнул к Ирке в койку, под одеяло, она меня не прогнала. И я боялся до свадьбы честь её нарушить. Уже разговоры о свадьбе были. А утром мать с сестрой пришли и заметили, что мы вместе с Иркой спим. «Как это так? До свадьбы она это позволяет». И они мне, когда гости ушли, целый час высказывали претензии. А Ирка, она не развратная была. Она и меня и всех моих родных считала своими. Но родственники накапали мне на мозги, и это возымело своё действие. Потом я с ней ещё встречался, она стала другой. Она вышла замуж, родила ребёнка. Я у неё спрашивал: «Муж тебя любит?», - «Говорит, что любит», - «А ты его?», - «Я с ним живу и от него у меня ребёнок», - «Мы увидимся?», - «Да нет. Этого не нужно». С тех пор мы больше не встречались.
А с Олей мы учились в одном классе, она мне сразу понравилась. До этого она училась в другой школе. Жила с мамой и тётей. У нас был сильный класс, хороших учителей нам дали. И она появилась внезапно. Я её, как увидел, так сразу же торжественно заговорил по поводу её красоты: «О! У нас новенькие!». Потом, я шёл со школы, увидел её, подошёл, заговорил. Провожал. Мы стояли под чужими окнами, чтобы соседи и родственники не видели. А потом стал к ней домой ходить, на правах жениха. Десятый класс. Летом с её матерью мы дрова пилили. Сарай им подремонтировал, гвозди забивал, куда просили. Ольга «маминой дочкой» была, ничего делать не умела. Я картошку жарил, она смотрела. Всё время целовались, то у нас, то у них на квартире. Так сладко было. Потом она поступила в авиационный институт, а я в юридический. Первый год после поступления мы дружили с ней, а потом, год прошёл и осенью, в начале второго учебного года, она мне отказала во взаимности. Не стала приходить на свидания. Ждал по часу, по два. Так несколько раз было. Стала претензии предъявлять. А потом она сказала, что я сам виноват. Мы весной с ней слегка поссорились. А предварительно был у нас с ней договор, что Первое мая отмечаем у неё. Я не пришёл. Она ждала целый день и вот тогда она ко мне что-то почувствовала, перемену в отношениях. А потом, уже осенью, она мне сказала: «Так и так. У меня в институте есть другой. От винта!». Дружили долго, два полных года. После армии пришёл к ней, она цветущая, ещё незамужняя. Весна, май месяц, снег уже растаял. Я пришёл к ней, она в двухэтажном бараке так и жила с матерью, тётка и бабка жили отдельно, ходили к ним в гости. Пришёл, позвал её, она вышла. Цветущая, самая красивая. Это было невероятно. Мы с ней вышли со двора. Я начал издали: «Как дела?». А она мне сразу: «Я встречаюсь с мужиком». Она мне всё объяснила спокойно, холодными глазами на меня смотрела. Тяжело, когда тебе отказывают. А главное, сделать ничего нельзя. Если что-то сломалось, можно приложить усилия и наладить. А тут чувствуешь себя каким-то неполноценным. И я ушёл. И потом мне говорили, что кто-то где-то её видел с её мужем. Говорили, что он маленького  роста. И после восьми лет, когда жена рожала, а я стоял под окнами родильного дома и ждал когда супруга выглянет, снова встретил Ольгу. Этого не должно было быть, но тем ни менее случилось. Ольга очень обрадовалась встрече. Дала адрес, телефон, пригласила в гости. Я старался ничего не запоминать, не хотел возврата в прошлое. Потом всё же ходил к её дому, но в квартиру не заходил. Прошло ещё четыре года, пошёл за сыном в садик. Идёт навстречу Ольга. Она не заметила меня, прошла мимо. Да и я её не сразу узнал. Всё-таки была в зимней одежде. Но я её догнал, окликнул: «Оля, это же ты?». Она шла в школу сына встречать. Он во вторую смену учился, шесть часов вечера. Мы с ней до того заговорились, что сын её из школы сам пришёл, встретил нас на дороге. Да ещё её знакомая, с ней вместе ходила встречать детей, стала откровенно вглядываться мне в лицо, а ей говорить: «Оля, ты идёшь?», - «Иду, иду». Тут её сын подошёл. Мы бы ещё стояли, беседовали. Оля сыну: «Ты чего шарф растрепал?». Говорю: «Ладно, мне за своим надо бегом бежать». Телефон она мне свой сказала и на этот раз я его уже хорошо запомнил. И вот я знаю её телефон и звонил уже не раз. Да, она сама мой телефон спросила первая. Смотрела хорошо, с любовью, как в далёкой юности, когда целовались в чужих дворах. Она сказала, когда ей лучше звонить, а когда не стоит, так как муж на обед приезжает. Она дома сидела, не работала, муж обеспечивал. По телефону поговорили только раз. А потом я три раза звонил, попадал на дочку. И теперь у меня по ночам бессонница. Начинаешь фантазировать, как бы было хорошо встретиться с ней наедине. Но это мечты, конечно. Я уже жалею, что очередей нет. Раньше, при Горбачёве можно было бы позвонить, договориться и в очереди за водкой или за сахаром встретиться без подозрений. Мне её и просто видеть хочется. Семью я разрушить не могу. Но я её в душе не переставал любить. С Ириной всё перегорело и уже нет чувства к ней, а Ольга - она всё во мне.
- Где же моя любовь? – с завистью возопил Никита. - Встречу ли я её, наконец! Или мне только чужие истории слушать?

17.06.2019 год


Дело житейское

Владимир Клавдиевич Чемоданов выпивал и закусывал, находясь с супругой в гостях у своей старшей сестры, Вероники Зызыкиной. Отмечали юбилей Вероники Клавдиевны, ей исполнилось шестьдесят лет. Было много родни, людей с производства Зызыкиной. Когда сделали перерыв в застолье и гости вышли, за столом остались Чемоданов и его племянник Андрей, молодой человек двадцати пяти лет.
- Завидую вам, дядя Володя, - сказал племянник, наливая водку в рюмку Владимира Клавдиевича, - Вы с тётей Леной живёте душа в душу. А мы с Маринкой ругаемся каждый день. Как это у вас получается, жить в мире и согласии?
- Скажешь тоже, «в мире и согласии», - чокнувшись и «опрокинув» рюмку, отвечал Чемоданов. - Семейная жизнь - это война с короткими промежутками для отдыха. У нас бывают такие ссоры, что стыдно сказать. Два месяца назад так поругались, что дело дошло до рукопашной. Ленка, дура, другого слова не подберу, лицо мне расцарапала. На работе взглянули на рожу - «сексуальным маньяком» прозвали. Будучи совершенно убеждёнными, что жертва насилия мне лицо «распахала». Не поверили, что жена руку приложила. Говорят: «жёны спину царапают, а не лицо». Я же им не раскрыл причину ненормального поведения супруги. Тебе, как родственнику, скажу, зная, что дальше тебя не уйдёт. Откроюсь, чтобы не думал, что у нас в семейной жизни тишь да гладь. Собственно, тайна не велика, ничего страшного не произошло. Как говорится - дело житейское. Всего-навсего предоставил возможность на неё посмотреть. А она меня за это изувечила.
- Не понимаю.
- Слушай, как дело было. Позвонил одноклассник, Серёга Сушко. Мы с ним живём в одном дворе и дома у нас под одним номером, только корпуса разные. Мой дом без корпуса, а у него корпус два. И такая получается планировка - его окна, с торца дома, смотрят прямо на окна моей кухни и большой комнаты. Всё видно, что там делается. В особенности летом, когда шторы открыты. К чему я всё это излагаю? Серёга говорит: «Вован, чего это твоя Ленка по квартире голая ходит?». Посмотрел я на жену, действительно ходит, в чём мать родила. Не вспомню, когда завела она такую привычку. Возможно, свалившаяся на город жара заставила её вести себя так. Действительно, придёт с работы, одежду снимет, примет душ и, не одеваясь, бродит по квартире. Я сначала делал ей замечания, а потом перестал. Живём мы вдвоём. Вместе уже десять лет. Вроде как своим видом она никого не смущает. Отвечаю Сушко: «Ну, ходит. Что в этом криминального?», - «Именно, что криминал может произойти», - смеётся в трубку Серёга, - «Тесть мой, хрен старый, в подзорную трубу её рассматривает. На три четверти из окна вылез. Боюсь, вывалится с четвёртого этажа, и мы останемся без его генеральской пенсии». Посмотрел я в сторону его дома. Все окна торцевой части второго корпуса облеплены интересующимися. Я аж присвистнул. Не предполагал, что не столь молодая моя супруга пользуется таким спросом. Я-то к ней привык. Меня в ней, одетой и раздетой, ничем не удивишь. Попробовал посмотреть на неё свежим, так сказать «посторонним» взглядом. Оказывается, она ещё ничего. Я её пристыдил. Сказал, что на неё изо всех окон смотрят. К моему замечанию она отнеслась спокойно. Дескать, пусть смотрят, ей всё равно. Помнится, даже мелькнула мысль: «Уж не намеренно ли она бродит по квартире нагишом?». Стал следить. Да нет, вроде не рвётся без надобности ни на кухню, ни в большую комнату.
Так вот, подходим к кульминации рассказа. Мой сосед, спивающийся журналист Роберт Перетрухин, новый спиннинг, которому цена сто пятьдесят тысяч, предложил мне за тридцадку. Видишь ли, пьёт он только дорогое виски, срочно деньги на шотландское пойло понадобились. Я к жене, к родне, объясняю ситуацию. Всех друзей обзвонил. Говорю, такое счастье случается раз в жизни. Встретил глухую стену непонимания. Никто не даёт взаймы. И тут, в магазине встречаю генерала, тестя Серёги Сушко. Спрашиваю: «Мелентий Силыч, пенсию получили?», - «Да, только что получил». И тут уж я не смог удержаться, чтобы не предложить ему сделку. Думаю, жене всё равно, а я на её наготе спиннинг заработаю. Попросил я у генерала тридцать тысяч, на две недели, до получки. Он посмотрел на меня, как на умалишённого. Тогда я сказал, что в ответ на его великодушие стану удерживать жену разговорами на кухне, окна которой выходят во двор. Военный человек сразу представил себе всю диспозицию и полез за деньгами. Дал тридцадку не глядя, даже расписку не попросил. Я к Перетрухину, отдал деньги, забрал спиннинг. Сижу себе с ним, родимым, на кухне. Мечтаю, как поеду на рыбалку, как буду рыбу ловить, уху варить. А жена, знай себе, «пилит». Всё хочет узнать, где я на «удочку» деньги достал. Недолго я наслаждался покупкой и тайной приобретения средств на неё. Позвонил Сушко. Трубку подняла Ленка. Серёга ей сказал, что я примерил на себя роль сутенёра, продающего вид голой жены старикам за деньги. Они, видишь ли, всей семьёй насели на деда, и Мелентий Силыч признался, что дал мне взаймы. И про условия не забыл сказать. Дома скандал. Жена мне последние волосы выдрала, лицо расцарапала. Кричала: «Разведусь с тобой». А собственно, из-за чего весь сыр-бор? Бесплатно значит, на неё можно смотреть. А если за это мужу взаймы дали, то это уже преступление. Спиннинг Роберту пришлось вернуть, что называется, ушёл из-под носа. А ты, Андрюшка говоришь, тишь да гладь.

22.08.2024 год


Добрые люди

В магазине «Пятёрочка», у кассы, Анна Ивановна Пастухова стала свидетельницей такой сцены. К стоящему перед ней мужчине подошла расфуфыренная женщина средних лет и попыталась втиснуться перед ним. Делала это нахально, демонстративно. Мужчина посторонился, пропуская, но не смог удержаться от комментария.
- Матушка, вы бы хоть разрешения спросили, -  мягко заметил он.
То ли тон его снисходительный ей не понравился, то ли она обиделась на «матушку» и на невнимание со стороны мужчины к своей, по её мнению, яркой персоне. Одним словом, она на повышенных тонах принялась ему выговаривать:
- Я часто бываю на Кипре, и там мужчины всегда пропускают женщин вперёд. Там живут настоящие кавалеры. А наши... А у нас... Да что с вас взять.
Мужчина благоразумно промолчал. И скандалистка, не получив повода для продолжения бузы, поворчав что-то невнятное себе под нос, угомонилась.
Когда Анна Ивановна вышла из магазина, её нагнала сухенькая бабулька, стоявшая в очереди за ней.
- Знаю я этих фотоманделей, - без предисловия начала старушка, - по Кипрам она катается. Там бы и жила с кавалерами. А у нас, когда лезешь без очереди, принято спрашивать разрешение. А то можно и по шеям получить. Главное, напала на Колю Егорова - парня безответного. Он же за матерью лежачей седьмой год ухаживает. Другой последнее из дома вынесет, пропьёт, а этот всё в дом.
Последние слова собеседницы резанули слух Анны Ивановны, неожиданно для себя она тяжело вздохнула.
- Что такое, милая? - забеспокоилась бабулька.
- Да, супруг тоже всё в дом тащит.
- Чего же тут вздыхать. На такого мужа молиться надо.
- «Молиться». У вас есть две минуты? Я о нём расскажу.
- Расскажи, милая. Про хорошего человека приятно послушать.
- Хороший-то он хороший. Но... Сначала муж носил в дом больных голубей, чтобы их на улице кошка не слопала. Я молчала. Затем притащил больную кошку, чтобы собаки её не задрали. Я и тут сдержалась.
- А потом привёл собаку? - попробовала предугадать бабушка.
- Нет, - усмехнулась, Анна Ивановна, - хуже. Месяца два назад привёл в дом человека, бомжа. На мои упрёки ответил: «Жалко стало. Спал в верхней одежде на лестнице. Видно, что давно не ел, не пил, запутался, потерялся. Вон, по телевизору показывали, что одного такого изверги облили бензином и подожгли. А вдруг и с ним что-то подобное сделают? Как потом жить с мыслью, что мог спасти человека и не спас?». Хотелось мне тогда сказать Андрею: «Не надоело быть добрым за мой счёт?». Но я и тут взяла себя в руки.
Дело в том, что муж сидит дома и пишет диссертацию, все мысли его только о ней. Денег не зарабатывает, по хозяйству не помогает, а я кручусь на двух работах, стираю, готовлю и тех же больных голубей с кошкой пришлось лечить и выхаживать тоже мне. И бог бы с ними. Но тут он взвалил на мои плечи чужого человека.
Легко быть милосердным за чужой счёт. Да, мне очень тогда хотелось сказать ему что-то резкое, обидное, но я в очередной раз промолчала. Мужа не переделаешь. А ругаться, вносить раздор в семью, как говорится, будет себе дороже. Вещи с бомжа я сняла, в стиральной машине простирнула и высушила. Костюм был сносный, только очень грязный, заношенный. И самого отмыла, отскоблила, подстригла, накормила. Ссадин и увечий на теле, слава богу, не было. Дня через два он пообвыкся, рассказал о себе.
Оказалось, зовут его Толя Чикин, сам он деревенский с Калужской области. В Москву приехал к престарелому дяде Василию. Брат матери давно зазывал его в столицу на престижную работу автослесарем к себе в мастерскую, обещал переписать на него квартиру, машину и сбережения. Но Анатолий колебался, так как знал, что дядя Вася был в «контрах» с его отцом. А три года назад, Чикин, долго не думая, соблазнился лёгкими деньгами и, предав отца, перебрался в Первопрестольную.
С родителями отношения прервал. На письма из дома не отвечал, не звонил, не давал о себе знать. Но жизнь распорядилась так, что после смерти дяди его наследством он пользовался недолго. Сначала столичная жизнь раскрыла перед ним свои широкие объятия. Каждый вечер он ужинал в ресторане. Вино, музыка, женщины, лесть официантов. Всё это кружило голову, казалось, не будет этому конца. Появились друзья, пристрастия. Толя стал играть в карты и не заметил, как проиграл все дядькины деньги, оставшиеся ему в наследство. Тут бы и образумиться, взяться за голову, но он уже не мог остановиться. Поставил на кон сначала машину, потом квартиру и остался на улице.
Как говорится, что без усилий достаётся, легко уходит. Первое время он жил у знакомой женщины, торговавшей рыбой на рынке. Звали её Тамара. Может быть, она и терпела бы его. Но Толя возвращаться на работу в автосервис не торопился. Пристрастился к вину. А когда напивался, становился буен, пускал в ход кулаки. Тамара его прогнала. Какое-то время Чикин жил у приятеля, с которым вместе ремонтировал автомобили. Но тот над ним постоянно подтрунивал, говоря: «всё ты профукал почём зря, что ты за человек». На этой почве они поругались, и Толя от него ушёл.
С тех пор, благо было лето, он обитал на улице. На что жил, где ночевал, об этом умолчал, а я не выпытывала.
Чикин был рукастый. Починил унитаз, вода в нём подтекала. В ванной кран заменил, тот гудел. Старый наш «Жигулёнок» разобрал по винтику и снова собрал, заработала машина. Бензином заправили и как новенькая «бегала». И всё-то он вспоминал деревню. Сад возле дома, корову, парное молоко, петушка, курочек, гусей. Пруд, что рядом с баней. Бывало, как начнёт рассказывать, не остановишь. И глаза горят живым, весёлым огнём.
- Днём в небе ласточки летают, ночью звёзды горят. В полях простор, воздух. В лесу грибы-ягоды, у отца пасека. Там жизнь настоящая, а не здесь, в городе, - говорил Анатолий, - По отцу и маме скучаю. Как они там, без меня? Пешком бы пошёл в дом родной, но чувство стыда не пускает. Кто-то злой, сидящий внутри меня, говорит: «Тебя на смех там поднимут. Отец не простит, выгонит. Не послушался ты его. Какими глазами теперь смотреть на него станешь?». И жутко становится от этих слов внутреннего голоса.
- Прощения попросишь, - осторожно подсказывала я.
- Не поймут, - яростно кричал Чикин, - Отец самодур, строгий, безжалостный и мать ему под стать. Не примут.
Я думаю, Толя так и жил бы у нас всю осень и зиму. Он не пил, помогал, но вот стала в нём проявляться нехорошая черта. Принялся он мужа моего задирать. Не по злобе, а от собственной неустроенности, жизненной неопределённости. Бывает такое. В разговорах со мной недвусмысленно намекал, что у супруга моего руки не из того места растут.
- Вон, твой Андрей, тоже нигде не работает, ты же его не гонишь. А меня Тамарка выгнала, - жаловался Чикин.
- Андрей - муж мой, венчанный. Да и водку не пьёт, - напоминала ему я о его недостойном поведении у женщины, приютившей его.
- Это да. За это Тамарка меня и ругала. Но я всё равно лучше твоего мужа, надёжнее. У меня деревенская закалка. Я был бы для тебя предпочтительней, - гнул он свою линию.
Я тогда рассказала ему сказку, как один добрый человек выручал дурака из беды, а тот ответил ему за это чёрной неблагодарностью. Толя понял намёк, замолк. Но какое-то время спустя взялся опять за своё.
Тут уж терпение моё лопнуло. Я ему прямо сказала, что если он не найдёт в себе сил ехать домой, к отцу-матери, то пусть опять отправляется спать на холодную лестницу.
Перед поездкой к родителям мы сходили вместе с ним в церковь. Толя исповедовался, причастился, окреп духом.
Посадила я Чикина в «Жигули» и повезла в Калужскую область.
Когда приехали в деревню, из дома вышли старик со старухой. Толя шёл к ним навстречу заплетающейся походкой, хотя ручаюсь в том, что был трезв. Не дойдя двух шагов, упал на колени перед отцом и зарыдал так громко и отчаянно, что я поняла, как нелегко ему в эту минуту.
Старик подошёл, попробовал поднять рыдающего сына, но тот не вставал. Эпическая была картина - возвращение блудного сына. Одно дело, читать евангелие от Луки или смотреть картину Рембрандта в Эрмитаже. Другое дело быть свидетелем происходящего. Сбежались соседи, смотрели кто с интересом, кто с сочувствием в ожидании того, чем дело кончится.
- И чем кончилось? - с беспокойством в голосе поинтересовалась бабушка. Видно было, что история её тронула.
- Наплакавшись вдоволь, в сопровождении родителей, пошёл Толя в дом. И всё в голос бога славил. Дескать, только с помощью молитв победил он в себе гордыню, внутреннего врага, и смог вернуться домой.
Про меня он забыл, словно и не жил у нас целый месяц. Я собственно, не в претензии. Сподобилась лицезреть такое, о чём только в священной книге написано да великими художниками на холстах изображено.
Мужу я об этой поездке не сказала. Он жалел, что Толя ушёл, не попрощавшись.
Говорю:
- Я с ним за нас двоих простилась.
Андрей утешился моим ответом и сел дописывать диссертацию.
Такая вот история случилась с незадачливым мужем моим.
- Ты, девонька, мне не о муже, а о себе рассказала. Если всё это правда, то ты святая. Здоровья тебе, милая и долгих лет, - напутствовала Анну Ивановну старушка и вдруг, вспомнив что-то важное, быстро зашагала своей дорогой.

9.06.2024 г.


Долгожители

В пивной на улице Инициативная шумно, накурено. В самом углу, за круглым, пластиковым, липким столиком, склонившись над кружками, беседуют двое, старый и молодой.
- У щуки отца звали Гаспаром, а деда Лапидотом, - отхлебнув пивка и облизнув губы, сказал старик молодому человеку.
- Кто это может знать? - усомнился тот.
- Так уж оно есть, из века в век. Люди умные знают, передают изустно друг другу. Ты ведь знаешь, как твоего отца зовут?
- Петя.
- А деда?
- Откуда я могу это знать? Он умер ещё до моего рождения.
- Как твоего отца по отчеству величают?
- Его по отчеству не величают. Для всех он просто Пётр, для меня - отец.
- Вот тебе и вся премудрость. Вот тебе и ответ. Тот, кто не помнит вчерашнего дня, недостоин завтрашнего. У кого нет памяти, у того нет совести. В твоём ответе всё о тебе сказано. Если не изменишься, то жить будешь недолго. И вся жизнь будет сплошное мучение. Ты, скорее всего, не женишься. А если и женишься, то на ком попало. Будешь пить, лупить жену. Кончится тем, что или ты её убьёшь, сядешь в тюрьму. Либо она убьёт тебя. Такая вот перспектива.
- А это можно изменить? Пусть даже за деньги.
- Деньги - это ложный путь. Мошенники берут деньги, обещают горы золотые и обманывают.
- Какой же путь не ложный?
- Сначала поинтересоваться, как деда звали. Если повезёт, то и прадеда. То есть узнать свои корни. Укорениться. Взгляни на любое дерево. Долго ли ему стоять без корней? До первого серьёзного порыва ветра. Когда обретёшь корни, поймёшь, что необходимо расти. А как? Самая первая, главная задача, она же практически и невыполнимая - перестать ругать всех, кроме себя. Как только научишься, считай, сразу лет пятьдесят к своей жизни добавил.
- Это что же, после этого сто пятьдесят лет смогу прожить?
- Обязательно сможешь. Но это не так просто, как кажется. Ты, на данный момент и пяти минут не сможешь выдержать, чтобы кого-нибудь не обругать. А как перестанешь ругать всех, кроме себя - пятьдесят лет твои. Все долгожители это знают.

2000 г.


Дорожный трёп

На календаре декабрь. А погода весенняя. Солнце жарит сильнее, чем летом. Пассажиры в маршрутке ожили, принялись без умолку молоть языком.
Маршруткой управлял африканец, он первым и начал балабольство. Нараспев стал говорить:
- Я негр преклонных годов, но я без унынья и лени русский язык выучил только за то, что на нём разговаривал Ленин.
Все засмеялись.
- Выходи за меня замуж, - предложил он усатой сорокалетней женщине, сидевшей рядом с ним.
- Я замужем. Мой муж таксидермист.
- Я тоже таксист дерьмовый.
Все опять засмеялись.
- Таксидермист - это не плохой таксист, а чучельник. Вы были в ресторане «Урал»? Там при входе стояло чучело медведя. Теперь этот медведь у нас в мастерской стоит.
- Понимаешь, работа таксиста тяжёлая, она не по мне. Мои предки на плантациях у белых господ спину гнули, наломались - хватит. В моих генах накопилась многовековая усталость. Мне бы работу не бей лежачего, а я в свои годы «баранку» кручу.
- Поезжайте в Америку, там белые люди неграм ботинки целуют. Я это сама видела, по телевидению показывали. Там отдохнёте от непосильного труда.
- Поздно. Лафа закончилась. Там к власти сейчас Ку-клукс-клан пришёл, скоро снова примутся негров вешать. Поговори с мужем, пусть возьмёт меня к себе учеником чучельника.
- Договорились, - пообещала женщина.
- Узнал? - спросил худощавый пожилой мужчина с ухоженной, седой гривой полного гражданина, с блестящей лысиной.
- Узнал сразу, как только увидел, - крепко пожимая протянутую ему руку, признался толстяк.
- А тебя не узнать, изменился в лучшую сторону. Наверное, бабы заглядываются.
- Какой там. Вон, жена ушла.
- А у тебя какое звание?
- Полковник.
- Тогда понятно. Вас много. Слышал фразу: «Полковнику никто не пишет»? Я бы добавил: «А генералу пишут все»! Дослужился бы до генерала, она б осталась.
- Это точно, - согласился полковник и поинтересовался, - а как твои дела?
- С сыновьями трагедия. Были маленькими - дрались, разнимать приходилось. Выросли - забот не меньше. Аркадий, старший, зашёл ко мне, на новую, трёхкомнатную, квартиру, окинул всё хозяйским взглядом и говорит:
- Квартиру ты купил просторную, а живёшь в ней один. Давай мы с женой, к тебе переедем, а нашу однушку станем сдавать, заработаем. Как ты на это смотришь?
- Плохая идея, - говорю. - Если ты зарабатывать собрался, работу с приличной зарплатой надо искать. А то привык жить на готовеньком. Я для того тебе отдельную квартиру купил, чтобы жил ты своей, самостоятельной жизнью. Женился, молодец. Теперь найди достойную работу, чтобы мог самостоятельно содержать себя и жену. И плодитесь, размножайтесь, пока молодые. А переедете ко мне, Танька твоя нас с тобой сравнивать станет. Сравнения будут не в твою пользу. Спросит, почему у тебя нет такого спортивного тела, как у отца, таких денег? Да и шуметь вы станете, а я к тишине привык. Кончится тем, что она напоит тебя до бесчувствия и в мою постель залезет. Тебе это надо?
- Ну, ты же знаешь мои обстоятельства. Меня все кинули. Обещали, я понадеялся, поверил. А теперь все бросили, выкручивайся, как хочешь. Я не виноват, что вокруг меня одни прохиндеи.
На эту тему я рассказал ему сказку.
- Жил-был король, у которого был не порядок с животом. Он казнил сто поваров, но дело так и не поправил. А ларчик просто открывался. Руки он не мыл и вилкой не пользовался, всё кушал грязными руками. К тому же мало двигался и вёл неспортивный образ жизни. А виноваты в его глазах были повара. Мораль. В своих бедах человек всегда виноват сам.
Обиделся, ушёл. Пришёл младший, Антошка. Ему соседка нравится, Светка Иванова. Девица красивая и с претензией на лидерство. А Антон у меня тоже с гонором, не хочет ей ни в чём уступать.
- Что мне делать, батя? - жалуется. - Я бабу потеряю.
- Сынок, - говорю, - во-первых, спрячь свою гордость куда подальше. А во-вторых, запомни, девушкам надо угождать, если хочешь от них чего-то добиться. За ними надо ухаживать. Я в бытность свою женихом, столько натерпелся от твоей матери. Она была тёмная. В том смысле, что в мистику верила. Прислали ей шутники накануне государственных экзаменов так называемое «письмо счастья». А там, в тексте, угроза: «Не перепишешь сто раз и не разбросаешь по чужим почтовым ящикам сто новых писем - ожидает тебя несчастье». Я с ней всю ночь сидел, переписывал письмо, а затем ходил по домам и разбрасывал по чужим почтовым ящикам копии. Опять же, конверты свои предоставил. То есть заслуживал внимание недалёкой, взбалмошной, но любимой девушки. Так что если хочешь чего-то добиться от человека, научись терпеть и угождать ему. В этом секрет успеха. Даже если она тебя сейчас презирает, высмеивает, спустя время оценит твою настойчивость и станет благосклонной.
Этот поблагодарил, но взял денег на ухаживания. Да и Аркаше я денег дал. Видимо, придётся до самой смерти их кормить и содержать. Такая уж отцовская участь.
Старушка, неряшливо одетая, поинтересовалась у хмурого, бровастого мужчины с «ёжиком» на голове:
- Вы смотрели вчера по телевизору фильм Козинцева «Гамлет»?
- Смотрел, - низким голосом ответил он.
- Как вам принц датский? - она, видимо, имела в виду игру актёра Смоктуновского в главной роли.
- Омерзителен, - грубо ответил бровастый, воспринимая её вопрос впрямую и охотно пояснил. - Понимаешь, мать. Есть такие люди, как этот гадёныш, Гамлет. Всё ему не так. Сыт, одет, красивая баба Офелия его любит, он является наследником престола - живи и радуйся. Нет. Такие люди не уснут, если кому-нибудь зла не сделают. Его мать Гертруда. Ну, женщина. Ну, полюбила брата покойного мужа. Её нужно понять и простить. Она хоть и в возрасте, но ей тоже хочется счастья. Так нет. Ему надо всё испакостить, измерзить. Чтобы ни себе, ни людям. Мой пасынок такой же был. Матери своей покоя не давал, днём и ночью грыз её из-за меня. А что я ему плохого сделал? Невзлюбил он меня сразу, с первого взгляда. Я к нему и так, и эдак. Говорю, давай выпьем с тобой, посидим, поговорим как мужчина с мужчиной. «Я не потребляю, мне лекцию переписывать надо». Словно лекция его куда-то убежит. Не люблю я Шекспира - мрачные у него пьесы.
- А я сейчас из клиники еду, - сменила тему старушка, - Врач определил у меня бессимптомную, но запущенную тяжёлую болезнь. Прописал дорогие, сильнодействующие таблетки под названием Плацебо. Это дорогое, но эффективное лекарство, от которого я совершенно выздоровлю. Мне повезло, что к хорошему специалисту попала. А попади я к другому врачу? Даже страшно представить, чтобы со мной было.
Старушка отвернулась от грубого собеседника и стала поучать школьницу, державшую огромный рюкзак на коленях:
- После окончания школы иди, внучка, в кассирши. Там деньги чужие, но хоть в руках их подержишь.
- Теперь все карточками электронными расплачиваются, - просветила её девочка.
- Тогда иди в проститутки, хорошая профессия. Налогов платить не надо. Мужики тебя ласкают, да ещё и огромные тысячи за это дают. Не повторяй моих ошибок. Я-то жизнь зря прожила. Сталин моих деда с бабкой на каторгу упёк за то, что они революцию делали. При Хрущёве я всё по бездушным чиновничьим кабинетам бегала, пенсию матери хлопотала. Во всём себе всегда отказывала, откладывала каждую копеечку на чёрный день. Но в новые времена меня Горбачёв с Павловым и Ельцин с Черномырдиным дважды ограбили, и осталась я на бобах. Чулков себе хороших купить жалела, чтобы перед мужиком в хорошем виде показаться, а они последнее выгребли. Государству не верь, оно обманет. Воспользуется тобой и забудет. Верь только себе.
Все разом стали стыдить бабушку за её напутствие и она умолкла.
Сидевший напротив меня мужчина слушал молча чужие разговоры. Он несколько раз вопросительно смотрел на меня и, не выдержав, тоже заговорил:
- В холодильнике икра красная и чёрная, шампанское, водка. В баре коньяк, виски, ликёры. В буфете конфеты всех сортов, на столике ваза со свежими персиками, сливами, грушами, виноградом. Одна беда - мне ничего этого не хочется. Не то, чтобы нельзя, - желания нет всё это потреблять. Желания важнее изобилия. Помнится, как я желал когда-то Лену Орлову, провожал, выслеживал, шпионил. Промерзал зимой в тонкой осенней курточке на ледяном ветру, обувь промокала. Придёшь домой счастливый, обнимешь батарею и сидишь возле неё полчаса-час, пока отогреешься. И ощущение такого безбрежного счастья на душе, что не передать. А теперь в моей доступности любые бабы холёные. Бёдра крутые, груди высокие, наряды шёлковые, корни платиновых волос хорошо прокрашены. Бельё на них дорогое, духи вкусно пахнут, губы красные, слаще малины, зубы ровные, жемчужные. Улыбаясь, они зазывно протягивают ко мне прекрасные белые руки. И нет желания коснуться их плоти. Раздеваются сами с шутками и смехом. А мне всё это обрыдло. Раньше мечтал о пирожках с капустой, о кусочке колбасы, сыра. Ничего этого не имел. Теперь и пироги, и колбасы, и сыры. И ничего не лезет в горло. Не того хотим, что нужно человеку. Человеку совсем другое нужно. Жена лопает, словно сто лет её голодом морили. Куда только влезает. Дочь лопает. Сын, как и я, к еде равнодушен. Но он равнодушен ко всему. Ничего ему не надо. Не пьёт, не ест, к бабам интереса не проявляет. А зачем? У него всё есть. Когда всё есть - ничего не хочется. Стремиться не к чему. Фильмы, спектакли не смотрит, книг не читает. Нигде не учится. Будущее его печально. Всё, что останется после меня, у него отберут или сам отдаст.
Сосед пресыщенного мужчины, глядя на то, как я внимательно слушаю, дождавшись паузы, тоже обратился ко мне со своим словом:
- А я только что был у гадалки. Она сказала, что в прошлой жизни я был маркизом. Говорит: «Золото и в навозе разглядишь». Стал вспоминать - точно! В детстве я отличался особенной брезгливостью. Бывало, в чай крошка от бутерброда упадёт, не могу уже этот чай допить. Нарушен эстетический баланс.
Я посмотрел на эстета. Огромные уши, широкий приплюснутый нос, крохотные, поросячьи глазки, гнилые передние зубы. И сказал:
- Маркиз. Как есть маркиз.
Не уловив в моём голосе сарказма, человек-золото умилился и сделал мне комплемент:
- А ты тоже обладаешь экстрасенсорным зрением. Есть в тебе проницательность. Мог бы гадалкой работать.
А во всём виновата декабрьская оттепель.

11.12.2025 год


Достойно подражания
 
Коля Налимов утешал соседа Малькова, похоронившего мать на девяностом  году. Тот не хотел утешаться.
- Понимаешь, - объяснял Мальков, своё нежелание, - мать конечно жалко, но она хоть пожила. А мне теперь в пятьдесят лет, что делать? Не смогу уже ни семьи завести, ни наследника родить.
- Не здоров? - поинтересовался Налимов.
- Здоров. Ещё, как здоров. А, что толку? Время-то упущено.
- Всё от тебя зависит. Люди и в девяносто лет сыновей делают. У казахов таким детям дают прозвище Токсанбай.
- Да. Может и у девяностолетнего дедушки родиться сын. Но только в том случае, если у него двадцатилетний сосед. Я привык своему опыту доверять, а рассказов за свои пятьдесят лет, знаешь сколько наслушался. У тебя, кстати, тоже отец старый. Тебе двадцать, ему шестьдесят. Если он лет двадцать ещё проживёт, то ты окажешься на моём месте. Вспомнишь тогда, как соседа морочил пустыми россказнями.
- Ты имеешь ввиду Гошу?
- Ну, да. Георгия Ивановича.
- Он мне не отец, а родной брат. Я ведь не Николай Георгиевич, а Николай Иванович. А отец наш, Иван Мелентиевич, умер восемнадцать лет назад, когда мне всего два годика было. А родил в девяносто. Так, что по казахски я Токсанбай.
- Не верю.
- Спроси Гошу, брата моего, которого за отца принял. История и в самом деле удивительная. И Гоша, возможно, постесняется рассказать. Да, и я бы умолчал, но коль скоро у тебя такое горе, а что хуже того,  безверие в себя, слушай. Сначала на моей матери, Татьяне Горностаевой, женился брат, Георгий Иванович. Было ему тридцать девять, а ей двадцать пять. Отцу нашему  было уже девяносто. Он носил длинную бороду, рубашку на выпуск, подпоясанную ремешком. Писатель Толстой, один в один. Да, к тому времени он слёг, ждал смерть с минуты на минуту и ни о чём другом, как о душе своей, рассуждать не хотел. Снохе свёкр очень понравился, она, как только увидела его беззастенчиво сказала: "Интересный вы мужчина, Иван Мелентьевич, рано вам о душе думать у вас ещё и земные дела не закончены." И случилось чудо. Отец выздоровел, состриг бороду и сделал матери предложение руки и сердца. Решил увести жену ни у чужого дяди, а у родного сына. И, что забавнее всего, получилось. Смех - смехом, шутки - шутками, но она вскоре от Ивана Мелентиевича забеременела. Меня вынашивала. Гоша запил, развёлся с ней, а отец записался. Прожили они душа в душу два года, мать при повторных родах умерла. Родила девочку,  ребёнок месяц прожил и за ней отправился. Не смогли спасти. Вот после всего пережитого умер и отец на девяносто втором году, оставив меня на попечение старшему сыну.  Гоша для меня няню нашёл, а потом на ней женился. Такая вот, почти неправдоподобная история. А ты в пятьдесят лет руки опустил. Ноешь, как баба: "Не успею пожить. Время упущено." Пока жив человек, у него всегда на всё есть время. Бери пример с отца моего.

2012 г.


Дошутился

- Сколько людей, столько и мнений, - говорил Василий Шутников своей жене. – По Гурджиеву, Луна – молодая планета и мы, то есть Земля, снабжаем ее своей энергией. Кормим ее и когда живем, и когда умираем. По Рериху, Луна – отжившая планета, и все то, что на Луне было растением, преобразившись после смерти, на Земле уже стало животным. А животные с Луны на Земле сделались людьми. Люди – ангелами и богами.
Я не Гурджиеву, а Рериху верю.
Зинка, не обижайся, но ты точно на Луне собакой была. В лучшем понимании этого слова. Ну, сама на себя посмотри. Превратили тебя в человека, поселили на такую хорошую планету, как Земля. Дали превосходного спутника жизни, а лаять так и не отучили.
- Шут гороховый, - огрызнулась Зинаида. – Не зря свою фамилию носишь.
- Как это интересно. Из минерала – в растение. Из растения – в животное. Из животного – в человека. Из человека – в бога. Эволюция!
Постой. Если есть эволюция, то должен быть и обратный процесс. То есть моя собака, сучка Нэнси, возможно, деградировавший человек с другой планеты? А может, даже с нашей? И я даже начинаю догадываться, что это был за человек.
- Ты мою маму, даже после ее смерти, не можешь в покое оставить. А что она тебе плохого сделала?
- Да, это я так. Не сердись. Вот, хотел пошутить, сказать: «Тебя родила». Да, ты ведь  шутки не поймешь. Не оценишь. Неужели  думаешь, что если бы и в самом деле я так полагал, то говорил бы об этом вслух. К тому же тебе. Я люблю и тебя, и тещу покойницу. В церкви  её поминаю.
- Побольше в Храме поминай, поменьше всуе.
- О! О! Прямо, как Господа Бога Нашего. Да-а, поговорили. Постой. Если допустить, что теща, перевоплотившись, стала собакой, то кем бы, интересно, я мог бы  стать?  Только не говори «свиньей». Это банально и пошло.
- Попугаем.
- Попугаем?  Почему?
- Только и знаешь, что за другими повторять. Это главная твоя черта. Можно сказать  твоя натура. Так что готовься к жизни в клетке.
- Типун тебе… Сплюнь.
- А, я пошутила. Да,  ты, я вижу, тоже  шуток не понимаешь.
- И понимать не хочу. Сгинь.
- Ва-а-ся. Вася  хо-ро-ший, - говорила Зинаида, подражая птице.
- Ведьма.
Василий хлопнул  дверью и побежал в магазин за пивом.

06.01.2009. г.


Друг детства

Профессор, доктор наук, Сергей Гурьянович Постылицин провожал друга детства, Пашку Голодайкина. На вокзал приехали к отходу поезда. В глаза друг другу не смотрели, ни о чём не говорили. За две недели, что Голодайкин гостил у Постылицина, всё было спрошено-отвечено.
Пашка занял место в своём плацкарте, устроился у окна. Когда состав тронулся, Сергей Гурьянович пошёл за вагоном, махая рукой. Поезд стал набирать скорость. Удаляясь, завилял последним вагоном и скрылся из виду.
В буфете вокзала Постылицин через силу выпил «чекушку» водки и спустя минуту его прошиб спасительный пот. Жизнь начинала потихоньку возвращаться в свои берега. Бесцветный мир приобретал краски, запахи и звуки. На площади у вокзала профессор поймал такси и поехал домой.
«Всему виной юбилей», - думал он в дороге, - «Жена дуется, дети не разговаривают. А в чём я, собственно, виноват?».
Сергей Гурьянович не любил свои дни рождения. Начинали поздравлять коллеги по работе, звонили сослуживцы, одноклассники, соседи по квартире и даче. Его родственники и родственники жены. Когда человек занимает высокое положение в обществе, все спешат напомнить ему о себе при удобном случае. Всё это давно надоело, превратилось в рутину, так как было неискренно с обеих сторон. То ли дело приезд в этом году друга детства «Паштета». Единственного на свете человека, которого он любил и который любил его. Но тут, против воли, Постылицин попал в такой тайфун вино-водочного потребления, из которого еле выбрался только через две недели.
С другом Пашкой у Сергея Гурьяновича была связана вся его молодость. Вместе учились в школе. Вместе поступили в институт и окончили его. Вместе занимались научной деятельностью. Все радости и горести первой четверти жизни делили пополам. А затем Голодайкин из науки ушёл в бизнес, мотало его. Был он продавцом на рынке, и охранником в ЧОПе. У адвентистов седьмого дня и у баптистов искал ответ на вопрос «зачем он живёт». Ответа не получил. Уехал в глухую деревню, женился, обзавёлся хозяйством и успокоился.
Сергей Гурьянович, тогда ещё Серёжа, женился на дочери академика Боброва Нелли, со временем стал доктором наук, профессором, благодаря тестю, преуспел в карьерном росте. Но не зазнался, про друга детства никогда не забывал.
Вернувшись с вокзала, Постылицин принялся оправдываться перед женой:
- Нелли, ты же понимаешь... Пашка, «Паштет», друг детства. Приехал первый раз за двадцать лет в Москву. Ну, как не принять, не посидеть, не вспомнить, что было?
- Конечно, как не посидеть, - завелась с пол-оборота жена, - когда твой Пашка-«Паштет» привёз с собой две трёхлитровые банки самогона. Да если б вы на самогоне остановились, я бы слова не сказала. Ты посмотри, сколько вы, алкаши, за эти дни выпили.
Окинув взором батарею пустых бутылок, занимавших чуть ли не всю площадь комнаты, Постылицин ужаснулся.
Две недели назад жена стелила ему на ночь чистое бельё, и была приветлива, а сейчас, не сдерживая себя, бранила:
- И не стыдно тебе? Без пяти минут член-корреспондент, а итальянскую софу всю насквозь прос..л!
После отповеди супруга позвонила дворнику, чтобы тот с помощниками вынес софу на помойку, а в мебельном магазине заказала новую. Дети были мрачнее тучи и с отцом не разговаривали.
Ещё с неделю Сергей Гурьянович приходил в себя. Зарёкся пить. Поинтересовался у жены, почему дети с ним не идут на контакт. Жена вместо ответа достала из кармана и включила диктофон.
- Сын Артур, лоб здоровый, - услышал Постылицин свой пьяный, тягучий, злой голос, - вымахал с каланчу, а живёт, как умственно отсталый. А как хорошо начинал. Суворовское училище закончил. Физически развит, красив. Все козыри у дуралея на руках. О хлебе насущном заботиться не надо. Думать, во что одеться-обуться, не надо. Я бы на его месте горы своротил. А он?
В кино не ходит, книг не читает, его кумиры - репер «Гнойный», да имбецил Глад Валакас. Живёт по принципу - чем хуже, тем лучше. С другой стороны посмотреть - молодой человек знает, кого слушать, на кого ровняться. Вот только куда его эти идеалы приведут. Друзья на день рождения подарили ему толстовку с надписью на русском языке «Иди на х...». И он хотел её надеть и пойти на улицу. Кое-как мать отговорила. Сказала, что у нас всё воспринимают на свой счёт, а к слову в России отношение особое. Первый прохожий, прочитав эту надпись, даст ему в морду. Испугался. Кулаки с пивную кружку отрастил, а сам растёт трусом.
Была у него приличная девчонка. Как-то спокойно, без чувств, без эмоций, встречался с ней. И так же без сожаления расстался. Да и кому такой тюфяк нужен? Всё тело татуировками выпачкал, свободного места не осталось. Наколол себе Винни-Пуха, Микки-Мауса, Губку Боба-квадратные штаны, Симпсонов, ещё какую-то мерзость. Его бы пороть, да охламону уже двадцать лет. Здоровый чёрт, отнимет ремень, самого выпорет. Хотя нет. Ремня не отнимет. Просто не поймёт, зачем и за что его бьют. Возможно, даже защищаться не станет.
Соорудили для таких как он, идиотов, искусственные горки у самого дома. На этих горках, с утра до ночи, на доске с колёсиками мой Артур катается. Больше ничем не интересуется. Куда ж мы, Паша, катимся? Мы с тобой в двадцать лет по женским общежитиям ходили. А он... У меня в молодые годы на стене висели вырезанные из журнала «Экран» фотографии молодых актрис, в которых я был влюблён. Это Елена Цыплакова, Тамара Акулова, Галина Беляева, Евгения Симонова, Марина Зудина. А у него висит фото имбецила Глада Валакаса. Слушает бормотание репера, который сам себя называет «Гнойным». При этом первое слово из всем нам известного словосочетания, из кокетства опускает. Бог с ним, с репером, по мне так все они гнойные, сына жалко. Знал, что конфликт между отцами и детьми неизбежен, но я оказался не готов к тому, какие формы примет этот конфликт. Думал, станем спорить до хрипоты, придётся оправдываться перед потомством за свой конформизм, за то, что предал высокие идеалы, опростился, опустился, захлебнулся в океане быта и мелочных страстей. А тут потомки обогнали предков в своём падении настолько, что за ними не угнаться. Если стану каяться, они даже не поймут, о чём я говорю. Спросят: «Что значит ”предал высокие идеалы“? А что это? Мы не знаем, что это такое. У нас их и не было. Нам нечего было предавать. Мы бы с удовольствием и предали, и продали всё. Но у нас ничего не было». И что тут скажешь? При царе церковь звала к небу, при коммунистах толкали к подвигу, к нравственному росту. А сейчас какая-то суицидальная философия. Гонки на гробах в преисподнюю. Соревнуются, кто быстрее угробит себя. Как, скажи мне, жить с мыслью, что твои дети в любой момент могут руки на себя наложить?
Дочь Эльвира ещё школу не окончила, уже живёт взрослой жизнью с сорокалетним мужиком. Говорю жене: «Пусть сначала распишутся», - «Не надо, пусть так живут». Боится, что пропишет «мерина» в нашу элитную квартиру, а через год с ним разведётся и судись потом. А о нравственной стороне вопроса ни дочь, ни мать уже и не задумываются. Эльвира язык себе проколола, в нос кольцо металлическое вставила. Супруга помалкивает. Вспомни нашу училку Тамару Андреевну. Заметив золотые серёжки в ушах у Жанны Балашовой, она Жанку таскала за волосы. Я по молодости лет думал: «Чего она к девчонке придирается? Этих серёжек за волосами и не видно совсем». А ведь всё начинается с малого. Где бы сейчас Тамару Андреевну найти, чтобы оттаскала мою дуру за патлы. Да и таскать ведь не за что. Голову бреет наголо. В прошлом году решила, что ноги у неё кривые, надо выпрямить. Легла в больницу, там ей сломали ноги. Всё за большие деньги. Вроде как этим выпрямили. Деньги есть, мать ей даёт на все эти глупости. А ума нет. Вот она себя и уродует.
Жена губы себе надула, в груди закачала силикон. Только и знает, что покупать тряпки, да драгоценности. Одних очков солнцезащитных у неё сотни три. Говорю: «Куда тебе столько? На жаркий юг ты не ездишь. Летом от солнца прячешься». Кто-то сказал ей, что солнечные лучи вызывают рак кожи. Всех, кого ни попадя, слушает, всем верит, кроме мужа, разумеется.
Сынок тоже постоянно стрижётся наголо, как новобранец или уголовник. Говорю: «Артур, потерпи ещё лет пять и лысым будешь. А сейчас-то с волосами походи. Будет, что вспомнить». Не слушает. Раньше хоть футбольным фанатом был, на стене висели фотографии футболистов, шарфы разных команд. Теперь, повторюсь, висит один портрет имбецила Глада Валакаса. То есть следы деградации и разложения налицо.
Что я всё про себя. Как твои дела?
- А что у меня? Корова отелилась бычком, молоко даёт. Куры несутся. В моей деревенской жизни нет ничего интересного, - таким же тягучим, пьяным голосом отвечал ему друг.
- Ну, а что с мужиками вы делаете, на селе, как свободное время проводите?
- Свободного времени, живя на селе, не бывает. А мужиков у нас в деревне, кроме меня, никого не осталось. Те, что не уехали, спились и умерли. Я остался один на всю деревню мужик.
- Жаль, ты бабку - тёщу мою не застал. Уехала до осени на дачу. Вот она бы тебе показала цирк. Ходит по квартире в одной короткой мужской майке на лямках. Утром и вечером гимн поёт вместе с радиоприёмником. Мучает всех чтением своих графоманских стихов. Причём добивается, чтобы её вирши хвалили. И постоянно желает здоровья.
- Зачем?
- Чтобы ты в ответ ей пожелал того же. Будто от моих пожеланий и впрямь ей здоровья прибавится. Одно хорошее дело сделала, котов с собой на дачу забрала. А то бы эти разбойники нам с тобой ни поговорить, ни выпить не дали. Корми кошек, расчёсывай шерсть, убирайся за ними. Дети завели этих домашних животных, а я с ними мучаюсь. Оно мне надо?
Постылицин, красный как варёный рак, потянулся и выключил диктофон.
- Теперь ясно, почему дети с тобой не разговаривают? - с издёвкой спросила жена.
- Я больше не буду, - как нашкодивший подросток, пролепетал Сергей Гурьянович.
- Прямо сейчас, - «металлическим» голосом строго заговорила супруга, - пообещай мне, что этого «Паштета» в нашем доме больше никогда не будет.
- Нелли! Что ты такое говоришь, - стал защищаться Постылицин, - С Пашкой мы пуд соли съели. В детстве вместе голубей гоняли. Вместе в школе учились. Вместе прогуливали эту самую школу, играя со старшеклассниками в карты на деньги. Я материну пенсию им проиграл, а Пашка отыграл и всё до копейки мне отдал. Иначе бы мать меня убила. Вместе дрались. На учёте в комнате милиции состояли. С «Паштетом» вся моя юность связана. Он спас меня, когда купаясь в пруду, я захлебнулся и пошёл ко дну. Пашка, вытащив меня на берег и откачав, вернул к жизни. Первую бутылку портвейна мы вместе распили. Вместе в женское общежитие ходили, вместе керосином вошь лобковую изгоняли. Когда нечего было есть, пустые бутылки собирали, сдавали, на вырученные деньги хлеб покупали. Все радости и горести первой четверти жизни делили пополам. Как я могу предать своё прошлое? Нет, и ещё раз нет! Мы прожили с тобой двадцать лет, но ты так до конца и не разобралась во мне. Ты принимаешь меня не за того человека.
- Я принимаю тебя за человека, который наплевав на свои служебные и семейные обязанности, пьянствовал две недели и поносил последними словами своих близких: детей, жену, тёщу. За человека, который опозорил нас перед соседями. За человека двуличного и мерзкого, у которого правда на языке только тогда, когда он напивается с собутыльником в стельку. Я уж не говорю о том, что твой «Паштет» нам весь унитаз заблевал, сорвал с крепления и разбил в ванной раковину. Пустые бутылки в окно кидал на головы прохожим.
- Я прошу прощения и за него. Он тоже больше не будет, - пообещал Сергей Гурьянович.
- Конечно, не будет. Потому что сейчас тебе придётся сделать выбор -  или он или мы, - напирала жена, - Если тебе с нами так плохо, как ты говоришь. Если дома тебя окружают извращенцы и деграданты, не мучай себя - уходи. Уезжай в деревню к другу детства «Паштету» и крути там быкам хвосты вместе с ним. Я за эти две недели твоего отдыха приобрела столько седых волос, что в магазине краски не хватит, чтобы их закрасить. А мои нервные клетки? Они же не восстанавливаются. Ты от этой водки и самогона до того обезумел, что спокойно рассказываешь жене о том, как в женское общежитие с дружком ходил и подцепил там ман..шек.
- Нелли, успокойся. Пашка, может быть, ещё двадцать лет из деревни своей не выберется. Зачем так переживать?
- Ты предлагаешь мне эти двадцать лет жить и дрожать в ожидании приезда твоего «Паштета»? Короче, будешь упорствовать и стоять на своём, я с тобой разведусь. И дети меня поддержат. Хочешь этого?
- Не хочу. Не говори таких слов, - взмолился Постылицин.
- Тогда решай. Чего молчишь?
- Хорошо. Я напишу Пашке, чтобы он не приезжал, - убитым голосом поклялся профессор.
Удовлетворённая ответом жена вышла из комнаты.
Оставшись один, Сергей Гурьянович закрыл лицо руками и горько заплакал.

26.05.2024


Жаркие  объятия

Мой отчим торговал виноградными улитками. Фурами возил их из Молдавии во Францию. Это я с его слов говорю. Чем он на самом деле занимался, откуда брал деньги, мне доподлинно неизвестно. Отправил меня учиться в Москву. В Академию с пространным и непонятным названием. Определил на факультет, где преподавали уфологи, экологи и бог знает, кто ещё. Ректор походил на уголовного пахана, говорил сиплым, надтреснутым голосом. Обещал, что после окончания учёбы, за наши-то деньги, мы станем если и не дипломатами, то уж точно акробатами. Главную задачу, по мнению отчима, Академия выполняла. Предоставляла общежитие и изолировала меня от матери на пять лет. В общежитии жить было не сладко. Не стану перечислять неудобства. К истории, которой хочу поделиться, это отношения не имеет.
Комнату в общежитии делил я с двумя необщительными сокурсниками: Капитоном Гудзем и Александром Арефьевым.
Гудзь, по студенческому прозвищу «капитан Гусь», долговязый, угрюмый парень, был старше нас с Арефьевым на три года. Он практически с нами не жил. Квартировал по съёмным квартирам, но в общежитии был прописан и на вопрос коменданта: «Живёт ли с вами студент Гудзь, что-то я его не вижу?», мы с Саней солидарно отвечали: «Живёт-живёт, даже не сомневайтесь».
Арефьев был моим сверстником и до смешного походил на меня. Его все принимали за моего младшего брата. Имея субтильное телосложение, маленький рост, Саня вполне отвечал своему прозвищу «муравей».
Говоря начистоту, Александр на первом курсе был Клячкиным, но уже к началу второго курса сменил фамилию и стал Арефьевым. И то ли перемена фамилии на него так благотворно подействовала, то ли он, наконец, приспособился к учебному процессу и жизни в общаге, только стал Саня вести разгульный образ жизни. Чуть не каждый день стал выпивать и приводить в нашу комнату новую знакомую.
Разумеется, меня выпроваживал погулять на то время, пока развлекался. Осенью было ещё терпимо, а зимой в лёгкой курточке наматывать круги вокруг общежития не очень здорово, в сильный мороз так просто невыносимо. Я всё ждал перемен и они настали. Арефьев бросил пить и прекратил водить девиц. Меня на улицу перестал прогонять. Хотя в нашей комнате поселилась девушка по имени Валя. Такая же маленькая и субтильная, как и сам «муравей». Поселилась, - мягко сказано. Они, Саня и Валя, как только гасили свет, не дожидаясь, пока я засну, начинали предаваться любовным утехам. После чего, сидя в простынях на подоконнике, курили и вели откровенные беседы. Одним словом, жили в своё удовольствие. Вели себя так, словно в комнате кроме них, никого не было. Вначале я пытался с Арефьевым говорить. Эти долгие беседы походили на монологи сумасшедшего у стены или разговор с глухим. Я стыдил Саню и Валю, взывал к их совести. Когда это не помогло, скандалил, грозился пожаловаться на них коменданту. Но и это не возымело действия. Тогда, в этом стыдно признаваться, я принялся Арефьева бить. Он стоически сносил мои побои, но образ жизни не менял. Я не знал, как ещё с ним бороться. Не убивать же его, в самом деле. К тому же Саня был похож на меня. Бывало, дашь ему затрещину, а ощущение такое, что кто-то дал затрещину мне. Выручил Гудзь.
Капитон раз в месяц заглядывал к нам, узнать новости. Видя, что я приуныл, поинтересовался, в чём дело. Я рассказал.
- Что, Костя, совсем невмоготу? - подытожил мои жалобы «капитан».
- Да, - подтвердил я, - нет сил терпеть. Ощущение такое, что живу в театре злобных лилипутов, и они лично для меня каждую ночь разыгрывают спектакль.
- Ладно, не хнычь. Помогу тебе. Дам адрес по-настоящему добрых людей. Снимешь у них комнату, поживёшь, отдохнёшь. Плата там символическая, они не гонятся за наживой. Если хочешь, можешь совсем не платить.
- Это как же? - не поверил я ушам своим.
- Глазки у тебя масляные, на богомольца похож. Скажешь хозяевам, что учишься в семинарии. Тогда они с тебя денег не спросят, поскольку люди верующие и чтут не только Бога, но и служителей его. Есть один минус.
- Какой? - насторожился я.
- Понимаешь, - Капитон понизил голос, и выдавил из себя, - они разговорчивые и хлебосольные.
 - В твоих устах это звучит как ругательство или предостережение. Разве это может быть минусом? Это скорее плюс.
- Ну-ну. Хотя человек ты общительный, экстраверт, как и они. Попытай счастья.
Я воспользовался адресом, полученным от «капитана» и тем же вечером оказался, в прямом смысле слова, в объятиях у радушных хозяев Валеры и Веры, носивших фамилию Веселун.
Это были на редкость доброжелательные люди, а меня они встретили так, как встречают только близкого родственника, с которым не виделись долгие годы. Неподдельная радость сияла на их лицах. Они на меня не могли насмотреться. В этот миг, быть может впервые, я почувствовал, что не один на белом свете, кому-то дорог, нужен и кем-то любим. И непроизвольно стал улыбаться в ответ и объятиями отвечать на объятия.
Кроме хозяев меня так же радушно взвизгиваниями и мяуканьем встретил целый зоопарк. Три кошки, - британка Зоя, черепаховая Мурка и белая с глазами разного цвета Дора. И три собаки, «двортерьеры», Мальва и два её сына Браун и Грей.
Как только закончилась процедура знакомства, Вера засуетилась, стала хлопотать насчёт ужина. А Валера надел на меня тёплый тулуп, валенки, треух и предложил вместе с ним прогулять собак.
На улице мы какое-то время шли молча, а потом Валера доверительным голосом заговорил.
- Другой этого не поймёт, а ты поймёшь. Каких только борений мы с супругой не испытали за нашу долгую жизнь. Началось всё со свадьбы. Привёл кто-то на наше торжество старуху - гадалку. И жена из девичьего любопытства поинтересовалась у неё: «Что с нами будет, через двадцать лет?». Гадалка ответила ей: «Вижу тебя с синяком под глазом, а мужа твоего валяющимся на полу пьяным». Вера на эти её гадкие слова радостно всплеснула руками и ответила: «Слава богу. Значит, и через двадцать лет будем вместе». После этих её слов мать моя покаялась, призналась, что это она бабку-гадалку подослала, заставила комедию ломать. Но после Вериных слов прослезилась и сказала: «Раз уж ты так моего Валерку любишь, то делать нечего, я тебе его отдаю». Но случилось почти что так, как бабка нагадала. В девяностые годы, я был тогда офицером Советской армии, меня вместе с множеством других военнослужащих уволили из армии. Я запил, чтобы руки на себя не наложить, и это продолжалось долго. Пил так, что хоть святых выноси. За бутылку готов был не то что жену, родину продать. Кое- как совместными с моей матерью усилиями жена вытащила меня из этой ямы. Не успели дух перевести, с супругой случилась беда. Видимо, на нервной почве она ударилась в обжорство. Оказывается, это так же страшно, как и алкоголизм. Дошло до того, что она стала весить двести сорок четыре килограмма. На все упрёки матери я отвечал одно: «Мама, она терпела моё пьянство, и я потерплю её обжорство». Испытывала судьба нас на прочность, и брак наш всё преодолел, всё выдержал. Теперь вроде как всё наладилось, успокоились. Вот и думаем. Может, нам обвенчаться? Как ты на это смотришь?
- Положительно, - ответил я.
Больше часа мы с собаками гуляли, а вернувшись домой, Валера достал семейные альбомы и принялся мне показывать фотографии.
Всё это время он угощал меня настойками своего изготовления, под немудрёную холодную закуску. Сыр, оливки и варёный говяжий язык, нарезанный тонкими ломтиками.
Затем Вера принялась кормить меня борщом.
Борщ удался на славу. Бесподобный, багряный, ароматный, с мясом, с укропом, со сметаной, со свежим ржаным хлебом. Первую тарелку я съел с удовольствием и рассыпался в словах благодарности.
Вера тут же налила и поставила передо мной вторую тарелку. Её я съел, уже не чувствуя превосходного вкуса борща. Ел, если можно так выразиться, автоматически, забрасывая ложкой в рот содержимое тарелки. Но хозяйка на этом не остановилась. С шутками-прибаутками «знаем мы, как вас в бурсе кормят», поставила передо мной третью тарелку. Отказаться было нельзя, на меня смотрели счастливые хозяева, радующиеся возможности накормить «голодного» гостя. Третью тарелку, признаюсь, еле осилил.
Затем пошли в ход пельмени собственного приготовления в масле с уксусом и сметаной, за ними картофель-пюре с домашними свиными котлетами, салат из помидоров и огурцов, квашеная капуста и клюквенный морс.
Если учесть, что перед борщом Валера потчевал меня говяжьим языком и сырами, то вы поймёте, что места в желудке у меня было недостаточно, чтобы всё вышеперечисленное в него поместить.
Поэтому в процессе поглощения непрерывно подаваемых блюд я был вынужден два раза посещать ретирадное и освобождать желудок. Не подумайте, что я человек, неспособный сказать «нет». Я делал попытку отказаться от очередного угощения. Начал так:
- Чтобы не было обид...
Договорить мне не дали, хозяева, словно ожидая нечто подобного, перебивая друг дружку, заговорили сами.
- Мы на тебя не обиделись и никогда не станем обижаться, - говорила, задыхаясь от волнения, Вера, - кроме огромного уважения и преклонения перед твоим высоким выбором, стать семинаристом. И кроме желания, чтобы ты выучился на священника, у нас никаких других чувств никогда не было и не будет. У нас только одно родительское чувство к тебе. И ты это, надеюсь, уже успел понять.
- Успел, - икнув, подтвердил я, принимая очередную порцию из трёх шипящих котлет в свою тарелку.
- Никакой обиды! Даже тени обиды не может быть, - подтвердил слова супруги Валера.
Одним словом, не раз, про себя, я вспоминал слова Капитона про хлебосольных хозяев, которые были восприняты мною со скепсисом.
После убойного во всех смыслах ужина мы принялись играть в карты, домино и «лото», и во все игры хозяева мне поддавались.
Затем Валера профессионально музицировал на гитаре, и супруги хором пели. У хозяина квартиры был тенор, а у его супруги контральто. Особенно запомнилась мне песня в исполнении Веры «На горе колхоз, под горой совхоз, а мне миленький задавал вопрос» и припев этой песни: «А-я-яй-я-яй, О-ё-ёй-ё-ёй». Очень лихо это у Веры получалось.
В половине четвёртого, когда глаза мои начали слипаться, Вера предложила мне принять душ и ложиться спать. Она постелила новое бельё, на пододеяльнике была вышивка с маленькими разноцветными камешками. Я видел такое впервые.
Наконец меня оставили в покое. Но не тут-то было.
Ко мне пришли животные. Собаки легли на пол возле кровати, а кошки забрались на застеленную новым бельём постель. Белая кошка Дора легла мне на грудь. Я решил, что животные так расположились из-за того, что в этой комнате приоткрыта форточка и через щель в ней просачивался свежий воздух. Но пришла хозяйка и расценила это иначе. Умилившись идеалистической картиной, она присела на край широкой кровати и сказала:
- Животных не обманешь, чувствуют хорошего человека. А я по делу. Хочу кое-что рассказать. Другого раза может и не представится. Ведь тебе же интересно, как я похудела на сто сорок килограмм?
- Очень, - ответил я, хотя хотелось спать и мучила изжога.
- Расскажу всё, как было, - пообещала Вера, - Не поверишь, но в двенадцатом году я весила двести пятнадцать килограмм. И совершенно не знала, что с этим делать. Мне моя тётушка подсказала, что есть в Москве такое заведение. Называется «Клиника института питания при академии медицинских наук». И вроде там мне могут помочь. Но я не знала, куда я иду. Ну, и вроде легла туда. Попала к диетологу. Пролежала там, по-моему, две недели и вышла оттуда, сбросив за эти две, может три недели, килограмм пятнадцать. Там продуманное питание, всё научное, очень минимальное. Вернулась домой. Ну, дома набрала, конечно. Потому что совершенно не знала, как себя вести. Прожила дома два года, конечно, никакой диеты не соблюдала. Набрала... Двести тридцать уже весила. В четырнадцатом году опять туда легла. По-моему, уже недели на три-четыре. Тоже какое-то количество, сейчас уже не вспомню, сбросила там. Опять, наверно двести разменяла. В меньшую сторону, разумеется. Ну и стала думать, как же дома поддерживать это всё сброшенное. Мы с мамой думали-думали, вроде продумали диету. Сколько-то месяцев я продержалась. Ну, потом, конечно всё вернулось. Ну, естественно в клинике проходишь всех врачей, это всё прилагается. Всё это больших денег стоит. Дома какое-то время, по инерции продолжаешь всё это. Изучаешь продукты, калории, белковость. У диетолога основной девиз - белок и овощи. Без соли, жира, сладкого, жареного и мучного. Вот пять «окаянностей», как я их называю. Вот, старалась всё это поддерживать, но всё равно, срывы были. И через год, в пятнадцатом году, я опять легла. И опять, значит, проходила всех врачей. Это обязательно. Но ещё посетила психотерапевта, который прописал мне антидепрессанты. Которые будут и успокаивать нервы, и одновременно несколько снижать аппетит. Поскольку всё моё обжирательство было на фоне моего психоза, вызванного алкоголизмом мужа. К тому же в это время ушли в мир иной мои дедушка с бабушкой, которых я любила больше жизни. И я совершенно не понимала, как жить без их поддержки. Ничего, Константин, что я так много говорю?
- Нет-нет, мне интересно, - уверил я.
- Хорошо. Если что-то непонятно, потом зададите вопросы. Вот и... Я была в страшной депрессии. Да. В две тысячи третьем году я бросила алкоголь, весь, напрочь. И алкоголь заместила обжорством. Тонны сладкого. Чего раньше я не ела, а тут стала жрать целыми упаковками. Четыре упаковки разных, сладких продуктов ежевечерне. Зефиры, мармелады, шоколады, торты, печенья, вафли. Ну, и так далее. Я сидела на сайтах онлайн-магазинов «Утконос», «Перекрёсток», магазин «О-кей». И заказывала, что хочу. На вечер была упаковка вафель, упаковка зефира в шоколаде, упаковка мармелада, упаковка вкусных шоколадных конфет с орехами. Ну, и так далее. Вот четыре упаковки разных видов каждый вечер. Это плюс к еде, разумеется. Тонны фруктов, самых сладких. Виноград, груши, бананы, мандарины, всё, что угодно. Был обжорный ряд. Ну и так далее. За раз съедала большую сковородку из двадцати котлет.
Бабушки не стало в восьмом году, я сдавала её квартиру. Весь свой заработок, условные тридцать пять тысяч... Всё это шло на онлайн-пищевые магазины. Итак, попала в пятнадцатом году к психотерапевту, и он мне прописал антидепрессанты. Немного притупился аппетит. И выйдя из клиники, я пару лет провела дома. В семнадцатом году снова легла в клинику. Да и в пятнадцатом году, когда я ложилась в клинику, во мне уже было двести сорок четыре килограмма. А когда я ложилась в клинику в семнадцатом году, во мне было двести тридцать шесть килограмм. В семнадцатом году я легла в клинику уже на полтора месяца. Соответственно это у нас сорок пять дней. Потому что нужно было что-то делать. И попала я к тому же психотерапевту. И он к моим антидепрессантам добавил ещё детское лекарство от эпилепсии. Побочка у него, у этого лекарства - полная блокировка аппетита. И лёжа в клинике эти полтора месяца в семнадцатом году, я сбросила двадцать четыре килограмма. Вышла из клиники, начала принимать это детское лекарство от эпилепсии и за год, дома, сбросила ещё шестьдесят девять килограмм. То есть в совокупности я за год похудела на девяносто три килограмма. На этом лекарстве от детской эпилепсии. То есть работали химические таблетки. Это не я работала, это работали таблетки. Это лекарство действительно блокирует аппетит, и ты становишься безразличной к еде. У тебя в мозгу не возникает никаких эротических фантазий по поводу еды. Абсолютно. Муж мне подобрал хорошее сравнение. Это то же самое, что бензин для автомобиля. Автомобиль едет по своим нуждам по городу или ещё где-то, у него загорается красная лампочка, он понимает, что у него кончается бензин. Он подъезжает на заправку, заливает в бак бензин и едет дальше. У него не возникает желания залить другой сорт бензина или заправится газом. Или там, я не знаю, переключиться на электрическое питание. Ему не нужно разнообразие. У него нет фантазий: «А попробую-ка я что-нибудь другое». Он просто заливает необходимое количество горючего для продолжения собственной жизнедеятельности автомобильной. Это самое главное, что убиваются фантазии, грёзы эротические, не побоюсь этого слова, к еде. Которые уничтожали мой мозг на протяжении сорока шести лет. У меня с детства были эти грёзы. Я мечтала о еде в своём мозгу. Это был номер один, эти мечты. Я так о мужиках не мечтала, как я мечтала о еде. Казанова так мечтал о женщинах, как я мечтала о еде. И это меня просто... Я была рабыней этого. Мне ничего больше в жизни не было нужно. Не нужна была дружба, мне не нужен был секс с мужчинами, мне не нужен был муж, не нужна карьера, не нужно зарабатывание денег. Мне не нужно было  ничего в этом мире... Не нужно было искусство, кинематограф, театр. Ничего! Не нужны были родственники, не нужна была семья, дети потенциальные. Мне нужны были только грёзы о еде. Страшные, эротичные, липкие, мокрые сны о еде. Это просто чудовищно и омерзительно. И только когда я этого лишилась, я поняла, что сбросила чудовищные кандалы. Чудовищные, омерзительные, гадкие кандалы. Которые убивали меня на протяжении, я не знаю, почти шестидесяти лет моей жизни. Я профукала свою жизнь, пятьдесят лет своей жизни. Я служила патрубком все эти годы, между холодильником и унитазом. Я работала этой хреновиной пятьдесят лет. Вот на что я потратила всю свою жизнь. И только сейчас я ожила и последние восемь лет живу нормальной жизнью. Я себя хоть начала немного уважать. И вот буквально с восемнадцатого года, шесть лет назад, я буквально вздохнула, я ожила, и я поймала эйфорию. Я поняла, что держу бога за бороду. И в девятнадцатом году сделала чудовищный откат. Я опять набрала пятьдесят килограмм. Я поняла, что теперь могу всё. Я дико расслабилась. И с этими самыми таблетками, я опять начала жрать. «Они же работают. Я теперь опять могу жрать», - сказала я себе. И этот внутренний оппортунизм сыграл со мной злую шутку. Я расслабилась, опять начала всё жрать. И сладкое, и жирное, и солёное, и салаты, буженины, паштеты, сыры. Всё омерзительное, но всё такое вкусненькое. Я не заметила, как обратно набрала пятьдесят килограмм. И когда я пришла в клинику питания... А я периодически там лежу. Ну, там, во-первых, быстро худеешь. Там сразу совершенно отрезвляющая диета. И там я обожаю весь персонал. Там любят меня. Там прекрасные люди лежат вместе со мной, которых я знаю уже десять-двенадцать лет. Прекрасные, кстати, люди. Простые, со всей России. Мы до сих пор дружим. Потрясающие, люди. Уникальные. Поэтому я туда, как на курорт еду. И люблю всех очень. А персонал просто уникальный. И когда я пришла туда, набрав сорок шесть килограмм, это был такой позор. На меня смотрели. и я читала в глазах: «Ну что же ты, сестра? Зачем же ты всё профукала». Это был позор. Это была просто не победа, просто провал. Я была, как побитая собака, зажавшая хвост между задних лап. На меня смотрели, как на отверженную. Это меня так отрезвило. Это работало лучше любой победы. Потому что я опять взялась за себя. И на сегодняшний день я уже сбросила не девяносто три килограмма, а сто сорок шесть. И сегодня я вешу девяносто восемь, весив когда-то двести сорок четыре килограмма. Я разменяла сотню и я не успокоюсь, пока не достигну восьмидесяти килограмм. Вот, в принципе, всё, что я хотела о себе рассказать. Это работают таблетки. Это не я. Брошу таблетки, всё вернётся назад.
- Таблетки таблетками, но всё равно, вы героиня, - решил подольститься я в надежде, что исповедь закончилась и меня наконец оставят в покое.
- Героиня моя мама, которая в меня верила. Которая где-то находила сотни тысяч рублей. Потому что первые четыре раза, было всё впустую. И она где-то... Моя мама, которая на пенсии... Где она находила эти деньги, я не знаю. Это потом мне дали первую группу инвалидности и пошла какая-то пенсия в двадцать пять тысяч рублей. И мы её копили, чтобы я могла в клинике полежать. Это героиня мой врач лечащий, которая меня не бросила, и вела, и ведёт меня. Это мой муж, Валерка, его друзья, Алёшка, Сергей, Вениамин, Андрюшка, Толик, Капитон, Денис. Которые тоже верили в меня, не бросили. А теперь вот и ты Константин, которого, не побоюсь этого слова, божьим промыслом привела судьба к нам и сделала нашим другом. И ты тоже, знаю, веришь в меня. Будешь молиться за меня. Все вы. А я... Я, конечно, пыталась. Но таблетки просто чудо со мной какое-то сотворили. Они действительно превратили меня в другую. Я была обыкновенной пищевой наркоманкой, которая за дозу могла убить. Убить за дозу! Поверь мне, Костя. У нас двухкомнатная квартира. Я не могла пройти из одной комнаты в другую. Да что там комната. Я пяти шагов пройти не могла. Из кресла своего дойти до ванной и перенести ногу в ванную была не в состоянии. Просто поднять её не могла. Я подмыться не могла, у меня рука туда не дотягивалась. Была похожа на тиранозавра, у которого маленькие ручки и огромное тело. Ручки туда, до задницы, не дотягивались. Я вообще не могла помыться полгода. Вот что было трагедией. Проблемы были чудовищные. Простые действия невозможно было выполнить. Я изворачивалась, не знаю как. Я не понимаю, как это вообще было. Это было практически десять лет. Я не понимаю, как я выцарапывалась. Я не могла стоять дольше тридцати секунд. Мне нужно было или сидеть или лежать. Я не могла выйти из дома. Это жуткие бытовые проблемы. Жуткие!
- Лечение в клинике, вы говорите, стоит больших денег. А когда вы ложились на профилактику, тоже нужно было платить?
- Да. Но сейчас легче. Всё же ежемесячно двадцать восемь тысяч. Эту постоянную мою пенсию проиндексировали. Первую группу инвалидности мне дали. У меня и диабет, и морбидное ожирение. Так называемое смертельное ожирение, которое было. И гипертония, и по психическим показателям я тоже там сорок лет уже в психдиспансере на учёте состою. Ну, то есть накопилось на первую группу инвалидности. То есть сейчас это легче. Уже лет пять, как могу оплачивать эту клинику. Год я коплю. Год! На эту клинику. Но раньше-то такого не было. Восемь лет где-то мама находила эти деньги сумасшедшие. Мама пенсионерка, ей восьмидесятый год идёт. Так что это чудо какое-то. Господь помогал. Как? Не знаю.
- Вера всё это стоически переносила, - влез в разговор супруг хозяйки, который, оказывается, всё это время стоял в дверях, невидимый мной, - Мы же всё это время ещё и гостей принимали. И Веруня не показывала вида, что у неё такие трудности.
- Да-да, - согласилась супруга, - я из такой породы. Я никогда не жалуюсь. Кто меня знает, вам это подтвердит. А потом я люблю гостей. Я без гостей вообще бы не выжила. Веришь мне, Костя?
- Верю, - засвидетельствовал я.
- Это смысл нашей квартиры. Она так и задумывалась, как дом для всех, а не только для нас с мужем. Мы здесь только ночуем и ждём вас всех сюда. И по-другому мы не мыслим своей жизни. Эта квартира нам в полном смысле не принадлежит. Это дом свиданий, в хорошем смысле этого слова.
- Я это уже ощутил на себе, - подтвердил я и поинтересовался, - а нужно ли, уважаемая Вера, вам снижать вес до восьмидесяти килограмм? Рост у вас какой?
- Метр семьдесят два. Дело в том, что я столько весила в начале восьмидесятых. То есть сорок лет назад, когда я ещё школьницей была. В восемьдесят втором году я школу окончила. Я худой-то никогда не была. Я была всегда пышечкой. Но я помню, что со своими восемьюдесятью кило я в метро через три ступеньки скакала. Я хоть и толстенькая была, но я была активной, в волейбол играла. Просто хочется активности.
- Как бы вам в другую крайность не впасть. Не стать худой, как щепка.
- Нет. Диетолог мой - молодец. Она говорит: «Вера, вы должны свою белковую норму в день обязательно набирать. Это очень важно. Потому что белок строит весь организм. И не дай бог, чтобы вы минимизировали этот белок. Это единственные кирпичики, которые должны работать в организме. Не сокращайте эту норму». Поэтому я слежу за своим питанием. И творог, и отварное мясо, яйца. То есть она меня контролирует. Я всё равно два раза в год ложусь в клинику под её пригляд. Я все анализы там, всех врачей... То есть у меня в порядке всё становится ещё и с внутренними органами. Ты понимаешь? У меня здоровье улучшилось. Казалось бы, я так издевалась над своим организмом. Двадцать три года жизни обжорство. Я, к сожалению, курить продолжаю. И крепчайший чай, почти чифирь, пью. А сердце в норме, печень пришла в норму. Холестерин в норме. Казалось бы, я столько над собой издевалась... Диабет у меня. А всё вроде в норму приходит. Господь даёт мне второй шанс, и я постараюсь им воспользоваться.
Когда в начале шестого меня оставили в покое я попытался заснуть и даже на какое-то мгновение провалился в беспамятство. Но спал плохо. Словно уключины на лодке, скрипела защёлка на форточке, терзаемая порывами ветра. Проснулся без четверти шесть. Встал с отведённой мне царской постели, оделся и удрал.
Провожали меня любвеобильные и в противовес своим хозяевам молчаливые животные. В коридоре, где я обувался и надевал куртку, они сгрудились вперемешку, собаки и кошки. Жались друг к дружке  и смотрели на меня добрыми, мудрыми, понимающими глазами.
Уходя, я оставил Валере и Вере письмо. Повинился, что никакой я не семинарист, а учусь непонятно где, неясно на кого и что будущность моя неопределённа. Признавался им в сыновней любви. Благодарил за гостеприимство. Просил извинить за то, что нет возможности пожить со столь хлебосольными хозяевами чуть дольше. Извинялся, что ушёл, не прощаясь. Обещал дать о себе знать, как только позволит случай. Завершал я послание такими словами: «постараюсь стать лучше и научиться любить людей так, как любите их вы. Ещё раз спасибо за радушный приём. Да хранит вас Бог. Искренне любящий вас, студент Константин Квасов».
Заявившись в комнату общежития с утра пораньше, я, не раздеваясь, завалился на свою продавленную койку.
- Ты где всю ночь пропадал? - беспокойным голосом поинтересовался Арефьев и, не дождавшись ответа, залепетал, - Я понимаю, что не прав, но... Вале жить негде. Она...
- Пусть живёт, - перебил я Саню и тихо, уже засыпая, добавил, - только постарайтесь вести себя скромнее.

1.03.2024 год


Женское коварство

Денис Кругликов  не старый человек, но когда, обращаясь к нему, употребляют слово «дед», он не вздрагивает, не раздражается. Привык к такому обращению. Ему нет и сорока, а  выглядит на  семьдесят. Живет  на деньги, вырученные от сбора и сдачи пустой посуды.
Случилась с ним  история.
Прохаживаясь, как обычно, вдоль реки в поисках бутылок, заметил он человека, собиравшегося наложить на себя руки и пригласившего в союзники двух помощников:  сучок, что потолще и веревочку, что покрепче. Денис, увидев такое дело, очень испугался. Не помня как, добежал  до охраняемой территории и перелез через высокий деревянный забор. Ни собак, ни охранников не обнаружил, но было нечто, словами неописуемое.
Взору предстала  Жар-птица Царь-девица. Светилась, как солнце, а прекрасна была настолько, что померкли все самые смелые  его мечты о женской красоте.
 Кругликов собрался оправдываться, поведать об увиденном, но, онемев, стоял, как завороженный и,  наслаждался процессом созерцания.
Это ещё  не история, а предыстория, история  будет впереди.
Заметил Денис, что красавица смотрит на него влюблёнными глазами, от чего всё в нем перевернулось и захотелось по маленькому.
Той же дорогой, через забор, только в обратную сторону,  возвращался Кругликов домой. «Нет, померещиться  не могло, - думал он, -  смотрела на меня. Смотрела долго, любовно». 
Находясь под защитой сладостных грёз, он не испугался даже повесившегося. Машинально снял с его руки часы, пошарил по карманам и помочился под деревом, на котором  несчастный висел.
«Чего же особенного она во мне увидела?  Что разглядела? – Размышлял Денис, разглядывая себя дома в треснутое зеркало. – Конечно, глаза. Они ей всё сказали. Они – единственное, что осталось. По ним всё прочла. Увидела в них, красивого и гордого сокола, предводителя  окрестной шпаны. Короля, находящегося в зените славы, которым я был двадцать лет назад.
Конечно! И, как я сразу не догадался. Она хочет меня возродить. Хочет  помочь  мне встать на ноги. Должно быть, уже дала на этот счет распоряжения и ее люди расспрашивают местных ханыг. Скоро разыщут.
Даст денег, оденусь, наемся. Может, выйдет за меня замуж, богачки своенравны. Возможно, она  мечтала обо мне с самого детства. Не исключено, что я ей помог двадцать лет назад, и сам того не заметил. А она запомнила, решила отблагодарить. Чувствую, что встреча  не случайна. Не зря же я полез через забор, чего никогда не делал. И не странно ли, что  охраны не было, а она была. Нет, случайного ничего не бывает. Это судьба.
Постой, что ж это я? Она спросит, чего хочу, а я до сих пор не определился. Надо хорошенько подумать, а лучше  записать все свои желания. Мне кажется, она миллионерша. Теперь их много. Те дети, которые двадцать лет назад утирали грязными ручонками  зеленые сопли, теперь  все  богаты. 
Попрошу у нее трехкомнатную квартиру, да чтобы ванну в ней новую поставили, с кислородными пузырями для массажа. Машину с водителем. Дом, в сосновом бору, чтобы речка была под горой, а людей вокруг не было. Только звери ручные.
 Все! Больше  ничего не надо. Буду жить припеваючи. А вдруг она скажет: «Вот все я  выполнила, что ты захотел. Но, могу я задать  нескромный вопрос? Вот, все у тебя есть. Все, что только душа твоя пожелала. Но, допустим, сказала бы, откажись от всего этого за один мой поцелуй? Ты б отказался? Потерял бы все за один поцелуй?».
 Тут я, конечно, ответил бы: «Ты сама знаешь, сколько я страдал, сколько натерпелся от злых людей. Мечтал вдоволь пить,  есть  и жить в сосновом бору с ручными зверями. Хотел мыться в ванной с кислородными пузырями и все же,  готов от всего  отказаться за один твой  поцелуй».
Она подойдет ко мне, счастливая, посмотрит  ласково, и я ее поцелую. А что же потом? Опять ходи, собирай посуду, стой рядом с пьющими пиво, жди, пока допьют, чтобы кто другой не умыкнул бутылку? Опять стой у магазина, проси мелочь у сосунков. У тех сосунков, чьи отцы мне двадцать лет назад пятки целовали?
Нет, все же лучше уклонюсь от поцелуя. Лучше возьму деньги,  дом в сосновом бору с ручными белками, трехкомнатную квартиру с  ванной на кислородных пузырях.
 А, ведь и поцеловать плутовку хочется. Не знаю, что делать. Пойду, завтра к ней, там  видно будет».
На следующий день он опять перелез через забор, и опять ни собак, ни охранников не было, а Царь-девица была. И смотрела она так же ласково, как накануне. Кругликов подошел  и  стал говорить:
- Простите меня. Поцелуй – это лестно. Но, променять на него  кукушку. Дятла. Прозрачный воздух. Высокие сосны, верхушками, уходящие в небо. Заячью капусту. Ландыши. Бревенчатый дом. Мягкую и ласковую ручную белку. Машину с шофером. Квартиру с ванной…
По мере перечисления благ, которые, в совокупности, по мнению Кругликова, перевешивали любой поцелуй, он сбился на шепот, а затем и вовсе стал произносить слова про себя, при этом   шевеля губами.
Стараясь войти в положение старого человека, который второй день подряд зачем-то перелезал через забор, молодая хозяйка дома наклонила к Денису голову и подставила ушко прямо к  шевелящимся губам.
«Вот же бабы, коварные сволочи, - мелькнула в голове Круглова воспаленная гневом мысль. – Говоришь, хочу ванну с пузырями, новые зубы, счет на сберкнижке. А она, как будто не слышит. Подставляется - на-ка, целуй. Ой, святые угодники, как от нее вкусно пахнет, как соблазнительно гладка  кожа. Ладно, шкура, твоя взяла. Пропадай дом в сосновом бору, машина с шофёром. Не жили богато, не стоит и начинать. Вот только поцелуем в щечку не отделаешься. Ишь, подлая, совсем совесть потеряла. Я с таким богатством прощаюсь, а она рожу воротит».
Кругликов взялся обеими руками за прелестную головку, развернул её лицом к себе и поцеловал женщину взасос. Прямо в алые,  нежные,  губы.
Но насладиться поцелуем,  не удалось. Женщина не оценила его жертвы, не ответила взаимностью. Стала вырываться и, как только освободилась, плюнула Денису в лицо.
Вслед за плевком Кругликов был повергнут наземь, и получил несколько сильных ударов кулаком по лицу. Это появились, наконец, отсутствующие охранники.
 Они бы изувечили, но женщина вступилась за него и велела просто вывести вон.
 Кругликов шел домой и горько плакал. Не столько от боли, сколько от обиды, что по слабости  к женской красоте утратил столько жизненных благ.

3.08.2001 г.


Забавный человек

В девяносто третьем году судьба занесла меня на Петровско-Разумовский вещевой рынок. С другом Денисом мы торговали там кожаными куртками, арендуя половину палатки. Каждый новый день нашими соседями, арендовавшими вторую половину палатки, были незнакомые люди. Запомнился немолодой сухощавый мужчина, искусствовед, Теодор Титович Толдыкин, продававший женское нижнее бельё.
Было зимнее утро, непроглядная тьма. У молодой женщины, хозяйки тележки с едой и напитками, Теодор Титович купил плоскую бутылку коньяка, семь бутербродов с колбасой и тут же набросился на всё это. Как я понял, это было у него вместо завтрака.
Когда Толдыкин «подкрепился», Денис не удержался и заметил, что женщина, продавшая ему коньяк, смотрела на него с любовью и состраданием.
- Случайных связей не ищу, - отрезал повеселевший Теодор Титович. - В моей жизни достаточно было женщин, насытился.
- Расскажите, - взмолился я. - Всё равно пока нет покупателей.
- Извольте, - с готовностью откликнулся бывший искусствовед. - Знаете, Николай, я больше всего ценю в женщинах чувство юмора. Была у меня знакомая девушка по имени Лана, фамилия Шапиро. Настолько хороша, настолько красива, что просто не найду слов, чтобы выразить своего восхищения. Просто прелесть. Очень нравилась мне. И вот ухаживал я за ней, ухаживал. И всё планомерно подходило у нас к тому, чтобы, наконец, уединиться и, оставшись без свидетелей, обняться по-взрослому.
И стал я переживать. Первое свидание под одеялом, наедине. А вдруг пойдет что-то не так, выйдет вкривь и вкось. Не подумайте неправильно, не за свою мужскую состоятельность, не за потенцию переживал я, а за эстетическую сообразность, присущую такому важному событию, столь ответственному моменту.
У меня даже, помнится, своя теория тогда была насчет первой интимной встречи. Она, эта встреча, по тогдашним моим понятиям, во многом сохранившимся до сих пор, решала всё или почти всё. Была дверью, ведущей или в райские кущи, или в саму преисподнюю. И то, как эта дверь откроется в первый раз, имеет определяющее значение на всю дальнейшую совместную жизнь.
И стал я переживать. Лана была скромная, смешливая. А что, думаю, как для такого торжественного и ответственного случая возьмет да вырядится в развратное бельё? В какие-нибудь ажурные трусики с молнией и в чулки на подвязках. А ведь это ей совсем не к лицу. Совсем бы ей не пошло.
Лана заметила мою обеспокоенность, поинтересовалась причиной. Отношения у нас к тому времени были доверительные, и я откровенно сказал, что хотел бы в час «икс» видеть её в простом и скромном белье, без всякой там самодеятельности. Она на мгновение задумалась, лукаво улыбнулась и согласилась.
Настал час «икс». После недолгой прелюдии я залез под юбку и что ж увидел? На Лане были огромные, в пол-океана фланелевые старушечьи трусы. Смеху моему не было предела. Она и прежде хохмила, вела себя, как клоунесса, но что до эдакой «простоты» додумается, этого я и предположить не мог. Напряжение сразу же было снято, встреча «на высшем уровне» прошла в обстановке доброжелательности и взаимной нежности.
Сейчас Лана живет в Израиле, в городе Тель-Авиве. Писем не пишет, телеграмм не шлет. А я по ней скучаю. Лана, отзовись!
Теодор Титович снова подозвал торговку едой и напитками, купил у неё два пирожных под названьем «медовик» и ещё одну фляжку коньяка.
Глядя, с каким аппетитом Толдыкин закусывает коньяк пирожным, я спросил:
- Вкусно?
- В детстве всё было вкусно: лимонад, колбаса, мороженое и даже сосульки, - облизывая губы, ответил Теодор Титович. - Чаще всего то, что нравилось в детстве, в зрелые годы не столь актуально. Касается это не только съестного, но и симпатий к противоположному полу. Например, в детском саду нравилась одна девочка, а подрос, стала нравиться другая, та, которую раньше не замечал. Так сказать, время проходит, появляются новые  фаворитки. Так бывает со всеми. Но вот Любу Бурцеву этот всеобщий закон забвения постоянно обходил стороной. Она нравилась всем мальчикам в детском саду, не утратила своей власти над лицами мужского пола в школе, очаровала всех студентов в Университете, всех сослуживцев на производстве. Такой исключительный случай.
Не нравилась Люба сама себе. Старалась постоянно совершенствоваться и чуть было не надорвалась. Сейчас я понимаю, что не сделай она тот решительный шаг в своей жизни, всё могло бы для неё закончиться трагедией. Сейчас я это понимаю, а раньше не понимал.
 Собственно, небольшие трагедии каждому человеку необходимы, с ними вместе человек умнеет, мужает, растёт, познаёт окружающий мир.  И в Любиной жизни их было немало. В первом классе, после того, как нас, учеников, забежавших в магазин посреди обеда, выгнали взашей, Люба сочинила строки:
«Детей за людей не считают,
В головы, в спины, в ноги толкают».
Для нас, ребятни, этот случай был озорством, пустяком, а для неё уже тогда трагедией. Люба тогда уже была взрослым сложившимся человеком со своими взглядами и убеждениями. Но всё это было спрятано в маленькое бесправное тело ребенка. Детей ведь и в самом деле, никто за людей не считает. И это убеждение практически всего взрослого населения. Так сказать, норма. Но сейчас не об этом.
Госпожа Слезинская - так Любу звал её отец, когда она была ещё ребенком и плакала от несовершенства мира сего. Так называл её я, когда она плакала всё от того же несовершенства мира, будучи уже взрослой. И до того полюбилась ей эта фамилия, что было время, хотела сменить свою родовую на Слезинскую. Фамилия Слезинская будоражила её воображение, вызывала приятные воспоминания, связанные с примирением. Примиряла с отцом, со мной, с действительностью.
Тяжело жить на белом свете человеку злому, глупому, бездушному. Не намного легче живётся и доброму, умному, душевному. Все страдают, все в той или иной мере мучаются. Спасает только любовь, да вера в Бога. Но любить не всякому дано, да и к вере в Бога не каждый способен прийти. «Блажен, кто верует – тепло ему на свете». Не всем суждено согреться. Любе Бурцевой, возможно, это и удалось, только мне от этого не легче.
Приняла Люба монашество и удалилась за монастырские стены. Такой вот сделала выбор, ни с кем не посоветовавшись. Не смогла она жить в миру. Бог ей судья.
А ведь я на ней жениться хотел, мечтал об этом, но получилось всё так, как получилось. Не я изменил своей мечте, и не мечту изменил я, а мечта изменила мне.
Люба-Любушка, белая голубушка, улетела ты от меня.
А с Риммой Кашпур я познакомился по протекции ещё в студенческие годы. Она за деньги бралась напечатать мою курсовую работу. Ну и намучался же я с ней. Печатала Римма медленно, часто ошибалась, то и дело закрашивала опечатки специальной белой краской. И потом сделала привычку печатать в день ровно столько листов, оплаты за которые хватило бы на торт «Сказка». Напечатает, возьмет деньги, спустится за сладостью в магазин - и всё, до свидания. Работа на сегодня закончена.
Терпел я её долго, кончилось всё тем, что ей просто надоело печатать, какие бы деньги за это я ей ни сулил. Обратился к другой. К той, которая сделала всё хорошо и в срок.
Помня отвращение Риммы к печатной машинке, я удивился её просьбе помочь устроиться секретарём в одно солидное заведение. Римма просила научить, как ей вести себя на собеседовании при устройстве на работу.
Я стал её инструктировать.
- Прежде всего, не волнуйся, - говорил я, - и хорошенько выспись. Заранее узнай, сколько времени занимает дорога до места собеседования и прибавь к этому полчасика. Не любят тех, кто опаздывает. Обязательно узнай, как зовут начальника, с которым будешь говорить и при разговоре постарайся ненавязчиво и к месту, а главное, правильно, произнести его имя. Оденься со вкусом, придерживаясь делового стиля. Первая в разговор не вступай, дождись, пока директор сам начнёт беседу. На протяжении всего собеседования не перебивай, за тобой наблюдается такая привычка. Взгляд при общении не прячь, но и в упор, как волк на ягнёнка, не смотри. На вопросы отвечай, подумав, коротко, без жестикуляции и прическу при этом не поправляй, даже если захочется. Тебе обязательно зададут вопросы личного характера, будь к этому готова. Работодатель имеет право знать, отразится ли семейная ситуация на «производительности труда». На вопрос о желаемой зарплате назови реальную, а не заоблачную сумму. Если всё сделаешь так, как я сказал, то глядишь, тебя и возьмут.
Не взяли. Римма приехала вся в слезах, в состоянии, близком к истерическому. Рассказала о том, какое было у неё собеседование.
Директор пригласил её поужинать в ресторан. Затем повёз к себе домой, показать коллекцию курительных трубок. А дома сказал, что если она останется, то утром будет уже зачислена в штат. Она влепила наглецу оплеуху и прямо от директора приехала ко мне.
- Всё сделала, как ты велел, - говорила Римма, вытирая слёзы, - не опоздала, молчала, слушала, прическу не поправляла, оделась строго. Но всё это оказалось не нужно. А нужно другое. Я так устала. Я больше не могу. Столько злобы во мне скопилось на мужиков. Что делать? Я просто теряюсь. А главное, не столько на этого директора злюсь, как на мужа, который меня туда послал.
- Это дело поправимое. Приедешь домой, разбей пару-тройку тарелок. Затем возьми скалку и мужниного любимца, того огромного плюшевого медведя, которого он сам себе подарил, по голове раз десять, со всего маху, от души.
- Ой, что ты. Он и так всё время спрашивает, почему у его «мишутки», сколько он ни приклеивает, всё глаза отваливаются. Я, как только вспомню этот его вопрос и его недоумение по этому поводу, так у меня злоба сама собой проходит. Нападает смех истерический.
- И потом, Римма, в таком состоянии наплюй ты и на мужа и на детей, сходи, купи себе любимое мороженое, устрой себе праздник. Подари себе букет роз, прими расслабляющую ванну.
- Что ты говоришь? Дадут мне мои оглоеды в ванной понежиться. А цветы? Если их муж увидит, он ни за что не поверит, что я их сама себе купила. Он меня в этой ванне вместе с букетом утопит.
- Тогда займись домашними делами, - говорил я Римме, уж и не зная, как её выпроводить, - только так займись, чтобы до изнеможения. Целиком погрузись в стирку, в глажку, в готовку. Детям сделай уроки, мужу сбегай за пивом. Чтобы на всякие там мысли ни времени, ни сил не осталось. Поразительная штука - излечивает, успокаивает.
- Меня не успокоит.
- Тогда наплюй на всех, садись за телефон и звони маме, подруге, школьному ухажёру, соседке. И всем подробно жалуйся, рассказывай всё подряд. Выговорись, полегчает.
- Не поможет. Да и разве дадут мне долго по телефону говорить. Муж вместе с телефоном в окно выбросит.
Я уж и не знал, что ей сказать, как утешить, каким ещё советом намекнуть на то, чтоб шла домой и оставила бы меня в покое.
- Знаешь, - стал давать я ей глупые и пустые советы, которыми пестрели все светские журналы, - а ты переключись. Мысленно переключись на что-то хорошее. Ведь было же тебе когда-нибудь с кем-нибудь в жизни хорошо?
- На себя намекаешь?
- Ни на кого не намекаю. Побудь с этим воспоминанием какое-то время наедине. А с проблемами поступи так. Возьми чистый лист бумаги, напиши на нём имена всех, кто тебя мучает, - директора-сволочуги, мужа–идиота, детей–кровопийц, друзей-предателей, подруг–завистниц, - и сожги этот листок. Сожги с мыслью о том, что и все твои проблемы вместе с этим сгоревшим листком превратились в кучу пепла. Ушли от тебя, остались где-то там, вдали, далеко за горами и лесами.
Римма явно не собиралась никуда уходить. Она, похоже, собиралась заночевать у меня. Это в планы мои не входило.
- Мои проблемы от меня никуда не уйдут, - обнимая меня и продолжая плакать, говорила Римма, - сожги я листок, тетрадь или даже свой дом. Человек все свои проблемы носит с собой. Убеги ты хоть на край света, смени себе имя, проблемы останутся. От себя не уйдёшь.
- Тогда подумай о путях решения своих проблем, - осторожно выбираясь из её объятий, говорил я, - не исключай пути самые безумные, самые фантастические. Тебе, к примеру, кажется, что заперли в четырёх стенах и не выбраться. А поднимешь голову, глянешь, в этой комнате нет потолка  и стены не так высоки, кончаются на уровне твоей головы. Выше головы, конечно, не прыгнешь, но я прыгать и не предлагаю, можно поднять руки, зацепиться, подтянуться, и ты свободна.
- У тебя всё легко. А тут неудачи идут на меня косяком, как рыба на нерест, - того и гляди, свалят с ног. Не уклониться от них, не избавиться. Разве что глаза, как в детстве, закрыть. Но это не поможет.
- А ты, Римма, глаза не закрывая, подумай. Задумайся, почему это с тобой происходит. Поищи причину. Не объясняй себе всё это так, что кто-то сглазил, что настала в жизни чёрная полоса. Ищи источник бед. Как поймёшь, что делала не так и почему все твои титанические усилия ни к чему хорошему не приводили, сразу сообразишь, как изменить ситуацию.
- Я всё уже перепробовала, а невроз, состояние стресса никуда не уходит.
- Тогда в церковь иди, к батюшке. Серьезно говорю, помолись, покайся. Или к невропатологу. В борьбе за душевное равновесие все средства хороши.
Римма посмотрела на меня, как на последнего подонка, который издевается над ребёнком, налила себе целый стакан водки, выпила его и ушла. Я вздохнул с облегчением.
Теодор Титович приложился к бутылочке и поинтересовался:
- Ну что, хватит или продолжить?
- Продолжить, - сказали мы с Денисом хором.
- Вот смотришь иной раз на человека и понимаешь, что он свою фамилию заслуживает, - закусывая коньяк пирожным, говорил Толдыкин. - К Стелле Трепачёвой это относилось в первую очередь.
- Николай – голосовой агрессор, - говорила мне Стелла о своём брате, - он просто давит своим голосом. Постоянно раздражителен, недружелюбен и ищет соперничества. А чего мне с ним ругаться? Я не ругаюсь. От этого он злится ещё сильней. А жена его говорит очень быстро и много. С ней постоянно какие-то истории, всегда что-нибудь случается. А сынишка их, гнусавый нытик, объект постоянных насмешек, всё время на что-то жалуется. За стеной соседи Панкратовы. У жены голос скучный, безжизненный, впечатление такое, что апатия не покидает её ни на минуту. Панкратов – человек двуличный, голос слащавый, говорит всегда не то, что думает.
Вот вам пример того, что и как говорила Стелла о брате, о его жене, о племяннике и о соседях. Нетрудно представить, что и как говорила она им обо мне. Но какое-то время я с ней жил. Мне, как это ни странно, с этой сплетницей, ругательницей, злючкой было интересно. А как только почувствовал тошноту, так сразу же от неё убежал. Пусть теперь весь этот свой словесный мусор, все эти свои словесные помои сбрасывает и сливает в другие уши. Девочка-сплетница, девочка-завистница, девочка-старушка с одряхлевшей, смердящей душой.
Говоря о Стелле Трепачёвой, не лишним будет сказать пару слов и о молодых, юных душах, живущих в немолодых телах.
Прабабушка моя, Клавдия Васильевна, которой было сто лет, выходя посидеть на скамеечку возле дома, говорила моей восьмидесятилетней бабушке:
- Нинка, всех дел не переделаешь. Давай, тоже гулять выходи. А то, что же мне там одной со старухами сидеть.
Сама себя Клавдия Васильевна старухой не считала, тем более «Нинку». Она старухой и не была. В свои сто лет с интересом читала газеты, всем интересовалась. Упивалась, наслаждалась бурлящей вокруг неё жизнью. И нарадоваться не могла, глядя на окружавших её людей. Всем дарила улыбки, говорила приятные, добрые слова. Делала это от чистого сердца, за что, собственно, все её и любили. Никогда ни о ком дурного слова не говорила. Имела светлую голову, поразительное чувство юмора. Всю свою жизнь трудилась. «В труде, - говорила она, - залог моего долголетия. Лентяев Господь быстро прибирает к рукам, а тружеников долго терпит, даже подчас и грехи им прощает». Только в сто своих полных лет отошла она от дел, решила отдохнуть. А в девяносто девять во всю ещё вела хозяйство, работала от зари до зари. И умерла хотя и столетней, но молодой. На её похоронах рыдали так, будто скончалась девушка семнадцати лет в расцвете юности своей. Никому она не была в тягость, сама всем всегда помогала. Великой помощницы лишились.
А со Стеллой всё было наоборот. В свои восемнадцать была уже вредной древней старухой. Была неряшлива, ленива. Не знаю, какой станет она в сто лет, но в свои восемнадцать уже так научилась злословить, что всем сплетницам мира могла бы дать сто очков вперед.
Был такой момент в нашей с ней совместной жизни, когда Стелла доболталась до того, что не могла говорить. Заработала себе непрерывной болтовнёй несмыкание связок. Поехали к профессору в Боткинскую больницу. Там, в приёмной, сидели две пожилые женщины, с перебинтованными шеями, обе совершенно безголосые. Они, как рыбы, только рты раскрывали, но остановиться не могли, «болтали» о чем-то сугубо своём, не слыша и не слушая собеседницу.
- Вот твоё будущее, - сказал я Стелле, кивком головы указав на пациенток профессора.
Для кого-то слово является способом выражения эмоций, для кого-то слово – это смысл бытия. Для Стеллы слово стало её проклятием, её наказанием. Никто долго не выдержит присутствия рядом с собой такого человека. Я не стал исключением. Ретировался.
Сусанна Садовская. Жили с ней в одном дворе, я был влюблен в неё с самого детства. Сусанна была старше, постоянно подтрунивала надо мной, смеялась над моим высоким чувством. Затем она вышла замуж и уехала жить к мужу. Долго не виделись, но я её не забывал.
Встретил я Сусанну случайно в городе. Это было уже после того, как я отслужил срочную на флоте. Сусанна обрадовалась нашей встрече, разговаривала со мной свободно, легко, а я в ответ что-то мямлил, краснел.
Затем она развелась с мужем и вдвоем с дочкой вернулась жить в наш двор. Я по-прежнему не смел ни на что надеяться, она чувствовала надо мной свою власть и вертела мной, как своим слугой.
Я носил за ней сумки с продуктами. Она приказывала мне «бегом бежать к дороге, ловить такси». И я всё это делал, выполнял её капризы покорно и даже с охотой. А потом что-то вдруг изменилось. И в ней, и во мне, и в наших с ней отношениях.
Я случайно с ней встретился. Не ждал уже, как прежде, не караулил. Она позволила проводить себя, пройтись с ней до подъезда. Поговорили о том, о сём. Из каких-то еле уловимых намеков я понял, почувствовал, что ей очень хочется опять выйти замуж, и что она будет не против, если вторым её мужем стану я.
Понять-то я это понял, но что-то, повторюсь, изменилось, и в ней, и во мне, и в наших с ней отношениях. Она всё так же ослепляла блеском своих нарядов, всё так же была хороша собой, но уже не было в ней той изюминки, которая имелась прежде.
Так же случайно я встретился с ней в другой раз, был не один. Сусанна заметно разволновалась, попробовала сыграть со мной в прежнюю игру - раба и повелительницы. Сделав вид, что торопится, попросила сбегать, поймать ей такси. Я сказал, что у меня недалеко машина. И я её могу подвезти. От этих моих слов она пришла в растерянность. То соглашалась, то отказывалась, в конце концов села в автомобиль. Мы куда-то ехали, да так и не доехали. Сусанна попросила остановить машину и вышла.
Прошло ещё какое-то время, я встретил Сусанну в дорогом ресторане. Была она без яркого макияжа, на вид совсем доступная и руки тянулись к ней сами по себе. Сусанна позволяла обнимать себя, позволяла платить за себя и готова была уже на то, чтобы жил я с ней без регистрации. И снова поторопилась, а точнее сказать, опоздала.
На следующий день я видел её при всём блеске, при параде. На её лице опять была маска недоступности. Но в этот образ уже не верилось.
Затем я стал её встречать с ухажёром, и ухажёр был явно не хорош, не подходил для неё. Сусанна это понимала и видела, что это понимаю я, и понимают все окружающие. Страдала, должно быть, но, как говорится, и на себя, и на свою репутацию уже не обращала должного внимания. Шла потихоньку на дно.
Последняя наша с ней встреча была в ресторане «Урал». Мы с другом обедали, к нам за столик подсел татарин из Крыма со своей бутылочкой. Разговорились, и вдруг за его спиной я увидел Сусанну в компании гостей с юга. Почему-то сразу же вспомнилась «собачья свадьба», которую в тот же день, утром, я наблюдал на автобусной остановке.
С тех пор Сусанну я не встречал, не видел. Ни слуху о ней, ни духу.
Теодор Титович купил себе очередную фляжечку коньяка.
- Продолжать? - с вызовом в голосе поинтересовался он.
- Обязательно, - закричали мы.
- Извольте. Флора Веснина – захвастальщица.
У моей сестры была знакомая американка, звали её Хелен. Эта Хелен руки называла лапками, вместо «сможешь?» спрашивала: «посмеешь?»
Когда мы хвалили её русский, Хелен всякий раз смущалась, краснела и говорила:
- Не надо меня захвастывать. Я знаю, что русский у меня плохой.
Новые слова, с подачи Хелен, вошли в наш лексикон. Мы стали их использовать в разговоре между собой. Конечно же, только в семейном кругу и только в виде шутки.
- Посмеешь после работы зайти за племянником в детский сад? - спрашивала сестра.
- Мойте свои лапки и садитесь есть, - говорила матушка.
- Не надо меня захвастывать, - по поводу и без повода повторял отчим.
Так мы веселились.
И надо же было такому случиться, что я познакомился с Флорой Весниной, которая по природе своей была настоящая «захвастальщицей». Так за глаза все мои семейные её называли.
Флора и меня, и матушку, и племянника, и отчима, и собаку, всех «захвастывала». Когда она перешла на друзей – я улыбался. На знакомых – я с этим мирился. На незнакомых – я с трудом, но сдерживался. Всякое терпение, как известно, имеет свой предел. Когда Флора стала хвалить моих врагов, терпение моё лопнуло. Я просто взял её за шкирку и дал ногой пинок под зад. По-моему, она и за это меня похвалила, «захвастала».
Понимаю, что поступил жестоко и в высшей степени некрасиво, но сколько же можно было это терпеть?
Шел я как-то по Тверской улице и тут из дома, в котором живут композиторы, выпорхнула загорелая, резвая, шикарно одетая женщина. Она прошла мимо, многозначительно на меня посмотрела и села в поджидавший её автомобиль. Машина завелась, тронулась и через мгновение скрылась. Автомобиль уехал, увез прелестницу, а вопросы остались. «Кто? Где? Когда?».
Пока я пытался вспомнить, где мог видеть эти озорные глаза, из-за моего плеча, обогнав меня, выскочил, ортодоксальный еврей с бородой и пейсами, одетый в чёрный костюм и чёрную широкополую шляпу.
Я посмотрел на идущего впереди еврея и, улыбнувшись, вспомнил. Да, это была Фрида! Фрида Рувимова. Она мне когда-то говорила:
- Ты мой Финист-ясный сокол.
История простая и банальная, но не лишённая при этом красоты и оставившая занозу в сердце.
Фриде, в свои двадцать, давно уже хотелось замуж, а мне в свои двадцать три, хотелось «погулять». Ничем хорошим это кончиться не могло. Но в тот короткий отрезок времени, когда мы с ней встречались, нам было хорошо. Ходили на каток, она в отцовском свитере с оленями, с косичками смешными, я в бушлате флотском и вязаном длинном шарфе белого цвета.
Там, на катке, я в первый раз её поцеловал. Фрида упала, да так неудачно, что прикусила губу. От боли она заплакала, как ребёнок, я её утешал.
- Полижи рану языком, и она затянется, - учил я Фриду.
- Я не собака, чтобы раны зализывать, - вытирая обильные слёзы, отвечала она.
- Я буду твоей собакой, - неожиданно даже для самого себя произнёс я, - я буду раны твои зализывать.
Посмотрев на меня беззащитно и томно, Фрида подставила  окровавленную губу. Я лизнул её губу несколько раз. А потом и сам не заметил, как привлёк Фриду к себе, и наши губы слились в поцелуе.
Запах льда, свежесть молодого девичьего тела, музыка, - звучал «Маленький цветок», - всё это вскружило мою голову и, увлекая Фриду за собой, я упал на лёд. Она упала на меня. Я ударился затылком, но даже и не почувствовал, и шишки потом не было, и затылок не болел. Так было сладко, что вспоминаю этот соленый от крови поцелуй до сих пор.
Затем ходили в бассейн, я учил Фриду плавать. Держал её прекрасное тело на своих руках, а она гребла и бултыхалась. Ходили в кино, в театр, она рассказывала о своих интересных знакомствах. Несколько раз, безуспешно, пыталась познакомить меня с родителями. А потом вышла замуж.
Я на месяц пропал, не звонил, был занят своими делами, а когда позвонил, то узнал, что нет больше Фриды Рувимовой, а есть Фрида Фирсова. Слащавый мужской голос, сообщивший это, намекал тем самым, что не стоит мне больше звонить. Я и не звонил. Фрида позвонила сама. Позвонила и спокойно сообщила о том, что вышла замуж.
- У тебя же ветер в голове, - говорила она ровным, уверенным голосом, - девочек меняешь, как перчатки. А мне нужно жизнь свою устраивать, быт налаживать, детей рожать.
- Но я же тебя люблю, - пытался я бороться за Фриду из последних сил.
- Ты не одну меня любишь. Ты любишь всех. А значит, никого. Так бывает, я знаю, и ничего в этом плохого нет. Ты хоть и большой, но совсем ещё маленький. Тебе надо взрослеть, как-то определяться. На это уйдут годы, а у меня каждый день на счету. Бабий век короток. Повзрослеешь, поймешь меня. А поймешь - простишь свою Фриду.
Я, конечно, и понял, и простил, но рана на сердце осталась.
- Не устали? Не надоел? - отхлёбывая очередную порцию коньяка, поинтересовался Теодор Титович. - Я о своих женщинах могу рассказывать бесконечно.
- Рассказывайте. Нам интересно, - поощрял искусствоведа Денис.
- Поведаю-ка я вам о Хавронье, - облизав губы, с новыми силами заговорил Толдыкин. - Матушка её была актрисой, в театре играла мальчишек. Театральное амплуа - травести. Одевалась, как мальчишка, стриглась, как мальчишка и разговаривала, как мальчишка. Была худощавая, маленького роста. И дочку родила недоношенную. Хавронья родилась весом в полтора килограмма, её не выписывали из родильного дома, пока не откормили до двух с половиной килограмм. Родилась крошечной, назвали Хаврошечкой. Всё, как в сказке про Крошечку-Хаврошечку. Кроме невесты моей Хавроньи Тихоновой и сказочной героини Крошечки-Хаврошечки, знал я ещё одну Хавронью. Она в раннем детстве моём была дворником у нас во дворе. И зимой, и летом ходила в чёрных резиновых сапогах и в чёрном, выцветшем рабочем халате на голое тело. Всегда пьяная, всегда кричала на кого-то, ругаясь матом. Все обзывали её Хаврошкой. А Хаврошке той не было и пятидесяти. Правда, выглядела она намного старше.
Я к тому упомянул о дворничихе, чтобы вам стало ясно, почему меня покоробило, когда при первом знакомстве c Тихоновой, я услышал её имя.
- Что же Вам другого имени подобрать не смогли? – вырвалось невольно.
- Что в имени тебе моем? – ответила Хавронья заготовленной фразой.
Я успокоился, а потом и привык. Бабушка называла Хаврошу Хорошечкой, Хорошенькой. Стал и я называть её так. Называл: «хорошенькая моя».
У Хорошеньки жил рыжий забавный котик Тиша Тихонов.
- Единственный мужчина в доме, да и тот не может ни гвоздя прибить, ни что-либо починить, - жаловалась на кота Хорошечка.
Я стал Тишке помощником. Вместе с ним мы починили входную дверь, заменили кран на кухне и положили новую кафельную плитку в ванной. И много чего ещё сделали по мелочам.
Тишку я дрессировал. Ему это не нравилось. На задних лапах он ходить не хотел, кусал меня за руку в тот момент, когда я поддерживал его передние лапы. На передних лапах также долго ходить не любил. Пройдёт с полметра и на бочок завалится, кричит, мяучит, зовёт Хорошенькую на помощь. С кувырками совсем была беда, не хотел он голову подгибать, царапался.
Когда же я его отпускал, то вредный кот вместо того, чтобы убежать и спрятаться, начинал издеваться надо мной. Так сказать, дрессировать меня. Таким образом мстил мне за гимнастику и дрессуру. Но я на него не сердился.
Хорошечка была всем хороша. Этим, как ни парадоксально, от себя и отталкивала. И сама ни на кого не кричала, не ругалась, да и на неё невозможно было ни накричать, ни поругаться с ней. Когда слишком всё хорошо, оно тоже нехорошо. Это я понял на собственном опыте. У неё дома я себя чувствовал, словно ватой обложенным. И Хавроша, и мама, и бабушка, – все меня любили, во всём мне потакали. Очень хотели, чтобы я перебрался к ним на постоянное место жительства. Не могу сейчас объяснить почему, но тогда, в тот период жизни, именно этого я и боялся. Именно этого и не хотел. Теперь бы подобное предложение я бы встретил с восторгом и благодарностью, но, увы, Хаврошенька давно уже замужем и, как вы понимаете, не за мной.
Была у меня и царица. Да-да, не поверите. Её так и звали – Царица. Царица Ивановна Мелюзга. Возможно и имя, и фамилия её покажутся вам вымышленными. Но я голову на отсечение даю. Сам паспорт смотрел. И потом такие ли ещё имена и фамилии встречаются, а здесь, как раз, всё просто.
Её отец, Иван Кузьмич Мелюзга, всю жизнь чувствовал себя ущербным и не нашёл ничего умнее, как взять да вину за это свалить на своё имя и  фамилию. Ещё в юные годы он пытался поменять «простоватое», как ему казалось, имя Иван на «величественное» Сигизмунд, а фамилию Мелюзга на фамилию Царёв. Люди подняли его на смех, отец сильно побил Ванюшу, но дурь из него до конца так и не выбил. Вот Иван Кузьмич по прошествии многих лет на дочке и отыгрался. С фамилией своей, повзрослев, он свыкся, а вот ненависть к «простоватым» именам и свою затею не оставил. Так и появилась на свет запись в метрике – Царица Ивановна Мелюзга.
- Если с детства все станут её называть царицей, - кричал он, убеждая в этом себя и всех окружающих, - так она царицей настоящей и вырастет. Гордой, красивой, богатой. И отношение к ней будет соответственное.
Но всё получилось в точности наоборот. И дразнили, и били, и насмехались. И сама никак не могла привыкнуть к этому имени, считала его чужим. Мечтала так же, как отец, и имя, и фамилию сменить. Но из этой затеи, как и в истории с отцом, у неё ничего не вышло. Почему? Подробностей не знаю, не расспрашивал. А она об этом предпочитала помалкивать.
Были у Царицы завистливые глаза, и судьба её была – собирать несчастья. Намучился же я, живя с ней. Сама постоянно питалась всем прокисшим, заплесневевшим, протухшим и меня всем этим кормила. Никогда ничего не ели свежего. Суп прокисал у неё даже в холодильнике. Даже на плите, сразу после того, как она его сварила. Это было какое-то наказание господнее. Не только суп, всё, чего бы она ни готовила, - тут же скисало, протухало, портилось. Без мистики тут не обошлось.
Друзей и подруг у неё не было, были только враги и завистницы. Всех ненавидела, и знакомых, и незнакомых. Всех постоянно ругала, я не был исключением. Откровенно говоря, ужасная была баба. Настоящая ведьма. Спросите, зачем же я встречался с такой женщиной, которая откровенно презирала и ненавидела меня и которую я так же, в свою очередь, не скрываясь, ненавидел? Не знаю. Не могу на этот вопрос дать откровенного, исчерпывающего ответа. Признаюсь, и для меня мотивы нашей привязанности друг к другу остались неразгаданной тайной. Бывает так. Встретились, сошлись, как волки во время случки. Но волки после случки разбегаются, а мы не разбежались. Какое-то время вместе жили, вели совместное хозяйство. Если быть совсем точным, то жили вместе ровно полгода. И сейчас, вспоминая то время, понимаю, что совместное проживание это отчего-то было неизбежно. Должен был я через всё это пройти. Обязан был, сожительствуя с ней, чему-то полезному для будущей жизни научиться.
Бог его знает, почему нам нравится та или иная женщина. В ранней юности, помнится, полюбил одну за розовые трусики, которые на ней хорошо сидели. Когда ей в этом признался, то она смеялась до слез, а потом с грустью в голосе сказала:
- Меня никто ещё не любил за розовые трусики.
Обстоятельства, место и время знакомства – очень много значат. Одну и ту же женщину встретишь в другом месте, в другое время и не заметишь, не выделишь. А тут, глядишь, чем-то зацепила, сверкнула, как на солнце бриллиант, - и ты уже попался в её сети. Так, видимо, было и у меня с Царицей. Чем-то увлекла. Сейчас совершенно не помню чем, да и диву даюсь, как я мог с ней не только познакомиться, но и долгих полгода прожить. Не ругаю её, себя, дурака, виню. С некоторых пор сделал привычку за всё винить только себя. Попробуйте, станете по-настоящему счастливы. Полезная вещь, очень помогает.
Есть женщины, за которыми необходимо долго ухаживать, пока добьешься того, что они перед тобой раскроются. А есть такие, как вспышка молнии. С которыми или сейчас, или никогда. Такой была Шушаник Аветисян. Шаня в первый же день нашего знакомства всё рассказала о себе, отвела меня к отцу, затем к матери. Её родители жили отдельно.
Прощаясь после длинного, насыщенного знакомствами и разговорами дня, Шушаник сказала:
- Звоните не раньше двенадцати.
Возникла неожиданная пауза.
«Культурная, домашняя на вид, - думал я, - и где же тебя каждый день до двенадцати носит? С кем ты гуляешь до самой полуночи?».
Она поняла смысл невысказанных мною слов и ответила:
- Это утром не раньше двенадцати звоните, а вечером не позднее десяти.
С Шаней я узнал, что такое дудук, вдоволь наслушавшись грустной, протяжной музыки. Уяснил, что известная армянская гора Арарат теперь находится в Турции. О геноциде армян много услышал. Она научила меня в большом количестве есть фасоль, зелень и  хлеб лаваш.
Её отец, Ованес Арутюнович, называл себя князем. Говорил, что до революции его семья имела большой дом в Тифлисе и сорок кувшинов с золотом. Всё это богатство конфисковала Советская власть. С этим он и жил.
Её матушка, Лилиана Саркисовна, наоборот, всё своё богатство и положение в обществе приобрела за годы Советской власти. Являясь внучкой одного из двадцати шести Бакинских комиссаров, жила в специальном доме для их потомков. Квартира с высокими потолками в центре Москвы, на станции метро «Маяковская». Она никого не ругала, всех любила, полюбила сразу и меня.
Это было время, когда я с головой погрузился в армянскую историю и культуру. Продолжалось всё это год с небольшим. Я считал и считаю, что семью нужно создавать лишь тогда, когда есть у тебя с твоей избранницей настоящее духовное родство. То есть не только, чтобы была «едина плоть», не только так, что можно было бы сказать о ней: «хорошая, добрая, милая, зверюшек любит, меня понимает», а чтобы в наличии имелись все три составляющие. И физическое влечение, и душевное расположение, и духовная связь. У нас с Шушаней такого триединства не было. Поэтому пожили в согласии и радости год и разошлись, точно так же, как папка и мамка её. Спасибо за то, что было.
Юнона Сытник. Я называл её Ненасытник. Вот уж терзала меня, здоровье забирала. И живот у меня постоянно болел при встречах с ней, и голова кружилась, тошнило. А отказаться от неё не мог, страстная была. На уме у неё было только одно. На все мои упреки отвечала: «Ты ведь тоже не со мной одной встречаешься». Имелись в виду друзья, родня. То есть я ей про беспорядочную половую жизнь, а она мне про свою ревность  к моему ближайшему окружению.
- Мне ведь нужно с друзьями общаться, - оправдывался я, - с матушкой. Мне одного общения с тобой мало.
- Тебе меня мало, - не разобравшись и не дослушав до конца, кричала Юнона. - А мне не только тебя, мне целого мира мало.
Спектакль «Юнона и Авось» она смотрела раз семнадцать, но так и не смогла понять. Почему главную героиню зовут Кончита, а не Юнона. И совсем не знала истории своего имени. Как-то случился у нас с ней на эту тему разговор.
- Юнона, - пояснял я, - в римской мифологии одна из верховных богинь. Супруга Юпитера. Соответствует греческой Гере, царице богов, сестре и жене Зевса.
- А так разве может быть? – спросила Юнона.
- Ты о чем? – не понял я.
- Ну, то, что она и сестрой была и женой. Это же нарушение закона.
- У них, у древних, свои законы были. Поэтому и вымерли. В Древнем Египте та же петрушка наблюдалась. Изида была сестрой и женой Озириса.
- А Озирис кто такой? Верховный?
- Нет. Верховный у них был бог Солнца по имени Ра. А Озирис в древнеегипетской мифологии бог умирающей и воскресающей природы. Брат и супруг Изиды. Покровитель и судья мертвых.
- Жаль.
- Что «жаль»?
- Жаль, что брата у меня нет, - вдумчиво прослушав меня, заключила Юнона.
- Да, и чтобы ещё был Юпитером, - съязвил я, а потом задумался: «Вот какие ты выводы сделала из моего рассказа. Замуж за несуществующего брата в мечтах своих собралась».
Хотела за Юпитера, а вышла за «быка», местного бандита. Родила от него сына и успокоилась. Так сказать, насытилась.
Насытились и мы с Денисом рассказами Толдыкина. Больше слушать его не стали. Было ли всё то, что он рассказывал на самом деле или это плод фантазии искусствоведа, осталось тайной, покрытой мраком.
В заключение скажу, что ни одного набора женского белья Теодор Титович за весь день так и не продал. Зато напился к вечеру прилично, на ногах уже не стоял. Пришлось нам отвозить его домой.
Больше ни разу мы с ним не встречались. Но человек был особенный, очень забавный.

25.08.2026 год


Заблуждение

Ответственная за проведение развлекательного мероприятия для сотрудников организации, Нина Николаевна Новикова ходила по залу ресторана и то криком, то шёпотом раздавала поручения. За ней хвостиком волочился пожилой мужчина, Овчинников Андрей Иванович.
- Царица, прикажите встать на колени, - говорит он ей.
- Перестаньте, Андрей Иванович. Спектаклей Островского насмотрелись?
- Чем вам наш великий драматург не угодил?
- Не кривляйтесь. Вам это не к лицу.
- Два слова, богиня. Умоляю.
- Ну, хорошо. Что вы хотели сказать?
- Вычеркните из списка приглашённых на корпоратив курьера Василия Авоськина.
- Отчего же такая дискриминация? Василий - старательный молодой человек, я думаю, ему будет полезно пообщаться с коллегами по работе в неформальной обстановке.
- Он, как бы это поточнее выразиться, толстовец, - понизив голос до шёпота, проинформировал  Овчинников.
- Толстовец? Он что босым придёт? – усмехнулась Нина Николаевна, - Не страшно, дадим ему тапки.
- Напрасно иронизируете. Дело обстоит ещё хуже. Напьётся мальчонка, начнёт проповедовать. Всем настроение испортит.
- Я вам не верю. Вы, Андрей Иванович, ревнивец и в каждом молодом человеке видите соперника.
- Как знаете, прелестнейшая. Моё дело предупредить.
На всякий случай Новикова была настороже и отследила появление Авоськина.
Курьер явился на вечер разряженным, надушенным, пребывал в хорошем настроении. Шёл под ручку с молодой лаборанткой Валентиной Фуфаевой. Этот факт успокоил было Нину Николаевну. «Не станет же Василий скандалить при даме сердца». Но Фуфаева повела себя неспортивно. Как только парочка подошла к столу, Валентина оставила своего спутника и уселась рядом с младшим научным сотрудником Юрием Рыхловым.
Авоськин, придя в полную растерянность от такого коварного предательства, опустился на первый попавшийся свободный стул, рядом с Овчинниковым и потянулся к бутылке.
Нина Николаевна, хотела подойти и поговорить с «отставленным Ромео», но в этот момент ей дали понять, что начальство в сборе, водка нагревается и, одним словом, медлить нельзя - пора начинать праздничный вечер. Успокоив себя тем, что находящийся рядом с курьером Овчинников удержит Василия от необдуманных поступков, Новикова поспешила на своё место, поближе к руководству.
Между тем уже произносилась обязательная в таких случаях торжественная речь, провозглашался тост за мудрое руководство, поднимались бокалы. Далее следовали тосты за исполнительных сотрудников, за дружеский настрой в коллективе. Отдельно упомянули добрым словом и устроителей банкета, особенно отметив работу Новиковой Нины Николаевны.
Елей так и тёк из уст тостующих и вливался в благодарные уши тостуемых. Ничто не предвещало беды. Как вдруг, курьер Авоськин взял слово.
С металлом в голосе, громко, как на площади, он стал читать стихи Евгения Евтушенко «Я живу в государстве по имени КАК БЫ». Затем принялся грозить кому-то невидимому кулаком и при этом кричал:
- Кладбище полно прахом тех людей, которые ещё вчера были одушевлены жизнью. Были младшими и старшими научными сотрудниками, ведущими инженерами, генеральными директорами. Раздувались тщеславием, пышностью и властью. Великие и храбрые, в глазах подчинённых. Где они теперь? Смешаны с песком и глиной. И то, что постигло их, постигнет и всех нас!
На лицах руководителей компании появилась гримаса недовольства. Хозяйка вечера переглянулась с Овчинниковым. Андрей Иванович ласковыми словами и уговорами, попытался урезонить молодого человека, посадить на место. Когда из этого ничего не получилось, он не без иронии в голосе сказал:
- Василий, никто в этом не сомневается, успокойтесь.
- Да как же я могу успокоиться, если завтра умру! – заорал ещё громче Авоськин.
- Разве вы серьёзно больны? - вопрошал Овчинников.
- Ну, не завтра, так через год, через пятьдесят лет, - какая разница?
- Существенная. В наше время и один год – целая вечность, а вам пятьдесят лет – ничто.
- Если впереди песок с глиной, то вы правы, Андрей Иванович. Тогда и пятьдесят лет – ничто!
Василий вышел из-за стола, махнул на всех рукой и собрался было уйти. Но передумал и с новой силой принялся витийствовать:
- Мне восемнадцать лет. Я молод, здоров, до сегодняшнего вечера был уверен, что любим. Но то, о чём говорил в своё время Толстой, затронуло мою душу. Я гоню мысли о последнем часе. Но как только выпью и перестаю обманывать себя, - мне всё напоминает о смерти. Вера в Бога - штука тонкая, глубоко личная. Того же Льва Николаевича крестили, воспитывали в христианской вере, но к восемнадцати годам, по его же собственному признанию, он уже не верил ни во что из того, чему его учили. Так и меня, русского человека, одиннадцать лет учили в русской школе русскому языку. Так учили, что до сих пор в слове «мама» делаю восемь ошибок. Это же кошмар какой-то! Как же надо учить русского человека русскому языку в русской школе, чтобы он вышел через одиннадцать лет безграмотным! На кой ляд нам такие школы! Кому нужно такое образование!
После того, как с горем пополам, вместе с провожатыми Авоськина отправили домой, к хозяйке вечера подбежал младший научный сотрудник Рыхлов и возмущённо заговорил:
- Видали паршивца? Это он меня задирал. Вчера в курилке я хвалил Болонскую систему, а Васька - мелкий гнус, агитировал за возврат к советской школе. Сам в Советском союзе не жил, реалий социалистической жизни не знает, а всё туда же. Разумеется, сейчас всё кончилось бы дракой, если бы его не увели. Я не стал бы терпеть его прямоговорение, граничащее с хамством.
- Не надо с такими церемониться, бить в морду, без всяких там увертюр, - вторила ему лаборантка Фуфаева, - Рыхлов, Жорка, проводите меня в дамскую комнату. Мне надо носик попудрить.
После того, как возмущённая парочка, шагая неровной походкой, оставила банкетный зал, Новикова подсела на освободившийся стул к Овчинникову, и зашептала:
- Вам надо было сказать, что Авоськин пьяница и дебошир, лицо социально опасное. А вы меня ввели в заблуждение, назвав его толстовцем.
- Каюсь, драгоценная Нина Николаевна, - засюсюкал Андрей Иванович, - Но любя вас безмерно и ценя ваше великодушие, не могу не признать и то, что несчастный мальчишка в чём-то был прав. Я и сам пока не поверил, что буду жить вечно, что душа бессмертна... Одним словом, что Бог существует, и я создание Его. Точно так же мучился. Тень смерти не оставляла меня.
- Какая тень? О чём вы говорите?
- Желание покончить с жизнью самоубийством не оставляло, - пояснил ей Овчинников свою мысль, - Без уверенности в том, что я бессмертен, я так же, как и Василий, не хотел жить. Такой вот парадокс. Зачем жить, если точно знаешь, что умрёшь. Не сегодня, так завтра. Так зачем же завтра, когда можно сегодня. Такие вот бесовские мысли меня посещали. И как только я пришёл к «роднику с живой водой», так сразу всю эту чушь из головы выбросил и живу теперь мирно и счастливо.
- Ну, слава богу. Я испугалась, что признаетесь в том, что тоже толстовец.
- Обжегшись на молоке, дуем на воду, - примирительно произнёс Овчинников, целуя Новиковой руку.


Зависть

С утра пораньше, сдав в районной поликлинике анализ мочи и крови, пенсионер Зятев Виктор Валерьевич не спеша возвращался домой. С низкого серого неба стал накрапывать дождь, который вскоре усилился. Виктор Валерьевич пожалел о том, что не догадался захватить с собой зонт. Мгновенье поразмыслив, он счёл разумным переждать ненастье под козырьком подъезда жилого дома, мимо которого проходил. Зятеву показалось странным, что ещё в самом начале дождя, когда с неба сыпалась изморось, под козырьком уже прятался коренастый, краснощёкий, парень. «Всё же жидкая пошла молодёжь, гнилое нутро. В его-то возрасте бояться промокнуть», - с пренебрежением подумал об укрывавшимся молодом человеке старик. Не успел он закончить мысль победным вердиктом «Вот мы бывало в его возрасте», как из подъезда вышел приятель краснощёкого, такой же коренастый.
Ожидавший парень громко и озорно осведомился у вышедшего друга:
- Ну что, вштырил ненасытной?
- Вштырил, - так же зычно и весело признался ему тот.
- Свободен?
- Совершенно.
- По пиву?
- А как же.
Молодые люди захохотали, обнялись и бесстрашно шагнули под крупные капли дождя.
В окно первого этажа кто-то стучал, но они не слышали. Зятев оглянулся. Красивая, счастливая тридцатилетняя женщина, запахивая непослушные полы халата, продолжала настойчиво стучать костяшками согнутых пальцев в оконное стекло и даже позвала своего ветреного любовника по имени, крикнула:
- Гриша!
В распахнувшихся полах халата мелькнула её высокая упругая грудь. Виктор Валерьевич сглотнул слюну.
Гриша был не так далеко, но его уже поглотила новая страсть. «Сейчас пойдут и напьются», - подумал Зятев и чуть было не заплакал от зависти. Он стоял молча, смотрел то на спины удалявшихся приятелей, то на красавицу, которую, скорее всего, ещё полчаса назад «штырил» Гриша, то на закипавшую в лужах мутную воду непрекращающегося московского дождя. Стоял жёлтый, болезненно неравнодушный к чужому здоровью. И несмотря на то, что ливень зарядил ещё сильней, он вышел из-под защищавшего его козырька и не спеша побрел по лужам.


Загадка

Я приехал поступать в Московский институт и, по поручению отца, зашёл к его старинному приятелю. Валерий Павлович принял, как родного.
- Серёжка, сколько лет, сколько зим! Милый, как ты быстро вырос. В высшую школу? Поможем, поможем. Проходи в комнату. Если б ты только знал, как я тебе рад.
В комнате, находилась миловидная женщина лет тридцати. Стол, за которым она сидела, был по-праздничному сервирован.
- Мне, Серёженька, сегодня стукнуло сорок восемь. Если не торопишься, раздели этот вечер с нами. И Татьяна Александровна тебя об этом попросит. Правда, Танечка? 
-Да, Серёжа. Мне можно вас так называть? Побудьте этот вечер с нами. Он очень важен,  для меня и  Валеры. Валерия Павловича.
- У Меня на сегодня  ни каких планов, - с лёгкостью отозвался я на столь радушное приглашение.
Не успел усесться и положить в отведённую мне тарелку снеди, как зазвенел звонок. Хозяева молча переглянулись и Валерий Павлович, пожав плечами, пошёл открывать. Оказалось, пришли из института. Сработала  важная сигнализация, отключить которую мог только он. Сказав, что это дело на полчаса, именинник  извинился и оставил нас.
Буквально через пять минут в дверь снова позвонили. Татьяна Александровна открыла, и вскоре за столом оказался новый гость.
- Я родной брат Валеры, Василий, - представился он.
На вид это был приятный, благовоспитанный юноша, обладавший, не по возрасту, сильным  магнетизмом. К нему так и притягивалось внимание. Он за собой, видимо, знал это свойство и, выждав определённую паузу,  заговорил:
- Вы так пристально смотрите на меня, словно ждёте, что выдам какую-нибудь  семейную тайну. Ну, что ж, люди вы брату не чужие, и, в конце концов, это ваше гражданское право. А вы, Татьяна, просто обязаны лучше узнать человека, с которым собираетесь связать свою жизнь. Ведь, если не ошибаюсь, он уже сделал вам  предложение?
- Нет. Пока нет, но всё к этому идёт, - зардевшись, стала оправдываться Татьяна Александровна. - Быть может, это случится очень скоро. Возможно, сегодня вечером. Валерий Павлович мне дал это понять.
- Вот, - многозначительно сказал Василий и погрузился в себя.
Мы  смотрели на него, как заворожённые и ждали пояснений этому «вот».
- Я понимаю, что вы хотите от меня не панегирика, ибо с парадной стороны  брата  знаете. Ожидаете, что перед самым ответственным в жизни  каждого человека моментом я расскажу такое, о чём Валера, предпочёл умолчать, - пояснил нам Василий мотивы нашего напряжённого молчания.
- Он женат? - взволнованно спросила Татьяна Александровна.
- О, нет. Успокойтесь. В этом смысле всё хорошо. То есть, с вашей точки зрения. Холост и был холост всегда. По мне, будь я женщина, предпочтительнее было бы, что бы хоть раз был женатым. За полвека-то прожитых. Меньше было бы кривотолков,  и подозрений.
- О чём это вы? - спросила, задетая намёками, Татьяна Александровна.
- Да, как вам.. Если уж рассказывать, то с самого детства. Смотрите, не пожалейте. Не пожалеете?
- Надеюсь, ничего нового вы мне о Валере не скажите, - как-то даже с вызовом парировала этот бестактный вопрос, возмущённая женщина.
- Как знать, как знать, - медленно  начал Василий. - Когда я родился на белый свет, отца уже не было. Брату было семнадцать. Мать его родила в восемнадцать, меня в тридцать шесть. Когда я начал  что - то соображать и задавать вопросы, меня научили, что Валера мой родной брат и  я должен называть его братом. При том, что  вёл себя он дома, как отец,  и фактически являлся для нашей общей матери супругом.
- Какая гадость, вы всё лжёте! - Закричала Татьяна Александровна. - Перестаньте немедленно! Слышите! Вы не смеете!
- Мне говорили это с самого детства, - продолжал Василий. - Ты не смеешь. Не смеешь об этом расспрашивать и рассуждать. И я действительно молчал, как рыба. Но, всему приходит свой срок. Не входи вы в нашу семью, я бы и не позволил себе об этом заикнуться. Поймите меня правильно. Связывая свою судьбу с судьбой брата, вы  просто обязаны знать о нём то, о чём он вам по той или иной причине не захотел или не смог сказать. Да, был, как и все, озорной. На службе в армии, мыл ноги в кастрюле с компотом. Но ведь это  не криминал?
- Да, - согласилась растерянная невеста, - но, по-моему, Валера в армии не служил.
- Ну, не в армии,  на офицерских сборах. Какая, в сущности, разница. Брат мой очень хороший человек. Мне грех на него жаловаться. Многому научил, что в жизни потом пригодилось. Хотя воровать я не стал, как он этого ни хотел. Приходилось брату одному отдуваться. Ну, нет во мне этой жилки, не смог я этим Валеру порадовать.
- Вы что ж, утверждаете, что Валерий Павлович воровал? - вступил я в разговор.
- Воровал - мягко сказано. Мёл всё подряд, что только на глаза попадалось. А за что же его, по-вашему, из института три раза выгоняли? Был хуже сороки-воровки. Его лечили, есть документ, от  всем известной болезни - клептомании. 
- А-а, так он просто был болен, - успокоилась Татьяна Александровна.
 Реакция Василия на эти её слова была бурной и продолжительной, он чуть со стула не упал от взрыва гомерического смеха.
- Конечно, болен. А, как же иначе его можно было от тюрьмы спасти, единственного кормильца и надёжу. Ему же пятнашка светила за кражу государственной собственности  в особо крупных размерах.
- Он, что же, ограбил банк? - поинтересовалась Татьяна Александровна.
- Нет. За банк, в те времена, сразу б голову сняли. Законы были суровые. Всё было гораздо проще. Он с подельником с завода станок украл и погрузчик. Собственно на погрузчике станок с территории завода и вывез.
Его схватили, судили, но адвокатам мы заплатили, и эти свиньи всё подтвердили. Как то, что часто его ловили за воровством. Дескать, сорок раз был пойман в институтской раздевалке при выворачивании карманов. Представили в суд справки написанные задним числом, что были с ним припадки и приступы. И всё. Над  братом смилостивились. А его подельнику дали девять лет строгача.
Да, трудные тогда времена для нашей семьи настали. Брата выгнали из института, никуда не брали, чудом за взятки и по протекции удалось ему устроиться помощником машиниста электропоезда. Собственно дядя Юра, за него хлопотавший, его к себе в бригаду и взял. И чего он только о брате потом не рассказывал.
Говорил: «Идёт мужик по путям, я хочу гудок дать,  пугануть, а Валерка шепчет, - не надо, мы  сейчас, его голубчика, толкнём. А что б вы знали, тормозной путь электропоезда с вагонами - восемьсот метров. Сбили паренька, пополам разрезали, у него ещё руки ноги дёргаются, а Валерка спрыгивает с электровоза и по карманам у него шарит».
Брат злым тогда был, весь мир ненавидел. Дядя Юра рассказывал, сбили они ночью кого-то, послал он Валерку смотреть, в кабине один остался. Кругом лес, ночь, тишина. Жутко ему стало. Слышит, кто-то лезет. Он весь сжался от страха. Дверь открылась и через открытую щель человеческая голова закатывается. Он от страха так подскочил, что аж к потолку прилип. Следом за головой залезает Валера.  «Вот всё, что от мужика осталось». Дядя Юра ему:  «выбрось», а тот взял голову за волосы, да на километровый столбик  поставил.
- Ужасы какие-то рассказываете, - выдавила из себя Татьяна Александровна.
- Это жизнь, - продолжал наставлять её Василий. - Вот вам, наверное, хочется узнать, почему мой брат, прожив полвека, всё ещё холостым ходит? Могу открыть секрет. Так сказать приподнять завесу семейной тайны. После суда, после того, как озлобился он на весь мир, приключилась с ним ещё одна беда. Не за столом будь сказано,  стал  по ночам ходить под себя.
- Как? - вскрикнув от услышанного, спросила Татьяна Александровна.
- Так. Самым естественным образом. Всё это случалось с ним во время сна. Сам спит, а процесс идёт. Поэтому-то с ним более одной ночи никакая женщина и не выдерживала. Очень хорошо помню то время. Повсюду сохнущие матрацы и простыни. Сам стал побаиваться, как бы всё это не оказалось наследственным.
- Вы говорите не одна женщина... Но до этого  сказали, что у Валерия был роман с мамой?
- Да. Был. Но, мать к тому времени умерла. Вот он и таскал всяких. Вокзальных, площадных. Надеялся на  снисхождение. Но, и те после «мокрой ночи» сбегали, как ошпаренные. Потом, и того хуже. Додумался, стал ко мне приставать, хотел сделать  своим  любовником. Насилу отбился. Почему, вы думаете, мы раздельно живём? Я через суд добился разъезда. Пригрозил, что сообщу об истинных мотивах, и он не препятствовал. Но своих пагубных пристрастий Валера не оставил. Видел я его с семилетними мальчиками. Катал их на своей машине. Бьюсь об заклад, что и вас, Сергей, мой брат уже обхаживал.
- Зачем вы пришли? - со слезами на глазах, спросила Татьяна Александровна, - Что бы очернить Валеру? Опозорить его?
- Нет. Ни в коем разе. Пришёл поздравить. Я, видите ли, убеждён, что брат брата должен прощать и принимать его таким, какой он есть.
Не успел Василий закончить последнюю фразу, как входная  дверь распахнулась, и в квартиру вошёл вернувшийся из института Валерий Павлович.
Разуваясь в коридоре, ещё не видя нас, он со смехом стал рассказывать, что это была за сигнализация. « Ничего страшного, просто подчинённым захотелось поздравить  шефа. Я с ними завтра планировал посидеть, но им неймётся, на сегодня переиначили. Хочешь, не хочешь, а рюмку-другую пришлось опрокинуть».
Говоря всё это, он вошёл в комнату и, увидев брата, остолбенел. Замер так, как должно быть, замирает кролик, встретившись взглядом с удавом.
- Не пугайся. Я поздравить тебя пришёл, - по-свойски сказал Василий.
- Что? - настороженно переспросил Валерий Павлович.
- Говорю, пришёл поздравить с днём рождения.
- Пришёл, так сиди. Это мой родной брат, - с плохо скрываемой неприязнью, сказал  Валерий Павлович.
За столом воцарилась гнетущая тишина.
- Василий нам рассказывал, как ты машинистом... - выдавила из себя Татьяна Александровна фразу, которую закончить так и не смогла.
Её голос задрожал и пресёкся.
- Машинистом? Конечно. Я предполагал. О чём же ещё мог он поведать, - добродушно ответил Валерий Павлович, накладывая себе салат.
И вдруг, схватив брата за грудки, он стал его бить кулаком по лицу. Наотмашь, сильно, озверело. Татьяна Александровна попыталась его остановить, но он обозвал её скверным словом и велел убираться. Она  хотела ослушаться, но он настоял и не успокоился, до тех пор, пока за ней не захлопнулась дверь.
- Поздравить пришёл? Салатика поесть? Кушай! - кричал Валерий Павлович, избивая лежащего брата.
Сказав последние слова, он схватился за скатерть, сгрёб все угощения и обрушил их на Василия.
- Пусть отмечает моё сорока-восьмилетие, - сказал он, обращаясь ко мне, - а мы, Серёжа, давай пойдём из этого дома. Тут уже ничего не исправить.
Влекомый властной рукой Валерия Павловича, я вскоре оказался на улице. Мне предстояло слушать оправдательную речь старшего из братьев, столь же душевную и доверительную.
- Не поверите, - заговорил он, обращаться ко мне на «Вы». - Покойная мать, царствие ей небесное, аборт хотела сделать. Ну, куда говорит в тридцать шесть рожать, люди засмеют. Да и устала она, не в силах была за ребёнком маленьким ходить. Я настоял. Сказал, рожай мама, все заботы возьму на себя. Выращу. И растил. Бывало, встанешь среди ночи, говорит «писать хочу», и идёшь, горшок несёшь. Пописает, говорит: «хочу кофе сладенького». Попьёт кофе, сказку читай. Делать нечего, время полчетвёртого, а я книгу  беру и сказку  читаю. А с утра работа, институт.
Это только мне одному известно, с какими трудами я его вырастил. И вот благодарность. Наверное, не те  сказки читал. Пять невест у меня было, и всех отвадил. Со всеми разлучил. Как ни следи, не уследишь. Прознает, где я живу, подгадает момент, ворвётся и всем сказку про белого бычка расскажет.  Брат спал с матерью, воровал, ходил под себя, убивал людей работая машинистом, менял сексуальную ориентацию и прочее, прочее. Я уж и квартиру разменял, и свой адрес хранил в секрете, переезжая с места на место раз десять. Всё зря. Каким-то невообразимым образом  меня находит и пакостничает.
- Через адресное бюро, - уверенно сказал я.
Заговорил я собственно для того, чтобы как-то успокоить дядю Валеру, показать  своё расположение. Убедить, что клевете  не поверил.
- Зря вы, Валерий Павлович, с Татьяной Александровной так грубо обошлись, - высказал я то, что более всего меня задело.
- Милый Серёженька, голубчик вы мой, золотое сердце, - начал он витиевато, - так ведь не отмыться же. Не оправдаться за всю жизнь. Как там Геббельс говорил, чем страшнее ложь, тем больше вероятность того, что хоть что-нибудь  после неё останется.
Женская, да возможно и общечеловеческая природа такова и никуда от этого не деться. Поэтому Татьяну Александровну я и прогнал. Уже не склеить, не вернуть того, что было. Наша семейная жизнь после напутствий брата, просто обречена. Я пробовал, живя с другими,  «загладить, искупить». Увы, всё тщетно.
Гуляя по городу, мы подошли вдруг к железнодорожному полотну. Совсем рядом маленький маневровый тепловоз тащил за собой огромную платформу с щебнем. Поравнявшись с нами, из кабины тепловоза высунулась круглая, чумазая, физиономия и, окликнув Валерия Павловича, сказала:
- Ей, извращенец, поехали людей давить. По карманам опять будешь шарить.
- Некогда, - крикнул  в ответ дядя Валера.
- Ты, смотрю, опять за своё. Ничего, смазливый мальчишка!
Физиономия скрылась, а мой спутник, смеясь, стал объяснять смысл произошедшего.
- Это тот самый дядя Юра и есть, с которым я, якобы, работал в бригаде помощником.
- Понял, - согласно кивнул я, а сам задумался: «кому верить?».

15.07.1999 г.


Заждалась

Обычно муж приходил с работы в восемь, а тут на часах одиннадцать, а его всё нет. Молодая жена заплакала, утешать её пришли родные.
Мать сказала: «Хвали его почаще,  мужчины это любят».
Отец сказал: «Не в похвалах дело, живи его интересами».
Бабушка, выставила родителей из внучкиной комнаты и, стала её расспрашивать:
- Ты, не плачь, не горюй, моё солнышко. Расскажи, что стряслось?
- Любимого мужа нет. Что-то случилось. Я замечала, в последнее время, он слушает меня, а сам мыслями далеко. Не завёл ли другую?
- А, ты возьми жирку медвежьего, да помажь ему на теле, и он навсегда забудет изменять. Или корень травки одной, «Кукушкины слёзки», я тебе принесу, будешь понемногу добавлять ему в чай, в суп.
- Бабушка, откуда это всё?
- Не волнуйся, не переживай, это средства  испытанные.
- Не хочу я  средства твои. - Снова заплакала молодая жена.
- Не плачь, солнышко, есть и другие.
- Какие ещё?
- Возьми его носовой платок, поплачь в него от души, высуши от слёз и затем сожги на церковной свече. Пепел оставшийся будешь понемногу подсыпать изменнику в пищу.
- Не буду я ему ничего подсыпать. Что за советы, бабушка?
- Ну, последний. Не понравится, я умолкаю. Подстриги своего неверного, возьми три его волоска и три своих, скрути их, в жгутик, и приговаривая: «Господи, сожги огнём Духа Святаго наше сердце и наши почки», жги этот жгутик на свече. И увидишь, твой,  ни на шаг,  от тебя не отойдёт.
Вскоре приехал муж и объяснил задержку. Всё встало на свои места. Лёжа в постели, и целуя супругу руки, молодая жена каялась.
- Знаешь, как намучалась,  настрадалась за те три часа, что тебя не было? И чего только родные  не советовали. Бабушка учила ворожить, мать учила хвалить, отец говорил, что надо жить твоими интересами. А я их слушала, а про себя думала. Если он не чувствует моей любви, не понимает, что он для меня - всё, то что ещё мне может помочь.
Муж, целуя  жену, с нежностью в голосе, отвечал:
- Я чувствую твою любовь. Но, положа руку на сердце, скажу, родные давали  хорошие советы. Тебе так не кажется?
- Кажется. Буду жить твоими интересами, хвалить. Но, не для того, что бы сильнее привязать к себе, а только потому, что люблю тебя. Не задерживайся, пожалуйста. Помни, что я волнуюсь.

1997 г.


Затмение

Месяц назад в Елисеевском магазине на Тверской я встретил двоюродного брата Витю. Мы с ним сверстники и одно время были очень дружны. В один год поступили, он в ГИТИС, я в МГК им. Чайковского. Институт и Консерватория рядом, часто виделись. Он знал всех моих приятелей, я дружил с ребятами его курса. Вместе мечтали о том, как сделать этот мир лучше. Спорили до хрипоты, ссорились, мирились. Много было вместе выпито водки. Одним словом, был он мне не только братом, но и другом, единомышленником. После консерватории дела мои не заладились, карьера аккомпаниатора не задалась. А Витька напротив, пошёл в гору. Его взяли в академический театр. Он стал сниматься в фильмах и сериалах. Затем и сам попробовал себя в качестве кинорежиссёра. Женился на красавице, известной актрисе, старше его на пять лет. Что называется «забронзовел». И как-то незаметно разошлись наши пути-дорожки. Перед тем, как расстаться,  мы с ним ещё и поругались на творческой почве. Дело в том, что в сериалах, которые он снимал, героями по большей части были воры. Героями в прямом смысле этого слова. Спасителями России, защитниками вдов, сирот, бедных и больных. Мне это не нравилось и я прямо, без обиняков, высказал ему своё мнение. Он вспылил, сказал, что я не имею право ему это говорить. Так как ни в жизни, ни в искусстве ничего не понимаю. Лишь только завидую ему. Что было мне на это отвечать? Я, помнится, крепко его обнял, поцеловал и сказал: «Береги себя, Витя». Он самодовольно рассмеялся и парировал: «Ты лучше о себе подумай. Не работаешь, семьи нет. Того гляди, сопьёшься». На том тогда и расстались.
Где-то с месяц после этого разговора я ещё звонил ему, пытался найти нужные слова, чтобы убедить брата не заниматься столь пагубным делом. Но он меня и слушать не хотел. Отвечал, что стал другим, «сменил группу крови», перешёл в противоположный лагерь, нёс ещё какую-то чепуху. А потом и вовсе перестал подходить к телефону. С тех пор прошло без малого три года. И вот месяц назад встретились в Елисеевском. Для меня эта встреча, а главное, реакция брата, были полной неожиданностью. Витька был так искренно рад, так жарко обнимал меня, целовал. Спрашивал, куда я запропастился. Его узнавали, постоянно кто-то подходил и просил автограф. Но он надолго не отвлекался, не отходил от меня. Сказал, что у его жены Светы сегодня день рождения и настоял, чтобы я поехал к ним домой. Вечер у меня был свободный, и я согласился отправиться в гости. Три года не виделись, столько нужно было друг другу сказать. К тому же, как выяснилось, квартиру они снимали на нашей улице в пятиэтажной «хрущёвке» через дорогу от моего дома.
Когда мы приехали, веселье уже было в полном разгаре. Гостями в подавляющем большинстве были актёры. Те, с кем Виктор учился в ГИТИСе, с кем в последнее время работал, а также сокурсники и приятели жены. Гости были уже прилично навеселе, профессионально и смешно рассказывали анекдоты, громко и искренно над ними смеялись. Пели песни, танцевали.
Маленький, толстый, неизвестный мне, лысый актёр, громким поставленным голосом сказал:
- Где гусли-самоплясы?
Ему подали гитару, и он профессионально заиграл цыганочку. Из-за стола поднялся высокий, худощавый черноволосый парень, как потом выяснилось, цыган, и принялся плясать. Да так лихо у него получалось, что можно было только позавидовать. 
Отыграв цыганочку, этот толстый, лысый пристал ко мне.
- Николай, ты чего не пьёшь? - возмутился он, - Ты знаешь, что мы лучших будем поощрять, а отстающих наказывать?
- Отстань от него, - заступился за меня брат, - Если Коля станет пить, ты замучаешься бегать в магазин за водкой. Понял?
Толстяк примиряюще поднял руки и уже другим, заискивающим голосом произнёс:
- У нас не соревнование, кто больше выпьет. А Олимпийские игры, где главное не победа, а участие.
На другом конце стола, немолодой, когда-то очень известный актёр громогласно рассказывал, как его в поезде попутчица заразила дурной болезнью.
- На какой-то картине у старых мастеров, - картинно размахивая руками и строя ужасные гримасы, повествовал он, - изображён рай, древо познания добра и зла, Адам, Ева и змея, больше похожая на ящерицу-саламандру. Четыре лапы, хвост. И у этой змеи на картине женская голова, рыжие волосы, глаза зелёные, хитрые, лживые - точь-в-точь, как у той стервы.
Увидев моё недоумение, Витька объяснил:
- Не обращай внимания, он это всё только что выдумал. 
Сидевший со мной рядом, сутулый мужчина в свитере домашней вязки, обращаясь ко мне, заговорил:
- У меня тоже была рыжая, работала в музее искусствоведом. Современную живопись любила. Она своему окружению меня, как какой-то реликт демонстрировала. Я те картины, что она расхваливала, ругал последними словами. Главное, всё объясняет русскими, понятными словами. Слова эти складываются в стройные предложения. А смысл сказанного ускользает, улетучивается. Так вот я ругал всё это современное искусство, а её окружение, непривычное к правде, в голос смеялось надо мной. Возможно, они лучше меня знали цену этим «шедеврам». Вот только правду им нельзя было говорить, останешься голодным. Ну, действительно. Картина написана явно небрежно, а что на ней изображено? Мужики без штанов голым задом уселись в чёрное распаханное поле и смотрят в одну сторону. Если бы у картины было название «Крестьяне после коллективизации», ещё можно было бы простить эту мазню. Так, нет же. Название у картины какое-то эфемерное, к голодным годам никак не относящееся. Скажи, зачем такая картина нужна? Кому нужно такое искусство? Это безумие. Если хочешь сойти с ума, воспринимай всё это всерьёз и окажешься в клинике Кащенко.
Я не сразу заметил, что жены брата среди гостей нет. А потом, на кухне, бабушка  Светланы, готовящая горячее, мне сказала:
- Совести у вас нет, а у Виктора ума. Светка лежит больная, почти что при смерти, а этот дурак гостей полный дом назвал. Да как шумят черти, тут и здоровый человек не выдержит, концы отдаст. Воистину артист и совесть понятия несовместимые.
Поймав брата, я передал ему слова старушки. Он сразу погрустнел, замкнулся. А затем подтвердил, что всё это правда.
- Да ты с ума сошёл, - опешил я и предложил, - Тебе, понятное дело неудобно. Но давай я разгоню гостей. Сделаю это вежливо.
- Не смей! Это её воля, - стал уговаривать меня брат, - Света хотела, чтобы в её день рождение всё было, как прежде.
Я не выдержал и ушёл. Через день мне позвонил Витька и сообщил, что его жена умерла.
- Мне нужна твоя поддержка, - умолял брат, - Пожалуйста, приходи на похороны.
На похоронах он поругался с родителями. Но сначала чудил, стоял бледный у гроба и громко, как на митинге, говорил жалкие и ненужные слова.
- Что ты, Светик, наделала! Вот вернусь я с кладбища домой, - говорил Витька, - Увижу пустую кровать, кресло, в котором ты любила сидеть, закутавшись в плед. И кровать, и кресло, и плед на месте, а тебя уже нет. И никогда я тебя уже не увижу, не обниму. Трудно мне одному. Я места себе не нахожу. Я не могу пережить твоего отсутствия. Я лягу в могилу вместе с тобой.
- Виктор, опомнись! - одёрнула его тёща. - Когда мы скорбим и призываем смерть, мы не доставляем радости нашей покойной Светочке. Подумай, кто детей ваших воспитывать будет?
- Дети вырастут и поймут меня. Станут гордиться тем, что я не смог жить без своей возлюбленной.
- Твоя жена огорчится, встретив тебя на том свете. Она ведь любила тебя и, умирая, была уверена, что ты воспитаешь ваших общих детей.
- Дети вырастут...
- Да не вырастут дети, - закричала она, - если вслед за матерью умрёт и отец. Да и кому нужны сироты? Опомнись! Они проклянут тебя в детском доме!
- Что вы говорите?
- Это ты что такое говоришь? Если тебе судьба собственных детей безразлична, думаешь, их чужие люди обласкают и согреют, - чёрта с два.
Эти слова Виктора привели было в чувство. Но он тот час отыгрался на родителях.
- А вы зачем пришли? - закричал он на мать и отца. - Вы её ненавидели.
- Мы пришли прощенье попросить у покойной, - спокойным голосом ответила ему тётя Валя.
- Когда я попал в аварию и нуждался в операции, врачи, ссылаясь на нехватку донорской крови, просили, чтобы родственники сдали по четыреста грамм юшки. Помните? Вот Колька предложил свою. Но он тогда сильно пил, и у него не кровь, а водка по жилам текла. Врачи такую не приняли б. Я просил тебя, просил отца - вы кровь не сдали. А Светку не просил, но она, узнав стороной, в чём нужда, сдала четыреста грамм своей крови. И как мне после этого к вам относиться и как к жене? К тому же и до свадьбы и после свадьбы ты с отцом мне звонила каждый день, якобы узнать, как дела, и уже после двух-трёх ничего не значащих фраз начинала говорить, что жена мне не пара. Так и толдычила: «Иди, разведись». Отец тебе вторил: «Ты у неё не первый и будешь не последним». Не пойму, зачем вам нужно было всё это мне говорить. А теперь, как ни в чём не бывало, пришли на похороны, просить у покойницы прощения. Сами её в гроб уложили, а теперь говорите: «Прости нас». Света мне не говорила, но я точно знаю, что в моё отсутствие и звонили ей и приходили-разговаривали, доводя её до слёз, до истерики. Как могли, истязали морально и физически, а теперь «прости». И как у вас всё это вместе уживается. Нарядились в траур, с цветами пришли. Идите прочь.
Вмешался Виталик, близкий друг брата. Он сказал:
- Что ты, Витя! Нельзя с родителями так говорить.
- Они мне не родители.
- В тебе говорит горе. Успокойся. Перед гробом любимой жены прости родителям их нелюбовь. Дай им прощенье у покойной попросить. Им самим уже недолго осталось жить. Прости их.
Брат на плече Виталика заплакал.
На поминках, как и на дне рождения, всё те же люди пили, ели, веселились. Рассказывали анекдоты, пели песни, танцевали.
- Где гусли-самоплясы?
Толстяку подали гитару и он снова заиграл цыганочку. Из-за стола снова поднялся цыган и заплясал.
Брат словно оправдываясь, сказал:
- Понимаешь, трудно мне одному.
- А среди них веселей? - упрекнул его я.
Виктор ничего не ответил. Я вышел из комнаты и решил спрятаться на кухне.
Там за столиком сидел дедушка Светланы, у плиты кашеварила её бабушка. Я, всё ещё не решаясь уйти, сел на свободный табурет. Старушка поставила передо мной тарелку с горячими щами. Я поблагодарил, но отказался.
Уминая мои щи, старик с расстановкой заговорил:
- Не будешь жрать.., - он забыл, что хотел сказать и, ожидая подсказки, взглянул на меня.
- Протянешь ноги? - предположил я.
- Не покакаешь, - наставительно закончил фразу дед и лицо его просияло.
- Это правда, - согласился я, не зная о чём ещё можно было с ним  говорить.
- Слушай, - поднося ко рту ложку, поинтересовался старик, - Скажи, пожалуйста. Откровенно. Тебе делали клизму?
- Пока бог миловал.
- А интересно, Ельцину ставят клизму?
- Странные у вас интересы, - ответил я и, попрощавшись со стариками, пошёл домой.
Ночью позвонил брат, жаловался на гостей.
- Ты оказался прав, это всё скоты неблагодарные. Я, дурак, собрал их, кормил, поил водкой. А они же меня в смерти жены и обвинили. Это вместо слов сострадания и благодарности.
Я как мог, утешал его. Брат убивался, говорил, что без жены жизнь не мила.  И вдруг ни с того ни с сего признался:
- Ходил стричься к соседке. Она разделась и принялась меня целовать. Я вырвался и убежал.
- Скоро с ней спать станешь.
- Ты что с ума сошёл? У меня жена только что умерла, ещё супружеское ложе не остыло.
Прошла неделя. Прибежал взволнованный брат.
- Ты что, колдун? Откуда ты знал, что она меня в постель уложит? Пришла сегодня в гости с бутылкой водки и копчёной курицей. Помянули жену, а потом она этак серьёзно говорит: «Давай-ка я тебя Витя по-женски утешу». Разделась, меня раздела, а там уж всё случилось само собой. Но ты-то откуда знал?
Прошла ещё одна неделя. Пришёл брат, зрачки расширены, блаженная улыбка.
- Поздравь меня, я, кажется, влюбился и скоро женюсь.
- Сорок дней ещё не прошло, как ты жену похоронил.
- Всё это предрассудки.
- Не торопись жениться, не смеши людей.
- Да ну тебя. Ты всегда был циником и пессимистом.
Прошло ещё два дня. Виктор заявился промокшим до нитки. Оказывается, выслеживал соседку под дождём. На нём не было лица.
- Ты всё-таки колдун. Я её застал с другим мужиком, гуляла с ним в парке под его зонтиком. А я её любил, жениться хотел. Чудовище.
Прошло ещё три дня. Брат прибежал с утра пораньше в спортивном костюме. Самодовольный, уверенный.
- Это был её дядя. Она святая, а я ревнивый осёл. Решено. Сегодня же сделаю ей предложение.
На следующий день он заявился мрачнее тучи.
- Слушай, оказывается, она гадюка. Говорит: «Спасибо за предложение руки и сердца, но я вас недостойна. Мне нужно окончить институт, да и как на это посмотрят ваши дети. Одним словом, мой твёрдый ответ - нет». О, женщины, вам имя вероломство!
Через день брат снова заявился счастливый.
- Ночь у неё провёл, она меня утешала. Глупенькая, считает себя недостойной. Просила дать ей время подумать.
- Если до свадьбы она тебя так изводит, что будет после того, как вы запишитесь.
- Я её люблю и с ней чувствую себя молодым. Двенадцать подвигов Геракла можно совершить ради этой девушки. Сто пар железных башмаков сносить. Бог знает, что ещё сделать. Это не женщина, а подарок судьбы. Такая женщина готова на самопожертвование. Вот как она меня любит.
- Ты уж тогда ко мне через день с докладами не бегай.
- Ах, вот ты как! Я с тобой по-родственному советуюсь. К кому же идти мне за советом?
Через месяц снова заявился Витька.
- Можно поздравить? - поинтересовался я.
- Она вышла замуж за того самого мужика, с которым я её в парке видел, - спокойно и рассудительно говорил брат, - И оказалось, никакой он ей не дядя, а декан из её института. Слушай, вот о чём я подумал. Я же известный артист, чёрт побери! В глазах публики - бог! А хотел жениться на смертной женщине. Это было какое-то затмение.

19.05.2025 год.


Здесь и сейчас

В темную подворотню, с целью облегчиться, забежали два приятеля. Расстегивая штаны, один другому говорил:
- Запомни, Филькин, настоящего не существует. Есть только прошлое и будущее. Точка.
Он так и не успел до конца справиться с пуговицами, когда почувствовал нож, приставленный к горлу. Стоявший за его спиной грабитель, с интонацией школьного учителя, ему на это заметил:
- Точку ставить пока воздержимся. Если будете вести себя смирно, ограничимся запятой.
Приятель Филькина почувствовал, как чьи-то проворные руки чистят его карманы. Он непроизвольно испортил воздух.
- То-то же, - засмеялся грабитель. – Действительность любого фантазера заставит себя уважать. От Настоящего ещё никто никогда не уходил. Стой, как стоишь. Одно неосторожное движение, и ни прошлого, ни будущего у тебя не будет.
Когда грабители убежали, приятель Филькина смог выдавить из себя только одно:
- Кажется, я обмочился.

2009 г.


Здравая мысль

- Я хотел бы поговорить с тобой о возвышенном, - сказал студент Кротов студенту Дорофееву.
- Пойдем в столовую, - предложил Дорофеев. - За обедом и поговорим.
- Смеёшься. Какие могут быть возвышенные речи, если ты уплетаешь котлеты. Лопая, можно трепаться только о пустом.
- Мы с тобой о возвышенном можем говорить сколько угодно. Но согласись, разговорами скотинку не накормишь. Я имею в виду животную составляющую человека, то есть нас с тобой. Язык наш устроен так, что конечно, любит поговорить. Но ещё больше любит, когда на него что-нибудь вкусненькое положат. И потом, что-то не встречал я охотников говорить о возвышенном на голодный желудок. Голодные только и делают, что вспоминают, когда и сколько пельмешек и сосисок съели. Им не до любви, не до сострадания. Голодный человек, как правило, злой. Пойдем обедать. Начнём трепаться о пустом, а там, глядишь, и на возвышенные темы выйдем.


Знакомая

Попал я как-то в новую компанию, и подошла ко мне для знакомства очередная парочка, муж с женой.
- Будем знакомы, - сказал муж и представил себя и супругу. – Меня зовут Геннадий, а это Валерия, моя вторая половина. Не самая лучшая, надо заметить, а если уж говорить  не лукавя, то это та самая свинья, которая всегда грязь  найдет.
- Это он про мой веселый нрав, - спокойно пояснила Валерия и тут же, при муже и гостях,  недвусмысленно мне подмигнула.
Я смутился.
- Не церемоньтесь, - успокоил меня ее муж, - она все равно в штаны к вам залезет. Здесь нет ни одного смертного, с кем бы она  не переспала.
- Ох, Генка, не предвосхищай событий, а вдруг товарищ бессмертный, - шутила Валерия, все больше и больше смущая меня своей развязностью и кокетством.
-  Это в смысле «Кощей»? – хохотнул Геннадий и, заметив приятеля, оставил нас.
Я стоял в оцепенении и не знал, как на все это реагировать. К подобной свободе в общении с малознакомыми людьми я не привык.
Пророчества Геннадия стали сбываться уже за столом, а то, что я не «бессмертный», она мне объяснила той же ночью.
Затем встречались еще пару раз; она просила, чтобы я отвел ее в Храм. Грехи замаливать намеревалась. Но поход в церковь, начавшийся с милостыни нищим, закончился покупкой свечей и водружением их перед  иконами. На большее ее не хватило. Ни исповедаться, ни службу отстоять она не захотела.
Сказала: «Как-нибудь в другой раз».
И мы поехали развратничать, ко мне на квартиру.
- Мой муж милиционер, а я бывшая валютная проститутка, теперь домохозяйка, - говорила Валерия, когда мы гуляли с ней по Ботаническому саду.
- Сотрудники, как правило, на учителях или на врачах женятся, - сказал я.
- Да. Точно. Нижние чины, а мой-то давно уже не «мальчик». По молодости лет и у него была жена «дохтурша», ходила в белом халате не только на работе, но и дома.
И постоянно его пичкала таблетками. Да, и то сказать, ты прав, по образованию я - учительница. Педагогический, в свое время заканчивала. Ну, а потом понеслось. А сказать точнее,  понеслась Валерка по «кочкам».
Генка тогда меня спас, из трясины  вытащил. Я за это ему всегда, по гроб жизни буду верна  и благодарна. Он потому так легко и относится к моим интрижкам, что знает - в душе, в сердце своем, я всегда с ним. Ведь он же у меня единственный.
«Ну», - думаю, - «и живи с мужем, раз у вас такая идиллия».
Перестал с ней встречаться, а потом узнал от общих знакомых, что и у «единственного» запас терпения кончается. Стрелял Геннадий в нее из своего табельного оружия, лежит Валерия в реанимации. В нее стрелял и в очередного «смертного». Жену покалечил, «смертного» убил.
А ведь и я мог оказаться на месте последнего.

2000 г.


И совесть чиста

Два года назад капризы погоды и произвол коммунальных служб меня чуть было в могилу не свели. В начале мая отключили отопление в доме и вдруг ударили морозы. Морозы небольшие, но нетопленный дом даже в малый мороз становится непригодным для жилья. Одним словом, три дня я сильно мёрз. Не успел, как следует, в себя прийти, в начале июля отключили горячую воду на десять дней. А на улице жара тропическая тридцать пять градусов. Пот лил ручьём, а ополоснуться возможности не было, - в кране вода ледяная. Открыть ночью окна, проветрить, нельзя, - у меня две кошки, живу на девятом этаже. Выпрыгнут, разобьются. Воздух в квартиру поступает через узкие оконные щёлочки с ограничителем. Поэтому, когда на улице тридцать пять, в моей квартире все сорок и влажность большая, душно. Одним словом, обострились хронические болезни, кошек я на время отдал сестре, а сам две недели пролежал в городской больнице.
Возвращаясь домой через парк, обратил внимание на плачущую женщину. Она сидела на скамейке и носовым платком вытирала слёзы, обильно катившиеся по щекам. Рядом с ней примостились загорелые работники озеленения в оранжевых жилетах. Тут же, на подстриженном газоне, лежали бензокосилки. Стояла канистра с горючим и пластиковый мешок с собранными алюминиевыми банками. Работяги выпивали, не обращая внимания на всхлипы соседки по скамейке. Я же мимо пройти не смог. Подошёл, поинтересовался, что случилось, не нужна ли помощь. Женщина заплакала ещё сильней. Озеленители, взяв бензокосилки, канистру и мешок, от греха подальше ретировались. У меня появилась возможность сесть рядом с ней и предложить воды из бутылки, которую ношу с собой. Сделав три глотка, женщина пришла в себя. Я тоже попил воды и убрал бутылочку в сумку. Какое-то время сидели молча.
Это была интересная, со вкусом одетая дама, лет сорока. Поскольку она успокоилась, мне следовало бы встать и уйти, но вместо этого я поинтересовался:
- У вас горе?
Она повернулась ко мне и заговорила так, словно мы были самые что ни на есть близкие, родные люди, у которых не может быть секретов.
- Я плохая мать, - уверяла меня женщина проникновенным голосом, - Распущенная, дрянная, недостойная жить на свете. 
- С этого места подробнее, - пытаясь серьёзный разговор перевести в шутку, попросил я.
- Понимаете, меня домогается зять, не даёт шагу ступить. Дочь уходит на службу, мы с ним остаёмся дома вдвоём. Костя временно без работы. Лето жаркое, в квартире душно, и взял он моду ходить по квартире голышом. Я ему сделала замечание, сказала: «Константин, вы смущаете меня своим видом». А он, вместо того, чтобы прислушаться к моим словам и прикрыться, ответил: «Значит вам, Любовь Львовна, всё ещё хочется мужчину. Это хорошо. Это о вас говорит, как о настоящей женщине. А дочке вашей я уже неинтересен». Я знаю, что всё это не так, что Юлька любит его, но промолчала. А ещё я поймала себя на мысли, что мне приятно было слышать слова «о настоящей женщине», которой я являюсь в глазах симпатичного, приятного мне молодого человека. Дальше - больше. Стал мне Костик знаки внимания оказывать. Делать комплименты, хвалить стряпню. Я сначала думала, всё это из уважения. Принимала, как должное. А теперь, оставив условности, он прямым текстом объясняется мне в любви. Стоит на коленях, просит, чтобы я стала его. Тут ещё случилось происшествие. Поехали мы в лес, пекли в углях картошку, завёрнутую в фольгу. И каким-то непонятным образом в этих углях оказалась металлическая труба. Я хорошо видела, что она накалилась докрасна. Костя её большой палкой выкатил из костра, убрал. И словно чёрт меня дёрнул взять в руки эту трубу. Обожгла ладони. Пузырями покрылись. Неделю не могла себя обслуживать. Прошу дочь: «Юля, подмой меня». В ответ слышу: «Отстань». Не грубо, с юмором, но лучше б уж грубо. Я к тому, что целую неделю, пока руки были в бинтах, Костик меня и кормил, и поил, и, прошу прощения за подробности, попу подтирал и подмывал. Я сначала краснела, плакала, не спала по ночам, но он всё это делал деликатно, без всякого намёка на эротизм. У него есть опыт в таких делах. Сразу после школы он работал в больнице санитаром, подмывал старичков и старушек, что обслуживать себя не могли. Как говорится, «руки помнят». Костя и продукты покупал, и готовил, и посуду мыл. И такой деликатный, заботливый был. Всё это время он о чувствах своих помалкивал, чтобы меня не смущать. А теперь, как я выздоровела, взялся опять за своё. Я не знаю, что делать. Я ведь не железная. Пять лет, как вдова и ни кого к себе не подпускала. А тут... Костя - мужчина видный, с чёрными усами, с бородкой по современной моде, голос - баритональный бас. Мне нравятся мужчины с красивыми, низкими голосами. У мужа-то голос был противный, писклявый.
И вот я стала замечать, что со мной стали происходить перемены. Стала следить за внешним видом, каждый день менять наряды, покупать обновки. Что себя обманывать, я люблю Костю. Но ведь и дочь моя его любит. Что делать? Как быть? Разрываюсь на части. Пока держусь, но каждый новый день для меня несёт испытание. Чувствую, надолго меня не хватит. Я могу проявить слабость, и он добьётся своего. А как потом жить? Во-первых, от дочки не скроешь, она всё узнает. А во-вторых, я детский писатель Любовь Львовна Пистонова. Пишу добрые, честные, искренние книги. А если случится то, что не должно случиться, то какая уж тут честность и искренность. Будет сплошное двоедушие. Стану сначала обманывать себя, а потом и их, своих читателей. Они сразу это заметят.
Юля с Костей официально не зарегистрированы. Сейчас такое поветрие, почти все молодые люди так живут. Детей рожать не торопятся. И потом, я дочку предупреждала, говорила: «Тебе Костя не простит, что ты не пустила его учиться на врача». Она только смеётся, отмахивается. Говорит: «Кому сегодня нужен диплом? Только неудачникам. Высшее образование сейчас - это чистая профанация и пустая трата денег. Как-нибудь и так проживём». Частично я с ней согласна, но всё же, не получив специальных медицинских знаний, человек не может стать врачом. А Костя часто мне говорил, что спит и видит себя хирургом. Работа у Юли «купи-продай». Что-то оптом покупает, делает наценку и продаёт. Это у неё хорошо получается. Но ведь всю жизнь не будешь этим заниматься. Это же не ремесло, а спекуляция. Говоря попросту, - некрасивое дело. Неблагородное занятие. Бог с ним, с благородством, но это ещё и опасно. Не у тех купила, не тому продала. Однажды, к нам заявились с претензиями такие рожи, что у меня до сих пор от воспоминаний мороз по коже идёт.
И в кого она такая пошла? Я литератор, отец её был живописцем. Стяжателей ни у меня, ни у него в роду не было, а она - спекулянт. Говорит: «Наш век - торгаш, а я дочь своего времени». Я это всё к чему так подробно рассказываю? У дочки выработалась психология эгоистки. «Брать», «моё», «только я», «на всех плевать». Не подходят они с Костей друг другу. Он хотел людей лечить, то есть отдавать. Я тоже всю жизнь отдаю. Мы в этом смысле с ним похожи. Это я не к тому, чтобы в ваших глазах себя оправдать, обелить. Я говорю то, что есть. И мой жизненный опыт подсказывает, что рано или поздно они разойдутся. Но я не желаю, не хочу сделаться причиной их размолвки, так как люблю и её и его.
Опять же, не в деньгах дело. Я Юльке говорила, что если у неё  «все средства в деле», то я готова оплатить обучение Константина. Дать свои деньги, не хватит - перезанять, найти. Но проблема оказалась глубже, чем я думала. Юля в принципе не хочет, чтобы Костя учился. То ли ревнует к возможным соперницам на курсе, но это глупо. А возможно, ей нравится сложившееся положение, где в их тандеме она считает себя первым номером, а его вторым. Но так позиционировать себя с мужчиной вдвойне недальновидно. Тем более с таким гордым и амбициозным, как Константин. Боюсь, в этом смысле я стала для дочери примером. Мой покойный муж, простите за грубость, был тряпкой и подкаблучником. Говорят, талант - это, прежде всего, характер. У меня другое мнение, я считаю, что талант всего-навсего дар божий и достаётся он разным людям. В том числе и совершенно бесхребетным.
Моему покойному супругу вовсе не следовало бы семью заводить. После бракосочетания все заботы по дому он с чистым сердцем переложил на мои хрупкие плечи. Устранился от всех обязанностей, жил в своей башне из слоновьей кости, занимаясь «чистым искусством» и больше знать ничего не желал. Хотя «чистыми» его живописные произведения я бы с большой натяжкой назвала. Проглядывалась во всех его работах тяжёлая душевная болезнь. Сейчас появилось в лексиконе слово «фэнтези», по-русски - сатанизм, сумасшествие. Вот у него в картинах это «фэнтези» было уже тогда, при советской власти. Официально он рисовал разрешённые вещи. А неофициально - всех этих чертей с рогами и хвостами, целующихся раздвоенными языками. И продавал всю эту мерзость людям с определённой ориентацией за большие деньги. Он гордился тем, что хорошо содержит семью. Называл себя рыцарем. В том смысле, что в средневековье для защиты замка, потомства и дамы сердца, рыцарю необходимы были доспехи, конь, щит и меч, а теперь всё это заменили деньги. Боюсь, дочка эти отцовские бредни восприняла всерьёз и сама решила заделаться рыцарем современной эпохи. Но ставка на деньги всегда плохо заканчивается.
Простите меня за многословие и интимные подробности. Подчас незнакомому человеку расскажешь больше, чем священнику на исповеди. Я вижу, вы добрый человек. Глаза у вас мудрые, понимающие. Посоветуйте, что делать?
- А почему Константин живёт у вас? - вопросом на вопрос ответил я, - Он что, иногородний?
- Нет. Ну, что вы. У него отдельная однокомнатная квартира на Рублёвском шоссе. Они её сдают за кругленькую сумму.
- Вы просили совета, вот вам совет. Гоните молодых туда, в эту самую квартиру. Пусть там живут, вдвоём.
- И всё? Больше ничего не посоветуете?
- И молитесь Богу, чтобы всё закончилось хорошо.
Мне показалось, что женщине не понравилось моё предложение, но она промолчала.
Через два года встретил я Любовь Львовну в торговом центре «Океания». Она выглядела помолодевшей, узнала меня, обрадовалась, отвела в сторону и рассказала, чем дело кончилось.
Как ни странно, Пистонова послушалась моего совета и спровадила молодых жить в квартиру на Рублёвском шоссе. Дочка обиделась на мать, полгода не звонила, а затем сама приехала, худая, дёрганная. И случился у них такой разговор.
- Как Костик? - поинтересовалась Любовь Львовна.
- Костя начал беспробудно пить, - ошарашила родительницу Юля, -   характер у него изменился в худшую сторону. Он сделался конфликтным, нетерпимым. Придирается к каждой мелочи. Всё, что раньше ему во мне нравилось, теперь ненавистно. В разговоре использует исключительно нецензурную лексику. Сегодня я с особой ясностью поняла, что не люблю его и никогда не любила. Но что теперь поделаешь. Придётся мучиться, проживая вместе с конченным алкоголиком. Изменить уже ничего нельзя. У меня нет сил. Я не знаю, как избавиться от него, как развязать этот узел.
Пистонова как могла, утешила дочь, но вместо того, чтобы расстроиться, обрадовалась.
Любовь Львовна созвонилась с Костей, они встретились и совместными усилиями развязали узел.
Юля живёт теперь в квартире матери с партнером по бизнесу. Костя с Любовью Львовной зарегистрировали законный брак и обитают на Рублёвском шоссе. Константин поступил в медицинский институт, его супруга на шестом месяце беременности.
- И совесть моя чиста, - словно оправдываясь, резюмировала Пистонова.

5.07.2024 г.


Из разного теста

Решил сегодня на Егорьевский автобус не спешить, а ехать на Глуховском. Он тоже сквозной, идёт через Медынь прямо до Малоярославца, а там и электричка на Москву. Главное, идёт он позже, можно дольше поспать и размером Глуховский значительно вместительней. Егорьевский - маленький автобус «ПАЗ», двадцать три сидячих места. И бывает обидно. Встал ни свет ни заря, пришёл загодя на остановку, а автобус проходит мимо, так как набит людьми под завязку.
Несмотря на то, что вышел из деревни позже, ноги о высокую росистую траву намочил по самые колени. Пока шёл три километра по лесной дороге от Пирово до Фёдоровки на остановку, брюки под солнышком просохли.
Ожидая автобус, невольно залюбовался пейзажем, открывшемся перед глазами, сразу за дорогой. Взору предстало зелёное поле, пасущееся стадо коров, очертания дальнего леса и высокое синее небо над всем этим великолепием.
Разговорился с подошедшим ко мне пастухом дядей Мишей Брянцем. Он был тоже из Пирово, но продал дом дачникам-москвичам и перебрался на Фёдоровку.
- В Москву, к семье? - поинтересовался дядя Миша.
- А куда денешься, - поглядывая, не идёт ли автобус, ответил я.
- У меня тоже первая жена была москвичка. Звали Ирина Власова, - закуривая папиросу, сказал Брянец.
- Не сошлись характерами? - попробовал угадать я причину разрыва отношений.
 - У меня с первой женой была полная гармония. Любили друг друга, ладили и в быту, и в постели. Что называется, хорошо нам было и днём, и ночью. Люди разводятся не только потому, что не сошлись характерами. Штука в том, что она была закоренелой урбанисткой. Кроме города ничего знать не хотела. А я деревенский. В деревне родился, в деревне крестился, в деревне прошло моё детство и юность. И все преимущества деревенской жизни я смог оценить, только пожив пять с лишним лет в городе. Я по лимиту тогда устроился на завод «ЗИЛ», там с ней и познакомился. Работал на сборке, а она в отделе технического контроля. И только то, что была она фанатично предана городскому образу жизни, стало непреодолимым препятствием нашему семейному счастью.
Сразу после свадьбы повёз я её в деревню. Сначала, как мне показалось, ей всё нравилось. Не успели приехать, было раннее утро, она потянула меня на речку. Речка, ты знаешь, у нас мелкая, но из-за множества ключей, ледянющая. К тому же за ночь вода остыла. Я Ирку предупредил, но она меня не послушала. Полезла в воду, поплавала там по-собачьи. И тут же, посинев от холода, выбралась на берег. Сидела, закутавшись махровым полотенцем и дрожала. Потом солнце поднялось, согрелась. Стала загорать и обгорела, до тела невозможно было дотронуться. Пришлось ей спину сметаной мазать. Хотел ей показать закат, у нас хороший вид с горы, говорит, комары заели. Пошли домой, там над обеденным столом мухи летают, мотыльки кружат вокруг лампы. Ночью паук с потолка на паутине спустился ей прямо на лицо. Визжать стала, я проснулся, не пойму, в чём дело. Мне кажется, это ей приснилось или показалось, но я не решился разубеждать. Еле успокоилась, заснули. Среди ночи я проснулся. От полной луны в комнате светло, как днём. Вижу, по столу бродит крысёнок. Встал на задние лапки, свалил пустой пакет из-под кефира и то, что вытекло, язычком слизал. Думаю, хоть бы жена не проснулась, а то ещё умрёт от разрыва сердца.
Гулять по лесам и полям Ирка отказалась наотрез. «В лесу клещи, в полях змеи». Коров боялась. Молоко парное - пить ей страшно. Вбила в голову, что употребляя «сырое молоко» она может заболеть бруцеллёзом, туберкулёзом и даже сибирской язвой. Пение петуха её раздражало. Не давал, видишь ли, ей спать. Куры не такие, как на картинках, грязные. Сырые яйца пить брезговала. А потом, был август месяц, зарядили проливные дожди. Лили и днём, и ночью. В доме, как оказалось, крыша прохудилась. Ночью спали под звон капель, падавших с потолка в подставленные ёмкости. Днём сидели в доме, смотрели в окно. А как стали уезжать, по известному закону подлости, выглянуло солнце. Ну, что ты будешь делать.
В Москве жили в доме из бетона, в спальном районе, где одинаковые дома стоят, тесно прижавшись друг к другу. В городе я сходил с ума. Снилось, как мы с Колькой Макеевым неспешно тянем бредень по нашей речке. Как я хожу по лесу, собирая грибы. Снилось высокое деревенское небо. Жаворонок, зависший над полем, поющий свою волшебную песню. В городской квартире жил у нас серый в чёрную полосочку кот Барсик. Добрый, ласковый. В клетке сидел попугай, отзывавшийся на кличку Крендель. Весёлый, неунывающий. Мне бы хоть чуточку его оптимизма. Я изнывал, живя в Москве. Словно отбывал срок в тюрьме. Столица большая, но я её всю исходил. Мне она надоела. Концертный зал Чайковского, театры, цирк, стадион «Динамо». Бывало, иду по улице Горького, так тогда Тверская называлась. Людей много, но все чужие, незнакомые. Я сначала по привычке здоровался со всеми. Жена за меня краснела. А люди, которых я приветствовал, поглядывали на меня, как на дурачка. Не знаю, как сейчас, но когда я жил в Москве, радушие не приветствовалось, доходило до кулаков. Улыбнёшься встречному, а он: «Ты это чего надо мной смеёшься?». И в драку. И потом, в городе, куда не пойди - везде камень, стекло, бетон. Дышать нечем от автомобильных выхлопов. Под ногами асфальт, задерёшь голову - неба не видно. Вода хлоркой пахнет. Соскучился я по чистой, колодезной или родниковой воде. В метро давка. Люди суетятся, торопятся. Глаза беспокойные, выражение лиц неприветливое. Я страдал. Особенно было тяжело возвращаться с работы в спальный район. Ощущал себя бескрылой пчелой, забирающейся в каменный улей. Пять лет мы с женой прожили, и я Ирке честно признался, что в городе жить не могу. А она плакала, но за мной в деревню не поехала. Вот и расстались. А так - душа человек, мне с ней было хорошо. С Машкой, с которой живу сейчас, много хуже. Но она своя - деревенская. Мы из одного теста.

16.03.2025 год


Издержки  профессии

Гинеколог Сергей Ксенофонтович Лобков приехал в родное село хоронить отца. Избежать неприятных разговоров с односельчанами не удалось.
На поминках он напился, вышел посидеть, покурить на скамеечку у дома и к нему подсел сосед, Кузьма Иванович, давний друг отца. У них завязался разговор.
- Ксенофонт говорил мне, что у тебя специальность бесстыжая, - начал дядя Кузьма. - Бабам под юбки заглядаешь, да с них же за это деньжищу дерёшь.
- Стыдно Вам, Кузьма Иванович, такие вещи говорить. - стал оправдываться Лобков. - Начнём с того, что деньжищ  не платят, в пору нищенствовать идти.
-  Знать, тебе и деньги не важны, лишь бы только под юбку  заглянуть?
- Да, зачем мне под юбки заглядывать? Честное слово. Юбки снимаются и женщины, конечно только в медицинском аспекте, показывают то, о чём вы с таким вожделением говорите.
- Да, что ты? Не брешешь? Вот бабы. Ни стыда, ни совести. А я ведь всегда знал, что город до добра не доведёт.
- Вы, наверное, не понимаете, что я врач, что есть женские болезни. Я не от большого удовольствия этим занимаюсь.
-  Ну, хоть не врёшь.
-  В каком смысле?
- В прямом. Признался, что хоть и не большое удовольствие, но получаешь.
- Да, у Вас какая-то склонность, дядя Кузьма, всё шиворот на выворот переиначивать.
- Ладно, ты только на меня не сердись. Давай, объясни мне свою работу по- своему.
Забыв о том, что перед ним сидит семидесятилетний дед, который всю  сознательную жизнь пахал и сеял, Лобков стал ему толковать про эрозию шейки матки, про непроходимость фалопиевых  труб. Кузьма Иванович слушал его и дивился.
- Это значит, у бабы там трубы?
- Да. Две.
- Скажи, пожалуйста. Жизнь прожил и не знал. И эти трубы значит, подвержены каррозии. Они что же, железные, что ли?
- Да, нет. Всё намного сложней.
- Знаешь, Сергунька, ты умника из себя не строй. Понял я тебя насквозь. Ты, значит, эти сказки рассказываешь бабам, дескать, у вас там две трубы и они проржавели, засорились, вот у вас и непроходимость. Давайте-ка, задирайте юбку повыше, сейчас я эти засоры прочищу. Сначала одну трубу хорошенько прочищу, затем другую, а по-нашему, по-простому, говоря - два захода сделаю. Ведь так, Сергуня? И не верти ты хвостом перед односельчанами.
- Если бы, Кузьма Иванович, Вы не состояли с отцом в крепчайшей дружбе...
- Ну, не сердись. Я об этом, то есть о том, что раскусил тебя, ни единой душе не скажу. Ты, вот послушай-ка, мои собственные наблюдения. Они тебе в твоей работе огромную службу сослужат. Как, это по-городскому? Помощь, значит, великую окажут. Я, например, сделал такое наблюдение. Если, баба курит, то значит она и сосит. Твоя жена как? Курит?
- Так... Ведь... Это... Как Вам сказать?
- Ну, что ты всё «Вы» да «Вы». Давай-ка, на «Ты». Тебе сколько годков?
- Пятьдесят пять.
- А выглядишь на все девяносто. Так, что давай, по-простому, без городского притворства. Я ещё оченно не уважаю, когда бабы жвачку жуют. Еле сдерживаюсь, чтоб не ударить и придумал для себя утешение. Смотрю на которую, что жвачку жуёт и представляю, что это она, значит, у меня сосит. И знаеш, сразу на душе хорошо делается, куда только злоба деётся.
- У меня, сомнение насчёт сигарет.
- Это ты даже не спорь со мной. Это точно. Той бабе, что курит, всё равно, что сосить. Фильтер у сигареты или «лакомку». А вообще, я тебе открою по секрету. Это страшная болезнь и называется она «минет». Хотя, что я тебе говорю ты же сам по этому делу доктор. Ой, какой же разврат из этого города пошёл, всё село испакостилось. Как вы это по-учёному говорите - возвратилось. Возвратилось, как я это, значит, понимаю, к обезьяньему образу жизни. Это, что же, Сергунь, получается? Как в обезьяньей стае, с кем хочу, значит, с тем и трусь? Ужас, что такое. Ты анекдот этот знаешь?
- Какой?
- Брат, значит, родной сестре, говорит: «А ты в постели лучше матери». А она ему, значит, коза,  отвечает: «Я знаю, мне и отец об этом говорил». Раньше над этим смеялись, а теперь так вот жить стали. Стыдобища.
- Ну, до этого, наверное, ещё не дошли.
- Дошли, Серёженька, дошли. Прямо-таки дорвались. Переселилась к нам из города семейка одна, голышом на речке загорают. Так эти наверняка такой жизнью живут.
- Откуда такая уверенность, дядя Кузьма?
- Да, я к ним подлёг на берегу и подслушал. Равно, как в анекдотце, брат сестре говорил: «Это у тебя даже лучше, чем у матери получается». Так и сказал.
- Может, он имел в виду что-то другое? Корову доить, или суп варить?
- Да? Ты думаешь? Голые люди лежат на берегу и говорят о том, как лучше корову доить?
- А многие теперь загорают голышом. Поветрие такое. Нудистами зовутся.
- Ой, точно. Правильно ты подметил. Они и есть. Ты только знаешь, Сергунь, так громко матом не ругайся. Здесь слышимость хорошая. У вас, у городских, конечно, свои законы. Но, всё же похороны, такой день, надо уважение иметь.
Тут из избы вышла жена гинеколога Кира Владимировна и подходя к скамейке, где секретничали её муж и дядя Кузьма, закурила. Кузьма Иванович посмотрел на неё, а затем, как-то странно и ехидно улыбаясь, на Сергея Ксенофонтовича.
- А ну, немедленно погаси сигарету, - не помня себя от ярости, закричал на неё врач.
Кира Владимировна, на которую муж за всю их совместную жизнь ни разу не повысил голоса, поняла, что нарушила какие то неписаные законы и тут же послушно потушила сигарету. После чего достала и стала жевать мятную жвачку, конечно, только из тех соображений, чтобы, вернувшись в дом, от неё не исходило табачного духа.
Кузьма Иванович смотрел на неё своими похотливыми глазками, и Сергею Ксенофонтовичу было ясно, что тот себе воображает. Кира Владимировна так нервно и так страстно мусолила  жвачку, что в помутившемся от водки и глупых разговоров, рассудке врача стали клубиться  подозрительные мысли.
«Она  слышала, о чём мы говорили, - решил он, - да и как не слышать, лавочка у дома, в двух шагах. Сколько помню, никогда не жевала жвачку. Это она старику намёки подаёт. Вон, как смотрит на него. А старик на неё. А я, говорит, на девяносто лет выгляжу. Может оно и так, но ведь она же мне пока ещё жена. Зачем же так явно и бесстыдно изменять».
Необъяснимая злоба овладела  гинекологом. Неожиданно для всех и, прежде всего для самого себя, он встал и с размаху отвесил жене оплеуху.
На следующее утро, проснувшись до зари, Сергей Ксенофонтович понял, что ему как можно скорее нужно бежать из села. Жена, с синяком под глазом, давно уже сидела одетая, и не понимая в чём её вина, послушно ждала пробуждения мужа. Не завтракая, ни с кем не прощаясь, они спешно покинули отчий дом.
Через месяц Сергей Ксенофонтович получил от матери письмо. Из письма  узнал, что Кузьма Иванович распустил по селу слух о том, что жена его, Кира Владимировна, больна  неизлечимой болезнью под названием «минет». И, что  сам он, врач и светило науки, не в силах спасти её от этого страшного недуга.
Увидев мужа позеленевшим, Кира Владимировна поинтересовалась, в чём дело, о чём пишет мать.
- Издержки профессии, - обречённо сказал Сергей Ксенофонтович, разрывая письмо и понимая, что в отчий дом ему дорога заказана.

2001 г.


Инстинкт

Последний поезд со станции метро «Александровский сад» отправился в путь в начале второго часа ночи. Вместе со мной в вагоне ехало семь пассажиров. Мужчины разного возраста, да семейная пара, со спящим ребёнком на руках у отца. Все погружены в свои мысли, расслаблены. Развалились на сиденьях, позёвывали.
На «Арбатской» в вагон вошла молодая, празднично одетая женщина и все сразу подобрались. Пока поезд стоял на станции, женщина не пустила пытавшегося сесть вместе с ней провожатого и грубо ему сказала:
- Егор Игнатьевич, идите к жене! Посадили в вагон, спасибо. Дальше доеду сама. Меня муж на «Молодёжной» встречает.
Егор Игнатьевич в молодости может и был «ходоком», но запал у него кончился. По инерции ещё волочился за хорошенькими дамами, но их не обманешь. Они видят, что ты ни рыба ни мясо и гонят безжалостно прочь. А он и рад стараться. Сделал попытку, не получилось. Ну, что ж. Стоял на перроне, послушный, смотрел, как двери вагона закрываются и девушка уезжает. Только на то и хватило, чтобы послать ей вдогонку воздушный поцелуй.
Девушка была эффектная, под хмельком и на первый взгляд доступная. К ней сразу устремились мужчины, находящиеся в вагоне. Даже папаша, державший спящего ребёнка на руках вытянул в её сторону шею и сглотнул слюну. Но девушка каждому нашла, что сказать, чтобы одним-двумя словами остудить их пыл. Самым настойчивым оказался старичок в белом костюме и  бабочке.
- Осмелюсь поинтересоваться, - начал он елейным голосом, записного волокиты, - какое имя носит столь прекрасная дама?
- Прекрасную даму, - холодно ответила девушка, - зовут замужняя женщина.
- Какое красивое, редкое имя, но совсем не подходящее вам.
- Дерзости говорите, милостивый государь, - в тон старичку сказала девушка, - подите прочь.
И он отошёл от неё, видя, что не обломится. Проходя мимо меня, пробурчал:
- Не знал, что ещё остались верные жёны. Теперь буду знать.
Все через какое-то время успокоились, развалились на сидениях и стали снова позёвывать.
На «Киевской» в вагон вошёл... Нет, не вошёл, а ворвался «охотник», «самец», «жеребец». Собственно в этом пареньке лет под тридцать я узнал себя в молодости.
Бывало, хлебнув винца и разбудив в себе самца, я отправлялся в город на «охоту». И всегда находил  женщину, которой не доставало меня в этот день для полноты жизни. Но перед этим я колесил по улицам и бульварам, делал двадцать, а то и тридцать попыток познакомиться. Записывал телефоны, зазывал к себе в гости.
«Охотник» сразу, без прелюдий и приглашения подсел к объекту своей страсти. Девушка окинула его оценивающим взглядом и отодвинулась. Но отодвинулась не далеко, а так, чтобы только продемонстрировать суверенитет.
Как говорят романисты, вожделение овладело кровью молодого человека и это вожделение передалось его попутчице.
- Даш телефон? - без предисловий, спросил он.
- Нет, - неуверенным голосом, ответила она и, не выдержав его пристального взгляда, отвела глаза в сторону.
- Я сейчас выхожу. Дай поцелую, - перешёл «охотник» в наступление.
Не дожидаясь ответа, он притянул её за талию к себе.
- Только не в губы. Не в губы, я тебе говорю, - слабо отбивалась девушка.
Молодой человек поцеловал в губы, и всю дорогу они ехали и не обращая внимание на других, целовались. На «Пионерской» она отстранилась и поинтересовалась:
- Когда ты выходишь?
- На «Кунцевской».
- Так она уже следующая. Запиши рабочий телефон.
- Пойдём ко мне?
- Сегодня не могу.
- Тогда к тебе.
- У меня дома муж.
- Я тебя провожу до дома.
- Что с тобой делать. Ладно. Заглянем к тебе ненадолго.
Они вышли на «Кунцевской», а ко мне подошёл старичок в белом костюме и сказал:
- Вы смотрите осуждающе, но её надо понять и простить. Инстинкт! Женщина не может устоять против зова плоти, попирающего условности и мораль.
- Я никого не осуждаю, - заверил я старичка, - мне жаль ушедшие года.

15.08.2024 год


Институт подождёт

Полгода назад, не выслужив пенсии, я уволился из органов внутренних дел. Подписывая заявление об уходе, непосредственный начальник сказал мне обидную фразу: «Наконец трус обрёл стойкость характера. Совершил мужественный поступок». Я не обратил внимания на его издевательские слова. Трусом в понимании руководителя был тот, кто боялся брать взятки. С одной стороны, над моей честностью он смеялся, с другой побаивался. Долго это продолжаться не могло. От греха подальше, я решил уволиться.
Получив лицензию, я занялся частным сыском. Человек, в чьей конторе я подписал договор, при трудоустройстве обещал мне горы золотые. Но на деле получилось, что мы с женой, как и прежде, еле-еле сводили концы с концами. Жена работает врачом в больнице, зарплата маленькая. Да ещё часто приходится сидеть на больничном с младшими детьми. Старшая дочь, Марина, живёт отдельно. Она окончила колледж, преподаёт в средней школе, в младших классах. Собиралась поступать в институт на заочный факультет, а он платный. Просила у меня с женой деньги на учёбу. Собственно, из-за этого, а не из-за разногласий с начальником я и уволился. Ушёл от соблазна. Дело в том, что мне предложили крупную взятку. В голове ядовитой змейкой мелькнула мысль: «А что? Начальник будет только рад. Ему выделю долю малую и дочке на образование хватит. Да ещё и младшим детям на игрушки и конфеты останется». Как только появилась в голове эта мысль, я сразу же написал заявление об увольнении. Тут только сверни с прямой дороги, - погубишь и себя, и близких. У меня хорошая жена, она решение уйти поддержала. Но вот Марине в её финансовой просьбе пришлось отказать. Супруга, жалея меня, сказала ей по телефону: «У папы чёрная полоса. Со службы уволился. Пока он ещё на новой работе освоится. Ты уж с институтом подожди». И дочка с ней согласилась.
Тётке, Марье Степановне Фирсовой, в прошлую субботу исполнилось семьдесят лет. Я заехал к ней, чтобы поздравить.
В своё время тётя окончила три факультета, причём бросало её из стороны в сторону. Юридический и физико-математический факультеты МГУ, сценарный во ВГИКе. Была замужем пять раз. С мужьями ездила на рыбалку, охоту, посещала футбольные и хоккейные матчи, не говоря уже про кино и театры. Её всё интересовало. Она и в семьдесят была молода душой и в хорошем смысле неугомонна. Главным же её талантом было умение объединять вокруг себя людей. Поэтому среди гостей были все её мужья, а также сокурсники: правоведы, физики, математики и кинематографисты.
Мои намерения были просты. Я хотел поздравить Марью Степановну и скорее отправиться по делам. Но её плотным кольцом окружили обожатели, не скупившиеся на комплименты. И несмотря на прилагаемые мной усилия, я долгое время не мог к имениннице подойти. Наконец настал торжественный момент. Тётка всех поблагодарила и, дав мужьям команду хозяйничать, пригласила гостей за стол. Меня же, взяв за руку, увела в отдельную комнату.
Первым делом осведомилась, как поживает моя старшая дочь.
Вместо объяснений я набрал номер Марины и поставил телефон на громкую связь. Услышав поставленный, уже совсем не детский голос, тётка оживилась.
- Мариночка, здравствуй. Это Маша говорит. Как твои дела, родная?
- Всё хорошо. С юбилеем тебя, бабуся.
- Спасибо, родная. Будь молодцом. Смотри, кредитов не набирай! А то сейчас мода пошла. Молодёжь свои дни рождения в замках старается справлять или в загородных, роскошных домах. Для чего влезают с головой в кредитную кабалу. Короче говоря, не гонись за лёгкими деньгами. Деньги - штука лукавая, всегда обманут, счастья не принесут.
- Это да, - согласилась Марина.
- Расскажи, как твои ученики?
- Мои ученики хорошо живут. Нервы мне трепят.
- Тебе надо с учениками научиться хорошо, мирно жить. Друг друга беречь. Ты интересные уроки давай для них, чтобы это было увлекательно. Чтобы тебя всегда помнили. Главное, не надо вредничать. Понимаешь?
- Да.
-Ты в этом году собираешься в институт поступать, совершенствоваться? Или тебя пока всё устраивает?
- Я планирую, но на институт же нужны деньги. Я откладываю. Если нужная сумма соберётся, то в этом году буду поступать. Если буду понимать, что вложив все средства в институт, не будет хватать на еду, то чуть-чуть подкоплю и в следующем году поступлю.
- Молодец. Я тебе перезвоню.
Не успел я убрать телефон, как в комнату ворвался раскрасневшийся седой мужчина в чёрном костюме и белой рубашке. Как впоследствии выяснилось, это был профессор Пётр Николаевич Пупсик.
Не обращая внимания на моё присутствие, он стал плакать и жаловаться тёте Маше на женщину, бросившую его с новорождённой дочерью двадцать с лишним лет назад. Я не знал, что предпринять. Находясь в оцепенении, сидел и слушал.
- Катька плохой человек, - говорил Пётр Николаевич, - оставила мне Иришку, а сама с молодым любовником уехала в неизвестном направлении. С тех пор о ней ни слуху, ни духу. В голову не помещается, как женщина, мать, могла на такое решиться. Свою дочь, родную кровиночку, променять на кобеля.
- Петя, не кипятись, - пыталась успокоить его Марья Степановна. - На первый взгляд она поступила плохо, эгоистично и жестоко. Но если взглянуть с другой стороны, ты в её глазах уже тогда был пожилым человеком, если не сказать, стариком.
- Ну и что?
- Как что? Но она-то была молодая. При этом, забеременев от тебя, Катерина не сделала аборт. Сохранила жизнь твоему ребёнку и теперь у тебя есть Ирина. Дочь, на которую ты наглядеться не можешь. Тебе есть для чего жить, есть о ком заботиться. А Катька прямо тебе говорила, что жить с тобой не будет. Что её влечёт свобода, новые знакомства, новые эмоции.
- Но как же быть с материнским долгом? Я такой свободы никогда не пойму. И Ириша ей этого никогда не простит.
- Ты за дочку не решай. А что касается тебя. Ну, не хотела она жить с тобой, не в её нраве быть привязанной к одному месту, даже к ребёнку. Катя сама ещё была ребёнком. Я её не осуждаю. Осталась бы с тобой - опустилась или стала б гулять. Было бы лучше?
- Но она же любила меня!
- Любовь непостоянна. Была любовь и прошла. Она тебе отдалась, забеременела. Пока жила у тебя, вынашивая ребёнка, узнала тебя лучше и разочаровалась. Не обижайся Петя, но ты всегда был занудой. Дело молодое, увлеклась другим, в чём с простосердечием тебе и призналась. Нельзя насильно удерживать человека, разлюбившего тебя. Невозможно контролировать чувство другого. Я тогда тебе говорила и сейчас скажу - смирись. Вместо того, чтобы жить сегодняшним днём, ты тоскуешь о прошлом. Все эти двадцать с лишним лет, что ты делал? Ты мучился и до сих пор продолжаешь грызть себя. Все мысли, все воспоминания у тебя только о ней. Смотри, заработаешь смертельную болезнь, Ирочку кто на ноги ставить будет. Прости Катю и отпусти. Ты и знал-то её меньше года.
- В душу эта змея мне запала. Мне она виделась прекрасной девушкой, Ундиной. Я поверил ей, а она меня предала. Такое разве можно понять? Разве возможно такое простить?
- Я ему одно, он мне другое. Веди себя не как подросток, а как взрослый. Прими, наконец, выбор другого человека, смирись. К тому же ты её на двадцать пять лет старше, и её уход от тебя закономерен. Спасибо ей скажи за ребёнка и забудь.
- Я просто пытаюсь поставить себя на её место и понять не могу. Ну, как так, взять и вычеркнуть своё дитя из  жизни. За столько лет ни письма, ни звонка.
- Ты опять за своё. Я больше на эту тему разговаривать не стану. Ты свихнулся на уходе Катьки, если нравится - мучайся дальше. Я в твоём сумасшествии участия принимать не хочу.
Тётка силой выставила профессора из комнаты. Выслушав мои поздравления, она вышла со мной в коридор и сказала:
- Володя, ты инициативен, у тебя большие возможности. Отыщи ты этому простофиле Катьку. Видишь, что с немолодым человеком делается. А я в ответ на твоё внимание к моей просьбе, Мариночке оплачу обучение в институте.
Записав данные Петра Николаевича и Катерины, я предупредил:
- Ничего не обещаю.
- Не надо обещать, - ответила тётка, закрывая за мной дверь, - сделай.
Уже через три дня я отыскал «Ундину» Пупсика. Катерина Карповна Калмыкова оказалась некрасивой, неопрятно одетой, опустившейся женщиной.  Под вымышленным предлогом я напросился к ней в гости. Но узнав её ближе, открыл истинную цель своего прихода. Мы пили чай с лимоном в крохотной комнатке, заставленной старой мебелью и хозяйка откровенно рассказывала о своих недолгих взаимоотношениях с Петром Николаевичем.
- Ревновал к каждому столбу, - тяжело вздыхая, начала Калмыкова. - Сколько я с ним на этой почве ругалась, сколько нервных клеток потратила. Говорила ему, не подозревай меня в том, в чём я перед тобой не виновата. Будет только хуже. Любовь не живёт в условиях тотального контроля. Она должна быть свободной и добровольной. Пупсик мне целую лекцию прочёл про общепринятые нормы поведения супругов, о правилах приличия. Напомнил, что человек должен нести ответственность за свои поступки. Спрашиваю: «Даже за те, которые не совершал?», - молчит. В конце концов, меня его ревность доконала. Появилось желание вырваться из его «ежовых рукавиц».
- Наставить рога?
- Зачем так вульгарно. Полюбить настоящего, уверенного в себе мужчину. Выбраться из кокона, в котором тебя держат, считая мерзким, противным червяком и превратиться в бабочку с шёлковыми крыльями. Обрести настоящую, а не мнимую свободу.
Катерина Карповна достала из буфета початую бутылку коньяка и две рюмки. Налила себе и мне. Не чокаясь, выпила и продолжила:
- Как я любила своё отражение в зеркале, когда была молодая. А сейчас смотреть на себя не могу. Красишься, пудришься, а толку нет. Из зеркала на меня смотрит обезьяна, с каждым днём становящаяся всё страшней и страшней.
- Вы к себе строги. Это не так, - опуская глаза, солгал я.
- Так, так. Мужчине красота не нужна. Она ему даже противопоказана. А вот женщине необходима, как воздух. Без красоты женщина не может жить, начинает умирать. Становясь некрасивой, она перестаёт любить себя и превращается в ведьму. А мир вокруг себя превращает в ад.
- Пётр Николаевич проклинает вас за то, что вы бросили ребёнка.
- Я и сама себя каждый день проклинаю. Стала страшной после аварии. А он любил-то меня красавицей. Как я вернусь к нему, такой образиной. Мне память о себе, красивой, дорога. А его память обо мне, красивой, ещё дороже.
- Как все вы запутались, - выпив свою рюмку, посетовал я.
- А жизнь вообще штука путаная. Как там, у Цветаевой было? «Сердце своё и служение, только ему, моему королю». О, как я его любила! Его глаза, нос, губы, подбородок, его продольные морщины на щеках. Его поворот головы, его голос, смех. То, как он смачно и зло, совсем как напившийся грузчик, мог выругаться по делу и без дела. Я была влюблена в его бесконечные рассуждения о смысле бытия. В его умное молчание. Я любила в нём всё. Пока любила. А как разлюбила, всё стало противно. А он привык к моей любви, уже считал меня своей собственностью, своей рабыней. И вдруг рабыня объявила о желании освободиться. Сообщила ему, что в её глазах он больше не король. Как так? Это немыслимо! Он сначала мне не поверил, решил, что я сошла с ума. А потом пришёл в бешенство. Ведь ещё вчера всё было по-другому. Я ему сказала, что вчера было вчера. А сегодня у нас сегодня. Произошёл такой диалог.
- Ты моего ребёнка носишь под сердцем, - кричал Пупсик, побелев от злости, - ты думаешь, я тебе его отдам?
- Как только выношу и рожу твоего ребёнка, я отдам его тебе, - пообещала я. 
- Что ты будешь тогда за мать, если отдашь своего ребёнка, - вопил он ещё громче.
- Вы определитесь, чего на самом деле хотите. Отнять у меня ребёнка, или отдать его мне.
- Я его тебе не отдам.
- Не стану препятствовать вашему желанию.
- И тебя не отпущу.
- Я свободный человек, а не ваша рабыня. Не превращайтесь в шута.
Он любил, когда я называла его «мой король». Это тешило его самолюбие. Любовь - это великая магия. Снова, как в детстве чувствуешь запахи, по-особому остро слышатся звуки. И смех сам собою тогда из меня выходил, от полноты жизни. Собственно, когда любишь, только тогда и живёшь по-настоящему. Все вокруг тебя делаются красивыми, всех тебе жаль, всех ты готова простить. За всё ты с радостью готова взяться, всё тебе по силам. Я так боготворила Петра Николаевича, что даже под ручку с ним считала себя недостойной пройтись. Идёт со мной рядом бог, я уже этим счастлива. А точнее, я иду рядом с богом. И половой жизни, как таковой, у нас не было. Я находилась, как во сне и не до конца понимала, что он со мной делает. Только когда забеременела, пришла в себя. А до этого была словно под гипнозом.
Катерина Карповна налила по второй. Выпила и продолжила:
- А его волосы! Когда я свои руки погружала в его шевелюру, думала, с ума сойду от счастья. А его голос! Когда я слышала его голос, то сердце моё сладко сжималось и внутри меня словно что-то пело. Я любила его имя, его отчество. Будете смеяться, но я любила даже его фамилию. Это странное сочетание серьёзного имени с несерьёзной фамилией мне казались чем-то особенным, значительным. А себя я всегда мысленно принижала. Видела себя босоногой пастушкой, которую благородный король с серебряными волосами спас от злых разбойников и взял во дворец, чтобы посадить  рядом с собой на золотой трон. Романтики было много во мне. Я тогда увлекалась ранними стихами Марины Цветаевой и сама в тетрадку пописывала стихи. От суровой действительности с её острыми углами была далеко. Пётр Николаевич любил, когда я ему задавала вопросы. Он выслушивал их всегда со снисходительной полуулыбкой и дотошно, подробно отвечал. Тогда мне это нравилось. Сверстники были для меня смешны, казались глупыми и пошлыми карликами в сравнении с ним. А он мне виделся великаном. Я была влюблена в его манеру закуривать сигарету. Даже в дым и огонёк его сигареты. Я любила в нём всё. Его пальто, его пиджачную пару, его рубашки. Даже его сухие, солёные губы, усы провонявшие табаком, его постоянные клятвы «навеки». Это всё, как потом выяснилось, с его стороны была только игра. Я его любила, а он всего-навсего позволял себя любить. Ответного чувства не было, поскольку Пётр Николаевич закоренелый эгоист и любит только себя. И когда я от него уходила, он никак не мог понять, что произошло. Как такого замечательного человека, как он, такая ничтожная девчонка может бросить. Ведь это он всегда бросал других. Был снисходителен и только в его власти было позволить уйти или заставить остаться. А тут «школа непослушания». Говоря его словами, я его самооценку своим поступком занизила. А кончилось всё шаблонно. Я встретила молодого человека, ответившего на моё чувство любовью. Смелый, лихой, уверенный в себе. Он мало говорил и много делал. Его не смутила моя беременность. Я ему всё о себе рассказала. И о своей любви к бывшему возлюбленному и о том, что это всё уже в прошлом. Он не подговаривал меня отдать ребёнка отцу, это было исключительно моё решение. Я не хотела, чтобы хоть что-то мне напоминало о Пупсике. С молодым человеком у нас счастье было недолгим. Ездили в Крым, ходили там босиком по пыльным дорогам. Как это в фильмах показывают, взявшись за руки и смеясь, бегали вдоль линии прибоя. Я читала ему стихи. Были упоительные закаты, ночи и рассветы.
Разбился мой молодой человек насмерть. В той аварии и я с ним была. Сильно покалечилась. Сломала ногу, три ребра и ключицу. Но самое страшное, повредила лицо. Сделала несколько пластических операций, но прежняя красота ушла безвозвратно. Я вас умоляю, ничего не говорите обо мне ни Марье Степановне, ни Петру Николаевичу. Не хочу, чтобы они обо мне что-то знали.
Взвесив все «за» и «против», я тяжело вздохнул и пообещал:
- Хорошо, Катерина Карповна, не скажу.

7.02.2025 год


Инструктаж

Юридическая компания «Футынуткин и партнёры» отмечала в ресторане «Корабль» своё десятилетие. И кого здесь только не было. Руководство, сотрудники, включая их родственников и приглашённых гостей. Компания арендовала на вечер весь ресторан. Была закуска, выпивка, музыка, танцы и хорошее настроение.
Но хорошее настроение на празднике, было не у всех. Интеллектуальный юрист, Лариса Безмозглова, занимающаяся в компании защитой авторских прав, патентов и торговых марок грустила. А грустила она потому, что была безнадёжно влюблена в иммиграционного юриста Дениса Перебежчикова. Молодого человека, отвечавшего в компании за помощь клиентам в оформлении документов для получения вида на жительство, гражданства и разрешения на работу в другой стране.
Лариса несколько раз приглашала Дениса на танец, но он под разными предлогами от её ангажемента увиливал. Сначала отговаривался тем, что ему надо хорошенько поесть и выпить. Затем уверял, что устал. А сам тем временем, как только Лариса от него отходила, выбирался из-за стола и как козлик скакал под музыку с другими девушками.
Отчаявшись завладеть вниманием возлюбленного, Безмозглова подсела к семейному юристу, Повитухиной Зинаиде Ивановне, занимавшейся в компании разрешением семейных споров.
После водочки, совместно выпитой, она пожаловалась Зинаиде Ивановне, что как ни старается, не может соблазнить молодого смазливого Дениса.
- Какая-то ты инфантильная, безынициативная, - по-отечески пожурила её Повитухина. - Сейчас столько средств, столько возможностей. Я в бытность свою, будучи ткачихой, своего мужа голыми руками взяла. Жили в общежитии, бедно. Одни трусы у меня были на все случаи жизни. Вечером постираешь, утром ещё влажные наденешь и на смену идёшь. А сейчас у вас столько всякого завлекательного тряпья, отдельные квартиры, собственные автомобили и апатия. Ну, нельзя так жить, как вы живёте. Нравится тебе этот молокосос, Перебежчиков. Значит надо идти напролом к поставленной цели - положить его на себя.
- Мне тридцать лет, - оправдывалась Безмозглова, - я для него «старуха», ему двадцатилетних подавай, в крайнем случае, двадцатипятилетних.
- Чушь! Чепуха! Смешно слушать такое, - парировала Зинаида Ивановна, - опытная женщина, если захочет, всегда уложит сопляка в постель. Русские сказки надо читать. Там на этот счёт все инструкции даны.
- Какие сказки? - опешила интеллектуальный юрист. - Вы смеётесь?
- Да хоть эту взять. Пришла лиса в курятник, на насесте петух сидит, ей его не достать. Лиса ему и говорит: «У тебя семьдесят жён, ты по уши грешён. Дай-ка я тебя исповедаю». Петушок спрыгнул с насеста на землю, лиса его и скушала. Чем тебе не инструкция. Хитрее надо быть, в достижении своей цели. Как я за своего Казимирыча замуж вышла. Он тоже младше меня и тоже на молоденьких и образованных поначалу заглядывался. На нашу прядильно-ткацкую фабрику, где я тогда работала ткачихой, пришёл он сразу после института. Был молод, красив, образован, его поставили на должность технолога. Технолог - белая кость, на нас, простых работниц он не смотрел. Стал ухаживать за красючкой и модницей Ленкой Пупковой из бухгалтерии. Как я поступила? Я мужиков-ремонтников подговорила, денег дала, и они хорошенько его после работы подпоили. Он в таком виде отправился в бухгалтерию, чтобы значит, Ленку до дома проводить. Она его отшила. Говорит: «В пьяном виде ко мне не подходи. Приходи, когда трезвым будешь». Он на неё разозлился, отправился домой. Вышел с фабрики, ругается. Тут я «случайно» рядом оказалась.
- Иван Казимирович, это вы? Радость какая. Выручайте. У меня день рожденья. Наготовила салатов, купила водки, вина, а отмечать не с кем, подруги на выходные разъехались по своим деревням. Пойдёмте к нам в общежитие, хоть минут пять посидите со мной.
Соседок по комнате в общежитии, я заблаговременно предупредила, чтобы носа к нам не совали.
Выпили мы водочки, поели салатику, технолог домой собираться стал. Говорю:
- Иван Казимирович, мы люди свои. Давайте в карты на раздевание поиграем.
Приём грубый, но верный, всегда срабатывает. Главное здесь -словосочетание «на раздевание». Я сдала карты. Он свои открывает, у него две семёрки, то есть четырнадцать очков. А у меня на руках десятка и туз -двадцать одно. Что делать? Кидаю карты «рубашкой» кверху и говорю:
- У меня шестёрки. Вы победили. Ваша взяла.
Тут же, не дав ему опомниться, всё с себя сняла, включая нижнее бельё. Пока он моргал глазами, я свет погасила, оставив только настольную лампу. Поставила пластинку с лирической музыкой. Только тут он сообразил, чего от него хотят. Да и то сказать, какой молодой, здоровый мужик от голой бабы откажется. Мужики на это дело падкие. До той Ленки из бухгалтерии когда ещё доберёшься, да и доберёшься ли. А тут всё тебе под рукой. Пожалуйста - угощайся. Не совсем же я уродина тогда была. Да и хмель своё дело делал. Исповедовала я Ванюшу нашего всю ночь. Он мне жаловался и на Пупкову, и на родителей. Я же слушаю, поддакиваю и в перерывах между жалобами, удовлетворяю его мужские потребности.
Наутро он протрезвел, стал просить о случившемся никому не рассказывать, в особенности Ленке. Я пообещала молчать, но только в том случае, если он пожалеет мои чувства. Сказала: «Дело в том, что после такой сладкой ночи я не смогу с вами так просто расстаться. Необходимо будет ещё раза два встретиться, завтра и послезавтра». Он и повёлся. Встретились. А там, как в песне у цыган. «Эх раз, ещё раз». Вскоре он про бухгалтершу и вспоминать забыл. Осенью того же года на Покров записались.

12.11.2025 г.


Интрижка

- Как здорово, что мы от всех убежали, - сказала студентка Воробьёва, взволнованно дыша.
- Да. Здорово, что вы меня от них увели, - согласился профессор Миланов, поглядывая на ее алые  губки.
-   Увела? Сами влюбили в себя, а теперь я во всем виновата.
-   Влюбил? А, сам того и не заметил.
-  Это всегда происходит незаметно. Кажется, ничего особенного нет, а потом вдруг – бах, и влюбилась.
-  И часто у вас это «бах» бывало?
- Вы не подумайте, что я ветреная, легкомысленная. Просто я молода, а жизнь одна. Хочется счастья, любви. Вот и тянешься, как бабочка, к огню.
- И, обжигаешься?
- Обжигаешься. Ну, что ж с того? Кто не любил, тот и не жил на свете. Жизнь промелькнет кометой на полуночном небе, и в старости я буду вспоминать о днях прекрасной юности своей.
- Любите стихи. И конечно, сочиняете.
- И конечно, сочиняю. Но, вам  читать не стану.
- Не надо. Догадываюсь, о чем они. Несчастная любовь. Я устала от жизни. Мысли о самоубийстве с любимым на пару. О чем еще может писать молодая, пышущая здоровьем  девушка?
- Как вульгарно вы выразились – «пышущая здоровьем». О человеке сказали, как о  печке. И потом, не такая  я  молодая. Мне уже двадцать второй.
- Беру свои слова обратно.
- Хорошо все же мы сделали, что убежали. Этот Максимка… А кстати, почему его все зовут Максимкой? Ему, если не ошибаюсь,  уже восьмой десяток. А ведёт себя, как паренёк. Ёк-йок.
- Не знаю. При знакомстве представился Максимкой, а на другие обращения демонстративно не отзывается. Вот и зовут, как маленького мальчика. Кстати, «йок» по-татарски «нет».
- В переводе с татарского на русский, вы хотели сказать?
- Ну, само собой разумеется. Вы же прекрасно меня поняли. Беда все же с вами, с молодыми, да ранними, пытающимися вслух строить здание собственного «я».
- Не поняла. О чем Вы?
- Все у вас вслух. И переживания, и мысли. Это понятно. Так надо. Но, уж очень, подчас,  раздражает.
- Вас?
- Всех. Не все об этом говорят, но ручаюсь, раздражает всех. Вы, наверное, не замечаете. Но, что бы вы не делали - это комментируете. Не смущайтесь. Это нормально. Идет процесс самоиндификации личности во времени и  пространстве. Процесс осмысления своих поступков и поступков окружающих. Взрослеете, одним словом.
- Не люблю заумные речи. Вы, когда так со мной говорите, должно быть думаете, что самый умный. Но со стороны выглядите, доложу я вам, как дурак.
- Вот и объяснились друг другу в любви. Чего  смеетесь?
- Да, вспомнила, как сегодня за завтраком полковник Ушков кричал на Васильевну.
- Я завтрак проспал. Расскажите.
- Ну, как же? Все знают, что Ушков с Васильевной с самого заезда сошлись. И под ручку гуляли, как муж и жена. А тут он взял, да и выкинул фортель. Изменил ей с Пузиной, бывшей пассией шеф-повара. И утром, как ни в чем не бывало, уже с ней за одним столиком сидел. Вместе завтракали. Васильевна смотрела, смотрела на них, и не выдержала. Подошла и давай на Пузину кричать: «Чего ты мужика моего отбиваешь?».
 И это при всех. Пузина покраснела, опустила голову, молчит. Не знает, что  ответить. И тут полковник за нее вступился. Ушков встал, и на всю столовую  командным голосом: «Ты чего орешь? Чего пристаешь к ней? Мы как познакомились, ты мне бутылку поставила? Нет. А она, поставила». Все так и попадали от смеха со стульев. Да, здесь, на базе отдыха своя атмосфера, своя мораль. И можно то, чего в Москве нельзя.
- Цеж курорт.
- Что?
- Я говорю, обычная курортная мораль.
- Да. Мораль. Курортная.
Миланов  обнял Воробьёву, привлек  к себе, и они с жаром, всласть,  поцеловались.
 
25.12.2008 г.


Искусительница

Прогуливаясь по Тверскому бульвару, я решил отдохнуть. Спросив разрешения у старушки, присел рядом с ней на скамейку. Она восприняла это как знак внимания к своей персоне и многозначительно улыбнулась. Узнав моё имя и назвав своё, старушка придвинулась почти вплотную и принялась делиться сокровенными воспоминаниями.
- Я ведь тоже была молода, Васюленька, - медовым голосом заговорила Агнесса Андреевна, ласково глядя на меня. - И помню свои молодые годы так ясно, словно всё это было только вчера. О чём все мысли молодого человека?
- Не знаю, - ушёл я от ответа, отодвигаясь от собеседницы.
- Правильно, - засмеялась она, подвигаясь ко мне, - О том, как бы девицу к себе заманить.
- Вот оно что, - притворился я несведущим в этом вопросе.
- А как же, - Агнесса Андреевна взяла меня под руку, - И мы, девчонки, что мало-мальски были знакомы с мужской природой, этим пользовались. Мы и в гости незаметно напрашивались к ребятам, что были постарше нас, и были не слишком строги, и умели польстить своим кавалерам. И всё это делали так, что иному прыщавому недотёпе казалось, что он самый великий ловелас на всём белом свете. Но на это способны были не все, а только настоящие профессионалки. Не профурсетки, для которых «постель» это ремесло, а те, что хорошо знают мужчин. Искушённые девушки, то есть искусительницы. От слова «искус», соблазн. Поэтому мы ещё называли себя соблазнительницами. И никогда никто про нас не говорил плохо. В молодости я была привлекательной, от кавалеров отбоя не было. С подругой Никой Шлепохвостовой мы такую игру придумали. Выбираем себе жертву. Подростка неискушённого, прыщавого, и «искушаем». Какая из нас уложит его в тот же день в постель, та и считается победительницей. Сейчас даже стыдно всё это вспоминать. Семьянина добропорядочного с авоськами в руках, уставшего от быта, сбивали с пути истинного. Пенсионеров, женоненавистников обращали в свою веру. Если бы вы, Василёк, заглянули в мою сумочку тех времён, то убедились бы, что всё необходимое было у меня под руками. Зубная щётка и фотография мужчины, который меня бросил. Спросите, как деньги зарабатывала с такими внешними данными, если не проституцией? Охотно с вами поделюсь. Жила в коммунальной квартире с соседом-стариком, который пивом торговал у Белорусского вокзала и большие по тем временам финансы имел. Я придумала женщину, влюблённую в этого старика, через эту штуку из него деньги и вымогала. Началось всё с розыгрыша. Я позвонила от подруги в нашу квартиру, он поднял трубку. Вместо того, чтобы позвать мать, я стала взрослым голосом объясняться ему в любви. Говорить, что слежу за каждым его шагом, любуюсь им. И старик поверил. Прибежала домой, гляжу, а он светится, как начищенный пятак. Я попросила у него на мороженое, он мне от щедрот своих отвалил целый рубль. Мы тогда с подругами купили девять эскимо по одиннадцать копеек, по три штуки на каждую. И все на следующий день заболели ангиной. А старик подтянулся, стал следить за собой. Я как выздоровела, обнаглела, стала подходить к нему и говорить: «Звонила тётя, просила передать, что вас очень любит». Надо было видеть, что с ним творилось. Он не ходил по земле, а летал, у него за спиной выросли крылья. А улыбка была шире, чем у блаженного. А ведь до этого со всеми был зол, ненавидел людей. Мизантроп, одним словом. А после известий о влюблённой в него женщине «порхал» и всегда за радостную весть наделял меня рублём. Даже просить не приходилось. Я и потом никогда не просила денег у мужчин. Надо подтолкнуть мужчину на это так, чтобы он сам захотел дать тебе денег, и это было бы для него радостью.
Агнесса Андреевна высвободила свою руку, отодвинулась от меня и просительно улыбнувшись, добавила:
- Вещь почти недостижимая, но тем дороже, когда в очередной раз убеждаешься, что остались ещё настоящие кавалеры.
Я поблагодарил Агнессу Андреевну за компанию и прощаясь, спросил разрешения дать ей сто рублей за интересный рассказ. Она не противилась, приняла их от меня с благодарностью.


Истинное чувство

Олег Струнников сидел с невестой в маленьком уютном ресторане. Ласковый свет, тихая музыка не мешающая говорить и вкушать, никаких песен и шумных танцев. Ресторанчик был довольно дорогой, но даже и с деньгами туда не просто было попасть и, несмотря на своё тесное знакомство с хозяином ресторана, столик на этот день Олегу пришлось заказывать заранее.
Его невесту звали Елизаветой, ей исполнялось восемнадцать, собственно ради такого случая он в ресторан её и пригласил. Училась Елизавета в Университете, не то по финансовой, не то по юридической части, Олега это мало занимало. Интересовало его в ней, во-первых, богатство, её отец был известным на всю страну воротилой, а во-вторых, её молодость и красота.
 «Лиза», - думал он, - «чистая, прелестная девушка. Юная, наивная душа. Но я не люблю её. Не люблю, но женюсь. Возможно, будь  победнее, я бы её любил. Любил бы, но меня не тянуло бы к ней так сильно, как тянет теперь. Да, хочешь не хочешь - тридцать лет. Пожил на авось, поголодал, похолодал - хватит. Хочу тепла, уюта и покоя. Устал.».
В том, что Елизавета его любит, Олег не сомневался. Как впрочем, не сомневался и в том, что она с удовольствием поменяла бы этот тихий ресторан на шумную танцплощадку.
Олег познакомился с Лизой полгода назад на вернисаже, с тех пор встречался с ней в неделю раз. Водил на художественные выставки, в театры, в кино, сидел с ней за шампанским в ресторанах. Прогуливал по бульварам и набережным, и как-то незаметно свыкся с мыслью, что стал для неё женихом, а она, стало быть, для него невестой. Впрочем, ответственных, главных слов ещё сказано не было. Собственно,  в день её восемнадцатилетия он и намеревался сделать предложение, но в самый последний момент  вдруг  заколебался. Нет, в положительном исходе дела у него сомнений не было, сомнения были другого характера.
 «А нужно ли мне всё это?». - Думал он. - «Нужна ли мне сама Лиза, этот брак с ней и всё прочее?».
Эта мысль угнетала, и поэтому он оттягивал минуту признания. Он оттягивал, а Елизавета наоборот, как ему казалось, этой минуты ждала и как бы всеми силами души вымогала из него признание. Наступил критический момент, о пустяках говорить не хотелось, оба сидели и молчали. Вдруг Елизавета  спросила:
- А, что, было в твоей жизни истинное чувство?
- Что? - Вздрогнул Струнников.
Ему почему-то захотелось вскочить и бежать, без оглядки. Он даже удивился такой реакции на в общем-то детский вопрос. И тут, словно его прорвало, он неожиданно стал делиться своими сокровенными воспоминаниями. И знал ведь из опыта, что подобные откровения ничем хорошим не заканчиваются, да уж было поздно,  не мог остановиться.
- Говоришь, настоящая любовь? Была, была такая штука сентиментальная. Я с детства знал, что это непременно со мной произойдёт и что случится всё именно так, как случилось. Мы сразу узнали друг друга. Не помню, чья это была квартира, кто меня туда привёл, и что именно там должно было произойти. Не помню оттого, что мы сразу оттуда ушли. Ушли, не сговариваясь, просто взялись за руки и пошли. Любовь - это удивительная страна! Кто хоть однажды в этой стране побывал, тот никогда не забудет её парки, аллеи и бульвары. Людей, спешащих куда-то, мчащиеся мимо сигналящие автомобили и даже каплю дождя, упавшую за воротник. Не забудет, потому что всё это вызывает ликование, заставляет сердце петь. Мы ходили, взявшись за руки, смеялись по любому пустяку, и всякий встречный поперечный был счастлив нам служить. Скупая торговка мороженным, тётя Клава, становилась вдруг щедрой и, протягивая нам «Эскимо», шептала: «Бесплатно ребятки, бесплатно». А мы смеялись, брали сладкие подарки, как будто так положено и шли дальше. Матерщинник дядя Слава, подметавший тротуар, злословивший всякого мимохожего, заметив нас, подбирался и, глупо улыбаясь, пробовал читать стихи. Мы шли с ней рядом. В одной руке я держал мороженое, а в другой её ладошку, такую живую и горячую что за спиной вырастали крылья. И я уже не шёл, а парил над землёй. Глаза её смеялись и блестели, она кормила меня мороженым, которое держала в своей руке, а я её мороженым из руки своей. И оба были молоды, и впереди была жизнь размерами в вечность. И мне хотелось взять её на руки и нести, а точнее подбросить до самых небес и лететь самому вслед за ней, благо крылья за спиной тогда были. А потом она стала проситься домой, говорить, что уже второй час ночи и родители волнуются. А я стал говорить, что разлуки не перенесу и пойду с ней, а родителям всё объясню. «Родители должны понять, поверить и разрешить, - убеждал я её, - а я буду сидеть у изголовья твоей кровати и смотреть на тебя спящую, а большего мне и не надо». Мы медленно поднимались по лестнице вверх, на каждой ступеньке останавливались, о чём-то шептались, итогом чему непременно был смех. В прихожей действительно встретили удивлённых родителей, которые не ругались. Немного погодя я сидел в кресле посреди её комнаты и пил чай, а она мне рассказывала о себе. О том, как подруги над ней смеялись и называли ненормальной, говорили, что принц из сказки не придёт, что надо любить деньги и учиться обманывать. Она их не слушала, верила родителям, верила собственному сердцу и не ошиблась - ждала и дождалась. Она говорила, что я - её принц, что она меня знала с самого детства, что я являлся ей во снах, а теперь вот пришёл  наяву, что можно спокойно умирать, так как всё самое необыкновенное в её жизни уже произошло. Я уверял, что умирать не надо, что даже слово такое  надо забыть, что не будет теперь в её жизни бед, не будет даже светлой грусти, будет только радость и свет, свет великой любви. Я вытирал с её щек слёзы, слёзы благодарности и счастья, а она всё не могла понять и спрашивала, отчего другие влюблённые всё обнимаются и целуются, а ей и так хорошо. «Я так счастлива, что о поцелуях и объятиях смешно даже думать. Ты только не обижайся на вздорную девчонку, ведь никуда от нас и это не уйдёт, ну а пока...». Я ей согласно отвечал, кивая головой. Вошли её родители, смеялись, показывали на часы, говорили, что уже поздно, или наоборот, слишком рано. Рассказывали о том, как сами были молоды, как негде было жить и нечего поесть. Затем сознались, что проголодались и накрыли царский стол. Открыли бутылку шампанского, закусывали, выпивали, и тосты были все за любовь, да за счастье.
Елизавета слушала раскрыв рот и смотрела на Струнникова с восхищением. Олег тем временем достал из лежащей на столе пачки сигарету, закурил её, налил себе в рюмку водки и выпил, при этом смотрел на Елизавету почти враждебно. Дескать, что, получила, чего хотела? Довольна или ещё добавить? Не замечая его враждебности, Елизавета спросила:
- А целовались? Ну, это... Потом-то  целовались?
- Поцелуи? Да, были и поцелуи. Катались зимой на коньках, она неудачно упала и прикусила губу. Я, как верный пёс, зализал языком эту рану. Весной пошли в кино на последние деньги, ехали без билетов в автобусе и бегали от кондуктора, а потом... Потом она не пошла домой, а родителям сказала, что из-за дождя, который шёл, вынуждена была всю ночь простоять в телефонной будке.
- А потом? Что было потом?
- Потом она улетела с родителями в Америку, на один год, а я её провожал.
- А дальше?
- Куда уж дальше. Дальше жил как мог и ждал от неё писем, мои же письма почему-то до неё не доходили. Она написала мне двадцать, и в каждом было «Любимый, почему молчишь?». А я не молчал. Я на каждое её письмо писал по пять, по семь своих. Затем наступили совсем невесёлые дни. Она сообщила, что остаётся там навсегда, и письма приходить перестали. Тогда-то я и поумнел, решил не играть больше с огнём, ни в кого не влюбляться. Пытался зачем-то покончить с собой, после неудачной попытки  лечился. Мне до сих пор нельзя ни пить, ни курить, можно только вести до безобразия правильный образ жизни. Вот и вся любовь. А кто дослушал - молодец.
 Струнников понимал, что многое из того, что сказал, говорить бы  не следовало, но уж слишком сильно были задеты самые живые струны души. Невозможно было хитрить и на ходу подбирать слова. Он выпил ещё, взвесил все «За» и «Против» и, наконец, собравшись духом, предложил Елизавете стать его женой. Елизавета озорно покачала головой и не без злорадства в голосе сказала:
 - Не-а. Я тоже хочу такой вот любви. Хочу настоящего, истинного чувства.

10.11.1995 г.


Ищи себя

Студент второго курса Московского политехнического университета Андрей Ухтомский сообщил родителям важную новость.
- Знаете, папа и мама, - взволнованно сказал он, - я, наверно, рано женюсь. Настя Назарова прелесть, как мила. И делает мне авансы.
Ухтомский старший переглянулся с женой и, проводив её на конную прогулку, решил поговорить с сыном. 
- Андрей, возлюбленное чадо моё, - сказал он, проходя в комнату и усаживаясь на диван. - Послушай, какую историю я тебе расскажу.
- Это как-то косвенно связано с моим желанием жениться?
- Это связано напрямую с тем, что ты нам сказал.
- Слушаю.
- Помню, в твои годы также будучи студентом, тогда ещё политехнического института, ухаживал я за приличной девушкой, строгих правил Светланой Самойловой. Был принят в их семье, подружился с её родителями и братом. Год гуляли по паркам, набережным и аллеям. Ходили в театры, в кино, в концертный зал консерватории. Дело медленно, но верно подвигалось к женитьбе. Накопил денег, пригласил её в ресторан, заказал романтический ужин, фрукты, шампанское. Хотел прямо там сделать ей предложение руки и сердца.
- И что ж не сделал?
- А она выпила бокал и изменилась до неузнаваемости. А дальше случилось нечто и вовсе безобразное с её стороны. Подошёл мужчина из-за соседнего столика и пригласил её на танец. Говорю: «Она не танцует».
Что тут началось. Моя тихая, милая Света, как закричит: «Ты мне ещё не муж, чтобы мною распоряжаться!». И, показывая характер, отправилась танцевать. Когда музыка закончилась, продолжая разыгрывать обиду, села за соседний столик. Мужчина, пригласивший её на танец, - у них была своя компания, - и сам был этому не рад, но ничего ей на этот счёт не выговаривал.
Я спокойно поел, допил шампанское, расплатился. Подхожу к соседнему столику и говорю: «Светлана, пойдём домой», - «Не пойду». - «Послушайте, гражданка Самойлова», - взял я уже официальный тон, - «я перед вашими родителями за вас в ответе. Я вас привёл в ресторан и должен вернуть домой. Если моя персона вам надоела, это другое дело. Даю честное слово, что с завтрашнего дня я исчезну из вашей жизни. А сегодня позвольте всё же проводить вас домой». Под конец не выдержал официального тона и сорвался, сказал: «К тому же, здесь ты никому не нужна».
Мужчина, приглашавший её на танец, оказался вменяемый, тоже сказал: «Да-да, Светлана. Я вас настоятельно прошу идти домой».
Мы молча в гардеробе оделись и так же молча, я её довёз до дома и довёл до квартиры. Передал с рук на руки её матери.
На следующий день Мария Константиновна, мать Светланы, мне позвонила и попросила прийти к ним домой. Идти не хотелось, но я зашёл. Светлана была ниже травы тише воды, искательно заглядывала мне в глаза. Вся её семья лебезила передо мной. Угощали водкой и вином, вкусно накормили, её отец и брат весь вечер развлекали меня анекдотами. Но я для себя уже решил, что прерываю отношения. Впоследствии, как только они об этом догадались, чего только не предпринимали, чтобы прощенья вымолить. Света и мать её, подкараулив меня на улице, порывались даже встать на колени. Не простил.
- За это не похвалю, - перебил отца Андрей, - Алкоголь штука коварная, с каждым осечка может случиться. Ты поступил жестоко, не простив девушку.
- Да подожди ты с прощением, тут дело совсем в другом. Случай в ресторане дал мне возможность остановиться в жизненном нескончаемом потоке, опомниться, взглянуть на себя со стороны. Я как-то в один миг осознал, что ничего из себя не представляю. Да, я молод, красив, так сказать, настоящий принц из сказки. Но сказки все врут. Девушки-принцессы в принцев не влюбляются, им нужен король. То есть человек, уже нашедший своё место в жизни. Девушкам необходимо ощущать рядом с собой твёрдое плечо, опору. Само проведенье нас тогда со Светкой развело. Всё одно бы совместная жизнь наша не удалась, не получилась бы, по причине тогдашней моей несостоятельности. Я сделал выводы из случившегося и пришёл к тому, что должен совершенствоваться. Да я долго искал себя, много страдал, сильно мучился. Процесс этот не скорый и не лёгкий. Когда нашёл себя, тогда уже женился и успокоился. Сам можешь судить. Вон, твоя мама катается с нашим молодым соседом, дядей Ромой в Битцевском парке на лошадях, а мне до этого и дела нет. Я спокоен. А почему? Потому что человеку главное найти себя в этой жизни. Не жену, не богатство, не счастье, - себя. Когда себя найдёшь - можешь жениться.

12.02.2026 г.


Июльский дождь

На улице дождь. Не дождь, а страшный тропический ливень. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, а жена послала меня в магазин. Делать нечего, собрался с мужеством, пошёл. Однако глянул в окно на площадке первого этажа и мужества у меня поубавилось. Решил всё же немного переждать. Из практики знаю, что в нашей средней полосе такие сильные ливни долго не идут, постепенно превращаются в обычный дождь, а то и в изморось. Пережидали со мной ненастье и Кукишев с Зашкваркиной.
Генка Кукишев - это спившийся актёр одного из московских театров. В нашем маленьком подмосковном городке он оказался, разменяв с доплатой свою московскую квартиру. Жил тихо, из дома выходил только в двух случаях. В магазин, купить водки, да в детскую беседку, что напротив нашего дома, чтобы вышеозначенную водку распить с собутыльниками. Он был огромного роста, с широкой грудью, черноволосый, кудрявый с большим толстым носом и выпученными глазами. Одет в неизменный видавший виды костюм-тройку, возможно, украденный реквизит и несвежую рубашку. Обут в модные, лакированные туфли. 
Вера Павловна Зашкваркина была в Москве учителем труда для девочек. Пила вместе с сыном, который умер. Она его похоронила и так же как Кукишев, обменяла с доплатой Москву на Подмосковье. Это была миниатюрная, миловидная женщина с мечтательным взглядом и кудряшками. Одета была в кожаную мужскую куртку, возможно, сыновью  и потёртые джинсы.
Пережидая в компании алкоголиков ливень, я сделался невольным слушателем их беседы.
- Совесть моя возмущена, - говорил Генка Вере Павловне. - Это лихоимство, за поцелуй просить денег. Я дам тебе в оплату за поцелуй значительно больше. То, что для меня дороже света, воздуха и жизни.
- Ты говоришь о водке? - интимным шёпотом спросила бывшая учительница.
- Пошлячка! О самогонке двойного перегона и тройной очистки, настоянной на скорлупе кедровых орехов.
- Сразу видно артиста, - засмеялась Вера Павловна. - Чего в театре не играешь?
- О чём ты говоришь, наивное создание, - патетическим тоном возглашал на весь подъезд Кукишев. - Где ты, доброжелательная моя публика, состоящая из завзятых театралов и экзальтированных психопаток? Отзовись! Перед кем сейчас играть приличному актёру, такому как я? Богомолов дерьмом тебя вымажет и на сцену вытолкнет. В зубы даст текст хуже того дерьма, которым обмазал. Разве сейчас театр? Разве это разговор актёра с богом на сцене? Это позор. А я актёр старой, прославленной школы, титан. Мне всё равно, страдать иль наслаждаться. Понятно, женщина?
- Понятно. А зачем ты сплетничаешь, наговариваешь на людей? - подставляя стакан под самогонку, льстивым тоном поинтересовалась спившаяся учительница.
- Согласен, я иногда преувеличиваю человеческие недостатки. Но делаю это с благовидной целью - для исправления нравов. Все комедии для этого написаны, - обстоятельно ответил Геннадий, наливая самогонку и себе в складной туристический стаканчик.
- То комедии, там вымышленные персонажи. А ты своей трепотнёй живым людям судьбы ломаешь. Выходит, ты просто нелюдь какой то.
- Если такой нелюдь как я, способен поломать судьбы людям, что ж это за люди?
- Хорошие люди.
- Хорошего человека никакая ложь, никакая клевета не сломает. Наоборот, он станет от этого только сильней. Ты о ком толкуешь?
- Грузчик из «Пятёрочки», Федя Балаболкин, у него прозвище Мортус. Он санитаром в морге полгода работал, а ты вместо Мортуса называешь его Матросом, ему обидно.
- Матрас, Матрос - какая разница? И тот и другой полосатый. В морге он работал? Обидчивый? Больше ни капли водки ему не налью. Пусть воду из лужи пьёт, гордый человек.
Зашкваркина выпила самогонку и разрешила собутыльнику себя поцеловать. Смотреть на это было неприятно. Я убедил себя, что дождь за окном стих, достал из сумки зонт и побежал за продуктами.
Когда через час я вернулся в подъезд, то заметил что у Генки вместо Веры Павловны в собутыльниках теперь Яков Ефимович. 
Яков Ефимович Смоляр, которого у нас все отчего-то называли Гурвинеком, был местным жителем, пенсионером, рафинированным интеллигентом. Работал настройщиком роялей. То, что он оказался в компании Кукишева, было для меня удивительно. Дело в том, что Яков Ефимович выделялся из общей массы жильцов нашего подъезда стилем жизни, кругом знакомств, нарядами и манерами. Он ни с кем в нашем подъезде не общался, даже с приличными людьми. А тут стоит в обнимку с пропащим человеком и уже сам под хмельком.
- Старик, ты прожил  большую жизнь, много чего повидал, набрался опыта и мудрости. Научи, как заставить красивую женщину полюбить меня-дурака? - спросил у него Генка.
- Вкусная еда в ресторане. Дорогие подарки. Совместные конные прогулки за город. Заморский пляж. После этого любое сердце, даже самой гордой и красивой женщины оттает, - ответил Яков Ефимович. - Понимаете, драгоценный Геннадий, мы всё не о том говорим. Мы с вами даже и не заметили, как враги рода человеческого нас расчеловечили. Молодая красивая женщина, Вера Павловна роется среди белого дня, у всех на виду в помойном ящике. Делает это, чтобы достать жестяные банки, сдать их в приёмный пункт металлолома и купить себе хлеба, - а нам смешно. В лучшем случае, мы взираем на это равнодушно. Говорил с прискорбием об этом жене, она меня не понимает.
- Ефимыч, ты умный человек, но промахиваешь в самых простых вещах. Супруге о других женщинах говорить нельзя.
- А я со всеми стараюсь об этом говорить. Понимаете, Геннадий, была в моей жизни большая, настоящая любовь к женщине. Звали её Дина. Тогда, в молодости, я думал, что в нашем разрыве виновата она. Её грехи, её неправильная жизнь. Я её пытался оправдывать, хоть это и шло в разрез с моей совестью. Из-за чего сходил с ума и чуть было не свёл счёты с жизнью. Теперь-то я понимаю, что я просто был молод и глуп. Повзрослев, я сошёлся с женщиной, которая впоследствии стала моей женой. Она гуляла и гуляет в десять раз больше Дины и ничего. Я взираю на это с полным равнодушием. Разница только в одном. Дину я любил, а жену не люблю. Был бы я тогда готов к встрече с Диной, всё сложилось бы иначе. Я не был готов. Дина была сложившейся личностью, а я находился в поиске себя самого. В этом и заключалась трагедия. Нельзя несколько дел делать одновременно. Ни одно не получится. Впоследствии я не отвлекался, старался концентрироваться на чём-то одном и всё получалось.
- Ефимыч, ты такой умный, - сделал признание Кукишев, растроганный рассказом Смоляра, - дай я тебя поцелую.
- Поцелуи очень вредны, через них всякая зараза передаётся, это доказано, - пояснял свою позицию настройщик роялей, уклоняясь от объятий собутыльника. - От поцелуя в губы можно заразиться всякой заразой и умереть.
- Ну, один раз, - настаивал бывший актёр, - по-братски, по-дружески, по русско-родительски. Мне очень хочется тебя поцеловать.
- Я не люблю целоваться, - упирался Яков Ефимович, держа наполненный стакан в руке. - Да и стар я для этого дела. Я руки то никому не подаю, не то, чтоб целоваться.
Неприлично было стоять и вслушиваться в эти пьяные бредни, я пошёл к себе. Дома разулся, почти разделся, через пять минут вспомнил, что корм для кошечек забыл купить. Делать нечего, снова обулся, вышел из квартиры и что же увидел? Прямо на моей площадке, под ярко освещавшей их лампой, стояли и целовались взасос Кукишев и Смоляр.
Это был конечно, дружеский, от избытка чувств поцелуй. Но всё же со стороны, без улыбки, смотреть на это было невозможно.

15.08.2026 год


Как я бросил пить

Хорошо когда в центре города живёт кто-то из тех, к кому можно без звонка и предупрежденья зайти. Например, в ненастную погоду переждать дождь или метель. Да, что там говорить, просто скоротать вечерок.
У меня в пяти минутах ходьбы от Патриарших прудов живёт тётка, Анна Васильевна, младшая сестра отца. И до последнего времени я горя не знал. Загуляешь, переночуешь у неё, - и всех делов. Она домоседка, хлебосольная, рада родне и гостям. «Старая дева, сам бог ей велел жить чужими интересами», - думал я, успокаивая совесть, когда оставался у тётки ночевать. Жизнь я вёл тогда рассеянную. Написав в двадцать девять лет роман, я возомнил себя великим писателем. Друзья, надо отдать им должное, подогревали во мне ложное представление о  собственном величии. Среди них были и состоятельные, щедро снабжавшие меня средствами для беззаботной жизни. О будущем я не задумывался. Всё изменилось пять лет назад.
Встретил на Тверском бульваре полузнакомого молодого человека. Ну, как, молодого? Он хоть и молодой, но на десять лет старше меня. По профессии актёр. Познакомился я с ним на одной из бесчисленных так называемых «творческих малин», которые тогда посещал. Сейчас даже имени его не вспомню. Да это и не важно. А важно то, что принялись мы с ним пить-выпивать. И делали это сначала на Тверском бульваре, затем на Манежной площади и закончили вечер на Патриарших прудах. Не помню, под каким предлогом привёл я его в гости к тётке. Анна Васильевна, увидев со мной новое лицо, расстаралась. Накрыла огромный стол, достала заграничное спиртное. Она в университете учит иностранцев русскому языку, те, уезжая на родину, дарят ей джины-виски. У неё этой гадости в запасе целые батареи. Я опять о пустяках. Этот полузнакомый, видя такое изобилие вин и яств, просто расцвёл. Стал общителен, обаятелен и речист. Рассказал уморительную историю про своего однокурсника. Вот она в моём пересказе.
«В многодетной семье Петушковых философски относились к зачатию ребёнка. Сами они блондины, светлые. Кожа розовая, как у поросят. Волосы даже не белые, а жёлтые, как пух у новорождённых цыплят. Собственно, Петушкова на курсе все цыплёнком и звали. Он к этому прозвищу привык и относился спокойно. И в жёны себе взял такую же цыпочку, с жёлтыми волосами. Не виделись мы с ним долгие восемь лет. А когда заглянул к нему, обнаружил в его многодетной семье, трёх смуглых ребятишек. Не негров, не арабов, но явно не их породы. Думал, приёмные. Сказали, свои, жена родила. История их происхождения поразила меня. Приехали они в гости к цыгану Роману Чёрному, другому нашему сокурснику и Петушков выпил лишнего. Остались они у Романа ночевать. Сам-то Чёрный на вид тихий, забитый, в институте его Тихомолкой все звали. А через девять месяцев в семье у Цыплёнка родился цыганёнок. Поехали разбираться, помирились, оказалось, никто не виноват. На радостях Петушков опять напился. Через год его жена Любка второго цыганёнка родила. Снова отправились на разборки. Та же история. Третий чернявенький появился. Больше разбираться к Роману не ездили. И Петушкова благополучно родила трёх светленьких детишек».
Над этой историей мы с тёткой посмеялись, а дальше всё, как в рассказе у полузнакомого. Я напился, меня уложили на отдельную кровать, лицом вниз. Утром проснулся, полузнакомого и след простыл. А через девять месяцев моя тётка, Анна Васильевна, в свои сорок шесть лет родила сына Мишу. И вот уже пять лет прошло, как бросил я пить. Перед тёткой совестно. По телефону с ней говорю, а в гости к ней ноги не идут. Вроде ничего предосудительного не сделал, но в душе считаю себя виноватым, что привёл к ней в дом полузнакомого.

9.07.2026 год


Каникулы

После окончания девятого класса поехал на лето к дядьке в деревню. Думал, отдохну, побездельничаю, помечтаю, глядя на высокое небо, которого в городе из-за домов и проводов не видно. Собирался через год поступать в Университет, взял  конспекты, книги для занятий. Хотел, напиться вдоволь, парного молока. А вышел отдых, как говорит моя мама, своеобразный. Вместо книг и покоя - каторжная работа, вместо парного молока - водка с перцем.
Дядька мой, Семён Платонович, работал в леспромхозе. Что он там делал, чем занимался,  не ведомо. Знаю только, что  был первоклассным плотником и приказом  начальника на всё лето был откомандирован на строительство дач. Меня дядька, совершенно не задумываясь, взял с собой, так как представление об отдыхе имел своё.
Строил дома он быстро, а главное,  с гарантией качества. За что  ценился. Умел работать,  создавал вокруг себя рабочее настроение. Если бы ещё и пил меньше, то  цены бы ему не было.
Топор у дядьки был острый, огромный,  по сравнению с ним он казался лилипутом. Но стоило Семёну Платоновичу  начать работать, как топор в его руках уменьшался, а дядька вырастал на глазах и становился великаном. Уверен, что его жена, красавица тётя Ира,  влюбилась в дядьку и предпочла Семёна Платоновича другим соискателям её сердца лишь тогда, когда увидела моего родственника за работой.
Рубил он с плеча,  сильно и точно. В движениях была  уверенность и красота,  невозможно было глаз отвести. Все инструменты у дядьки были особенные,  сделанные на кузнеце по специальному заказу. Ни у  помощников, ни у кого другого ничего подобного  не наблюдалось.
Помощников было двое. Одного звали Самовар, а другого Гвоздь. Сами  так  представились.
Самовару было под сорок. Имел большой живот, а заднее место, в смысле упитанности, практически отсутствовало. Ноги  короткие,  руки длинные. Лицо  красного цвета, нос и щёки пронизаны тоненькими сине-красными жилками. Зубы  искусственные, из металла жёлтого цвета, имевшего едкий зеленоватый оттенок,  уверял, что золотые.
Когда Олег, так назвали его мама с папой, стоял, уперев руки в бока, выставив живот, и широко улыбался - действительно, глядя на него, можно было смело сказать: «Да.  Ни дать, ни взять – самовар».
Серёге  было годиков тридцать, и он очень был похож на оживший гвоздь. Худой, длинный. Бёдра, плечи и грудь – узкие. Заднее место, как и у Самовара, полностью отсутствовало. Голова маленькая, руки и ноги длинные. Ходил так, будто лом проглотил,   не гнулся. Работая,  гнулся. Гнулся, как говорится, но не ломался. В общем, как представился Гвоздём, так я сразу ему и поверил, и готов был в этом образе воспринимать. Гвоздь, так Гвоздь, Самовар, так Самовар. Какая мне, в сущности, разница, как их называть? Люди они, как выяснилось, были хорошие, а ведь на самом деле только это и важно.
Олег с Серёгой обладали, в отличие от меня, тем самым волшебным качеством, которое не купишь ни за какие деньги. Они использовали каждую минуту своей жизни с максимальной пользой. То есть, у них всегда на всё хватало времени. Только что работали, смотришь, а они уже из леса грибы несут, не успеешь оглянуться, волокут рыбу с речки.
Успеют и рыбу наловить и искупаться, да ещё и одежду свою постирать. Главное, совсем не уставали и всё делали со смехом, с весельем, с радостью какой-то внутренней.
И за меня  взялись, приучили, стал вместе с ними ходить на речку. Сначала пройдёмся с бредешком, а затем уже моемся и стираем одежду.
Намылив вспотевшее за день тело, я опускался под воду и, смывая  грязь, получал удовольствие, которого раньше не испытывал. Вместе с грязью смывалась усталость и к утомлённому телу возвращалась свежесть и лёгкость.
Ночи были тёплые, одежда за ночь высыхала полностью и пахла рекой и кувшинками. Именно там и именно тогда научился я радоваться жизни, каждому прожитому дню. Научился перед сном смотреть на звёздное небо, на его лазурный западный край. Всё  это было, но  было не сразу. И реку, и звёзды,  стал замечать лишь на строительстве третьего дома. А до этого были два предыдущих,  неимоверный по тяжести труд  и  сложности с привыканием.
Угнетало всё. Даже рабочий язык, круто замешанный на «матушке», был  непонятен и раздражал. Когда просили пойти и взглянуть, прямо ли стоит столб или доска, которую забивали, или, как они выражались, «зашивали», то непременно говорили: «Пойди, стрельни». Если собирались пилить доску вдоль на рейки,  говорили «надо эту досочку распустить». Надо было забивать, говорили «зашивай, шей». Если нужно было отпилить у доски неровный конец, говорили: «отторцуй». Сучки и всякого рода выступы именовались «горбами» или «пупами».
Дядька учил меня выставлять топорище, разводить пилу, учил рубить и пилить. Показал, как отбивается, как точится коса. Научил косить. В плотницком деле, как оказалось, столько  премудростей, столько науки и техники, что хорошего плотника я бы без преувеличения сравнил с академиком. Семён Платонович, дядька мой,  был именно таким. То есть, академиком плотницкого дела. Да и не только плотницкого. Был и электриком и каменщиком, мог сделать всю проводку в доме, сложить камин и печь. Помню, как из ничего, из листа жести, на моих глазах он сделал изумительную трубу с крышей. Сделал так быстро, так искусно, что я потом смотрел на неё и всё не верил, как это так, из помоев, образно говоря, компот получился.
Сначала  сильно уставал.  Ныли руки и ноги, и самому хотелось ныть. На ладонях натёр столько мозолей, что невозможно было сосчитать, все  кровоточили и болели нестерпимо. Никому  их не показывал и  никому о них не говорил.  Теперь этим  горжусь. В первые дни работы  дядьку  ненавидел. Казалось жить хуже, чем я живу,  нельзя. Казалось, дядька слишком много заставляет меня работать. Сейчас, оглядываясь назад,  понимаю, что это было не так, и ненависть  была плодом усталости. Никакой лишней работы я не выполнял, дядька строго следил за этим. Как-то Гвоздь протянул мне молоток и сказал: «На, Коля. Зашить сможешь?». Дядька  побагровел,  затрясся, и со злобой вместо меня ответил: «Он может анонимку на тебя в КГБ написать, а это сделаешь сам. Что бы было надёжно».
К тому времени он известил уже своих подручных о том, что его племянник писатель. Дело в том, что лет пять назад до описываемого лета, не то в «Костре», не то в «Мурзилке», печатались мои детские стишки. Журнал с моими стихами послали, разумеется, дядьке и с тех пор в деревне меня называли не иначе, как писателем и всерьёз прочили эту карьеру.
Услышав про анонимку и КГБ, я сразу же принялся оправдываться и убеждать, что  не такой и на это не способен. Меня не слушали. Теперь я понимаю, что никто меня в этом и не подозревал, просто дядька давал понять, что если и понадобится племянника чему-нибудь учить, то этим будет заниматься лично он и чтобы не смели совать мне в руки пилу или молоток. Всё понимается со временем, а тогда до меня не доходило.
На первых порах,  к строящемуся дому, я и не подходил. Бегал за водой к колодцу, готовил несложную еду. Варил картошку, яйца. До меня всем этим заведовал Гвоздь. Завтрак он так и продолжал готовить, так как я не мог рано вставать,  всё же меня жалели. Затем стали постепенно приобщать к плотницкой работе, стали доверять выпрямление гвоздей и доставание их гвоздодёром из досок, разрешили подавать брёвна, доски и все сопутствующие материалы. Затем доверили эти самые брёвна и доски торцевать. Так помаленьку и ввели меня в курс дела, научив практически всему. Дошло до того, что не боялись доверять циркулярку, на которой я один, без надсмотра, распиливал доски на рейки.
Отец мой, специалист по радиотехнике, не мог забить в стену гвоздя и мне,  тогда уже познавшему кое-какие секреты, и съевшему на забивании гвоздей собаку, всё это казалось смешным и нелепым. Я гордился собой, а отца презирал. Воистину, кто не был глуп, тот не был молод.
Первый дом был для меня открытием. Открытием во всём. Даже дядя  предстал  с неизвестной, наивной и трогательной своей стороны. Его в щёку укусил комар, простой, обыкновенный,  каких тьма. Дядя стал чесать укус, а затем вдруг, обращаясь ко мне, сказал: «Ну-ка, Николай,  выдави». Я стал  отговаривать, уверять, что зуд через  минуту   пройдёт. Он посмотрел на меня с разочарованием и тихо, еле слышно признался: «Чешется сильно, не могу терпеть. По-моему, она мне яйца туда отложила». Услышав такое от деревенского жителя, я чуть не засмеялся, по-моему, улыбку всё же скрыть не удалось. Комариный укус дядька расковырял до крови и только после этого успокоился.
Основная работа, то есть тяжёлая, началась для меня со второго дома. Это там я заработал все  мыслимые и не мыслимые мозоли. О мозолях вспоминаю лишь к тому, чтобы лишний раз похвалить Самовара и Гвоздя. Они видели мои мозоли, доброжелательно улыбались, подбадривали, говорили «здоровей будешь». Им нравилось, что я не скулил. Мозоли, действительно, болели только тогда, когда я себя жалел, когда  спал или работал, то их словно и не было,  про них забывал.
Сначала болели и мышцы, и кости, и жилы - всё, что только могло болеть. Болела голова, я не высыпался. Ложился спать и долго не мог заснуть. Перед глазами плыли брёвна, которые я корил, снимал кору, доски которые торцевал и подавал, инструмент, кривые гвозди, циркулярка. Всё это шло как в калейдоскопе, кадр за кадром. Пока всё увиденное за день и запечатлённое памятью не промелькнёт перед глазами - не засыпал.
А бывало наоборот. Только коснёшься головой телогреечки, которая заменяла  подушку,  и сразу сон. Даже не сон, а мгновенный провал в забытье,  короткий и  сладостный. Кажется,  не успел ещё, как следует веки сомкнуть, а ночь уже прошла,  будят, говорят: «Вставай Коля,  что-то заспался,  завтрак остыл».
Признаюсь,  второй дом  для меня был всё одно, что Сталинград для фашиста. Точно так же попал в окружение, из которого невозможно было выбраться, потерял все силы и собирался сдаваться. Рубашка на мне не просыхала, хотелось пить, спать, одолевали комары и слепни. Много работали. С семи утра и до двенадцати ночи включительно. Хозяевам  не мешали, ибо они не жили на стройке, приезжали два раза в неделю на час, другой, давали  указания и уезжали. Если заказчика что-то не устраивало, то  всё без нареканий исправлялось.
Как я уже говорил, дядька не только строил дома, он ещё, по желанию заказчика,  тянул в них проводку. Помню, сидел Семён Платонович на крыльце и прутиком рисовал на земле  какой-то, только ему одному понятный,  чертёж. « Это генератор, это нагрузка... Ну, всё правильно. Нет, погоди, - говорил он сам себе, стирая рисунок и принимаясь за другой. - Это у меня сила, это у меня ноль. Отсюда провод идёт на эту клемму, отсюда на эту. Ну, правильно» .
Он встал, энергично отшвырнул прутик и вошёл в дом. Это был последний день на втором строительном объекте. Дядька подвёл провода к счётчику, запер дверь на ключ, а ключ отдал хозяину. Не денежного расчёта, не распитой бутылки по поводу окончания строительства, ничего не последовало. Видимо обе стороны были заранее предуведомлены, да и скорее всего, заказчики рассчитывались и пили с начальником леспромхоза, а насчёт строителей была строгая директива - не угощать.
Да оно было и к лучшему, что без спиртного, ведь уже в тот же день мы вели подготовительные работы на новом месте. 
Новое место, третье по счёту, стало, если можно так выразится,  кульминацией моего «отдыха». Строительство  велось  в деревне, два первых дома  возводили на дачных участках, от воды далеко и с едой плохо. А тут – раздолье. Парное молоко, свежие яйца, огород, лес, река  и сам дом на горе - красотища. В общем, всё по -другому,  иначе.
Сначала спали в хозяйском доме, а затем перешли в тот дом, который сами же и строили. Сделали  двухэтажные нары, временные конечно, на них и расположились. Надо  сказать, что строительство началось с того, что хозяин попросил сделать в старом доме террасу, затем, оценив работу, долго не думая, заказал и новый дом.
Звали хозяина Антонасом Антонасовичем. Впоследствии от  жены  его узнал, что соседи дразнили бедолагу, называя то Фантомасом Фантомасовичем, то Сатаною Сатонасовичем.  Дядя  называл его Анатолием и хозяин не обижался.
Жену его, Регину, в первый раз  увидел в тот день, когда закончив террасу, мы были приглашены на ужин. До сих пор не могу себе объяснить свинского поведения Антанаса Антанасовича за столом. Возможно, он думал, что мы так едим и хотел показать, что такой же. То есть, хотел подмазаться к рабочему классу, или нервничал из-за того, что я смотрел на его жену. Затрудняюсь объяснить, но то, как он ел, как вёл себя,  с брезгливым отвращением я вспоминал ещё долго.
Он лез со своим надкушенным блином в общую тарелку со сметаной. Обмокнёт  блин, откусит, и снова обмакнёт, не прожевав ещё то, что откусил. Пока жевал, сметана с блина текла на руку, на манжет рубашки, на рукав пиджака, капала на брюки и на скатерть. Указательным пальцем другой руки он вытирал её, а точнее, старался собрать и со стола, и с брюк и с запястья, и отправлял всё это в жующий рот. Было противно на него смотреть.
Зато дядя, Самовар и Гвоздь  порадовали,  ели чинно и аккуратно. Да они и всегда так ели и им не было нужды притворяться.
Жена у «Анатолия» была молодая и красивая. Как  потом я узнал, Антанас Антанасович был её институтским преподавателем, ставил ей двойки, а потом развёлся с женой и женился на, отстающей, ученице.
Когда пристраивали к старому дому террасу, заморосил мелкий  дождь. Дядька велел работы не прекращать. Дождь усилился. Под дождём я работал впервые и, надо признаться, занятие  не из приятных. К тому же из дома доносилась музыка и звонкий, беззаботный  смех  молодой хозяйки.  Тогда я её  ещё не видел, но по смеху догадался, что должна быть красива. Помню, посмотрев тогда на моё недовольное лицо, дядька подмигнул и сказал:  «Ничего Коля, всё будет нормально».
И был прав, что не позволил  прохлаждаться. Несмотря на дождь, мы в тот день поставили каркас, рамы, навели крышу, на следующий день стелили пол, оббивали террасу вагонкой.
Всё бы ничего, если бы  я не раскис. Я не собирался болеть, но так получилось. Случилось непредвиденное. Утром, встал с чугунной головой, стал чихать, кашлять, из носа  потекло. Одним словом - простыл.
Работа была сделана, дождь не помешал, но этот дождь не прошёл для меня даром. Заболеть посреди лета! Разве не обидно? Конечно, меня в тот день щадили, не то что лишний раз, но даже тогда когда  было необходимо, старались не тревожить. Я этого тогда не замечал, было не до того, потом, задним числом,  вспомнил.
Именно в тот день, закончив террасу, мы были приглашены хозяином за стол. «Анатолий», похвалил, сказал, что доволен  работой. Признался, что  не ожидал такой скорости и такого качества. Уезжая в город, он давал ужин мастерам, которые в его отсутствие должны будут построить новый дом. После возведённой террасы он уже не колебался и не хотел искать других строителей. А до этого помышлял литовских пригласить.
За ужином о чём-то говорили, ели, пили. И я  ел вместе со всеми, разве что не пил и не говорил. Дядька взялся меня лечить и, не вставая из-за стола, изготовил  микстуру. Налил в стограммовый стакан водки, насыпал туда гору перца и всё это ложкой размешал. « Выпей до дна вместе с перцем, - сказал он, - и всё пройдёт.».
Я выпил водку,  и Регина подала мне маринованный помидор. Хотелось проглотить его целиком, но вместо этого, пересилив себя, я прежде сказал ей шёпотом «спасибо», а уж после этого, надкусив кожуру, стал сосать из помидора соки. Выступили слёзы, всё вокруг затуманилось.
Гвоздь рассказывал, что после этого я  бесстыдно, весь вечер,  смотрел на хозяйку. После водки с перцем,  насморк сняло как рукой. А может, подействовала не водка, а помидор поданный Региной и то, что сама она сидела рядом. Не  берусь судить. Помню,  хозяин то и дело спрашивал:
- Что Коля, красивая у меня жена?
- Да, - отвечал я, - очень красивая.
- Подожди, заработаешь  денег, выстроишь  дом,  заведёшь  такую же.
На следующий день Антонас Антонасович уехал в город, а Регина осталась за старшего.
Это было замечательное время, прекрасные деньки. Вошёл в ритм работы, ощутил  вкус преодоления усталости, вкус отдыха, вкус настоящей жизни. И работал, и чувствовал себя, хорошо. Твёрдо решил, что в Университет поступать не буду, а буду строить дома, что бы жили в них люди, радовались, да и меня бы добрым словом поминали.
Физическую усталость к тому времени  не ощущал. Бицепсы и трицепсы росли на глазах, когда никто не видел,  ими поигрывал. О мозолях и грязном теле тоже не приходилось вспоминать, кожа на ладонях загрубела, а от пота и грязи была под горой река.
С реки  всё и началось. Никогда не купался  голым, трусы и те  стирал на себе. А тут, как нарочно, снял, постирал,  повесил на сучёк ольхи, росшей прямо у воды, и стал плавать. Из воды выходил и вдруг Регина. От стыда, от самого факта, что  она видела меня голым  - чуть сквозь землю не провалился.
Регина  пришла на речку окунуться. Забегая вперёд, скажу, что  искупаться не решилась. От дяди она узнала, что мои стихи печатались в журнале, и как «профессионала в поэзии»  пригласила  вечером к себе, что бы почитать  мне свои.
С дядиного разрешения  я ходил, и она действительно читала свои стихи и стихи  подруги. Стихи были средние, но читала их Регина хорошо. А потом  пили чай,  молчали.
Было неловко,  думал  ребята будут сердиться. Они-то работали, а я сидел в гостях. Но ребята  наоборот, когда  вернулся, смотрели добродушно и  поощрительно усмехались.
С самого начала следующего рабочего дня, с семи утра, Регина стала наблюдать за строительством,  смотреть на то, как я работаю, и во взгляде было что-то тёплое, ласковое.
Через день попросила, что бы кто-нибудь поменял дверные петли у неё в спальне. Дядька криво улыбнулся и сказал, что с этим и Колька справится. Но она, услышав моё имя, взбрыкнула:
- Нет, Колю не надо. Он ещё не очень хороший мастер.
Но только дядька хотел отправить к ней Гвоздя, как она, с излишней торопливостью, изменила  мнение:
- Хотя, работа  несложная,  думаю, и Николаю по силам.
Говорила  дрожащим от страсти голосом и, едва договорив, повернулась и ушла в дом.
- Конечно несложная, - сказал дядька, подмигивая Самовару, - должен справиться. Не имеет права не справиться. Иди, Микола, трудись.
Открыв в широкой, бесстыжей, улыбке все свои, ещё крепкие, зубы и слегка ударив меня рукой ниже живота, от чего я конфузливо вздрогнул, он шепнул:
- Смотри, стамеску не сломай. 
Я взял инструменты и направился к дому, споткнувшись на крыльце, за спиной услышал:
- Не торопись, пись, пись. Приободрись, дрись, дрись.
Регина проводила в спальню,  на второй этаж,  была словно не в себе. Я стоял и ничего не предпринимал. Тогда она,  опомнившись, предложила:
- Хочешь,  покажу  картину моего друга, художника?
Я кивнул. Она достала холст с изображением голой женщины, лежащей на диване. В одной руке женщина держала яблоко, а другой гладила кота сидевшего на полу, рядом с диваном.
-  Нравится? - Спросила она.
- Да, - без энтузиазма ответил я.
- С меня писали. Правда, он  многое исказил, испортил. У меня ведь большая, красивая грудь, а он намалевал,  прыщи какие-то.
С этими словами расстегнула рубашку, которая была на кнопках. Не расстегнула, а разорвала пополам, и взору предстали действительно достаточно большие груди.
- Красивые? - Поинтересовалась Регина.
- Да, - спокойно  ответил я.
- Хочешь погладить? – Спросила она, глядя в сторону.
Я вспомнил, что на картине вместе с Региной был нарисован кот и стал смотреть по сторонам, вместе с ней,  в поисках последнего. Регина засмеялась, но не своим звонким и свободным, а каким-то визгливым, вымученным смехом.
- Да, не кота, а  груди.
- Зачем? - Не понял я.
- Посмотришь, какая мягкая кожа, - пояснила она, пристально  всматриваясь,  пытаясь понять, не валяю ли я «Ваньку».
Осторожно, одним пальцем, дотронулся  я до груди и сразу же руку убрал.
- Да, гладкая, - сказал я, как бы отвечая на вопросительный взгляд Регины.
- Ты  всей рукой, - тяжело дыша, пояснила она. 
Я положил ладонь на грудь и слегка её погладил. 
- Помни, посмотри,  какая  мягкая.   
Помял, действительно оказалась мягкой, а вместе с тем и упругой.
- Там молоко? - Поинтересовался я.
- Ага, коровье, - не выдержав, огрызнулась Регина.
Она уже не сомневалась в том, что я над ней издеваюсь, знала бы какой телок перед ней.
- Почему коровье? - Удивился я.
- Ну, почти такое же, как коровье, - что-то уже придумав, сказала Регина, - по вкусу почти не отличимое. Хочешь попробовать?
Она задала вопрос и, не дожидаясь ответа, подняла ладонью грудь и предложила мне.  Я припал губами к соску и стал ждать, когда же, наконец, в рот польётся молоко.
- Думаешь,  само потечёт?  Надо с силой сжимать грудь и в помощь, хотя бы для начала, подсасывать.
Я стал потихоньку, как музыкант, играющий на флейте, надавливать пальцами на белую плоть груди и при этом мусолить губами сосок. Регина вздрогнула, у неё при этом вырвалось, что-то похожее на стон. «Ассс», - прошипела она,  и после этого стояла некоторое время, замерев, с открытым ртом и закрытыми глазами.
Я бросил грудь, стоял и смотрел на неё.
Открыв глаза, она спросила:
- Никак? Наверное, закупорилась. Попробуй другую.
Подсунула  вторую грудь. Со второй  была та же история, молока  не дала, а хозяйка, точно так же болезненно-сладостно простонав, сказала, что молока два дня не пили, вот  и застоялось. Попросила  более интенсивно размять груди, для чего легла на диван, перед этим сняв  джинсы и оставшись в одних трусиках.
Я стал массировать  её груди, сначала одну двумя руками, затем другую.
- Не так, - стала учить Регина, - одной рукой одну, а другой другую, и одновременно.
Я слушался. Когда Регина легла,  груди  не выглядели большими. Казалось,  молоко растеклось по телу и его  не собрать. Думал: «Зря  легла», но ей ничего не говорил, добросовестно разминал. Правда, массировать пришлось недолго.
- Бог в помощь, молодой человек, - услышал я за спиной голос Антанаса Антанасовича.  - Вам, смотрю, самую тяжёлую работёнку подкинули.
- Ерунда, - радушно отозвался я, продолжая массаж, что называется на совесть. -  С приездом.
Услышав мой ответ и видя, как при этом я добросовестно наминаю груди его жене, Антанас Антанасович разразился таким гомерическим хохотом, каким сдержанные литовцы, должно быть, не смеются. Да и  я, глядя на него, оставил своё занятие и тоже стал смеяться.
В тот же день Регину Антанас Антанасович отправил в город, а нас прогнал. Видимо решил, что литовцы будут строить лучше. Ну, что ж, как говорится, хозяин - барин.
Встретил я зимой того же года их на Невском, Антанаса Антанасовича и Регину. Прохаживались, гуляя под ручку, улыбались друг дружке, меня отказались узнавать и в ответ на  приветствие промолчали.
Однако, надо рассказать, каким образом закончилась моя плотницкая карьера, так называемый, отдых в деревне.
Строили мы дом двум скромным пожилым людям, с первого дня и началось. Хозяйка, седая старушка, сварила хороший суп из белых грибов. Сидели мы в их старом доме, ели суп, всё было тихо и мирно. Гвоздь первым съел свою порцию,  облизал ложку снаружи и изнутри, никогда так себя не вёл, и сказал:
- Вот что, мамаша, работа у нас тяжёлая, нам надо, чтобы каждый день в супе мясо было.   
Тут и началось. Дядька, чуть было, прямо за столом, Гвоздя не убил. Сцепились,  еле разняли. Дядька выгнал Гвоздя из бригады, но на этом  беды не кончились. Я как-то сразу почувствовал, что моя плотницкая эпопея подходит к финалу.
Хозяева сами помогли. Они, как выяснилось, заготовили, для рабочих, десять бутылок самогона и шестнадцать литров браги. То есть спиртное полилось рекой. Ну, а у дядьки и Самовара просто не было сил бороться с искушением, тем более что всё было  по-домашнему.
Хозяева к ним с радушием, как к родным, так что стесняться было нечего. Главная ошибка хозяев заключалась в том, что  выставили, напоказ, весь арсенал. Тут-то дядька с Самоваром и сошли с ума. Стали пить, хвалить хлебосольных хозяев, ругать своего нерадивого товарища и, снова пить. В результате напились до чёртиков.
Когда ещё не потеряли облик, то о чём-то говорили, что-то рассказывали. Дядька учил не бояться лося в лесу. Говорил, что  надо  подпрыгнуть к нему под брюхо и это брюхо распороть. Вся требуха из лося вывалится, и  он не сможет забодать. Такое рассказывал. Помню, пели пьяными голосами народные русские песни.
Домик у стариков был маленький, они дали нам кое-какие вещи, дядьке дали даже перину и мы пошли в сарай, где, растеребив тюк пакли, устроились на ночлег. Ночь прошла без приключений, утром, как только встали, сразу же пошли опохмеляться. И тут снова хозяева поразили  хлебосольством. На работу бригада опять не вышла.
Завтрак перешёл в обед,  обед в ужин. Снова дядька с Самоваром упились до чёртиков,  пели  песни. Снова, чтобы лось не забодал, дядька учил старика со старухой прыгать к нему под брюхо.  Представляю  старушку, кидающуюся под брюхо к сохатому  с грибным ножом. Такая картина  ждёт своего художника.
Как я уже сказал, работники, за моим исключением, напились до чёртиков. Да ещё добрые хозяева дали им с собой в сарай трёхлитровую банку с брагой. Дядька с Самоваром колобродили всю ночь. Отопьют браги и тут же мочатся, не выходя из сарая, чуть ли не туда, откуда встали и куда опять ложились. Я забился в угол и смотрел на них с ужасом. Вели  себя, как скоты, я им об этом  говорил, но они не слушали, даже не замечали меня.
Утром дядька имел со стариками разговор. Просил отпустить нас на пару дней домой, «сходить в баньку, постираться, привести себя в порядок». Старички отпускали и даже по стаканчику самогона налили на дорожку. Дядька с Самоваром выпили и пошли. Я хотел забрать инструмент, но дядька сердито прикрикнул:
- Зачем брать? Через двое суток назад придём.
Я инструмент оставил. Выйдя за деревню, не сговариваясь, дядька пошёл в одну сторону, Самовар в другую.  Я кричал Самовару, звал, но он не откликался, да и дядька  хитро  подмигивал  и говорил:
- Не зови, пусть идёт.
Остались с дядькой вдвоём, шли по направлению к автобусной остановке. Дядька шёл и под нос себе что-то бормотал, кому-то грозил кулаком, какому-то врагу невидимому. Несколько раз терял равновесие и падал. Он хоть и выпил утром всего один стакан, но после двух суток непрерывного пьянства,  был как в дыму, не видел, не различал вокруг себя ничего. Поддерживать себя категорически запрещал. Иногда правда хватался за мою руку и держался за неё до тех пор, пока не находил равновесие. Ну и намаялся же я с ним в тот день.
Идём, уже остановка видна, и вдруг поворачивает назад, и опять бредём к гостеприимному дому. Говорит, за инструментом, дескать, жалко оставлять. А как придём,  снова просит стаканчик и на меня кричит:
- Не трожь инструмент, мы же скоро вернёмся.
И мы действительно, поплутав по распаханным полям, по тухлым лужам, похожим на болота, хоть и нескоро, но возвращались. И возвращались не за инструментом, как дядька клялся на дороге, чтобы меня обмануть, а за очередным стаканом.
Когда пришли в третий раз, старичок не выдержал, налил дядьке стакан браги, а остальное прямо на его глазах вылил в крапиву. Быть может, это повлияло на то, что мы с четвёртой попытки, все в грязи и репейнике, всё-таки дошли до остановки.
Кое-как на позднем автобусе доехали до железнодорожной станции. Там дядьку, как пьяного и невменяемого схватили стражи порядка. Но схватили не сразу, успел  и на станции дел понаделать. Украл чью-то сумку с тряпьём, с какой-то никому не нужной ветошью, спрятал её под перроном, завалив сорванными лопухами, и всё шептал  на ухо, чтоб я запомнил место.
С кем-то поругался, с кем-то сцепился, тут его и взяли.
Не вступился я за дядьку потому, что всё одно, ничем бы ему не помог. Да, и устал я от него за последние три дня. Осточертел, он мне, физически стал противен. Да и потом, думал я, не в тюрьму же  забирают, не на пятнадцать суток, просто протрезвиться. Что ж  плохого? Сел на электричку и не заезжая в деревню за книгами поехал домой, в Ленинград.
На вопрос матери:
- Как отдохнул?
Я ответил:
- Не помню.
Дядька всё же получил пятнадцать суток, которые отработал на химическом заводе в городе Калинине, в цеху, где невыносимо пахло тухлым яйцом. О чём  сам, впоследствии,  рассказывал.
Со временем, плотницкие навыки мои стали забываться. И теперь я, как отец, ни гвоздя в стену забить не могу, ни что-либо ровно отпилить не умею.

5.01.1996 г.


Карамболь

К Соне Сойкиной приехала сестра Вика из столицы и первым делом спросила:
- Как,  с женихом?
- Костя думает.
- Ах, он думает. Похвально. Нет ничего прекраснее думающего мужчины. А ты знаешь, сестренка, что такое карамболь?
- Танец? Паук ядовитый?
- Твой Костя – ядовитый паук. А если без шуток, то  паук называется каракуртом, а танец – румба. Карамболь – это удар в бильярде, после которого шар, отскочив от другого, попадает рикошетом в третий. И эту тактику мы применим в твоей личной жизни. Помнишь, Софью Михайловну, соседку мою? У нее муж умер.
- Дядя Петя? Горе-то, какое.
- Повторяю. Умер муж. Пожалуйста, не перебивай. Но, она-то не умерла. Тут, как тут, нарисовался завидный жених. Положительный, но такой же, как Костя твой, размышляющий. Все, говорит, в ней хорошо, но что-то суховата, мрачновата, старовата для меня. Так мы, что сделали? Мы ее нарядили, причесали и в ресторан с женихом раздумчивым пригласили. С ребятами своими познакомили. Она закусила, выпила, да и давай отплясывать. Оказывается, в пятьдесят лет жизни не заканчивается, а только начинается. Сосунки со всего ресторана набежали, вьются вокруг нее вьюнами. Увидел все это «раздумчивый» наш и тотчас дозрел. В тот же вечер сделал Софье Михайловне предложение руки и сердца. Так она его еще и промурыжила. Сказала: «Все это несерьезно. Это вы под воздействием шампанского». Так, уже на следующее утро, он в костюме, выбритый, с букетом, стоял у ее двери, как стойкий оловянный солдатик в сказке Андерсена. И в трезвом уме повторил свое предложение, как зазубренное. Как отличник таблицу умножения. Она и второй раз думала  отказать, но смилостивилась. И женился он на ней, с превеликой радостью, с милой душой. А то рожу кривил, то не так, это не эдак. С мужиками надо проще. Операция «Карамболь» и будешь  окольцованная.
Сестры весело рассмеялись. 

2010 г.


Карьера доктора Мямлина

- В хорошее время живём, в интересные дни, - говорил доктор Мямлин. – Вот, говорят, старикам трудно жить. Всё это ложь. Не люблю нытиков. Сынулька мой приёмный  возглавлял завод военный, бомбы делал атомные, привык к почёту, привык в президиумах сидеть. А тут изменение курса, бомбы в таком количестве стали не нужны, деньги платить перестали, в президиумы приглашать перестали. Его – хвать - и ударил паралич. Не смог приспособиться к новым условиям. Зять, тот тоже талантливым был, в семнадцать работал простым чертёжником, в тридцать пять стал главным инженером Научно Исследовательского Института и молод, и энергичен, а вот  пришло новое время, ему бы в президенты, а он взял, да и сломался. Потерял жену, себя, живёт на моём иждивении. А мне семьдесят пять - и я не сник, и даже наоборот, как выражаются мои подчинённые, «поднялся». И поднялся  за короткое время, что называется, просто в струю попал. Ведь в жизни что главное? Держать нос по ветру. Если ты способен чувствовать конъюнктуру, то ты не в жизь не пропадёшь. Вот я, старик с меня песок сыплется. А у этого, старика миллион долларов в швейцарском банке, охрана, любовницы, дорогие машины, дома - всё то, что только придумать можно, а главное признательность народа. Ну, что заинтриговал? Не терпится узнать, кто я такой, кем работаю, откуда деньги беру? Пожалуйста, у меня секретов нет. Всё о себе расскажу, со всеми поделюсь, подражайте старику, богатейте на здоровье.
Начну с того, что по образованию я врач. В своё время давал клятву не то Гиппократу, не то Герострату, но сознаюсь честно, что не учился и не любил эту профессию, душа к ней не лежала. За всё время  врачебной практики только один укол и сделал. Проколол больному вену насквозь, у меня шприц отняли и с тех пор к уколам не подпускали.
Да, я и сам не особенно рвался, велика нужда людям вены дырявить. Я тогда уже, с юных лет был экспериментатором и изобретателем, хотел сделать в медицине что-то своё, ни на что не похожее, хотел открыть свой метод лечения.
Решил, что буду лечить не уколами, не таблетками, а психологическим воздействием, то есть настраивая человека не болеть. Тогда уже мечтал лечить словом.
Помню, приходит ко мне пациент, жалуется. Доктор, тут болит, там болит, высокая температура. А я ему посмотрю в глаза пристально, пожму руку крепенько и скажу, эдак, со значением: «Будьте здоровы». И это действовало получше таблеток. Бывало, после этих слов больной в слёзы, в мольбы кидался, но я был непреклонен. Поплачет, поумоляет, встанет и уйдёт.  Так всю свою жизнь, до самой пенсии и проработал.
А как на пенсию ушёл, так сразу новые времена начались, тут пошло поехало. Врачам, как и пенсионерам, деньги платить перестали. Перестали платить в самом прямом и ужасном смысле, а шарлатаны и проходимцы, смотрю, расцвели. Смотрю, дипломированным врачам народ перестал доверять, а к самозванцам идёт с распростёртыми объятиями. Ну, думаю, настало твоё время, Мямлин. Честь, совесть, всё это понятия эфемерные, у меня сотни коллег, хирургов, все они резали людей и подтверждают, что есть печень, есть желудок, есть мочевой пузырь, но никто из них чести и совести не видел, а значит, их и не существует. А значит, когда стыдят меня, говоря «нет у Вас ни чести, ни совести», я спокойно улыбаюсь, потому что убеждён в том, что их нет ни у кого.
Я отвлёкся. А говорил о том, что шарлатанам все стали доверять. Думаю, стану-ка и я одним из них. Тем более что шарлатан я с большим стажем. Пошёл в банк, попросил кредит. Многие просили и политиканы, и фермеры, и изобретатели, среди них многие известные люди, но никому не дали. А меня выслушали, сказали «этот вернёт», и дали беспроцентный. Рассказал им всё прямо, как есть, что буду ворожить, буду колдовать, нужна охрана, помещение с железными дверями, нужна всякая полынь трава, хрустальный шар, чалма как у факира, телескоп, чтобы следить за звёздами и прочий реквизит. Далее - дело техники.
Снял подходящие апартаменты, дал рекламу и пошли люди, как овцы. Только успевай шерсть с них стриги, то бишь, вытряхивай карманы. А рецепты простые. Голодай и холодай… Не помогло - значит, наоборот: посытнее кушай, да потеплее кутайся. Если и это не помогает, то пей мочу и мажься калом. Ещё хуже стало? Значит, чаще мойся, а после ванны сто грамм и кружку пива. Если зима на дворе - походи босиком по снегу, если лето -  по траве, если весна или осень - шпарь по лужам.
Как это ни смешно, многим эти советы помогали, а тех, кому не помогли,  не боюсь. Как уже упоминал, у меня и охрана, и двери из железа, и никаких обязательств. Я неподсуден. А захотят взяться всерьёз, откуплюсь.
Я ведь пока не стал шарлатаном, негодовал на них, письма писал во все инстанции, предлагал всех их сжечь на кострах. Ну, а коли не прислушались, думаю, значит, государство само в их существовании заинтересовано. С тех пор и ловлю я наш легковерный народ на все возможные и невозможные крючки.
Таким образом, и превратился я из дипломированного врача без зарплаты, из заслуженного пенсионера, обречённого на голодную смерть в миллионера, целителя и благодетеля. Да, а как же, без благодеяний нельзя. Куплю для детского дома одного плюшевого зайца, а затем об этом трублю целый год. Это то же, своего рода обманка, дескать, деньги, что хапаю, все на благотворительность пускаю. Кому же хочется налоги платить? Вот и все мои секреты.
Если есть деньги, а мозгов нет, приходите лечиться.

1998 г.


Клиент

Каких только встреч в моей жизни не было. Но самая странная случилась всё в том же девяносто втором году. Мне было тридцать лет, работал в шведско-российско-австрийской фирме. Только что похоронил жену.
В поисках укромного места, свернул с Тверской, а там, в закоулке, целая ватага молодых девиц. Да все разодетые, нарядные.
Я остановился и невольно заинтересовался происходящим. Во дворик медленно въехал серебристый «Мерседес», и тут же, как по команде, перед ним выстроились мои красавицы. Их было с десяток. Из автомобиля вышли молодые люди и стали выбирать  подруг на вечер.
Ко мне подошел сутенер.
- Чего, земеля, смотришь? Завидно? А ты не жмись, себе тоже возьми. Девки хорошие. Если приплатишь, то и с поперечной тебе найду. Улыбаться будет, так сказать, на всех уровнях. Не шучу. Бери, пока подешевели. Они до семнадцатого сотню баксов стоили, а сейчас всего шестьдесят.
- Ну, что вы, они мне и даром не нужны, - сказал я, и вдруг сердце моё дрогнуло. Один из «мерседесовских» выбрал ту, которую отдать ему я никак не мог.
-  Уговорили. Мне нужна та, в синем платьице.
- Проснулся, - присвистнул сутенер, - её уже взяли. Выбирай, брат, другую. Вон их сколько еще осталось.
- Я не шестьдесят, а двести долларов заплачу.
- Чего? А ну, покажь.
Я достал и показал деньги. Сутенер тут же, не мешкая, молнией метнулся к «мерседесовским» и стал их уговаривать выбрать другую.
- Братаны, оставьте эту шкуру, у нее сегодня проблемный день. Намаетесь, проклянете все на свете. Возьмите самую лучшую, от себя отрываю.
Он жестом подозвал к себе высокую, которая в общем строю не стояла, пряталась в подъезде.
- Она такое умеет, - расхваливал он ее, пока та подбегала.
- А мы и лучшую возьмем и проблемную, - смеялись «мерседесовские», - проблемную посадим за руль, и она повезет нас через «роттердам» в «попенгаген». Поведёт в шоколадные цеха свои, на экскурсию.
- Вопросов нет, - согласился с ними сутенер и, получив с ребят деньги за двоих, неспешно подошел к Тимуру. Было заметно, как на скулах у него ходили желваки.
- Тю-тю, земеля, увезли твою Забаву Путятишну. Она тебе кто? Сестра? Жена? – устало поинтересовался он. – Чего ты уперся? Ну, это быдло можно понять, они себе уши накачали и думают, им все позволено. Но ты-то интеллигентный человек, ты же должен уметь с любой ладить. Ну, что, зёма, уговорил?
- Меня Тимуром зовут, - зачем-то соврал я.
- Очень приятно. Роман. Ну, не смотри ты на меня так. Хорошо. К тем двум еще сотню  накинешь, и я тебе  предоставлю её в целости и сохранности. – Сутенер рассмеялся. – Ишь, сказанул. В целости они уже давно не наблюдаются. Короче. Три бумаги, и она твоя.
Я кивнул, и Роман тут же достал из-за пазухи мобильный телефон и, не глядя, набрав номер, сказал:
-  Серебристый «мерин», в нем четверо. Номер…
Он продиктовал номер. Через пятнадцать минут в арку двора въехал знакомый уже серебристый Мерседес. Из него вышли все те же молодые люди. Они были сильно раздражены.
- Что за дела, в натуре? – обратились они к сутенеру. – Мы только выехали, нас тут же менты повязали. Документы проверили, шкур отобрали.
- Вот шакалы! – закричал Роман, матерно ругаясь, - им и башляешь, и девок даешь, они  еще и клиентов грабят. Ну, менты, они и есть менты – сучье племя. Но, с другой стороны - это судьба. Ей богу, намаялись бы. Выбирайте других, они все у меня  вкусные. А выезжайте не там, где ехали, а в эту арку и по дорожке налево.
- Смотри, в натуре! – не унимались ребята.
- А я… А моя в чем вина? Я ведь тоже мог бы засомневаться. Кто знает, может, вы их уже отымели, выкинули и за другими приехали, или к корешам  пересадили. В нашем деле без доверия нельзя. Я же вам верю. Верьте и вы мне.
- Много говоришь, - огрызнулись ребята.
Они выбрали двух других, сели с ними в машину и уехали по указанной сутенером дорожке.
Как только Мерседес скрылся за поворотом, Роман открыл дверь своего авто и сказал:
- Садись, Тимур, поехали в ментуру.
У Романа был нервный тик, дергались щека и глаз, да и говорил он, на нервной почве, заикаясь.
Когда ехали в «ментуру», глядя на его дергающуюся щеку, я спросил:
- Тяжелая, наверно, работенка? Никогда не хотелось  сменить?
- Сменить? А на что? В ОМОНе я был два года, в «личке», личной охране, год проторчал. Надоело. Ушел. Живешь чужой жизнью, ни  выходных тебе, ни  проходных. А тут чего? Бандюки свои, менты свои, бобла немерено. Работка не пыльная. От добра добра не ищут. А что еще нужно? Бывает, заезжают отморозки. Одни приехали, взялись права качать. Я повалил одного на землю, стал душить, он аж посинел. Заскочил в машину, только их и видели. Случается, приезжают и дикие менты, но и с ними тоже вопросы решаем. Жить можно. Я здесь родился и вырос, сам себе хозяин. Всех знаю, все меня знают. Отец был заместителем начальника отделения милиции. Туда, кстати, едем. На этой территории, если я даже кого и убью, мне ничего не будет. Вот и приехали.
В помещение отделения милиции Роман, действительно, вошел, как к себе домой. Со всеми радушно поздоровался, в особенности с одним пожилым капитаном, с которым о девушках разговор и завел:
- Где, Палыч, мои курочки?
- Как полагается, в курятнике.
Девушки сидели в железной клетке для задержанных.
- Не трогали?
- Обижаешь, Роман. Мы люди дисциплинированные. Только по взаимному согласию или с разрешения… - Он так и недоговорил, с чьего разрешения, рассмеялся. Смеялся недолго, перестав смеяться, Палыч вдруг поинтересовался:
- Как, эти верблюды двугорбые не воняли?
- Да, не особо. Я им такую пургу там нагнал. Они кричат: «Менты козлы!», и я кричу: «Менты козлы!». Поверили.
Палыч улыбался, слушая Романа, но затем улыбаться перестал и стал его наставлять.
- Вообще-то нельзя допускать, чтобы голос на тебя повышали. Я считаю, за это надо обязательно наказывать. И потом объясни ты мне, старому, что это за слово такое «менты»? Я смысла не пойму.
- У нас, когда я был в ОМОНе, оно расшифровывалось так: «место нашей тревоги», - растерянно пояснил Роман, явно не ожидавший подобной реакции на свои слова.
- Не понимаю. Эти слова: «мусор», «легавый» - они для меня ясны. Я их даже за оскорбление не воспринимаю. МУСР – это аббревиатура Московского уголовно-сыскного розыска. Так было даже при батюшке царе. После революции слово «сыскной» убрали, остался МУР. А легавыми называли из-за значка на отвороте пиджака. Там был у сотрудников приколот кругленький значок с изображением морды охотничьей собаки, легавой. Мол, не уйдете, все одно, достанем. Из-за этого «легавыми» звали. А что за «мент»? Да, еще употребляют в ругательном смысле. Хоть убей, в толк не возьму.
- А я и сам, Палыч, другого смысла не знаю. Знаю «место нашей тревоги». Но как это в ругательном смысле можно? Не знаю. Я тебе, помнится, должен был. Вот сотня баксов, мы в расчете. Давай мне курочек моих, а то им здесь, смотрю, понравилось. Пригрелись на жердочке, не хотят уходить.
- А что? У нас, как дома. Оставил бы, Роман, одну, для дела. Она бы нам задание сделать помогла. Длинноногую не прошу, понимаю. А вот эту бы, страшненькую.
- А что, может, оставим? – обратился Роман ко мне с издевательским вопросом.
У меня чуть было ноги не подкосились. Я от неожиданности даже рот открыл, хотел выматериться.
- Шучу я, успокойся. Видишь, Палыч, этих никак нельзя. Сейчас для задания  других пришлю. Враг будет повержен.
- Смотри, Ромка, не обмани, - смеясь и в то же время заискивая, говорил Палыч. И вдруг, ни с того ни с сего, он треснул кулаком по зубам мужичка сидевшего в клетке вместе с девушками и успевшего уже задремать.
А прокомментировал своё действие так:
 - Ты что же думаешь, Воропаев, можно безнаказанно жену обижать? Думаешь, управы на тебя не найдем?
Чтобы не видеть все это безобразие, я развернулся, пошел на выход, но заблудился в коридорах. Забрёл в грязную и вонючую комнату, где на полу, прямо в форме милиции, лежал пьяный сотрудник. Его приятель, так же еле державшийся на ногах, увидев меня, стал кричать:
- Чего? Куда? Куда лезешь?
Тут, на моё счастье, объявился Роман и вывел из смрада на свежий воздух.
Пока шагали к выходу, он говорил:
- Беги скорей отсюда, а то насмотришься, будет уже не до чего.
Получив свои триста долларов и усадив меня  с девушкой в такси, Роман на прощанье сказал:
- Заглядывай, Тимур-завоеватель,  буду тебе рад. А с этой делай чего хочешь, только, не убивай.
С этими словами дверцу  и захлопнул.
В такси, по дороге ко мне домой, ехали молча. Девушка заметно нервничала, грызла ногти. Поднимаясь по лестнице, остановилась на освещенной площадке и попросила сигарету.
- Не курю, - сказал ей я.
- Вообще-то я тоже, - затараторила она, пристально всматриваясь в мои глаза и  стараясь  понять, что я за человек. – Даже представить себе не могу, как это другие курят. У нас только и слышу: «Привыкла, не могу бросить». Что значит «привыкла»? Да, от этого дыма кони дохнут. К наркоте, говорят, привычка большая, если уколоться. Не знаю. Сомневаюсь. Я и простых-то уколов с детства боялась, а тут коли в себя всякую дрянь мерзкую затем, чтобы пьяной потом ходить. Иди, купи себе бутылку и напейся. Зачем иголкой вены сверлить? У нас девчонка по имени Зулейка. Вообще-то она Людка, а Зулейкой зовется просто так, для шарма, для красоты. Клиенты любят яркие имена. Меня же тоже не Анжелой, а Аллой зовут, но дело не в том. Вот эта Людка-Зулейка не может жить без кофе. Когда свободна, за сутки может выпить сто чашек кофе. Организмы у всех разные, по всякому люди живут. Я и одной чашки кофе выпить не смогу. Вот семечки – это да. Это моя страсть. Семечки если раз попробуешь, то уже не сможешь оторваться. Хочешь?
 Алла достала из кармана пригоршню семечек.
- Что у тебя за семечки? – стал приглядываться к ним я.
- Обычные, от подсолнуха. Хочешь? Возьми.
- Только  немного.
Войдя в холостяцкую мою квартиру, Алла все не могла успокоиться,  всему удивлялась.
- Какой большой коридор! Какая большая комната! Какая большая кухня!
Я поставил  на плиту чайник  и спросил:
- Есть хочешь?
- Нет. Есть ничего не хочу, худею. Сегодня я уже поела. Съела банку сгущенки и выпила таблетку слабительного.
- Слабительного? Может, в уборную хочешь?
- Нет. Все нормально. Шампанского хочу или водки, немного.
- У меня нет спиртного.
- Сходи, купи. Трезвая  в постель не лягу.
- Я не собираюсь заставлять тебя спать со мной.
В глазах у девушки появился ужас.
- А что же тогда ты со мной будешь делать? – еле слышно спросила она.
Алла побледнела, спала с лица и уже совсем другим, не похожим на свой, голосом, жалобно залепетала:
- Вы обо мне плохо не думайте. Я вас смогу удовлетворить. Я умею все. Могу «госпожой», могу «рабыней». Я обычно прошу клиента рассказать о своей службе в армии. Если он начинает рассказывать, как над ним издевались старослужащие, я его начинаю лупить чем попало, вхожу в образ госпожи. А если с упоением рассказывает, как сам издевался, то я тогда играю роль рабыни. Об одном прошу, не убивайте меня, пожалуйста. Я еще совсем молодая,  жить хочется.
Алла заплакала.
- Да, что ты! Что ты! И пальцем не дотронусь, - стал утешать её я. – Объясни, почему ты меня так боишься?
- Сама не знаю. Боюсь, а объяснить почему, не могу.
- Ну, успокойся. Слушай, ты можешь мне суп сварить? Какой-нибудь домашний, настоящий?
- Спрашиваете, - всхлипывая и утирая слезы, говорила Алла. – А можно нескромный вопрос задать?
- Любой. Какой угодно.
- Если нельзя говорить, то не говорите. Я всегда из-за своего любопытства страдаю. Кто вы по профессии?
- Учился в МЭИСе, Московском электротехническом институте связи. После института работал в ЦКБ, центральном конструкторском бюро при Министерстве связи. Шесть лет я там проработал, до девяностого года и перешёл в шведско-российско-австрийскую фирму, которая разрабатывает различную аппаратуру. Я специалист по разводке печатных плат. Чтобы было понятнее: разводка – это конструирование. А печатная плата – это стеклотекстолит, на котором установлены микросхемы, резисторы, конденсаторы. И их выводы соединены металлическими, металлизированными дорожками на печатной плате. Это уже тот продукт, который имеется в любой аппаратуре.
- Ой, у нас Любка-Кулебяка тоже училась в институте, но только не на связиста, а на юриста. Она, дура, на руке себе большую татуировку сделала. Кольцом через все предплечье колючую проволоку наколола. Вот судья или прокурор из нее бы вышел, с такой-то татуировочкой. Неужели, правда, связист?
- Чистая правда. Инженер - конструктор.
- Ой! Поклянитесь, что не опер и не мент.
- Клясться не буду. Даю тебе честное слово.
- У-у-у. Прямо камень с души. Я их терпеть  не могу.
- Неужели хуже бандитов?
- Ха. Бандиты, что. Вот ОМОНовцы, опера. Вот это настоящие беспредельщики. Любку, ту, что с татуировкой, о которой рассказывала, высунули в окно с четырнадцатого этажа и держали одной рукой за ногу. Сама рассказывала. Хорошо, что не бросили, а могли бы и бросить. Про них столько наслышана. Это такие же бандиты, только с погонами и ущемленным самолюбием. Они вроде и власть, но им не дают вдоволь украсть. Понимаешь?
- С трудом. Чем тебе милиция не хороша?
- Всем. Ментов знать надо. Шакалы они самые настоящие. Трусливые, шакалы. Если стрельба, разбой, кого-то убивают, грабят, там их нет. Будут рядом, убегут, ни за что не вступятся. Они там, где можно, что-нибудь безнаказанно поиметь или пьяного обворовать после получки. Тут они  первые. Хуже всего то, что именно такие менты всем и нужны, всех устраивают. А иначе как объяснить, что такая у нас милиция.          
- Не все же такие. Нет, я с тобой не согласен.
- Ты с ними еще не сталкивался. Столкнешься, вспомнишь меня. А я почему-то просто уверена была, что ты какой-нибудь убийца. Бывший Ромкин сослуживец, вернувшийся откуда-нибудь из «горячей точки». Они там все отморозки без крыши. Мозги у них там закипают, в этих «горячих точках».
- Нет. Я простой инженер.
- А почему тебя Ромка назвал завоевателем?
- Наверное, он имел в виду того древнего Тимура, что из человеческих черепов горы выстраивал. В Третьяковской галерее была? Там картина такая есть.
- Нигде я не была. Москву только из окон такси и видела. Все койки, кавалеры да квартиры. Так тебя на самом деле Тимуром зовут, или есть еще другое, настоящее имя?
- Да, есть. На самом деле меня зовут Михаилом
- Я услышала и не поверила. Клиенты  себе часто имена придумывают. По сути своей такие же проститутки, даже хуже. Разве что деньги у них  есть, а у нас нет. Морального же превосходства никакого. Зачем же ты, Тимур - Миша, такие деньги платил? Суп я тебе, конечно, приготовлю, но уж слишком он дорогой выйдет.
- Не хотел, чтобы  мерзавцам досталась.
- Всего-навсего? Странный ты какой-то. Мне, признаться, везет на дурачков. То цыган, назвавшийся Будулаем, всю ночь на гитаре играл, пел свои песни. То был еще очкарик, профессор, тот все истории рассказывал.
- Какие истории?
- Разные. Про поезд, который зашел в туннель и пропал, растворился в толще времен. Пропал до революции, а появился в наши дни, да так и ходит, курсируя, по железным дорогам, пугая честных тружеников. О том, что у погибшей Медузы Горгоны осталось две сестры, которые до сих пор людей превращают в камни. О людях-саламандрах, способных жить в огне без ущерба для здоровья. На которых даже одежда не сгорает. Домашним, видимо, надоел, а я сидела всю ночь, слушала. И она остался доволен, нашел, наконец-то свободные уши.
- Ты на жену мою покойную  похожа. Я ее  любил.
Я достал из шкафа и показал Алле несколько Ритиных фотографий.
- Да. Поразительное сходство, - удивилась Алла, - а отчего она…?
- Врачи ей запрещали рожать, но она не представляла себе семейную жизнь без ребенка.
- Почему?
- Потому, что любила меня и считала, что семья без продолжения не семья.
- Взяли бы в детском доме ребеночка.
- Как ты не понимаешь. Она хотела сама родить и родить от меня. Это же так понятно, так просто.
- Просто, - передразнила Алла. – Вот и умерла.
- Да. Умерла.
- Зачем же ты ей не запретил? Почему?
- Не знаю. Наверно потому, что я тоже любил ее и, так же, как и она, мечтал о малышке. Я так же, как все мы, надеялся на авось. Думал, все будет хорошо. Думал, что все обойдется.
- Не обошлось?
- Не обошлось.
- А родители? Родители что говорили?
- О-о, родители. Родители не то, что против родов, они против самого нашего брака были. И мои, и ее. Как, собственно, и все родители на свете. Родители не хотят, чтобы их дети женились и выходили замуж, они хотят, чтобы дети всегда оставались маленькими, и всегда были при них. Наверно так  устроены все люди. Меняют гнев на милость лишь тогда, когда уже ничего не исправить.
- А ребенок жив остался?
- Да. Девочка. Назвал Аннушкой. Она сейчас у матери, то есть у тещи. Завтра у меня выходной, поведу в зоопарк. На улице уже светло. Ты, Алла, давай, ступай потихоньку. Я перед тем, как за дочкой ехать, хоть часочек-другой вздремну. Не обижайся на меня, что выгоняю. Как в песне поется? «Мы странно встретились»?
- И странно разойдемся, - грустно закончила Алла. – А суп я вам так и не сварила.
- Не страшно. Я научился сам себе готовить. На, возьми деньги на такси. Прощай, не помни зла.
- Я ей завидую, - закрывая за собой входную дверь, сказала Алла.

2008 г.


Клятвопреступник

Хочу поделиться с вами поучительной историей. Прошедшим летом двоюродный брат мой Виктор Кошкин второй раз женился. Накануне свадьбы шли мы с ним по подземному переходу, спокойно обсуждая, какой костюм мне завтра надеть, поскольку я должен был быть на его свадьбе свидетелем. Вдруг Виктор оживился и, подойдя к сидевшему на деревянном ящике небритому, неопрятно одетому мужчине, занимавшемуся попрошайничеством, дал пятитысячную купюру.
Попрошайка узнал брата, улыбнулся ему беззубым ртом и крикнул:
- Витя, красавчик! Храни тебя бог! Честное пионерское, не пропью, на хлеб и молоко потрачу!
- Давай, борись, Станислав, с демонами. Выбирайся из ямы. У меня получилось и у тебя получится.
- Кто это? - поинтересовался я у брата, когда мы вышли из тёмного перехода на залитую солнцем улицу.
Виктор какое-то время молчал, а потом стал рассказывать.
- Упав на дно жизни, практически невозможно снова подняться на поверхность, - взволнованно говорил он, - но у меня, как видишь, получилось. Станислав, которого ты только что видел, мне в этом помог. Пять лет назад я был конченым алкоголиком, жена меня бросила, дети не общались со мной. В результате чрезмерного употребления горячительных напитков я перенёс клиническую смерть. Пил я ежедневно, пил много, часто с людьми незнакомыми, с которыми случалось, дрался после попойки. И вот однажды, выпивал я, сидя на деревянном ящике, в том самом переходе, из которого мы только что вышли. Моим собутыльником оказался человек средних лет в дорогом, тогда ещё не слишком заношенном костюме, от которого пахло подвалом. Выпили мы с ним на двоих бутылку водки, и он принялся рассказывать историю своей жизни. До этого косноязычный, он вдруг так складно заговорил, словно подменили человека. Я всматривался в его преображённое лицо, вслушивался в слова, что он говорил и меня бил озноб, становилось не по себе.
- Я был известным оперным певцом, - говорил мужчина представившийся Станиславом Пацкань-Пацкевичем, - Благодаря своему таланту и трудолюбию был вознесён до самых небес, обласкан славой, имел богатство. А теперь вот пал так низко, что вместо мягкой кровати у меня картонка в переходе, а вместо простыни и одеяла - вчерашние газеты. Но не об этом хочу сказать. Из головы не идёт девчонка, поклонница, студентка вокального факультета Гнесинского училища. Втрескалась в меня по уши, шагу не давала ступить. А я тогда уже собирался жениться на приме нашего театра, роскошной царственной особе Вирджинии Соломоновой. Я студентке говорю: «Посмотри на себя в зеркало. Ты ребёнок. Можно сказать, гадкий утёнок. Возможно, с годами ты и превратишься в прекрасного лебедя, станешь привлекательной женщиной. Но на это уйдут годы. А мне надо жить сейчас. Я взрослый мужик и мне хочется женской плоти, взрослых отношений, плотских утех. Понимаешь? Вижу, что ты хороший человек, чистый, искренний, но ты маленькая. Извини». На что она мне ответила: «Поклянись, что не отступишься от веры в Бога. Не перестанешь любить жизнь во всех её проявлениях. Не бросишь петь». Я улыбнулся на эти её наивные слова и легкомысленно пообещал: «Клянусь». Думал, это детская блажь, игра, дешёвая романтика. Нахваталась восторженная дурочка взрослых мыслей и слов, а сама даже не понимает, о чём просит, что говорит. Дело в том, что узнав про мою скорую свадьбу, она чуть ли не в истерике билась. Услышав клятву, она успокоилась, подошла ко мне и поцеловала по-матерински в лоб. Как бы благословляя на хорошие дела. Я к этому отнёсся несерьёзно. А получилось, что она оказалась права. Вирджиния Соломонова меня вскоре обманула с горбатым стариком, директором театра, которого за глаза все мы называли Крошка Цахес. Позору моему не было конца. Даже уборщицы в театре надо мной смеялись. Я психанул, развёлся с женой, не прожив с ней и года. Но при этом утратил и веру в Бога, и жизнь любить перестал. А самое страшное, с тех пор не могу заставить себя петь. Потерял голос. Слова девочки-студентки оказались не блажью и мне бы посерьёзней к ним отнестись. И главное, зачем я так спешил? Куда торопился? Получилось, что во всём и везде опоздал. А девчонка та, действительно стала прекрасной женщиной. Окончила Гнесинку, сейчас известная, знаменитая певица. И в её жизни всё в ажуре. Супруга себе выбрала достойного. Будь она со мной рядом, может, я бы не сбился с прямого пути, не потерял бы себя.
Услышав от бомжа такую неожиданную речь, я вмиг протрезвел и задумался о своей судьбе. «Куда я качусь?», - спрашивал я себя, - «Сегодня пью с бомжами, а завтра и сам бомжом стану. А то и того хуже - умру».  И решил я твёрдо именно тогда, сидя в том тёмном переходе, что пришло, наконец, время за ум браться. Главное, Станислав, сам того не подозревая, подсказал путь, как из ямы выбраться. Я же в Бога тогда не верил. Всех, в том числе и себя, ненавидел. Работу свою забросил. Путь к выздоровлению лежал в поисках веры, в поисках крупинок любви, оставшихся во мне и в планомерном занятии своим делом. И у меня получилось, - выкарабкался.

27.02.2025 год


Кляузник

Погода - дрянь, на душе кошки скребут, мерзостно. Разве сесть написать на кого-нибудь донос или ябеду. Так сказать, отвести душу. Может, тогда настроение улучшится. В Библии про таких, как я, сказано: «не заснут, если зла не сделают». Хотя, какой я злодей. Согрешаем от немощи и по привычке. Дед доносы писал, отец коллективные письма подписывал и я, в настоящее время, довожу до властей сведения о творящихся беспорядках. Семейная традиция, преемственность. Внучка не в нашу породу пошла, осуждает меня, говорит: «Сходи, дедушка в церковь, покайся». А я ей на это отвечаю: «Таинство покаяния состоит в оставлении тех слабостей, коими мы были побеждены и в сожалении о них». Я же себя поверженным не считаю и о дурных привычках не сожалею. Так какой же мне смысл каяться? Обманывать Бога? Не получится. Вводить в заблуждение священнослужителя? Зачем?
Давайте знакомиться. Зовут меня Геннадий Гапонович Гномов. Что бы вы лучше представляли человека, с которым имеете дело, опишу свою внешность. У меня огромный лоб, переходящий в лысину на полголовы, а за лысиной копна пепельных густых волос. Создаётся впечатление, что сполз парик на затылок. Собеседник, разговаривая со мной, как правило, не может глаз отвести от этой сползшей на затылок гривы. Всё-то ему кажется, что она вот-вот упадёт. Поэтому разговаривая со мной, все невольно смотрят не в глаза, а на пепельную мою шевелюру. А между тем, глаза у меня красивые. Серые, маленькие, с хитрецой. Нос кривой, но меня не портит. Подбородок круглый, бабий, но я к нему привык. Уши большие, торчащие в стороны. Как говорится, что выросло, то выросло. Я далеко не молод, худощав, не обижен ростом, думаю, что интересен. Не за скверный же характер и злой язык девки до сих пор меня любят.
Итак. Оригинал - в Управление делами Президента, копию - в Генеральную прокуратуру, ещё одну копию в газету «Правда». Поехали.
 «Внук с дедом, Вафусьевы, из восьмой квартиры, от нечего делать, вчера играли в карты. Если внук проигрывал, дед порол его ремнём. Если внук выигрывал, то таскал деда за бороду. Всё делалось по взаимной договорённости. Остались - один поротый, а у другого борода клоками».
Ну что ж, всё лучше, чем бездельничать. Одобряю энергичных, людей. Но доложить об этом надо.
«Наташка Галактионова, из девятой квартиры, наконец, утратила иллюзии.
Максаков Веня, «министр нежных чувств», обещал свозить её в горы, фотографировать голой на закате. Занял под это обещание у неё сто тысяч рублей и скрылся в неизвестном направлении. И где теперь этот Веня? И где теперь его горы?».
Эх, жаль, Бог обделил меня фантазией. Хорошо тому, у кого есть золотой ключик от двери, усыпанной сапфирами и изумрудами, ведущей в мир грёз. Инвалид без ног, всю жизнь просидевший в креслах, умирающий от мозолей на заднице, может представить себя в удобном кожаном седле, на хребте у вороного жеребца, участником конной прогулки с прекрасными амазонками. Нищий, несчастный урод - красивым, богатым, счастливым. Окружённым заботой, друзьями, любовницами. Трус вообразит себя сражающимся на шпагах лучше д ;Артаньяна. Корсаром, дерущимся на саблях на палубе бригантины.
Хотеть - это главное. Дети всего хотят, всё пробуют, всё изучают. Затем это желание им отбивают. А напрасно. Человек, у которого не угасает желание пробовать, хотеть, получает лучшее, добивается наивысших результатов.  Но хотеть мало. Надо ещё научиться терпеть и извлекать из опытов правильные выводы. В зависимости от того, какие выводы человек делает из своих ошибок, так называемого опыта, и складывается его личность. Правильные выводы - правильная личность. Неправильные - соответственно... Вот я, к примеру, неправильная личность.
Не надо брать с меня пример. Хочу нравиться всем. Жаден. Деньги для меня давно стали главным. Завистлив. Не переношу чужих удач. Не умею прощать ни других, ни себя. А тем действительно хорошим, что есть во мне - пренебрегаю. Способности не ценю, таланты закапываю в землю. Гениальность - не понимаю, ни в грош не ставлю. Нет, такому как я, счастья не видать. Я авантюрист. Опираясь на сиюминутную эмоцию, ввязываюсь в такие афёры, из которых потом приходится себя доставать годами. И потом такой предохранитель, как «Совесть», у меня давно перегорел. Рациональностью оправдываю любую подлость. А за это рано или поздно придётся ответить. Да и праздный я человек, не делаю того, что делать должно. Не принимаю себя таким, какой я есть. Страдаю от тех несовершенств в себе, которые невозможно исправить. Скажете: «Получается, ты конченный?». Отвечу: «А я вам о чём говорю».
А всё потому, что был я пасынком не только у своего времени, но и в собственной семье. Мать умерла рано, воспитывала меня мачеха. Отцу было не до меня, пропадал на заводе, работая в две смены.
У нас в комнате, на столе, стояла открытая банка со сгущённым молоком. Никто не имел права это молоко трогать, кроме мачехи. Запрещала. Она по утрам пила кофе со сгущёнкой. А известно, как в детстве хочется сладкого. И как-то я не выдержал, взял чайную ложку, зачерпнул и в рот. Так она заметила и давай меня лупить. А била знаете, чем? Ремнём? Прыгалками? Не угадаете. Черенком от лопаты. И всё за чайную ложку сгущённого молока. Нет, не было моё детство счастливым. Кто-то скажет: «Не верьте Гномову. Он всё врёт с тем прицелом, чтобы его жалели». Признаюсь. Не без этого. И не надо меня ловить на противоречиях. Нас учили: «Всегда говори правду», а я с младых ногтей уже понимал, что если хочешь выжить в этом страшном мире, необходимо лгать. Лгать всегда и всем. Только в этом одном спасение. Что я? Государства лгут, и это им сходит с рук. Американцы всему миру солгали, что были на Луне, и ничего - все «умылись». Коммунисты врали семьдесят лет миллионам своих сограждан, что Бога нет, всё самобытно. Само собой, всё создалось и сделалось. И верили! Миллионы моих сограждан верили в это и я вместе с ними. А как же иначе. Ещё Ленин сказал: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Я с этим согласен.
Вчера девушка, садящаяся в маршрутку, сказала провожавшей её подруге: «Напейся».  Скажу так. Хорошее пожелание для тех, кому можно. В девяностые годы я по шесть бутылок водки в день выпивал, чтобы не сойти с ума. И так изо дня в день. Все мы тогда много пили, включая нашего президента.
Молодёжь отдали на воспитание ворам и проституткам. Самим воспитывать стало некогда. Появилась новая культурная политика. Раньше народные артисты, депутаты верховного совета, Михаил Ульянов и Кирилл Лавров играли вождя мировой революции Ульянова-Ленина. А тут, сразу перековались, в соответствии с запросами времени. Стали играть так называемых «воров в законе». Другие идолы вышли на сцену, да всё никак с неё не сойдут. На них теперь молодёжь молится.
Вчера мне было так плохо, что чуть было Богу душу не отдал. Скорая ехала три часа, и только это спасло мне жизнь.
Надо брать пример с моей мачехи. Она ест всё, что ей рекомендуют по радио. Принимает даже таблетки для повышения мужской потенции. Может, поэтому и здорова? Я слышал, что парализованной старухе по ошибке скормили не то «Ваньку-встаньку», не то «Секрет императора», и она встала и пошла. Во всё это, конечно, я не верю. Всё это чепуха. Просто у мачехи, в отличие от меня, было счастливое детство и как следствие - хорошее здоровье, позволяющее лопать мел килограммами. Вы только не подумайте, что мел полезен. Верит она сильно в то, что ей эти таблетки помогают. Вера держит её на плаву. Я маловер, поэтому страдаю духовно и физически.
По-настоящему могу гордиться только тем, что себе никогда не лгал. Положа руку на сердце, признаюсь, что на коротких отрезках времени, подчиняясь чужой воле, приходилось вводить себя в заблуждение. Как без этого обойтись. Но при первой же возможности я старался из трясины вранья выбираться. Ложь - самое страшное для человека. Других обманывать - плохо, но не смертельно. А вот когда начинаешь лукавить с самим собой - тут долго не протянуть. Человек по сути своей - ленивая сволочь. Живёт кое-как, гнётся под тяжестью обстоятельств, не желая глаза к небу поднять, открыть взор красоте. Услышать своё сердце.
Заговорился я с вами, а ведь надо делом заниматься - ябеды писать. А как же. Без доносов, без того, чтобы шевелить, и Земля с места не сдвинется. В заключение скажу только одно - пьянство время крадёт.
Взять меня. Десять лет я пил и думал, что всё ещё молодой. Приехал младший сын, которого помнил ещё ребёнком. Заявился он с испанской бородкой клинышком, с женой и двумя детьми. Тут только я опомнился. И всё никак не мог взять в толк, как это он так быстро вырос? Куда торопится?
Так что поспешайте, не торопясь. А я буду кляузы на соседей строчить, чем и утешусь.

16.06.2024 г.


Когда б вы знали

На творческом вечере литератора Малюткина, к микрофону в зале подошла юная девушка, почти подросток. Волнуясь, срывающимся голосом, она стала задавать свой вопрос.
- Олег Онуфриевич, ведь вы же очень рано начали писать, - глядя на литератора влюблёнными глазами, говорила девушка. - И первые рассказы у вас были такие светлые, можно сказать, все в розовой дымке. Они полны надежд, веры в человечество. Наполнены какими-то хрустальными, почти-что нереальными образами. Видимо, вам повезло и с молодых лет, родителями для вас были созданы самые благоприятные условия для творчества. Расскажите об этом периоде своей жизни.
Литератор усмехнулся и окинул взглядом юное создание, как бы решая, говорить ему правду или промолчать. Неспешно налил себе из графина воды в стакан, медленно выпил её и только после этого решился ответить.
- В двадцать лет, сразу после службы в армии, я перебрался из Тюмени в Москву, - нехотя начал он. - Скитался по чердакам и подвалам, говоря современным языком, бомжевал. Питался исключительно чёрным хлебом и сырой водой из-под крана. Очень быстро спился, общаясь с подобными себе. В прямом смысле слова валялся под забором. Подобрала меня неравнодушная женщина, Нина Фёдоровна Бубырь. В молодости должно быть, была привлекательная, но к шестидесяти годам уже уставшая от жизни и поблекшая. Привела к себе домой, отмыла, накормила, дала стол и кров. Я-то, по наивности и неопытности решил, что она это делала из христианского милосердия, по доброте душевной. Но оказалось, ей нужен был помощник, а точнее сказать, прислужник, чтобы ухаживать за её сумасшедшей старухой-матерью, которой было на тот момент восемьдесят семь лет.
Так что все свои молодые годы я прожил в их квартире. Ухаживал за Василисой Никитичной, так звали старушку. Давал поесть её многочисленным кошкам, расчёсывал их, убирался за ними. Выслушивал бесконечные, изо дня в день повторяющиеся бабушкины воспоминания. Кормил Василису Никитичну, подтирал за ней пол, подмывал её. Дочь напоит мать, без моего ведома, соком квашеной капусты, протухшим, забродившим и спокойно ложится спать. А старушка обгадится, вымажется вся своими испражнениями. Я подмываю бабушку, стираю простыни вручную. И таких подстав со стороны Нины Фёдоровны было не счесть. Да ещё с этой женщиной, я имею в виду, Бубырь, мне приходилось сожительствовать, то есть делить постель. Это в мои-то молодые годы. Влюбился было в соседку-сверстницу Машу Забродину, очень похожую на вас. Она работала в сберкассе кассиром. Мечтали мы с ней вырваться из этого ада, убежать. Но не случилось. Она жила вдвоём с мачехой, та выдала её замуж за обеспеченного старика-армянина. Так что мои возвышенные, воздушные рассказы, в начале творческого пути - это всего-навсего мечты о несбыточном человеческом счастье.
Удовлетворил вас мой ответ, прекрасная барышня?
Девушка, задавшая вопрос, пунцовая от услышанного, судорожно закивала головой и, заплакав, выбежала из зала.

23.06.2026 год


Когда жена любит

Воскресный день, вечер. По Кутузовскому проспекту в сторону области мчится такси. В машине едут подвыпившие молодожёны Олег Оболдуев и Оксана Пробкина. Они были в гостях у тёщи, теперь возвращались домой в съемную квартиру на улице Багрицкого. Устроившись на заднем сидении, за спиной у водителя девушка на повышенных тонах принялась выговаривать избраннику, сидевшему впереди, своё недовольство от прошедшего вечера.
- Ты зачем, скотина, в гостях так напился? Зачем с братом моим, Вовкой, вместе кричал, что все женщины продажные и падки на деньги? Разве я с тобой, дураком, из-за денег живу? Разве я продажная и падкая на деньги? А мать моя, она уважаемый человек. А родня моя? Это всё люди из высшего общества.
- Ну и что ты этим хочешь сказать? - флегматично реагировал Олег.
- Как что? Твоё поведение в гостях, - визгливо ругалась Оксана, - было не что иное, как беспардонное паясничание и клоунада.
- Ты не поняла. Это была с моей стороны утончённая игра. Я разыграл комедию абсурда. Всех развеселил, все смеялись над моими шутками.
- Идиот! Смеялись не над шутками, а над тобой. Над твоей пьяной физиономией, и над тем, как ты кривлялся.
- Я сознательно состроил для них смешное выражение лица.
- Твоего юмора никто не понял. Ты знаешь, чем отличается смешное от безобразного? Над тем и над другим смеются. Вот только это разный смех.
- По мне смех всегда одинаковый, - противоречил супруге Олег, - И когда люди смеются, над шутками, или над тобой, всё это хорошо.
- Быть посмешищем хорошо? - вышла из себя Пробкина.
- А почему бы и нет? - равнодушно парировал ей Оболдуев.
- Говоришь: «Почему бы и нет?». Ну, что ж, миленький. Тогда нам говорить с тобой больше не о чем. Придётся развестись и расстаться, - злым шёпотом, произнесла девушка.
- Слушай, Оксан, я чего напился и с твоим братом насчёт баб завёлся. Позвонила мать, сообщила, что бабушка моя, Ариадна Савишна умерла. И вместо слов утешения, она принялась требовать, чтобы я ей уступил или дачу в Барвихе, или квартиру на Ленинском проспекте. Всё это мне одному бабуся завещала. Конечно, мне не стоило так напиваться, но я с горем своим не мог совладать. И кривлялся только из-за того, что родне твоей не хотел показать свою боль по утраченному родному человеку. Ты уж прости меня. Прости, что перебиваю. Что ты там говорила о том, что придётся расстаться? Я из-за этих песен, что таксист включил, да из-за шума двигателя тебя не расслышал.
- Я говорю, чего бы там ни было, нам с тобой расставаться нельзя, - прокричала Олеся Олегу в самое ухо.
- Ой! Не так громко, я тебя слышу. Это правильно. Я такого же мнения. А что смеются...
- А ну, их, стариков, к чертям собачьим. Мозги с годами высохли, совершенно перестали понимать молодёжь. Смеялись над нами? Пусть теперь от зависти плачут, - с нотками злорадства сказала девушка и, внезапно воспылав страстью к мужу, повернула его голову и с жаром поцеловала Олега в губы.

16.05.2025 год


Компромисс

В одной коммунальной квартире проживали вместе пенсионер Моряков Мартын Мартынович и молодая супружеская пара - Сойкины, Валерий и Наталья. Соседи жили дружно, обедали на общей кухне за большим круглым столом.
- Ну, куда в большую рюмку наливаешь? – говорила мужу Наталья, возмущаясь. – Ты же обещал, что три маленькие рюмки для аппетита и всё.
- Это разгонная, - оправдывался Валерка, - мне же надо скорость набрать. Даже гонщики на старте жмут педаль газа изо всех сил, чтобы рвануть и опередить всех остальных. Правильно я говорю, Мартыныч?
- Не знаю, Валер, - миролюбиво отшучивался Моряков, - Своё я уже отстартовал. Не сегодня-завтра приду к финишу.
Сойкин смеялся и не противоречил, он был уверен, что в случае с соседом так оно и есть. Как же он ошибался. Глядя, с какой жадностью молодой, красивый парень пьёт водку, Мартын Мартынович радовался, предвкушая скорую любовную встречу с его женой. Он уже знал, что вслед за «разгонной» пойдут «догонные», «перегонные», «на посошок». И не то, что тремя рюмками, но и тремя бутылками дело не ограничится. «А на что нам тогда выходные?», - была любимая фраза Валерки. Кончится как всегда тем, что Наталья попросит довести пьяного мужа до постели.
Перед этим, как у маленького ребёнка, она пощупает штаны.
- Сухие? – глумясь над заботами супруги, поинтересуется тот.
- Сухие, - устало ответит Наталья.
Дело в том, что Сойкин иногда не замечал, как прямо за столом штаны у него намокали. Не придавал этому значения. Позволял жене следить и ухаживать за собой, как за маленьким ребёнком. И делал это с каким-то самодовольством. Дескать, видал, сосед, какая у меня чуткая и заботливая жена.
Наталья в самом деле любила Валерку, чувствовала себя виноватой из-за бесплодия и поэтому многое прощала супругу. А иначе давно бы бросила его и при своей красоте и стати нашла другого. Но она пошла на компромисс. Сошлась с соседом, мужчиной преклонных лет, внешне малопривлекательным, на которого никто, включая Валерку, и не мог подумать. Да и вступая с Моряковым в связь, она всякий раз плакала и проклинала себя за слабость, а старика за то, что он пользуется её слабостью. Но поддавшись соблазну, уже ни Мартын Мартынович, ни Наталья не могли отказаться от плотских утех. Всякий раз Сойкина давала себе зарок, божилась страшными клятвами, что это было у них в последний раз и никогда не повторится. Запрещала Морякову подходить, заговаривать с ней на эту тему, но сама же первая всякий раз не выдерживала. И случалось это только тогда, когда муж напивался. Природа молодой здоровой женщины брала своё. А может, таким образом спасала себя, чтобы от пьянок супруга не сойти с ума, не залезть в петлю.
Сойкина считала себя бесплодной и не боялась забеременеть, поэтому не предохранялась. А бесплодным на самом деле оказался Валерка. Не Наталья была виновата в том, что не было у них детей, а её муж. И не пить бы ему следовало, а лечиться. А тот самонадеянно отказывался проверяться у доктора. Мол, жена виновата и всё тут.
Случилось неизбежное, Сойкина забеременела и её встречи с Моряковым на этом закончились. Наталья поставила мужа перед фактом: либо он бросает работу в автосервисе и они переезжают к матери в Воронеж, - либо она уезжает одна.
- Ребёнок, Мартын Мартынович, это святое, - говорил соседу растерянный Валерка, - Ради него придётся идти на жертвы.
Они освободили жилплощадь. А через год Моряков получил от Натальи письмо без обратного адреса. В письмо была вложена фотография, с которой на него смотрели: Валерка, Наталья и улыбающийся малыш, как две капли воды похожий на годовалого Мартына Мартыновича. Как ему было воспринять всё это? Как благодарность или как месть? Он так и не разобрался в мотивах, не понял, чего добивалась Сойкина, прислав ему это фото. Валерка на фотографии был трезвый, было заметно, что человек взялся за ум, весь в трудах, в заботах о семье. И что раньше мешало ему это сделать?
Моряков сходил в магазин, купил водки и напился.


Контрольная закупка

В тесной комнате в подвальном помещении, где принимала колдунья, под потолком, на суровых нитках были подвешены целебные травы, сушёная жаба и чучело чёрного ворона. На широком столе, застеленном бархатной скатертью брусничного цвета, на специальной подставке лежал хрустальный шар, валялись карты Таро и игральные кости. Из невысокой пузатой вазочки торчали восточные ароматические палочки. Освещением служили толстые стеариновые свечи, стоявшие по углам комнаты на специальных металлических подставках. Стены были закрыты побитыми молью коврами производства СССР. В помещении сильно пахло автомобильными покрышками.
В подвал нерешительно и как-то боком вошёл пожилой, субтильный мужчина бесцветной наружности и уселся на предложенный стул.
Колдунья напоила гостя чаем, он успокоился и заговорил.
- Видите ли, дед мой работал у Гастева в ЦИТе.
- А кто такой Гастев? И что такое «ЦИТ»? - вежливо осведомилась колдунья.
- Алексей Капитонович Гастев, основатель и руководитель Центрального Института Труда. Сокращенно «ЦИТ». Он создатель «Социальной инженерии» - науки о рациональном, организованном, производительном и красивом труде. Один из идеологов Пролеткульта.
- Надо же, как интересно. Каких только бездельников и авантюристов не породила октябрьская революция. Надеюсь, Сталин его в тридцать седьмом расстрелял?
- Расстрелял в тридцать девятом. Вы к Гастеву строги. Я бы не называл этих людей бездельниками и авантюристами. Они были романтиками. Почитайте работу Алексея Капитоновича «Как надо работать» и, возможно, вы измените своё отношение к этим людям. Малиновский, известный под псевдонимом Богданов, Институт переливания крови придумал. Много тогда было всего замечательного.
- И что же, ваш дедушка был у Гастева на подхвате?
- Вроде того.
- Его тоже расстреляли?
- Отделался лагерями. Двадцать пять лет сидел, затем был реабилитирован, женился на молодой девушке, комсомолке. Родился мой отец, а у отца я. Теперь я тоже работаю в Институте труда. Его создали в 1955 году, он продолжает традиции ЦИТа.
- Так и называется НИИ Труда?
- Сейчас уже ВНИИ Труда. Всероссийский.
- Понятно. А ко мне каким ветром?
- Пришёл искать помощи.
- Ну, что ж, правильно сделали. Я для этого встаю по утрам. Рассказывайте.
- У бывшей жены была фамилия Бегунова. Убежала сразу после венца. Фамилия говорящая, мне бы сразу обратить на это внимание. А меня зовут Александр Меркулович Безносов. И смотрите, действительно нос небольшой. Сделал три операции по удлинению. Но через какое-то время нос снова становится маленьким. Собственно, кроме меня, это никого не волнует. А я из-за маленького размера сильно страдаю. Решил зайти с другой стороны, попробую сменить фамилию на Орлова или Носова. Простите, а у вас какая фамилия?
- Баран, - не сдержалась  колдунья.
- То есть как? Кто баран? Я - баран?
- Фамилия у меня такая Баран. Не Баранова, а Баран.
- Сочувствую. Был у меня знакомый приятель, альпинист, с такой же фамилией. Погиб по собственной глупости.
- В горах погиб?
- Ну, как сказать. Увидел чужую жену, решил, что на неё залезть ему будет легче, чем на Эльбрус. Тут ему голову и проломили.
- Что же это за альпинист. На приступ пошёл без разведки, без соответствующего снаряжения, без подстраховки. Самонадеянность губит вашего брата.
- Не повезло. Мне тоже всю жизнь не везёт. В молодые годы с хорошей девушкой познакомился, всё меня в ней устраивало. Долго ухаживал за ней, читал стихи, дарил цветы, водил в театр, кино. Она решила познакомить меня с родителями. А жила в «хрущёвке» - пятиэтажке на первом этаже. Зашли в подъезд. Она сказала: «Я сначала войду в квартиру одна, разведаю обстановку, предупрежу родичей. Пусть принарядятся, приготовятся. А ты пока поднимись на один пролёт, постой, подожди у почтовых ящиков».
Я поднялся на площадку между первым и вторым этажом, спугнул какого-то опохмелявшегося алкаша. Тот при моём появлении сунул недопитую бутылку водки во внутренний карман пиджака и быстренько ретировался. Смотрю, в углу и под почтовыми ящиками огромная зловонная лужа. Видимо алкаш не только опохмелялся, но успел и мочевой пузырь освободить. Тут чёрт меня дёрнул подтянуть брюки и заправить рубашку. Расстегнул ремень, ширинку, заправляюсь, застёгиваюсь. Поднимаю голову, передо мной стоит коренастый мужик в пижаме и домашних тапочках. Весь красный от злости, глаза бешеные, да как заорёт: «Ты что же гад, делаешь! Туалетов не знаешь!». И кулаком мне по зубам. Затем без проволочек, с другой руки. Я, закрываясь, неудачно махнул рукой и попал ему по носу. У него на пижаму кровь ручьём. Кричит: «Маша, убивают. Звони скорей в милицию!».
Безносов надолго замолчал.
- Разобрались? - прервала молчанье колдунья.
- Разобрались, - повышая голос, подтвердил Александр Меркулович. - Обиднее всего, что невеста мне не поверила. Ведь ремень я так и не успел заправить, ремень предательски болтался. Сказала: «Пять минут не мог потерпеть?». Как жить с такой, если она тебя не слушает и ни одному твоему слову не верит.
- Да, без веры семейная жизнь обречена. С безверия нельзя начинать супружество.
- А месяц назад, - продолжал горячиться Безносов, - смотрю, местная шпана на наш чердак в подъезде матрас тащит и «шалашовку» с собой ведёт. Я, долго не думая, вызвал полицию, объяснил, в чём дело. Сам поднялся на чердак. Так и есть, они её там «шпилят». А самый наглый мне говорит: «Давай, в очередь, папаша». Прибежал их шкед дозорный, крикнул: «Менты!». Все разбежались, я остался один. «Шалава» призывно руки ко мне тянет, говорит: «Шанюшка, иди ко мне». Так мать меня в детстве называла. Расчувствовался я, обо всём забыл. Тут полиция, откуда ни возьмись, принялась бить меня, пожилого человека, дубинками. Синяки до сих пор не прошли. Да ещё и «шалава» меня «французским насморком» наградила, а я не зная этого, с бабкой им поделился. Такие новости.
- Если вы ко мне за пенициллином, то это не по адресу.
- Ах, нет. Гонорею я уже залечил. Мне бы нетрадиционное лекарство, чтобы жить легче стало.
- У меня как раз есть такое. Стоит сущие копейки - пятнадцать тысяч рублей. Курс лечения - три месяца. Вот порции. Размешаете с водой и будете пить по одной дозе раз в месяц. И счастье вас непременно найдёт.
Колдунья дала Безносову смесь соли с содой, расфасованную по крохотным пакетам.
- Если жизнь не наладится, через три месяца приходите, подберём более сильное лекарство.
- Благодарю, - сказал Александр Меркулович, расплатился и ушёл.
Через десять минут после Безносова колдунью посетила женщина средних лет. Она смело зашла в коморку и, представившись, уселась на стул, предназначенный для посетителей. Колдунья и её напоила чаем.
- К вам шла, объявление видела: «Разыскивается улетевший попугай Чуча», - бойко заговорила женщина, - Я в молодые годы хотела разводить волнистых попугайчиков. Купила на Птичьем рынке две пары, посадила их в просторные клетки, повесила дуплянки, стала ждать птенцов. Оказалось, в одну клетку посадила бесплодную старуху с мальчишкой, а в другую двух самцов.
- Всё надо покупать, советуясь со специалистом, - благожелательно заметила колдунья.
- Сын, как и вы, рассуждал. Специалист ему купил машину и жену подобрал. Сказал: «Проверено. Хорошая. Всё у неё на месте». Правда, не совсем ясно, что при этом имел в виду. Так как сын до сих пор не знает, от кого жена ребёнка родила, от него или от специалиста. Да и машина поездила месяц и развалилась на части. Я чего к вам пришла. Мне кажется, я всем приношу несчастье. Учась в консерватории, сошлась с приличным человеком, англичанином. Он оказался лордом, вхожим в королевскую семью. Мне все завидовали и я была на седьмом небе от счастья. Брак не удался, отравили злые люди моего жениха. Работала в хорошем оркестре, играла на виолончели, - выгнали.
- За что?
- За то, что невезучая. Если говорить откровенно, я булочками заедала свою печальку по неудавшемуся браку с лордом. Сильно располнела, появилась одышка. Решила похудеть, держалась сорок дней на одном морковном соке. Живот от голода завывал громче голодной волчицы, воющей в зимней степи. Дирижёр наш Сергей Серафимович, терпел-терпел это безобразие и в конце концов выгнал меня из оркестра. Его можно понять. Идёт концерт, звучит тихая музыка и вдруг со сцены в зал несётся волчий вой.
Администратор оркестра, Юрий Максимович, добрый человек, дал мне в то трудное время возможность устроиться на хорошую, денежную работу - морить тараканов и клопов. Пришла я к ним в контору. Как стажеру, они мне вручили кучу объявлений для расклейки и коробку из-под обуви с живыми тараканами. Тараканов я должна была выпустить в том доме, где отказались от наших услуг. На улице встретила дирижёра, Сергея Серафимовича. Он человек отходчивый, пожалел меня. Но поставил условие, сказал: «Брось голодать, и я снова возьму тебя в оркестр». Я согласилась, тотчас дала ему честное слово. Он опаздывал на репетицию и попросил занести купленные им продукты к нему домой. Я знала, где он живёт, понесла. И отдала, по рассеянности, жене дирижёра, Юлии Васильевне, вместе с продуктами свою обувную коробку. Она её открыла и тотчас бросила на пол.  Тараканы, а их там было ни счесть сколько, разбежались по квартире. Вечером позвонил мне домой Сергей Серафимович и ругался нецензурными словами. Он, конечно, решил, что я злопамятная и подобным коварным способом решила ему отомстить. Я пыталась оправдаться, сказала, откуда взялась злосчастная коробка с тараканами. Но он меня не слушал. Позже узнала, что он уволил администратора. Меня, разумеется, после случившегося в оркестр не взял.
До смешного доходит. Если едим початки кукурузы, то я свой непременно уроню в песок. Спросите, где в Москве взяла песок? В детскую песочницу уронила. Сыну Андрюше расстроила личную жизнь. Пригласил он сокурсниц в гости. Одна из них, Наташа Ватрушкина, была невеста Андрея. Ну, сын с приятелем пошли в магазин за тортом и шампанским. Девочки остались дома, тихо беседуют. Слышу слово «подмывается». Ну, думаю, сейчас нравы какие. Пока ребят нет, девчонки подготовиться к вечеринке хотят. Ну и долго не думая, бухнула: «Если вам надо подмыться, ванная комната там. А полотенце я вам сейчас принесу». Они покраснели, переглянулись, молча встали и ушли. С Андреем Наташа разорвала отношения. Оказывается, они экологи и их беспокоило, что берега у наших рек подмываются. Представляете?
Колдунья молча смотрела на женщину, а про себя думала: «Говоришь, сорок дней голодала? Да не такая ты и полная, чтобы худеть. В голове что-то нарушено. И девчонкам сказала грубо, могла бы просто показать, где находятся удобства в квартире».
- Я же говорю - одни от меня несчастья, - продолжала посетительница, - Боюсь, что и у вас в связи с моим приходом будут какие-то неприятности.
- Ну, это вы на себя наговариваете.
Тут дверь открылась и в комнату с шумом ворвались три человека. Первым был полицейский, вторым налоговый инспектор, третьим Безносов.
Не смущаясь их присутствием, колдунья сказала женщине:
- За меня не переживай. С этими я разберусь. Но ты, мать, и впрямь, поперёк дороги шагаешь. Загляни-ка ты в церковь. Помолись, исповедуйся, поставь свечку к иконе Спасителя.

22.10. 2025 год


Копилка

В школьные годы я играл в «трясучку» и просто влюблён был в монеты. Изучил до мельчайших подробностей и лицевую, и оборотную сторону каждой. Фаворитами были монеты достоинством в двадцать копеек, за ними шли десятикопеечные, а уж на третьем, утешительном, месте теснились пятнадцатикопеечные.
Любовь к монетам доходила до того, что я раскладывал их перед собой по годам выпуска и по степени изношенности, можно сказать, строил парадные ряды. Самые замаранные оттирал при помощи соды, зубного порошка и щётки.
Деньги снились мне, это было серьёзно. Они обладали силой, властью и в свою очередь подчинялись мне. Я был их властелином,  хозяином. Ближе и дороже денег для меня ничего не было. Тогда же я принял решение никому не давать взаймы. Я превратился в скупого. Попросил у отца сделать на заводе копилку, куда с недетской аккуратностью стал опускать монеты.
Опускал только серебро, медь в счёт не шла, я её презирал. Известно, что любовь не просит, но это была не любовь, а страсть, и она не просила, требовала. Я стал воровать. Забирался в кошелёк отца, в кошелёк матери. Воровал не для себя, не для того, что бы испытать при этом новые ощущения. Я воровал ради неё, ради моей копилки и лишь за тем это делал, что бы опустить в неё две-три очередные монетки.
Опуская монетки в узенькое выпиленное отверстие, через которое обратно их невозможно было достать, на душе становилось спокойно.
Я играл в «трясучку» с самого утра, начиная задолго до первого урока, а заканчивал тогда, когда педагог, ответственный за группу продлённого дня, говорил своим подопечным: «Пять часов вечера, идите домой». Я был удачлив. С десяти копеек, за этот своеобразный рабочий день, я наигрывал до трёх рублей. Надо признаться, это был каторжный труд, требовавший концентрации всех сил. Труд, несравнимый, ни с чем.
Я трудился, уставал, кормил копилку. Закончилось всё в один день. На все, скопленные и выигранные, деньги я купил государственную лотерею. Одним махом мои накопления превратились в ворох бесполезных бумажек. Государство обошлось со мной немилосердно, оно не знало, и знать не хотело, какими трудами мне всё это досталось. А ведь играя на переменах в «трясучку», я чуть с ума не сошёл. Возвращаясь из школы домой, в ответ на приветствие старушек сидевших у подъезда, я машинально отвечал: «Стоп, орлы».
И неизвестно, чтобы со мною стало, куда бы завела эта пагубная страсть, если бы государство не отрезвило.
Давно это было. Обо всём этом я успел забыть, и не вспомнил бы никогда, если бы совершенно случайно не подслушал разговор двух подруг. Не услышал бы объяснение в любви к монете, доносящееся из уст одной из них.
«Влюблённая», видимо, ругая  сына, говорила:
- Деньги, они ведь живые. Имеют чувства. Любят, когда их берегут. А, тот, кто их тратит,  им ненавистен. Они от такого бегут, прячутся.
Я сразу вспомнил школьные годы и улыбнулся.

6.02.1996 г.


Костя Коврик

У Константина Коврика были проблемы во взаимоотношениях со слабым полом. Не везло ему с женщинами. До службы в армии записался он в клуб знакомств. С приходом нового времени появились такие заведения. Исправно трудился там, вместе с другими бедолагами, не способными подойти к девушке и пригласить её на танец. Батрачили они на руководителя кружка. Упорствовали в квартире и на даче. Кто мебель прохвосту ремонтировал, кто огород окапывал. Константин помогал убираться. Руководитель за прилежный труд обещал ему подобрать красивую невесту. Обманул. Продав приведённую в божеский вид недвижимость, уехал в Америку на постоянное место жительства.
Что оставалось обманутому делать? Константин стал смотреть из своего окна через окуляры бинокля в окна соседних домов, стараясь таким образом приобщиться к чужой семейной жизни. В блочном доме, стоящем поодаль, узрев девушку, бродившую по квартире в чём мать родила, следил за ней днём и ночью. Радости его не было предела. Он даже забрался в подъезд дома, стоящего поближе к блочному, разумеется, с биноклем. Обзор оттуда был лучше. Но случилась незадача. Был схвачен в подъезде милицией. Бдительные жильцы просигнализировали органам правопорядка о подозрительном субъекте, находящемся в подъезде. Робкий перед женщинами, перед милицией наш Константин стал бойким и находчивым, отговорился. Сказал приехавшему наряду, что шпионит за любимой девушкой, которая ему изменяет. Блюстители порядка посмеялись над ним, пожалели обманутого влюблённого и удалились. Сделали вид, что поверили. А что им ещё оставалось? Не арестовывать же его, трезвого, за нахождение в чужом подъезде пусть даже и с биноклем.
Так никакого сексуального опыта не имея, после армии, Костя на курорте сошёлся с замужней женщиной, Матильдой. Сообразив, кто перед ней, вертихвостка сразу же взяла мальчугана на крючок и от себя не отпускала. Перед расставанием произошёл у них разговор. Матильда плакалась: «Что я скажу мужу? Я его презираю, но обманывать считаю ниже своего достоинства. Раз ты меня совратил, оставайся мужчиной до конца, сделай мне официальное предложение руки и сердца». - «Выходи за меня замуж», - волнуясь, выдавил из себя Коврик. Матильда холодно ответила: «Согласна».
Она ушла от мужа и стала жить в доме у Константина, но расписываться он с ней не торопился. Коврика мучили сомнения: «Мужа Матильда обманывала, почему бы ей и мне не изменить?», - «Зачем забивать голову чепухой. Ты же любишь её», - успокаивал я его, между тем достоверно зная, что неугомонная баба уже спуталась со старшим братом Константина Степаном. Степан мне признался в своём падении, проклиная себя за случившееся.
Сначала Матильда жаловалась старшему Коврику на младшего: «совсем Костя со мной не спит». Просила Степана поговорить с братом. Уловками и хитростью добилась своего. Вместо Костика Матильду стал пользовать Степан. Но ей и этого показалось мало, завела ещё одного любовника, с которым Костя её и застукал. Хорошо, что не с родным братом. И что же? А ничего. Сразу стал её выгораживать и оправдывать в собственных глазах. Возникает закономерный вопрос: зачем тогда ловил? Жил бы себе спокойно. Да, он стал её оправдывать. По словам Кости, тот, с кем Матильда связалась, слыл опытным ловеласом. Книга Лермонтова «Герой нашего времени» была у него настольной и играла роль учебного пособия по соблазнению доверчивых женщин. Костя с жаром рассказывал мне, что Матильда, узнав, что её связь раскрыта, и что она теперь опозорена в глазах жениха, - хотела выброситься из окна и непременно выбросилась бы, если бы он не удержал её от столь безумного поступка. Они помирились и в знак согласия «записались» в районном отделении ЗАГС.
Став законной женой, Матильда свой образ жизни не поменяла. Лезла к Степану, который категорически ей заявил, что теперь никаких «амуров» между ними быть не может. Матильда не унималась, перестала даже заботиться о том, чтобы скрываться. Договаривалась с любовниками о встрече по телефону в присутствии мужа. Как-то при мне Костя вспылил и строго ей заметил: «Знаешь что, дорогая? Всему есть предел!» - «Да?» – удивилась Матильда его необычной реакции на её обычные действия.
Костик потом на коленях просил у жены прощения, о чём сам с гордостью мне рассказывал. Он продолжал оправдывать супругу, мотивируя это теперь уже тем, что хочет сохранить семью.
Причём Коврик младший был красавцем, а Матильда имела посредственную внешность, что не мешало ей управлять мужем, как кукловод марионеткой.
Степан то и дело рассказывал мне анекдоты про младшего брата.
«Послушай свежие новости, - говорил старший Коврик, - Заставил Костик Матильду покрасить волосы в белый цвет и завиться, накрасить губы ярко. Потратился, подарил ей красное платье с вырезом и туфли на высоком каблуке. Пошёл с ней в ресторан. Вернулся поздно, один, с синяком под глазом. Через три недели, как ни в чём не бывало, домой заявилась Матильда. Где была, с кем, - молчок. Но при этом довольная. Так Котя сходил с женой в ресторан».
Было время, когда Матильда ходила по двору, взявшись за руку с «Дядей Катей» из третьего подъезда, женщиной, неравнодушной к представительницам своего пола. Константин и этому увлечению жены нашёл оправдание. «А я не ревную, - говорил он, - они, как котята царапают друг друга и лижутся. Пусть встречаются, сколько хотят». Они бы и встречались, но случилась незадача. «Дядя Катя» вдруг нашла себе мужика и совершенно изменила свои сексуальные предпочтения. Матильда вспылила, закатила сцену ревности. Но Катя так сильно её побила, что мужняя жена сразу вспомнила о супруге и зареклась любить «проклятых извращенок». Случилось всё, как в сказке с хорошим концом. Все за ум взялись.
Прошёл год, а может, два. Совсем недавно я встретил Константина, он устроился на завод. Говорит, что двадцать пятого мая чуть от водки не умер. Вот его рассказ, без прикрас и дополнений.
- Кровью рвало. Кровь шла сгустками, засорила ванну. Мать поднимала веки, зрачки на свет уже не реагировали. Вовремя приехала реанимация, откачали. Сказали, что на десять минут позже и – всё. В коме лежал. А люди не понимают, когда говоришь «не пью». Я в деревню поехал, там местные давай меня подкалывать. Я вышел с хозяином дома покурить на крыльцо. Достал из кармана деньги и говорю: «Если я сейчас запью, то пропью и эти деньги и всё, что у меня есть с собой. Но на этом не остановлюсь. Позвоню друзьям, они приедут, привезут ещё денег. Я буду пить месяц, а может, и два. Пока не останусь гол, как сокол или не помру. Потом снова стану работать, долги отдавать. Тебе это надо?». Тот подумал и говорит: «Извини. У нас в деревне так не пьют», - «А у нас в Москве пьют только так». Я ведь после двадцать пятого, считай, второй раз родился. Я специально на завод устроился, как бы по приговору суда. Мне лет десять пить совсем нельзя.
Я ему сочувствовал и кивал в знак согласия.
И вдруг Константин преобразился, стал молодым и красивым. И голос у него изменился, он не говорил, а пел:
- Вчера жёнушка из отпуска вернулась, и моя холостяцкая жизнь закончилась. Приехала загорелая, обветренная, довольная, соблазнительная. Я знаю, вы со Стёпой смеётесь надо мной, считаете меня недотёпой, ротозеем. А я в свою защиту скажу только одно: я не жадный. Знаешь, нет ничего слаще, чем обнять любимую, законную жену после долгой разлуки.
Я смотрел на Костика и видел перед собой влюблённого, счастливого человека. Я понимал, что он не обманывает, говорит правду. Мне вдруг открылась важная вещь. Мы жизнь тратим на то, чтобы найти подругу, боготворящую нас и прощающую нам всё на свете. А надо искать женщину, перед которой сам готов встать на колени и поклонившись, просить у неё прощение и простить ей всё. Говоря иначе, доверять не проверяя, любить безоглядно, чтобы там ни было. Только тогда будешь счастлив по-настоящему. Не на стороне, а в себе надо искать любовь и гармонию, а найдя, беречь и лелеять. Не стараться других менять в лучшую сторону, а меняться самому.
Я обнял Костика и попросил у него прощения за насмешки.

2012 год


Кошачий воспитатель

Родители у меня люди ученые, в том смысле, что кандидаты в доктора. А таким, поверьте, не до детей. Хотели определить меня в интернат. Я уперся. Дело в том, что мы дрались с интернатскими, я знал их, как озлобленных на весь мир недоумков. Сейчас, с возрастом, своё мнение переменил, но тогда все они казались одной сплошной серой массой, которая, подобно трясине, засосёт и погубит.
Упёрся  изо всех сил, говорю родителям:
-  Не пойду в интернат,  лучше сразу убейте,  чтобы не мучился.
 Они свою линию давай гнуть:
- Ты взрослый. Сам видишь, в какой семье родился. Папа гвоздя не может забить, мама не умеет ни постирать, ни приготовить. Одна наука  на уме, не до тебя. Если не пойдешь в интернат,  действительно, придётся убить. Не предавать же высокой идеи спасения человечества, которую мы хотим реализовать посредством написания докторской.
Говорили они всё это шутя, но я понимал, что всё сказанное - чистая правда.
В утешение мне говорилось:
- Вырастешь, станешь академиком,  поймёшь нас.
Даже не прибавляли «простишь» или «поймёшь и простишь», так как не считали себя виноватыми в том, что им было наплевать на судьбу собственного ребёнка.
- Ладно, изверги, - мать сама себя так называла, так как родила, извергнула меня из лона  семимесячным. - Отдавайте на заклание, - говорил я, - но только знайте. Как стану академиком, лишу вас всех ваших степеней и наград и свою служебную машину в гору толкать заставлю.
Я уже приготовился  к смерти долгой и мучительной в застенках интерната, как случилось чудо. Объявился вдруг дядя Яша, старый еврей, дамский портной, добрейшей души человек, который согласился меня взять к себе. Обещал предоставить  ночлег и пропитание. Взамен его ласковости и сговорчивости я должен был покупать ему свежий хлеб и кефир,  мыть и сдавать  бутылки из-под кефира, а так же заниматься в двух девчоночьих кружках – «Мягкой игрушки» и «Кройки и шитья», у его ученицы Розы Либерман.
Собственно, шить и кроить он меня мог бы научить и сам, но в том Творческом Центре, который я был вынужден посещать, подрабатывала  та самая Роза. Она вела  кружки и получала за это зарплату. В кружки  никто не ходил, и их в любой момент могли закрыть, а её лишить пусть и небольших, но таких необходимых для молодой девушки денег.
И я ходил в эти кружки, не обращая внимания на колкие шутки друзей и приятелей. До сих пор у меня осталась прихватка для сковороды, сделанная в виде кошачьей мордочки. И, собственно, сам кот в сапогах, мягкая игрушка. Излишне говорить, что всё это сделала Роза, хотя выдавалось это как продукция учеников.
И кот, и прихватка,  с моим именем, долгие месяцы  пылились на стенде-витрине наших кружков, зазывая  новых  членов. А потом, когда стали делать ремонт в помещении Творческого Центра, то Роза отдала их мне в безвозмездное пользование. Так они и сохранились.
Роза  любила кошек. Кружка у неё была с изображением котят. Дома у неё жил кот Михаил, огромный, ленивый. Роза шерсть с него ежедневно счёсывала пуходёркой. Я потому это так хорошо знаю, что какое-то время жил у неё.
Дядю Яшу положили в больницу, я денёк-другой переночевал в его огромной квартире и попросился пожить к Розе. Роза, не считая кота, жила одна. Там-то я и получил своё прозвище «кошачий воспитатель».
Я научил ленивого кота Михаила ходить на задних лапах, на передних  подтягиваться. Оказалось, с ним просто никто не занимался. Он был хоть и старый, но  резвый и сильный. Научился уклоняться от моих подзатыльников  и, как заправский боксёр, отвечать ударом на удар.
Это я  фильм, про боксеров, посмотрел и кота стал готовить к соревнованиям. Роза сначала ругала, но, заметив, что кот, как привязанный, повсюду ходит за мной, успокоилась.
 Кот даже спал вместе со мной под одеялом. Накрою его, он улыбается и спит.
 Коту, как всякому живому существу нужна была любовь и ласка, нужно было внимание. А Роза даст ему поесть-попить, уберётся за ним и всё, не приставай. Ну, пуходёркой  почешет. Не до кота ей  было, надо было личную жизнь устраивать. А я пришёлся, как нельзя кстати – «кошачий воспитатель». Так она меня до сих пор и зовёт, когда встречаемся. 

1995 год.


Кошка в шапочке

Ехал я как-то в метро. День был пасмурный, за окном шёл дождь. Маленького мальчика, предварительно протерев ему подошвы, поставили на сидение лицом к окну. И сказали:
- Смотри Саша, что там за окном? Не спи, сейчас домой приедем.
Ребёнок не хотел смотреть в окно, хотел спать. Постоял одно мгновение, силясь исполнить желание матери, а затем закрыл глаза, опустил голову и поддерживаемый со спины заботливой родительской рукой, стал сползать по спинке сидения вниз. Его встряхнули, разбудили,  снова поставили.
- Тебя, брат, как часового на пост. - Сказал наблюдавший за этим, небритый мужчина. - Спать нельзя, курить нельзя.
Ребёнок оживился, заинтересовался небритым дядькой.
Сидевшая рядом с ребёнком женщина, решила помочь молодой маме и развлечь малыша.
- А, ну-ка скажи, маленький, что ты там видишь? Что  в окошке?
- Вижу кошку в шапочке.
Мальчик сказал это так чистосердечно, что спрашивавшая его тётя невольно сама повернулась и стала смотреть в окно. Пощупав жадным взором серый унылый пейзаж, она опомнилась и сказала:
- Это только в сказках бывают кошки в шапочках, а в жизни такого не бывает.
Мальчик посмотрел на неё, долгим, недетским взглядом, а потом с назиданием в голосе пояснил:
- Я же понарошку.
- А-а, понарошку бывают. - Созналась тётенька и отвернулась обиженная тем, что была уличена в некомпетентности.
- Одинокие дамы и в жизни наряжают собак и кошек. - Как бы в продолжение прервавшегося разговора, сказал небритый мужчина, но так как его не поддержали, то и он замолчал.

1995 г.


Кошмары

Лектор Юрий Пафнутьевич Дыркин поднялся на трибуну, прокашлялся и спросил у собравшихся в аудитории:
- Напомните, какая сегодня тема?
- Кошмары, - весело выкрикнуло несколько голосов.
Дыркин налил из графина в стакан воду, жадно выпил её. И стал привычным, поставленным голосом говорить:
- Учительнице истории снится сон, что она сдаёт экзамен по высшей математике. Драматическому актёру видится, что он забыл роль. Старой деве грезится, что её душит и насилует домовой. У водителя «Камаза», во сне отказывают тормоза. У певца пропадает голос. Воздушная гимнастка срывается с трапеции. Капитану корабля слышится во сне гудок его теплохода, уходящего в плавание без него.
Лекция была своеобразная. Чувствовалось, что с залом у лектора налажено прямое, живое общение. Без приглашения со своих мест поднимались люди и принимались рассказывать свои кошмарные сны. Серьёзная, явно придерживающаяся строгих моральных правил дама вдруг вскочила, как ужаленная и заявила:
- Представляете? Мне снится, что я лежу в постели с любовником и слышу, как муж в замочную скважину вставляет ключ. И не только вставляет, но уже и проворачивает его. А я вся в процессе и не в состоянии остановиться и остановить любовника. Знаю, что муж убьёт нас обоих, но ничего с собой поделать не могу. И страшно, и сладостно до жути, такой вот кошмар.
Следом за ней поднялся огромный мужик с длинными, как у обезьяны, руками и низким, замогильным голосом стал излагать свою историю.
- Я рыбак и мне жена из овечьей шерсти связала гольфы для зимней рыбалки. Толстые, жаркие, не замёрзнешь. И снится, что я провалился под лёд и стою на дне. Унты сбросил, а гольфы намокли, прилипли к ногам и я никак их снять не могу. А воздух в лёгких кончается. И тут подплывает ко мне рыба с огромными глазами и говорит человеческим голосом: «Хотел нас съесть, а теперь сам на корм к нам пойдёшь». И затем сразу картина меняется, я ем холодный суп из воды и рыбьих глаз. Причём хлебаю его не из эмалированной миски, а прямо из грязного цинкового помойного ведра. К чему бы это?
- Одним словом, кошмаров много, - пробуя перекричать публику подытожил лектор, - давайте поговорим о причинах, вызывающих ночные кошмары. Механизмы кошмаров до конца не изучены. Кому-то снятся они каждую ночь, кому-то только по средам.
- Это нечистым на руку чиновникам-взяточникам снятся кошмары каждую ночь, - крикнул кто-то из зала.
- Не скажите, - Дыркин принялся защищать взяточников, - я знавал нечистых на руку чиновников, у которых сон был крепок и безмятежен, как у младенцев. Помнится, дело было ещё в Советском Союзе. Одного расхитителя государственной собственности к смертной казни судья приговаривает, а тот спит на скамье подсудимых.
- Ну, это понятно, - кричали из зала, - На ночных допросах спать не давали, вот он в суде и отсыпался.
- Возможно, - согласился Юрий Пафнутьевич, - Бог с ним, со взяточником, он давно уже отоспался на том свете. Нам же надо постараться минимизировать число кошмаров в нашей жизни. Для этого следует дойти до сути, найти первопричину. Вот первоочередная наша задача. Было высказано суждение, что причина - это чаще всего нечистая совесть. Другие есть предположения?
- Наелись жирного и солёного на ночь, - подсказали из зала.
- Или напились, - смеясь, напомнил Дыркин и поймал себя на мысли, что самому было бы не лишним отлучиться сейчас в туалет. Понял он так же и то, что всё это происходит не в жизни, а снится ему. Что это его, лектора, кошмарный сон. «Что же я дурак, с тестем пива вчера напился и улёгся спать, - думал он, - сколько раз ругал себя за это. На Новый год загадил диван. Жена и била, и бранилась. Надо проснуться». Но проснуться не получалось.
- Сволочи! - закричал он в отчаянии, - Разбудите! Меня жена насмерть убьёт!
Но собравшиеся в аудитории на него не обращали внимания.
- А моей соседке-разведёнке Оксанке приснился голый мужчина с хвостиком, - кричала громче него та самая дама, что на вид строгих правил, - Оксанка во сне дёрнула за этот хвостик и мужчина сдулся, как воздушный шарик, из которого ушёл воздух. Мужчина оказался ненастоящий. Представляете?
- Да вы, сволочи, отстанете от меня? - кричал, что есть мочи лектор. - Отстаньте! Я сейчас, прямо здесь, за кафедрой, обмочусь!
На его счастье кричал Юрий Пафнутьевич не только во сне, но и наяву. Жена его разбудила, и он стремглав помчался в туалет.
Облегчившись, Дыркин  высказал мысль:
- Получается парадокс. Кошмары вещь жуткая, неприятная, но подчас спасают от конфуза.

17.01.2025 год.


Кризис среднего возраста

1

Вместо стакана воды девушка подала бокал вина, и Дмитрий Демьянович Далматов с наслаждением его выпил. А потом началось. Зазвучала музыка, кто-то запел.
«Вот снова ночь моя темна, и день мой бел,
Кто виноват, что ты одна в моей судьбе.
Еще вчера я был другой.
Я так скучаю по тебе, моя любовь.
Еще вчера я этих слов не мог сказать,
Когда дарили мне тепло твои глаза.
Теперь я стал твоим рабом
И на свободу не прошусь, моя любовь.
Нет на плантациях любви замков-ключей,
Не убегу я, не лови меня, зачем?».
Этот баритон нравился Дмитрию Демьяновичу всё больше и больше.
- Кто это поёт? – поинтересовался восхищённый Далматов.
- Розенбаум, - обворожительно улыбаясь, ответила ему девушка.
Затем наступило затмение. Дмитрий Демьянович очнулся уже в тот момент, когда он стоял на четвереньках и целовал пальцы на ногах девушки.
- Они у тебя, как ягодки винограда, маленькие, гладенькие, сладенькие. Не могу остановиться.
Девушка смеялась, поощряя слова и действия седого ловеласа.
- Вика, запрети целовать тебя, прикажи мне остановиться. Я чувствую себя преступником, ведь ты совсем ещё дитя. Сколько тебе лет?
-Я выгляжу ребёнком, а на самом деле мне двадцать четыре. Я старуха.
- Молчи, молчи, - зашептал Далматов, радуясь, что ничего преступного не совершил.
Ему захотелось легко и резко встать, как он это делал в двадцать лет, выпрямиться в полный рост и по-хозяйски привлекая Викторию к себе, поцеловать её в сахарные уста. Закрыть ей рот поцелуем. А затем, схватив девушку в охапку, нести её в готовую постель. Но  только  он попробовал слегка разогнуться, как тут же вступило в спину. На ум пришёл врачебный термин «прострел».
Кое-как с помощью хозяйки Дмитрий Демьянович уселся на табурет, стоявший в прихожей. Опираясь спиной о стену и плача от нестерпимой боли в пояснице, он стал жаловаться:
- Вчера сестра Зина с работы в мою крохотную квартиру свой огромный холодильник перевезла. На работе у неё была комиссия, сказали: «Если это ваш холодильник, то пусть он стоит у вас дома». А дома у неё полный завал. Живут вдвоём с матерью. Столько хлама скопилось, что не то что холодильник, а и самой уже скоро будет не войти. Короче, грузчики её холодильник упаковали и на мою квартиру привезли. Стоит теперь в большой комнате, - мешает проходу. Отец запил на старости лет, - он нас с сестрой бросил ещё детьми, - звонит каждые пять минут и повторяет только одну фразу: «А что? Имею право. Жены у меня нет, попугай сдох». Попугай был у отца отменный, достался от соседки Евгении Борисовны Журкиной. Голосом бабы Жени он внятно и беспрестанно повторял: «Господи помилуй». Жаль попугая и отца жаль. Старшая дочка закончила поварской колледж и успешно торговала в магазине носками. Да вот встретила идиота, бросила Москву и уехала вместе с ним в Сургут. Он от армии прячется, хочет справку себе купить. Зрение - минус восемь. По телефону с ней разговаривал. Спрашиваю: «А зачем ему справка, времена либеральные, пусть так и скрывается до двадцати восьми лет», - «А как же в поликлинику? У него нога временами отекает». Не сдержался, стал кричать: «Ты красивая, молодая девушка, за тобой мужики табунами ходят. Зачем тебе слепой, отёчный инвалид?». Обиделась, бросила трубку. Супруга, Людмила, мне стала пояснять: «У дочки на ногах вены выступают, она из-за этого комплексует, а с таким вот "белобилетником" чувствует себя комфортно». Жена сама собирается в больницу ложиться, на профилактическое обследование. Как только не боится. Брр! Ужас! Младшая дочка в школе в обмороки падает. Врачи не могут сказать, отчего. Сестра живёт в одной квартире с матерью и постоянно на неё жалуется. Та её допоздна домой не пускает. Зина вынуждена до одиннадцати вечера на лестнице у мусоропровода стоять, ждать, пока мать ей проход в её комнату освободит. А мамка вместо того, чтобы проход освобождать, звонит мне и как ни в чём ни бывало, говорит: «Сынок, слушай радио, передача хорошая». Сама она только передачами по радио и живёт. Я с ними с ума сойду. Дай мне Вика водки выпить и заведи другую песню.

2

Затем был ресторан, драка в общественном туалете. Рыбалка и распитие водки с незнакомыми людьми. Катание на речном трамвайчике по Москве-реке. Посещение зоопарка и попытка сдать кровь в районной поликлинике. Немудрено, что после всех этих приключений Дмитрий Демьянович не мог вспомнить, где его обувь и каким образом он очутился в парке, лежащим на скамейке. С трудом поднявшись и, надеясь на то, что ноги сами каким-то волшебным образом доведут его до дома, Далматов пошёл, куда глаза глядят. И ноги не подвели. Ощутив специфический, знакомый запах родного подъезда, он сообразил, что пришёл куда надо и успокоился.
В тот момент, когда «босяк» уже вставил ключ в замочную скважину, из своей квартиры выпорхнула Виктория. Она, как всегда куда-то опаздывала и очень торопилась, но бросив оценивающий взгляд на небритого, опухшего соседа встала, как вкопанная и взволнованным голосом поинтересовалась:
- Дмитрий Демьянович, вы узнаёте меня? С вами всё в порядке?
- Да-да, спасибо, - хрипло поблагодарил её за заботу Далматов, а в голове его мелькнула мысль: «И перед соплячкой опозорился. Теперь расскажет всем, что я ни на что не годен».
Справившись с замком и войдя в квартиру, Дмитрий Демьянович увидел перед собой жену. Растрёпанная, с тёмными кругами вокруг глаз, она была не похожа на саму себя. Халат застёгнут наспех не на те пуговицы, из-за чего перекошен сикось-накось. От неё сильно пахло валерьянкой. Из-за её спины нерешительно выглядывал домашний любимец, ризеншнауцер Ральф.
- Ты где был? – нервным, дрожащим голосом, спросила Людмила.
- А где я был?
- Не знаю, я все морги, все больницы обзвонила.
- А с чего такой переполох?
- Как с чего? Ты хоть помнишь, куда пошёл, перед тем, как пропал?
- А куда я пошёл?
- Пришёл газовщик, мастер из Мосгаза. Сказал, что за прочистку колонки мы должны заплатить ему три тысячи. Это помнишь?
- Помню.
- Ты возмутился такими расценками, хотел позвонить в Мосгаз и всё выяснить. Телефон у нас не работает, ты пошёл звонить от соседки. Перед этим чай себе сделал с лимоном. На минутку хотел отлучиться и пропал.
- Как пропал?
- Не знаю, как. У Вики, видимо, гости были, Розенбаума заводила так громко, что на всю округу было слышно. Затем Шульженко.
- Шульженко?
- Да. Ты, видимо, куда-то в другое место пошёл звонить. Я на улицу выходила, бегала, искала тебя. Не знала, что и подумать. Собаку выгуливать надо, дочку к врачу вести, а моего Димы нет. Я неделю за свой счёт взяла. По всей Москве объявила розыск. В полиции кто-то сказал, что видели тебя в ресторане, в стельку пьяным. Говорю: «Обознались. Мой по ресторанам не ходит, водку не пьёт». Ты где был?
- Не хочу стареть, - жалобно процедил сквозь зубы Далматов.
- В каком смысле? - растеряно поинтересовалась Людмила.
Откашлявшись, Дмитрий Демьянович запел слабым, неверным голосом:
- «Нет на плантациях любви замков-ключей».
- Ты пьян?
- «Не убегу я, не лови меня, зачем?».
Жена нервно засмеялась и, облегчённо вздохнув, сказала:
- Ты даже представить себе не можешь, что я за эту неделю пережила!

11.06.2019 г.


Критик

Журналист Буквоедов был не в духе, не спал всю ночь. Вчера, в телевизионной студии Останкино, один косматый исполнитель своих песен, при всех, обозвал его журналюгой.
«Тварь безголосая.- Думал он, шагая по улице. - Кто дал ему право? Я сотрудник уважаемой газеты, честный и принципиальный человек. Не будь он другом главного редактора, я б ему так  ответил».
Буквоедов шёл на спецзадание, путь его лежал в драматический театр. Редактор попросил написать хорошую рецензию на только что вышедший спектакль. Видимо, были у редактора на то свои тайные планы, но Буквоедов угождать ему более не собирался.
Пришёл аккурат перед самым началом и со злорадством отметил, что зал полупустой, а те немногочисленные зрители, которые пришли на премьеру, процентов на девяносто состоят из школьников да курсантов. То есть людей подневольных,  по чьей - то указке, как скот кнутом, на спектакль этот пригнанных.
«Ну, что ж, поглядим. - Потирая руки и ощущая в себе ретивый дух бунтарства, размышлял Буквоедов. - Сначала поглядим, а затем пригвоздим. Так раскатаю, что у редактора и его косматого дружка на голове волосы дыбом встанут. Посмотрим, кто из нас журналюга, а у кого ещё принципы остались, коими  не торгую».
Спектакль долго не начинался, наконец, актёр в гриме показался из-за кулис и, махая рукой кому-то невидимому, прокричал:
- Гасите! Гасите свет!
Свет в зале погас.
- Ну, вот, тоже мне столичный театр. - Раздражённо прошипел журналист. - Начинают, как в Вышнем Волочке.
Всё ему в этом театре не нравилось, начиная с низких писсуаров в туалете, безропотного зрителя и заканчивая постановкой, которая со скрипом шла на подмостках. Картонные декорации казались отвратительными, игра актёров безобразной, возмущало и  то,  что освещение сцены менялось по особым просьбам героев спектакля:«Сделайте ночь! Включите луну!.. А теперь у нас день! Включите, пожалуйста, солнце!». Что не являлось режиссёрским изыском, а было следствием халатного отношения к работе со стороны осветителей. Более же всего не давал покоя мужчина, сидевший рядом, от которого разило перегаром.
«И как их, пьяных, в театр пускают? - Мысленно возмущался он. - А, впрочем, кто за ними будет следить. Билетёрша книгами торгует. И какими? «Как уклониться от воинской службы». «Сто сочинений в помощь поступающим». Страна дураков! Нет у людей никаких принципов».
Запах перегара  потому так нервировал журналиста, что он третий день не пил. Воздерживался, крепился, стараясь не впасть в очередной запой. Что можно было смело прировнять к подвигу, который не каждому пьющему человеку под силу. А, тут, под боком, такой аромат.
На перерыв Буквоедов вышел, желчно пережёвывая баранку, чудом завалявшуюся в кармане  пиджака.
- Я этот позор театральной Москвы так пропишу, - ворчал он, - будет вам, господин приятель косматых певцов, хорошая рецензия.
Мотивы редакторской просьбы стали ему сразу же ясны, как только он увидел  молоденькую  смазливую  актрису,  игравшую главную роль.
«Переспать с ней хочет, седой кобель, но я ему не сутенёр. Так и напишу: спектакль - дрянь, актриса - бездарь. И пусть попробует возразить».
Прогуливаясь по фойе, он как-то само собой подошёл к стойке буфета.
- Девушка, там у вас коньяк в коробках, или это пустые коробки из-под коньяка? - поинтересовался он.
- Коробки, - покраснев, ответила буфетчица.
- Ну, а выпить есть что-нибудь?
- Джин с тоником в банках, а в разлив - Мартини - бианка.
- Джими и Толик - братья на век, - передразнил журналист, недовольно морща лоб, - это не хорошо. Налейте мне, милая девушка, мартини. Два по двести. И дайте-ка один бутерброд с колбаской.
Выпив «Мартини» и, мысленно обругав этот напиток, он с бутербродом в руке направился в зал. И тут, вдруг, словно что-то щёлкнуло у него над головой и всё преобразилось. Ненавистные курсанты и школьники стали любимыми. «Это же наши защитники, надежда и опора». Картонные декорации показались теперь верхом совершенства, чуть ли не лучшим из того, что он видел в театрах. Актёры, вышедшие после антракта и игравшие на сцене, стали блистать талантом и красотой.
«Воистину вино нас примиряет с действительностью». - Подумал Буквоедов и, крикнув «Браво!», в ответ на очередную реплику героини, предложил мужчине, сидевшему рядом, проследовать с ним  в буфет. Мужчина  не отказался. 
Затем Буквоедов угощал актёров в забегаловке на углу, обещая им фантастическую похвалу. После этого пил с прохожими в подворотне, с отъезжающими на вокзале. И с кем только не пил,  пока  добрался до дома.
Дома Буквоедов вышел на балкон и ему померещилось, что перед собой он видит редактора. Редактор был прозрачным, невесомым, как воздушный шар, и при этом задавал вопросы.
- Кто ты  такой? - спрашивал редактор.
- Я - Солнце Российской журналистики! – Остервенело, кричал Буквоедов, отвечая, как ему казалось, на очевидное.
- Где положительная рецензия?
- Я хотел её написать, но не смог, случайно ушёл в запой, - оправдывалось «Солнце».
- Всё же хотел? - Злорадствовал редактор. – А, где же твои принципы, ведь ты не собирался?
- Мой принцип - беспринципность! - Орал Буквоедов, и швырял в «редактора», в этот фантом, цветы в горшках, стоявшие на подоконнике.
Закончилось всё хорошо. Не смотря на административные взыскания со стороны правоохранительных органов, штраф, и диагноз «белая горячка», Буквоедов остался сотрудником уважаемого  издания.
Работает журналист, служит не лёгкому делу и мечтает стать первым в  газете, а если повезёт, то и в профессии.

19.02.2000 г.


Круг замкнулся

- Тихо, мать спит, - сказала Светка, беря Колю за руку и провожая его в свою комнату.
Но мать не спала, она крикнула в ночной тишине:
- Опять кобеля привела?
Молодые заперлись, целовались и смеялись над старухой-матерью.
Записались, родилась дочь. Однажды ночью, через двадцать лет после того случая, Николай услышал голос жены, до странности напомнивший ему голос покойной тёщи.
- Опять кобеля привела? - кричала Светлана дочери.
«Казалось, только вчера это кричала нам Клавдия Степановна. Молодым, красивым, здоровым», - с ужасом подумал Николай. - «Как быстро жизнь сделала свой круг».


Кружение

Слава Червяков, слыша самолёт, летящий в небе, всякий раз кидался к окну. Припадая лбом к стеклу, он печальным взором провожал воздушные корабли в синие дали. Брил ли он в парикмахерской клиента, лежал ли с женой, отдавая супружеский долг, стоило услышать ему гул авиационного двигателя, Червяков бросал всё на свете и бежал смотреть самолёт. Желание видеть крылатую металлическую птицу в небе было в нём непреодолимо.
В своё время из-за болезни почек его не приняли в высшее военно-воздушное училище, что не отвратило его от неба, а только усилило жажду полёта.
Эта страсть приносила Славе много неприятностей. В конце концов, за нерадение его из парикмахерской уволили. С благоверной жизнь тоже не ладилась.
- Все самолётики увидел? – ехидно интересовалась брошенная в самый интересный момент жена.
- Пока да, - не обращая внимания на издевательский тон супруги, рапортовал Червяков.
Как-то за кружечкой пива Славка разоткровенничался.
- Есть у меня дом, жена Марина, сын Денис, даже собака, по кличке Бос, - говорил он. - Но всё это после пятнадцати лет совместной жизни опостылело, хуже горькой редьки. Жена заменила мебель, ту, что покупали родители, рядом с которой я рос - выбросила. И ничего мне теперь не напоминает о моём детстве и юности, проведённых в этих стенах. Остались только фотографии, да и те жена упрятала так далеко, что их невозможно найти.
Уж как я за Маринкой ухаживал, думал, любить буду до гробовой доски. Всё проходит и чувства теряют свою остроту. Жена растолстела, стала седой, волосы не красит, кричит на меня. Сын растёт себе на уме. Ведёт себя, как чужой. Замечаний не слушает, огрызается. Презирает меня, должно быть. Собака тоже дурная. Купил её, как сторожа, а она ко всем льнёт, ластится, как кошка. Того и гляди, сама воров в дом приведёт. А что воры? Собственно, и красть в доме нечего. Как подарили нам на свадьбу хрусталь, да ковёр «русская красавица», так больше и не озаботились приобретениями. Жена работает поваром в какой-то забегаловке, директора своего к нам в гости приводила. Маленький, худенький с большим кривым носом и волосатыми руками. Зовут Альбертом Нафанаиловичем, а фамилия Потапов. Я почему улыбаюсь. У жены девичья фамилия Топтыгина. Тоже мне нашли друг друга. Должно быть, спит директор с моей женой. Откровенно говоря, мне давно на это плевать. Но временами такая ревность нападает, что кажется, готов жену на куски разорвать. В такие минуты напиваюсь и заруливаю в общежитие. У них посижу, последние новости узнаю и к любовнице Светке Бекасовой. Её тоже ревную. Особенно после того, как Светка снялась в эпизодической роли. В телевизионном сериале проститутку играла. Это сестра моя её сосватала, у неё одноклассник на телевидении работает. С тех пор Светка, как проститутка, то есть очень откровенно наряжается и в таком виде щеголяет. Её несколько раз приглашали на конкурс двойников. Она внешне чем-то на кого-то из знаменитостей похожа. Я Светку ревную, но жениться на ней не могу. Как я Маринку брошу? Она притерпелась к моим закидонам. Светка терпеть их не станет. Это я знаю точно. Пока хожу к ней любовником, - это одно. А если женюсь, то это будет «вешалка». Так и кружусь, как юла и кружению этому нет конца.

7.08.2019 год


Кумир

Я бывал у Цветковых каждый день. Приходил с раннего утра и засиживался до полуночи. Это было неприлично, но на приличия я  внимания не обращал. Находиться в её доме, рядом с ней - вот что было для меня главное. Я был влюблён, надо мной подсмеивались, но, возможно, из-за этого и не прогоняли.
С  обожанием  я рассматривал её руки, глаза, волосы. Следил за тем, как  говорит, как жестикулирует. Её смех был самой желанной музыкой. Всё это завораживало  и не давало покоя ни днём, ни ночью. Пока имел возможность её видеть, был спокоен. Но,  как только мне намекали на поздний час, охватывала тревога. Казалось, что я  её больше никогда  не увижу.
Домой я всегда возвращался с тревогой на сердце, зато каждое утреннее пробуждение было праздником. Я наскоро умывался, одевался  и бежал к Цветковым.
Пока они спали, сидел на веранде, слушал птиц, смотрел, как растут цветы, мечтал. Постепенно их дом пробуждался. Бабушка Гавриловна ставила самовар и поила меня  чаем.
- Верка, поднимайся! - Кричала Гавриловна в доме. - Ухажёр твой давно пришёл. Смотри, разлюбит. Кавалеры не охочи до лежебок.
Вера вставала не сразу, а когда вставала, ещё долго ходила по комнатам, ахала, зевала, капризно ругалась с бабушкой, мамой, дядей Мишей, и лишь после этого, прихорашиваясь на ходу, выходила ко мне на веранду.
- Какой ты смешной. - Говорила она добродушно. - И откуда в таком крошечном тельце такие взрослые чувства? Тебе варенье положить?
Я  кивал головой.
- Ты, Игорёк, ещё маленький и во взрослых барышень тебе влюбляться нельзя.
- Почему? - Удивлялся я.
- Потому, что я не смогу, даже если захочу, стать твоей женой. Я выйду замуж за  сверстника, а скорее всего за человека, который будет гораздо старше. И если ты меня не разлюбишь, для тебя это  станет  трагедией. Будешь страдать. Только поэтому.
- Вера.
- Что, влюблённый мой? - Смеялась она.
- Если ты можешь стать женой человека, который гораздо старше тебя, то почему бы  не попробовать стать женой человека, который тебя гораздо младше?
Вера в ответ на этот, для меня предельно серьёзный вопрос, хохотала до слёз и говорила, что её скорее в тюрьму или в сумасшедший дом посадят, чем разрешат выйти замуж за ребёнка.
Прошли годы, я встретил Веру Цветкову. Она поблекла. Шла под ручку с  третьим мужем, который был её гораздо младше. Вспомнили прошлое, дачные деньки, мою безответную любовь и прослезились.
Молодой её муж отошёл с брезгливой гримасой в сторону.

28.01.1996 г.


Лёжа на боку

Валентина Феоктистовича Фиалкина, безмятежно спавшего на спине, разбудили яркие лучи летнего солнца. Он повернулся на бок, покрепче зажмурился и принялся мечтать: «Была бы у меня миленькая, добрая, работящая жена, нарожавшая мне кучу детей и ухаживающая за ними самостоятельно, я бы был счастлив. Она бы готовила вкусные завтраки, обеды и ужины. Жарила бы мясо, нарезала тонкими ломтиками колбасу и сыр. Вечерами мы смотрели бы всей семьёй телевизор, лузгая семечки. Ночью, когда дети уснут, говорили бы о том о сём. Ведь женитьба - это не про секс. Человеку, чтобы быть счастливым, нужно кому-то что-то отдавать. Человеку одному мало нужно. Суп он себе одному никогда варить не станет. Ну-ка, вспомни, когда сам оценил преимущества семьи? Когда из командировки на Байконур вернулся. Там жили в неотапливаемом помещении, ели холодную пищу. Ну, спирта выпьешь, чуть-чуть согреешься, а потом ещё сильнее мёрзнешь. Спали в верхней одежде, прижавшись друг к другу. Работали много, тяжело. Вернулся домой грязный, уставший. Скинул с себя одежду и в ванну. Целый кусок мыла тогда смылил, пока отмылся. Вышел на кухню и увидел то, чего раньше не замечал. Уют! Я смотрел на кухонный стол. Вроде бы обычные вещи. Баночка хрена со свеклой, тюбик со столовой горчицей, бутылка с девятипроцентным уксусом. Яйца варёные. Гора ложек-вилок в специальной ёмкости ощетинились дикобразом. На плите кастрюля с борщом, рядом кастрюлька поменьше с пельменями. На сковороде блинчики с печёнкой. Вот оно, - подумал я тогда, - главное богатство человека, а не деньги в кубышке. Богатство человека - это семья. Дедушки, бабушки, мама, папа, собаки, кошки. Птицы, поющие в клетках оттого, что им хорошо. Цветы, цветущие в горшках. Вот оно счастье настоящее! Вечером пошёл с родителями и собаками гулять. Мамка держит под руку, прижимается, рассказывает новости. Кто за месяц, что меня дома не было, умер, кто родился. Что случилось с теми-то и теми-то нашими знакомыми. Отец, не выдержав, обеими руками меня обнял за талию, я тогда был субтильный, да так рядом со мной и шёл. И все трое мы смеялись от полноты чувства друг к другу. А встречные прохожие нам завидовали. Вечером собрались гости, родня, друзья. Тут и водочка в запотевшем графине, и разговоры, и музыка, и песни, и танцы. Да, трудно копейка нам тогда доставалась. Тяжело работалось, но и отдыхали после работы с душой, с чувством выполненного долга. А что толку одному жить, деньги копить? Для кого их копить? Хорошо, если тебя ещё при жизни ограбят и за ум возьмёшься. А ведь многие деньги накопят и умирают. Зачем, спрашивается, жил такой человек. Для чего? Я этого не понимаю. А ещё не дурно бы иметь моложавую, красивую, весёлую и доступную тёщу, с которой можно было бы и в кино, и на выставку, и в баню сходить. И в ресторане посидеть под завистливыми взглядами окружающих. И когда захочешь, переспать с ней. Она бы меня в ванной мыла, расчёсывала волосы, делала бы мне массаж, рассказывала анекдоты. Мы бы с ней ходили по грибы, катались бы вдвоём на машине. Да мало ли чего можно делать вместе с взрослой незакомплексованной женщиной. Мне и без тестя хорошего, компанейского не обойтись. Главное, чтобы не был занудой. С хорошим тестем и на футбол, и на рыбалку можно сходить. И выпить хорошенько, и по бабам прогуляться. Хороший тесть - это второй отец. Ну и без богатой сестры, внезапно появившейся в моей жизни, никак не обойтись. Например, прислала бы она мне жестянку монпансье, а в ней, вместо леденцов полным полно бриллиантов, изумрудов и рубинов. Я бы тогда купил автомобиль роллс-ройс золотого цвета с водителем и охранником. Дворец на Рублёвке с садовником и кухаркой. Футбольную команду. Самолёт со стюардессой в мини-юбке. Ресторан в центре Москвы с шеф-поваром французом. Кинотеатр с молодыми билетёршами и попкорном.
- Сударь, - послышался старческий голос за спиной у Фиалкина, - Вам не пора вставать?
- А? Что? - спросил Валентин Феоктистович, поворачиваясь, и чуть было не свалился со скамейки, на которой лежал.
Перед ним стояла пожилая пара.
- Я говорю, нам бы присесть, - пояснил дедушка старческим, но ещё довольно сильным голосом, - Мы бы вас не побеспокоили, но все скамейки в парке заняты.
- Да? А сколько время? - растерянно озираясь и потирая лицо ладонями, осведомился Фиалкин.
- Двенадцатый час, - с готовностью отозвалась бабушка.
Валентин Феоктистович встал, сложил газету, на которой лежал и, ничего не говоря, засеменил к магазину.

28.02.2025 год


Лентяй

Семён Жиганов проснулся от звонка будильника. На циферблате было шесть часов. Превозмогая головную боль,  отправился умываться. Побрившись, почистив зубы, стал  одеваться и настраиваться на предстоящий рабочий день. Точнее, на сутки. Так, как  работал охранником на  мясокомбинате,  и работа была суточная.
- Не смогу. Сломаюсь, - обречённо сказал он вслух и лёг в  не заправленную ещё,  постель.
Спасительная мысль пришла тот час. 
«Вызову участкового терапевта Костина,  подмажу, и побиллютеню смены две. В себя приду».
Поставив золочёную стрелку будильника напротив цифры десять,  он стал погружаться  в сон.
« Вызов  до двенадцати. Всё успею», - бормотал он перед тем, как заснуть.
В десять часов, на его просьбу вызвать врача на дом, неприятный женский голос сказал, что вызов закончен, и  ему придётся прийти  самому.
Проклиная Минздрав и грязно ругаясь, Жиганов поплёлся в  районную поликлинику.
- Скажите пожалуйста, в каком кабинете принимает Костин? - Спросил Семён в окошке регистрации, сообщив предварительно  адрес.
- Костин не принимает, ходит по вызовам. Ваш участковый Шоколадникова. Она сегодня будет работать во второй половине дня. Даже, чуть позже. Не с четырнадцати, а с шестнадцати. Триста двадцать пятый кабинет.
- Это невозможно. До четырёх её ждать я не смогу, - стал умолять Жиганов о помощи. - Направьте к другому терапевту. Я сильно болен, у меня температура.
- Идите к заведующему в триста двадцать четвёртый.
В кабинет к заведующему тоже была очередь. Не большая, состоящая из трёх человек.
Жиганов даже спрашивать не стал кто последний, просто стоял и ждал. Тут случилось непредвиденное. Подошла женщина в белом халате, годов сорока пяти и, обращаясь ко всем, сразу,  стала выговаривать:
- Какие же вы подлые, бесстыжие,  люди, Ни стыда у вас нет, ни совести. На вид все взрослые, солидные. А ведёте себя хуже некуда.
- В чём дело? - спросил Жиганов, у которого от её нытья зазвенело в голове.
Оказалось, что вчера кто-то нагадил, на запасной лестнице.
- По-моему, это сделал мужчина, - поспешила с вердиктом пожилая пациентка, - женщина в любом случае дошла бы до туалета.
- А вот и нет. Не мужчина. Потому, что там гигиеническая тряпочка лежала. Но вы-то каковы. Нет бы пристыдить, так наоборот. Кто-то ей бумагу через лестницу просунул. Где же ваша совесть? Сказали бы, знаешь, милая, иди-ка в туалет.
Жиганову стало ясно, что для женщины в белом халате все пациенты безлики и представляют собой  единое  неистребимое зло. Те, что были вчера, будут и сегодня и завтра и послезавтра. И цель у пациентов только одна - мучить врачей. Вчера между вторым и третьим  навалили кучу, сегодня, с утра, собрались у кабинета заведующего и что-то ещё нехорошее замышляют.
Семёна это возмутило. В поликлинике полно врачей, медсестёр, уборщиц, а виноваты больные люди, пришедшие в поликлинику на следующий день после случившегося. И ведь начни  объяснять, что в этом виновата, прежде всего, она  и винить должна  только себя - не поймёт.
Еле сдерживаясь, чтобы не накричать на врача, Жиганов направился к выходу и тут - нечаянная радость, сюрприз, награда за терпение. По лестнице поднимался Костин.
- Пал Андреич, здравствуйте, - засуетился Семён, рабски кланяясь. - Тут такое дело, заболел. Дочка с женой гриппуют, лезут целоваться. Не оттолкнёшь, вот и заразили. Хотел вас на дом вызвать, да опоздал.
- Пойдёмте, - устало пригласил врач.
Они вошли в триста двадцать пятый кабинет. Костин достал из своей сумочки кипу синих больничных листов и выписал Жиганову «отпуск». Вместо положенных трёх дней, целую неделю. Благодарный Жиганов сунул Павлу Андреевичу десять рублей, тот посмотрел на них равнодушно и убрал в карман.
- Лекарства  выписать? – Спросил доктор.
- Нет. Спасибо, - заторопился Жиганов, - я народными средствами. Молоком, мёдом.
Одно дело было сделано. Оставалось  главное, где-то найти, отданные Костину, и опохмелиться.
«Сказал, что жена и дочка болеют, он же знает, что это не так, - казнил себя Семён, по дороге домой. - Соврал, что лезут целоваться. Зачем? Привычка. Самозащита. Пал Андреич   простит. Враньё, без корысти - это не враньё. Это артистизм, желание обогатить событиями нашу скудную жизнь. И всегда-то с похмелья меня на философию тянет. А жена с дочкой в доме отдыха. Звонили весёлые, счастливые. Из-за этого, может быть, я и взял вчера лишнего. Думаю, закрутила там  с кем-нибудь стерва ненасытная».
Не успел Жиганов прийти домой, позвонил начальник. Решил узнать что случилось, почему он не вышел. И Жиганов ему про грипп, про то, что жена с дочкой, целуя, заразили.
Говорит, а про себя думает: «И откуда такое враньё на ум приходит? Ни жена, ни дочка никогда  не целовали. Сам лезешь  и то отворачиваются».
После начальника неожиданно позвонила любовница.
- Ты то, чего  всполошилась? Я же на работе сегодня должен быть.
- Проверяю. Значит,  совсем,  на работу  забил?
- Дура. Я заболел.
- Серьёзно?
- Понарошку.
- И не звонишь.
- Вот только, что хотел. Поговорил с начальником, а тут и ты.
- Приедешь?
- Не сегодня. Я для чего больничный взял? Сейчас поеду к брату, он работу предлагает. Может, буду, как он, театральным барышником. По несколько сотен в день обещает.
- Ты же в другую охрану собирался переходить, где больше платят? Если в барышники пойдёшь, зачем тогда лицензию делал, такие  деньги платил?
- Не тараторь, Тараторкина. Я найду  охрану,  сутки трое, а в свободные дни буду билеты продавать.
- Только обещаешь. «От жены уйду, на другую работу устроюсь». Не от кого ты не уйдёшь,  и никуда  не устроишься.
- Ну, это ты не права.
- И знаешь, почему?
- Почему?
- Потому, что ты - лентяй!
Любовница бросила трубку. Последние слова были сказаны срывающимся голосом. Это были даже не слова, а отчаянный крик женщины, разочаровавшейся в  избраннике.
Слово «лентяй», сказанное ей в запале, задело Семёна за живое. Дело в том, что точно так же, «лентяем», жена называла  соседа по коммунальной квартире, учёного Андрюшу. Тут, даже мысли про опохмелку, и те отошли на второй план. Воображение рисовало одну картину безобразнее другой, возбуждая бешенную ревность.
«А, что если они сейчас вместе в доме отдыха? Гуляют. И дочка с ними. Всё знает и скрывает».
Он заорал во всё горло «Убью!», выскочил в коридор и с силой толкнул соседскую дверь. Дверь легко поддалась и раскрылась  настежь.
- Что с вами? - спросил  Андрюша, недоумённо глядя на Жиганова поверх очков.
Сосед мирно сидел за круглым столом и пил чай.
- Да, так. Дай, думаю, зайду, - переводя дыхание, стал объяснять Жиганов. - Скучно стало  одному.
- Чаю хотите?
- Чаю? А может,  покрепче что есть?
- Только чай. Сам спиртное не переношу и других травить, не намерен, - с чувством и убеждением сказал  Андрюша.
Так сказал, что Семёну стало стыдно за свою просьбу.
- Чай, так чай, - согласился он, - только, если можно,  одной заварки.
Сосед взял дорогую фарфоровую чашку, вся внутренняя часть которой была позолочена, и налил в неё то, что просил Жиганов.
- А ты что же, зашит, закодирован?
- Не понял?
- Ну, говоришь, «дрянь», «травить никого не намерен». Значит, знаешь, о чём говоришь?
- Знаю. Столько горя от этой водки. Столько вдов, сирот, погубленных жизней.
- Сам-то пробовал?
- Не пробовал и, надеюсь, не придётся.
- Может, и не куришь?
- Не курю.
- Почему?
- Не сделал привычки. Привычка дурная, пользы от неё никакой. Вред один и курильщику и окружающим.
- Ага! Ясно. То есть, я хотел сказать другое. Ты, Андрюша, хоть и учёный, но не самый умный. Не обижайся. Я так говорю не потому, что хочу обидеть. Просто были и есть люди поучёнее тебя. Они пьют, курят, понимая, как ты говоришь, что это вред сплошной. Почему это так?
- Это надо спрашивать у них. У тех, кто пьёт и курит. А действительно, Семён, скажите, почему вы пьёте и курите?
- Почему? Хе-хе-хе. Да, от жизни собачьей. Тут ты прав. Как прижмёт, клянусь, что больше ни-ни, ни одной капли. А, как отпустит, так опять за своё.  Про курево и не говорю. Как-то  бросил, целый год не курил. Не поверишь, каждую ночь сон снился, что  прячусь,  кого-то боюсь, и втихоря, в кулачёк, покуриваю. Это пытка страшнее Освенцима. Вот почему я  пью,  курю и матом ругаюсь. Всё потому, что нет любви хорошей у меня. Это шутка. Слова из песни. Не обращай внимания. А тебе ещё можно вопрос задать?
- Пожалуйста. Какие угодно.
- Тебе, Андрюша, тридцать лет,  чего не женишься? Не моё это, конечно, дело, но ты и баб к себе не водишь. Вот, что подозрительно. Вроде нормальный мужик. Умный, образованный, не извращенец. А, живёшь, прости за сравнение, - Жиганов посмотрел на старинные иконы, стоявшие в углу под потолком,  и с отвращением сказал, - как монах какой-то.
- До монаха мне далеко, - стал спокойно отвечать Андрюша, - а случайные связи, я считаю, не меньший вред душе и телу приносят, нежели табак и спиртное. Я в данный момент себя полностью посвятил науке. Понимаете, если будешь распыляться, то на результат можешь не рассчитывать. Серьёзные учёные, как правило, женятся уже, чего-то добившись. Но, зарекаться не стану, если встречу ту, единственную, что для меня предназначена, сразу же сделаю предложение. Создам семью, родятся дети, буду воспитывать. Так я понимаю правильную жизнь.
- А-а, понятно. Правильно жить хочешь?
- А кто же не хочет? Вот, вы сами говорили, что и курить бросали, и выпивать сколько раз зарекались. Значит тоже,  правильно жить хотели. Хотели, но.
- Не сумели? Так, что ли? Я не сумел, а ты  сумел. Выходит я плохой, а ты хороший?
- Какой уж я хороший? Не мне судить людей. Сам, в грехах, как в шелках.
Услышав это, Жиганова  прорвало.
- Какие у тебя грехи, Андрей? Противно слушать! Ты, здоровый мужик, не пьёшь, не куришь, с женщинами не спишь. А тебе между прочим тридцать лет. Зачем ты заживо себе могилу вырыл? Я бы, на твоём месте, поставил посреди комнаты койку, с ржавыми скрипучими пружинами, и таскал бы с улицы каждую встречную. У меня бы пружины и женщины визжали так, что вся Москва и  область слюнями поисходили. Ты в Бога, вижу, веришь. В церковь, наверное, ходишь. Тогда объясни мне такую вещь. Ты, взрослый мужик, пусть и не знавший женщин, неужели ты можешь допустить и всерьёз верить в то, что может быть непорочное зачатие?
- Отчего именно это вас так занимает?
- Да, оттого, что чушь какая-то. Дева Мария, непорочное зачатие. Я в это всё не верю.
- Это не чушь. Даже в современной медицине довольно часто встречается непорочное зачатие. Я, к сожалению, не могу привести статистику, но поверьте мне, это так. Даже термин такой существует «Случай Богородицы». Но всё это к истинной вере, к Деве Марии родившей Христа, никакого отношения не имеет. Для меня, как для человека верующего, нет сомнения в том, что Дева Мария зачала от Духа Святого.
- Значит, от голубя. - произнёс Жиганов в задумчивости, и с чрезмерным откровением, заговорил. - Сколько у меня их было, этих женщин. И, все  говорили  одно и то же. Начинают с того, что у них была «задержка»  и  при этом смотрят на твою реакцию. А потом спрашивают: «Что будем делать?». А у меня ответ один: «Что хочешь, то и делай».
В поликлинику сегодня ходил мимо школы. Вспомнил молодые годы, деньки весенние перед каникулами. Во дворе жгли старые, рваные учебники, исписанные тетради. Повсюду летал пепел похожий на чёрный снег. Остатки, чьих-то радостей и горестей. За школой стояли поставленные друг на друге в четыре яруса, пошкрябанные дверными ключами, исчерченные ручками, старые парты. А впереди было целое лето. Три месяца беззаботного отдыха. И ботинки не жали и ни что не беспокоило. Разве мог я предполагать, что буду  работать охранником на мясокомбинате. Будь проклята навеки моя дурная жизнь.
Эх, Андрюша, чего я там только не видел. Телёнка трёхмесячного гнали забойщики, из трёхмесячных телят делают особо вкусную колбасу. Убежал он от них, быть может, через загородку перескочил, скорее в щель какую-нибудь вынырнул. Эти телячьи глаза надо было видеть! Он же понимает, что его на бойню гонят, сопротивляется, как может, а они его окружили с палками.
Захотелось подобрать арматуру да отходить их всех до полусмерти. Все думают, что мясокомбинат это деликатесы, колбаса, деньги. Думают, не работа, а курорт. Завидуют. А, того и не знают, что там на самом деле. А там самый смрад, там неумолкаемый вопль везомых на казнь животных, загоны с десятками тысяч обречённых глаз смотрящих на тебя с надеждой. Там вокруг цехов горы переломанных кровавых костей. Горы кровавых коровьих шкур. Миллионы крыс, бегающих то туда, то сюда, стучащих коготками лапок своих  по гранитным ступеням забойных цехов. Мимо ходят эти нелюди, забойщики. У них в руках окровавленные полуметровые ножи. На ногах сапоги резиновые, чтобы ноги в крови не замочить.
Забивают, конечно, не ножами,  электрическим током. Но, случается, что током не убьёт, тогда в ход идут ножи. А ты спрашиваешь, почему Семён курит и пьёт и ни с кем в койке успокоения не находит. Там смрад! Удушающий запах гниения, падали и  мочи. Везде по периметру бешеные сторожевые псы. Коллеги – охранники, все сплошь хронические алкаши. Но хуже всего то, что работа бессмысленная и беспощадная. Вот, что  убивает.
Ты прости меня, Андрюша, за лирику и за то, что я на тебя накричал. Чай у тебя превосходный, но мне пора в аптеку бежать. Я ж заболел, сосед. Врач целый ворох лекарств  выписал. Боюсь, денег не хватит. Не одолжишь мне до завтра тридцать рублей? Если сомневаешься, вот, посмотри больничный. Всем на три дня дают, а мне на целую неделю выписали.
Андрюша отсчитал ему тридцать рублей.
Жиганов купил на эти деньги четвертинку водки и полулитровую бутылку пива. Водку выпил одним махом,  прямо у ларька. А пиво стал пить медленно, растягивая сладостные минуты. При этом  удивлялся и негодовал:
- Вот, уж лентяй, всем лентяям лентяй. Не курит, не пьёт, с бабами не трётся. Живут же на свете  такие. Сейчас поеду к Тараторкиной. Расскажу, всё, как есть, что бы не ругала меня  почём зря.

12.01.2000 г.


Лечебная литература

- Муж Серафимы Матвеевны Фаддей Францевич, с утра до обеда бегая по магазинам и рынку, принёс домой две огромные сумки с продуктами. Чего в них только не было. Овощи, фрукты, мясо, рыба, шейка, грудинка, вина, воды, торт и пирожные.
Приготовив вкусный обед, он вынес горшок за парализованной тёщей, накормил её, дал поесть кошкам, сменил им наполнитель в лотках. Постирал и погладил платья, блузки и рубашки жены. Сбегал на дачный участок, расположенный рядом с домом, покосил там подросшую траву.
Вернувшись домой, Фаддей Францевич застал свою жену в постели с соседом Пролазовым. Побежал на кухню, налил два бокала сухого вина и, вернувшись к застигнутым любовникам, торжественно произнёс:
- Вот, дорогие мои, выпейте, чтобы к вам скорее вернулись утраченные силы.
Вечером, после ужина, он помыл посуду, снова вынес за тёщей горшок. Сделал жене массаж. Натёр ей поясницу мазью от радикулита.
Серафима Матвеевна, прослезившись, сказала мужу: «Ты у меня святой». Он ей ответил: «Зачем такие громкие слова? Я просто очень сильно тебя люблю и хочу, чтобы ты была счастлива. Если хочешь - это моя благодарность за то, что ты оказала мне честь, став моей супругой. И ещё я хочу сказать, что купил тебе полупарюру с изумрудами, под цвет твоих глаз, для повседневного ношения. Парюру, без твоего согласия, покупать не решился. В выходной день заедем в ювелирный магазин, и ты выберешь украшения по своему вкусу».
Фаддей Францевич поцеловал в лоб Серафиму Матвеевну и они, обнявшись, уснули.
- Ну, что ж, Лариса Дмитриевна, неплохо, - снимая очки и разминая переносицу, произнёс семейный психолог, - теперь давайте послушаем рассказ Дмитрия Александровича, вашего мужа.
Коренастый мужчина развернул вчетверо сложенный листок и стал медленно, с расстановкой читать.
- Фаддей Францевич вернулся из гаража уставший, выпил с приятелями чуть больше обычного. Серафима Матвеевна помогла ему дойти до кровати, раздела, помыла в ванной, как маленького ребёнка и уложила в постель. Сделала ему массаж ступней и сказала: «Сбегаю-ка я в магазин за водкой и пивом. Вдруг тебе станет плохо и нечем будет опохмелиться». В воскресенье они вместе пошли на футбол, а вернувшись домой, играли в домино, карты, она сделала ему массаж ступней и побежала в магазин за водкой и пивом. Когда он сказал ей спасибо, она ему ответила: «Что ты такое говоришь! Я бога благодарю каждый день за то, что он послал мне такого мужа. И ещё знай, мать я отдала в дом инвалидов, кошек передала в добрые руки. Участок продала, а на вырученные деньги купила алюминиевый катер с двумя японскими моторами, большую кемпинговую палатку и спининг Моризан Бранзино». Супруги вместе распили бутылку водки и пошли бить соседа Пролазова. Серафима Матвеевна била его скалкой по голове и приговаривала: «Не смейся над моим Фаддеем Францевичем». Вернувшись к себе, они снова  хорошенько выпили, она сделала ему массаж ступней и ушла спать на кровать матери.
- Ну, что ж, - подытожил доктор, - думаю, и вы, Дмитрий Александрович, и вы, Лариса Дмитриевна, сделаете выводы из услышанного в рассказах. Вот только необязательно своих героев называть Фаддеем Францевичем и Серафимой Матвеевной, а антагониста Пролазовым. Я эти имена привёл для примера. Вы можете придумывать свои. А так, мне кажется всё очевидно, чего хочет супруг и супруга. Задание на дом - попробовать соответствовать пожеланиям друг друга.

3.06.2025 год

 
Лишняя рюмка

В прошедшую субботу мы с женой были в гостях у её родственника дяди Юры. В молодости, при Советской власти, он за тунеядство был выслан на Север, прожил там год и вернулся в Москву. Других подробностей о его жизни жена не знала, что не помешало нам провести в его обществе приятный вечер. Это был невысокий, седой, обаятельный человек. На левой руке он носил старые часы «Победа», на правой металлический браслет - цепочка с пластинкой. Концы брюк заправлял в носки, словно собирался кататься на велосипеде. Я думаю, ему было всё равно, что подумают о нём люди. Посидели мы у него часа два, поговорили, так сказать, отдали визит вежливости. Уходя, жена попросила для меня ещё одну рюмочку «на посошок».
- Мне водки не жалко, - лукаво улыбаясь, сказал дядя Юра, - но пусть твой муж ответит на вопрос. Нет ли у него склонности к исповедям? А то в моей жизни случилась одна история, после которой я сделался верующим. И всё из-за выпитой моим другом, лишней рюмки.
И дядя Юра рассказал удивительную историю.
- А с чего началась исповедь? - стал вспоминать он, - Мне исполнилось тридцать четыре года. Отмечал я день рождения вдвоём с лучшим другом Александром Санитаровым. И всё сначала было хорошо. Шутили, смеялись. Я стал сетовать, что хотел бы как можно дольше не слышать об этом числе, тридцать четыре. Нравилось мне всем говорить, что у меня возраст Христа. Тут Сашка не выдержал и сказал, что ждёт, не дождётся, когда ему столько исполнится. Ему, видите ли, какая-то бабка сказала, что в тридцать три года он погибнет и он ей поверил. После этого хватил он лишнюю рюмку и понеслось.
- Помнишь, Юра, мы были молоды, - глядя мне в глаза начал Саня, - Не боялись ни жары, ни холода. Я сегодня всю ночь дрожал, как осиновый лист. Тридцать три года приближается.
- Неужели ты старухе веришь? - пытался я привести его в чувство.
- Поверил, не поверил, какая разница. Есть повод оглянуться, задуматься, посмотреть, что сделано. Тридцать три года - не малый срок. Люди к этим годам горы сворачивали. А я? Что я сделал? Сына не родил, дерево не посадил, дом не построил. Но главное - и другим не дал всего этого сделать. Мешал! Людям мешал и себе мешал. Ленился. Как я жалел себя и как ленился! Так, будто времени бездна, а глянь, - оно всё и вышло. И ведь точно знаю, что буду так причитать. Пусть не в тридцать три, так в девяносто. Но всё случится точно так же неожиданно. Как раз соберёшься жить, а время твоё раз и кончится. Зачем же я так глупо живу, почему ленюсь, жалею себя, не развиваюсь, - зная обо всём этом? Чем я занят? Пью водку, развратничаю. Лечу болезни, приобретённые от пьянства и разврата, чтобы снова пить и развратничать? Где был мой разум? Где был мой ангел хранитель? Почему не ткнул меня мордой в грязь, не одёрнул, не заставил задуматься? Хотя сам себя обманываю. И мордой в грязь сколько раз он меня тыкал. И одёргивал. Всё безуспешно. Свинья, как говорится, всегда грязь найдёт. Да чем же я тогда оправдаюсь? Друзьями! Друзья у меня хорошие, порядочные люди. Вы меня за уши из грязи тянули к свету. Возвращали на дорогу, ведущую к правильной жизни. Но в этом моей заслуги нет. И в том, что меня любили честные, настоящие женщины, тоже моей заслуги нет. Наоборот – одна вина перед ними. Мне давали возможность доказать всем и прежде всего самому себе, что я годен на что-то, давали возможность для подвига. Я позорно от всех этих возможностей уклонялся. Всякий раз выбирал скользкую, но широкую дорогу. Чем оправдаюсь? Я боюсь настоящих, искренних чувств. Не верю в любовь, не верю в Бога. Создаю себе повсюду кумиров, на которых молюсь, которым служу. При этом ругаю Бога, в которого не верю. Ругаю покойных родителей, которые меня пустили на свет, кормили, учили, в люди вывели. Чем оправдаюсь? Разве что - не убивал? Вру! Обманываю! Убивал! Ленка сказала: «Пойду на аборт». Я промолчал. Решилась, ну что же, так тому и быть. А что это, как не убийство? Скажи я ей хоть слово, и мой ребёнок, кровь от крови, плоть от плоти был бы жив. Бегал бы по зелёной траве, радовал бы меня звонким смехом. А теперь его нет и виной тому я. Прелюбодействовал как мог и сколько мог. Нисколько этим не огорчаясь. Крал, но и на это какие-то оправдания всегда находились. Наговаривал на друзей своих всякую мерзость, хуже бабы сплетницы с чёрным языком. Чернил всех, почём зря. И конечно желал и их жён, и всего того, что они имели. Завидовал, объедался, обпивался, ленился, унывал, прекословил, не слушал никого, клеветал, осуждал, себя любил. Всё тащил под себя и руками, и ногами. Лгал! Как без этого? Минуты не проходило, чтобы не солгать. Лгал без нужды, без удовольствия. Просто лгал. Бывало, для смеха, остановишь прохожего и скажешь: «Не ходите туда. Опасная зона, всё огорожено». Посмеёшься над людским легковерием, а потом спросишь себя: «Зачем?». Нет ответа. Был ненавистником. Злоба клокотала во мне, как вода в кране.
- Тебя послушать, на Земле нет человека страшнее тебя, - пытался я его успокоить.
- Так и есть, - убеждённо твердил Саня, - Ты мне, Юра, лучше скажи, почему мы так измельчали к тридцати годам? Вспомни, какими мы были в двадцать! Сколько было высоких дум, сколько было стремлений. Почему мы так низко пали? Тебе не страшно? Мне страшно. Хуже всего то, что если не умру в тридцать три, как предсказала мне старуха, я не сделаюсь другим, не изменюсь, Буду тем же приспособленцем и сволочью, которым являюсь сейчас.
- К чему тогда все эти слова? - не выдержал я.
- В двадцать лет я не поверил бы, что человек может быть так жалок. Тридцать лет – это ж самый расцвет. Только б дерзать, только б за звёздами прыгать и срывать их с небес. А мы с тобой как старики столетние. Не то, что звезду с неба, но и яблоко с ветки похитить уже не в силах. Что случилось? Да, любили себя, может быть чрезмерно. Но это же не преступление. Возможно, слишком рано уверились в том, что мы победители на этом жизненном пиру и ещё до сражения стали праздновать победу? Да, мы не берегли себя, не жалели. Десять лет не вставали из-за праздничного стола. А в двадцать лет клялись друг другу, что не щадя живота своего, будем ставить перед собой заведомо недостижимые высокие цели. Стремиться к ним. Всё для того, чтобы изменить мир к лучшему. А что теперь? Остались лишь три желания: набить брюхо, напиться и соблазнить женщину. И всё! Никаких стремлений, ни веры в лучшее. Ничего! Между тем, в тайне, я думаю о себе хорошо. «Чемодан в Рай» собираю. А куда же ещё мне, такому хорошему? Только туда. Косноязычные, безграмотные, чёрствые к чужой боли – это мы, это я. Злорадный, похотливый, в душе неисправимый вор, блудник, обманщик и убийца. А какие мысли мне в голову лезли! Я в своих грязных мечтах желал жену твою, Валентину, желал смерти твоей.
- Ну, а это-то зачем? - опешил я от такого признания.
- А как же при тебе живом мне до жены твоей добраться? В злые минуты, бывало, я так бесился на неё, что просто места себе не находил.
- Да было ли это? Не наговариваешь ли ты на себя?
- Было-было. Знал, что и помыслить об этом нельзя, вот сатана меня и искушал сладостными видениями. Запретный плод сладок.
- Не пойми меня неправильно, но я тебе друг и между нами не может быть секретов и недомолвок. Я совсем не против, если ты приударишь за моей женой. Мы с ней в браке десять лет и порядком надоели друг другу. Знаешь, мне даже будет спокойней, если она будет с тобой в минуты досуга, а не с каким-нибудь залётным молокососом, возможно неизлечимо больным.
- Я тебе о своём падении говорю. Жалуюсь. А ты меня всё дальше и дальше в болото толкаешь. Ты мне друг или враг? Не предлагай мне ничего низменного.
- А может, так и надо, чтобы мы ушли без следа, ни плохого, ни хорошего после себя на земле не оставив? - отчаявшись утешить друга, сказал я.
- Нет. Так не надо. Во-первых, страшно уйти, не оставив следа. А во-вторых, если бы все рассуждали, как ты, -  мы бы до сих пор в пещерах жили. Если бы кто-то нам не строил дома, больницы, не рожал, не учил, не лечил. И сами мы должны попытаться всё сделать для того, чтобы уходя не только память, но и что-то вещественное после себя оставить. Дерево, сад, рощу.
- Слишком серьёзный и грустный получается у нас разговор.
- Это неплохо. Я всю жизнь только несерьёзные и весёлые разговоры разговаривал. А тут, вдруг, захотелось один раз и о вечном вспомнить. Если я тебе своим нытьём опротивел, то я, пожалуй, пойду. Ты уж прости меня, что я ввёл тебя в минорный настрой. Я в душе смеялся над бабкиными пророчествами. Даже использовал их в своих подлых целях. Когда возник у нас с Леной серьёзный разговор о ребёнке, я ей рассказал про бабкино предсказание и сказал, что не хочу её ставить под удар. Вдруг бабка права, останеться вдовой с ребёнком на руках. И она меня поняла. Почему я Лену не берёг? Почему с самым близким и дорогим мне человеком я поступал так, как нельзя поступать даже со злой собакой? Если я не хотел, чтобы она рожала, зачем делал всё, что бы она забеременела? Какая-то детская, глупая, ничем не оправданная беспечность. Она думала, что я хочу ребёнка, её можно понять. И на аборт её я отправил, не сама же она пошла. Кто же из нас главный виновник, убийца ребёнка? Я. Только я. До сих пор не могу забыть, какой она стала после аборта. Под глазами чёрные тени, вся бледная, как сама смерть. Я не мог без слёз на неё смотреть. И при этом ни слова осуждения. Случившегося не изменить, но сейчас я думаю, ослушайся она меня и у меня был бы наследник, моя кровиночка. Может быть, он сделал бы добрые, хорошие дела, на которые сил у меня не хватило. Может, дал бы миру свет и тепло, поразил бы всех красивым голосом или другим талантом. Возглавил бы наш авангард! Передовую часть общества, ведущую народ к свежему воздуху, чистой воде и мягкому хлебу.
Лена мне снилась с сыном на руках, с моим не родившимся сыном. Во сне они светились и были необыкновенно красивы. Зачем я морочил ей голову, мучил, говорил, что люблю. Оказывается, не любил ни её, ни себя. Жил… Нет, не жил. Ублажал брюхо, тешил похоть, - это не жизнь. Это позор для человека, имеющего бессмертную душу. Потратил я бесценный дар на мишуру, на искусственный дождь из блёсток. На то, на что не стоило бы тратить её. Ты улыбаешься, глядя на меня и думаешь, что во мне говорит водка. Плевать, думай что хочешь. А мне надо торопиться. Торопиться делать добрые дела, что-то важное, полезное. А иначе окончательно опоздаю.
Вот подумал, как я жил, и стыдно стало. Разменял себя на пустое, мизерное, недостойное. Мне бы учиться, совершенствоваться, воспитывать себя. А я, как будто бы нарочно, всё делал для того, чтобы о главном своём предназначении и не задумываться, и не вспоминать. Мне бы что-то хорошее потомкам оставить, а то скажут, жил хуже скотины. Жрал, спал, спаривался для удовольствия. И – всё! Ни светлой мысли, ни подвига, ничего после себя не оставил. Скажут в сердцах, что же это был за человек? Спросят, зачем он на свет народился? Человек, он на земле не вечен. Надо жить правильно, искренно, не грешить. Всё это понимаю и ничего с собой поделать не могу. Понравилась твоя жена и ничего с собой не могу поделать. Сначала эта мысль меня забавляла, затем огорчала. Потом я стал думать о том. Как было бы хорошо, если бы тебя рядом с ней не было. Уехал бы ты куда-нибудь далеко. А потом мне этого стало мало. Ты уехал, а я к ней. Всё равно подлец. Подлецом себя считать не хотелось. Поэтому в мечтах ты у меня умирал. Твоей смерти стал желать, понимаешь? - крикнул Саня и, схватив свою зимнюю шапку, убежал, хлопнув дверью.
«Чего он себя мучает так? – думал я, оставшись один, - Я с его женой Ленкой сплю второй год подряд и ничего подобного мне в голову не лезет. Покаяться, поплакаться. Нервишки у Сани шалят. А не дурно бы было, если бы старуха не солгала и с ним случился несчастный случай. Встречался бы с Ленкой в открытую, не лазили бы, скрываясь, по гостиничным номерам». И Господь, услышав его исповедь, смилостивился над Саней. В тридцать три года он попал в страшную аварию, из которой вышел без единой царапины. А мы с его женой Ленкой, не покаевшиеся грешники, в тот же год поехали на экскурсию и покалечились там. Автобус ночью остановился на дороге, чтобы экскурсанты могли справить нужду. Водитель сказал: «Мальчики налево, девочки направо». А там, оказывается, был косогор, почти пропасть. Мы только вышли из автобуса, только шагнули в сторону, сразу и покатились кубарем. Ленка обе ноги сломала, я вывихнул плечо, после чего крестился и в церковь теперь хожу регулярно. А виной всему лишняя рюмка, выпитая моим другом.

29.10.2024 год


Лотерейный билет

С другом детства Олегом Цветковым я не виделся сорок лет. Мы с ним были очень дружны в трёх первых классах школы. Но когда барак, в котором они с матерью жили, сломали, их переселили в новый дом и нашей дружбе пришёл конец. На долгие сорок лет я потерял его из виду. Благодаря социальной сети «Одноклассники» мы снова нашли друг друга. Списались, созвонились, условились встретиться. Олег предложил прогуляться по ЦПКиО имени Горького. У него на это были причины. Он там выгуливал запойного брата жены. Звали этого молодого человека Евграф Моисеев. Цветков сказал мне:
- Потерпи, Костя. Сейчас должна жена подойти, сдам это сокровище с рук на руки и посидим, поговорим, вспомним.
Мы втроём гуляли по аллеям парка, шурин мучил Олега глупыми вопросами.
- Знаешь, Олег Николаевич, - говорил Евграф, - я не ругаю свою судьбу. Послушаешь людей, почитаешь книги, волосы на голове дыбом становятся, как раньше люди жили. Вместе с великанами и песиголовцами, с козлоногими и рогатыми людьми.
- Так мы и сейчас рядом с такими живём, - преодолевая раздражение, ответил ему Олег.
- Ты смеёшься, а я говорю серьёзно. Люди с пёсьими головами жили - это факт. Почитай, «Сказки Верховины», там всё подробно про них написано. Как говорится, все сказки из жизни. Причём женщины у них с нормальными головами, пёсьи головы только у мужчин. И питались они не только нашей пищей, но так же ели мышей и кротов.
- Ты смотрю, стал большим специалистом по песиголовцам. Это всё в «Сказках Верховины» ты вычитал? Не надо тебе, Евграф, книжки читать, особенно сказки.
- Я вот всё думаю, какие же мы счастливые. До сих пор нахожусь под воздействием от прочитанного.
- Что счастливые - это точно. Хорошее имя отец тебе дал. По нашему времени редкое. И сам ты человек, как я погляжу, редкостный. Чего ты в этот раз сорвался и напился? Всё же целый год держался, всё было хорошо.
- Понимаешь, читаю я возлюбленной своё произведение и краем глаза подмечаю, что она меня не слушает, ей не интересно. Не хочет даже вникнуть в смысл, вложенный мною в повествование.
- Она в этом не одинока. Ты прости меня, я тоже вникал в твоё произведение, но смысла там так и не обнаружил.
- Это самое непереносимое чувство, - замотав головой, возвысил голос Моисеев, - Понимать, что никому не интересен, не нужен. Ощущаешь полное опустошение. Пытаешься чем-то заполнить эту пустоту. Выпиваешь всё, что есть в доме - не помогает. Выходишь на пустынную ночную улицу и бредёшь к ночному магазину за дополнительной порцией алкоголя. На улице пусто и в душе пустота. Вот она, настоящая гармония.
- Гармония - это когда на душе ангелы песни поют, - поправил его Олег и предложил, - давай, сменим тему.
- Ты прочитал мою книгу? - не слушая, упорствовал Евграф.
- Какую?
- Не темни. «Жизнь Евграфа Моисеева, написанная им самим, без прикрас и с беспощадной искренностью».
- Да, конечно, прочитал. Название длиннее, чем сама повесть.
- Понравилась?
- Понимаешь, «беспощадной искренности» многовато. Про своё увлечение подростковым онанизмом много и нудно написано. О том, как за моющейся матерью подглядывал - не зацепило. А вот что в школьной раздевалке шарил по чужим карманам и мелочь воровал, - это сильно.
- Ничего этого в моей книге нет!
- А где же тогда обещанная читателю «беспощадная искренность»?
- Повторяю, ничего из тобой перечисленного в моей повести нет!
- Не сердись. Там у тебя, кроме броского, многообещающего названия ничего нет. Сразу видно, что в школе ты плохо учился. Выход один. Засесть...
- За учебники?
- Нет. Это уже поздно. Остаётся засесть за написание истории государства Российского. Сейчас каждый пишет историю России. Чем ты хуже их?
- Ничем.
- Об этом и говорю. Займись настоящим делом.
- Я над твоим предложением подумаю.
- У тебя деньги есть?
- Пять тысяч. Но ты не переживай, я их на водку не потрачу.
- Чтобы я был совершенно спокоен, а ты не остался в накладе, продам тебе за пять тысяч выигрышный лотерейный билет. Через месяц по нему получишь пять миллионов и потратишь их на благовидное дело.
Евграф, не задумываясь, достал пять тысяч и отдал их в обмен на лотерейный билет.
На эти деньги, с моей добавкой, мы тогда хорошо посидели в кафе.
Второй раз встретились мы с Олегом через полтора месяца. Я не узнал друга. Под глазами тени, под ногтями «траур», на щеках трёхдневная щетина. Одет неряшливо. От него сильно попахивало перегаром.
- Понимаешь, - объяснил он причину своей скорби, - этот графоман, мой шурин, действительно выиграл пять миллионов на мой лотерейный билет.
- Быть того не может.
- Представь себе.
- Но ты не убивайся. Он же доверчивый, если не сказать, глупый. Придумай что-нибудь и забери деньги.
- Поздно. Денег у него нет. Отдал все на «доброе дело». Какие-то аферисты подобрались к нему раньше меня. То есть, я хотел сказать, раньше, чем я узнал про выигрыш. Попросили на лечение вымышленного ребёнка, он им деньги и отдал. Все. Жена, узнав подноготную, то есть откуда взялся этот выигрыш, устроила мне разнос. Чуть до развода дело не дошло.
Олег так и не смог оправиться после случившегося. Тосковал по утраченным миллионам, захирел и через год умер. В третий раз встретились с ним, когда он лежал в гробу.
Вот и думаю, не я ли виноват в его смерти? Не искал бы я встречи, сорок лет спустя, был бы Олег жив, да с большим выигрышем в кармане.

29.11.2025 год.


Любимчик

Ее полное имя – Элеонора Генриховна Кривоколенцева. Но, все  её звали попросту - Норой, так как не только фамилия кривая с коленцами, но и имя под стать, пока выговоришь, язык в узел завяжется. Её матушка, Татьяна Николаевна,  назвала дочку в честь Элеоноры Беляевой, которая вела в бытность свою телевизионную передачу «Музыкальный киоск».
Отца  Нора не знала. Он зачал ребенка, можно сказать, отметился, и  был таков. На этом его отцовство закончилось. Узнав, что Татьяна Николаевна беременна, он сбежал, не оставив ни только алиментов, но даже и фамилии. С мужчинами такое случается. К тому же Татьяне Николаевне на тот момент было  пятьдесят два, а ему всего двадцать.
Татьяну Николаевну все отговаривали, но она родила Нору и растила ее одна. Ни сестры, которых было  восемь, ни взрослые дочери ей не помогали.
Когда я с Норой познакомился, то как-то сразу отметил, что очень старенькой была ее матушка. Но, Татьяна Николаевна на этот счет не комплексовала.
- Пусть я старуха, - говорила она, - зато смотрите, доцка у меня какая. Сколько любимциков у нее.
Это любовников Татьяна Николаевна называла любимчиками, а так как букву «ч»  не выговаривала, то получалось «любимцики».
Одним из таких «любимциков» Норы, был я. И учитывая то, что любил ее  нелицемерно, хотел быть единственным, и, подобно Одиссею Гомера, всех других соискателей руки и сердца мечтал перебить. Но, ничего не получилось.  Нора не позволила. Все же у Одиссея была другая ситуация. Пенелопе он был законным мужем, а я у Норы  одним из женихов. И прав, какие были у Одиссея на Пенелопу я не имел.
Да, «любимциков» у Норы, действительно, было много. Гормоны играли, девица была в самом  соку. Бывало, идешь с ней по улице, и все мужчины оглядываются. Смотрят на нее с восхищением, а на меня с нескрываемой завистью. Да, и не только мужчины восхищались Норой, любовались и женщины. Многие, те, что были в возрасте, подходили и говорили:
- Вы очень красивы и должны это знать. Смотрите, распорядитесь красотой правильно. Это дар Божий, он дается единицам для того, чтобы миллионы могли любоваться и стремиться  стать лучше.
Нора, благосклонно выслушивала подобные объяснения, не смеялась,  знала себе цену. Надо отметить, она умело пользовалась красотой. Пока человек был ей хоть чем-то интересен, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, слушала  раскрыв рот. Позволяла до себя дотрагиваться. Но, как только человек утрачивал в её глазах свою изюминку, то, главное, в чем заключался интерес к его персоне, то он и сам утрачивался.  Нора  переставала  его замечать.
Тянулись к ней многие, единицы дотягивались. Еще меньше было тех, кто дотянувшись, мог удержаться на той высоте, которую Нора им задавала. Падали, и разбивались.
Миллиардеров  превращала сначала в миллионеров, а затем в людей без  определенного места жительства. И это в лучшем случае. Случались и трагедии.
Собственно, Нора не ставила перед собой задачу пустить кого-то  по миру. Несчастные сами кидали к её ногам  миллионы, пытаясь привлечь  внимание. Удержать ее интерес к своей персоне.
Со стороны могло показаться, что Нора настоящая акула, пожирающая и толстых карасей и премудрых пескарей, но на деле все было не так. Я, например, золотых приисков не имел, но, как выражалась ее матушка, Татьяна Николаевна: «Смог влезть к доцке в душу». А все потому, что любил ее. Любил, повторюсь,  нелицемерно.
Любовь, что ни говори, творит  чудеса. При мне один «миллионщик», ползая перед Норой на коленях, рыдал и кричал дурным голосом:
- Ну, что ты нашла в этом голодранце? У него же нет ни гроша за душой. Ты с ним не сможешь быть счастливой.
- Смогу быть любимой, - отвечала ему Нора. – Ты же не можешь мне этого дать. Не сможешь  любить меня так, как он любит. Ты деньги  любишь, ну, так и живи с ними.
- А если я от всего откажусь? – Кричал «миллионщик», в горячке. - От  денег откажусь,  буду жить  тобой?
- Деньги  измены не простят. Отомстят жестоко. Да, и я такой жертвы не готова принять. По той  причине, что не люблю тебя.
- Люблю, не люблю. Все это детство, глупость какая-то! Нет ее, никакой любви! Нет,  и не может быть! – Вопил,  «миллионщик» и безутешно плакал.
Он был не прав. Общаясь с Норой, я понял, что любовь не только существует, но и сама по себе есть величина всеобъемлющая. И тот, кто имеет в себе любовь, воистину всесилен. Любящему человеку все подвластно. Жаль, что меня, как сосуд, который любовь выбрала, в котором поселилась и жила какое-то время, она все же оставила.
Оставила, но понятие о себе, знание своей силы, своего величия дала.
Своим крылом и Нору любовь коснулась. Нора так же знала цену любви и не хотела менять «золото» на «медь». Ей смешны были люди, принявшие черепки за целое, о «миллионщиках» говорю, пытающиеся сбить её с истинного пути, своими заблуждениями. Она играла с ними, как кошка с мышками,  а затем съедала.
Любил я Нору, думал, что буду любить всегда. Но, как-то вдруг, взял, да и разлюбил. Проснулся однажды в своей постели и понял, что больше ее не люблю. На мой взгляд,  без видимых причин  это случилось. А там, как знать, отчего, почему.
Я даже не стал  ничего объяснять. Увидев меня, сама все поняла. Заплакала.
Что с ней сейчас, не знаю, но мне кажется, она не пропадет. Элеонора хорошо разбирается  в людях, а главное, любит людей, и люди платят ей той же монетой.
Я желаю тебе счастья, Элеонора.

2001 г.


Любовь - она такая

Студент Илья Засекин курил в институтском туалете с приятелем, студентом Семёном Прегордым.
- Чего у тебя глаза красные, как у кролика? - поинтересовался Семён.
- Всю ночь проплакал. Вчера по привычке пошёл в театр Гоголя, и в зале увидел Женьку Иванову со второго курса, с двумя немолодыми людьми. Я сидел на первом ряду и весь первый акт ощущал её взгляд на своём затылке. Руки согреть не мог, так они вдруг похолодели и сам я весь замёрз. В антракте они пошли гулять, может в буфет, я остался сидеть на месте. Когда я глянул на выход, то встретился взглядом с Женькой. Она возвращалась в зал. Я опустил глаза, стало не по себе. Иванова подошла, положила руку мне на плечо и спросила:
- Как поживаешь?
- Хорошо, - не вставая, пробурчал я. - Всё хорошо.
Похлопав её горячую руку своей ледяной, я повёл плечом. Женька убрала руку и отошла. О чём-то беседовала со своими спутниками, смеялась. Приняв решение не смотреть второй акт, они ушли.
- Удивляюсь тебе, Илюха. С этой Женькой в институте только ленивый не переспал. Как можно её любить, она же нечестная.
- Знаешь, дело не в том честная она или нечестная. Дело в том, любишь ты девушку или нет. Если любишь, то тебе плевать на то, что она нечестная. Как нет дела и до честной, которую не любишь. Есть женщины, которым всё идёт, а есть такие, которым не идёт ничего. То есть ни честность, ни нечестность. И тут уже ничего не поделаешь.
- Намаешься ты с ней.
- Я знаю. Страдаю. Стараюсь от чувства любви к ней избавиться, а это нелегко.

7.04.2026 год


Мартовский ветер

Этот сильный мартовский ветер, как языком, слижет последний снег. Откроет дорогу дождям, солнцу, зелени. Снег растает, пробьётся трава, голые ветви покроются листьями. Воздух наполнится пьянящими, дурманящими запахами. В жилах кровь забродит, как молодое вино. За спиной вырастут крылья. И у Амура в колчане не хватит стрел, чтобы угодить всем влюбленным. Ветер станет другим, не таким порывистым и нахальным. Он сделается ласковым, весёлым, легкомысленным. Станет играть у юношей в волосах, будет задирать девушкам юбки. Все это будет скоро, но не теперь. А пока ветру надо трудиться, очищать землю от снега, от остатков ушедшей зимы.

1995 г.


Мартыновна

- Мама у меня серьёзная. После того, как погиб мой отец, её муж, ей пришлось растить меня одной. Никого к себе не подпускала. Всё своё время, все силы тратила исключительно на меня. Я вырос, постоянного внимания к себе уже не требую. И тут, она призналась, что за ней ухаживает один «приятный» холостяк, который ей небезразличен. Мы с ней уселись на кухне за стол и за чашечкой чая, не спеша, обо всём поговорили. Мама сказала: «Ты уже взрослый, самостоятельный человек и моя забота тебя только сковывает. В свете новых обстоятельств, произошедших в моей жизни, я решила  купить тебе комнату в коммунальной квартире. Чтобы ты мог жить отдельно». Маму можно было понять. Выглядит она у меня хорошо, следит за собой, наряжается. Если не знать, сколько ей лет, можно принять за школьницу. А тут я, взрослый сын, буду и ей и её жениху напоминать, что ей уже не восемнадцать. Собственно, я давно хотел жить отдельно, но мечтал не о комнате, а о квартире. В ответ на мои расспросы мать разоткровенничалась и сообщила секретную информацию. Побожилась, что тот дом, в одной из квартир которого я буду занимать махонькую двенадцатиметровую комнатушку, - через полгода пойдёт под снос и всем жильцам, включая меня,  дадут отдельные квартиры. «Всего полгода?», - обрадовался я. Мать подумала и поправилась: «Ну, пусть, год! Не больше. Зато будешь иметь свою «однушку» в новом доме». Год вроде немного, но, думаю, и его как-то надо прожить. Я сразу решил, что сдам комнату нуждающимся за символическую плату, а сам это время перекантуюсь у друзей. Но родительница прочитала мои мысли и строго наказала: «Жить тебе в этой халупе придётся самому. Так как впоследствии, при «раздаче слонов», то бишь, отдельных квартир, - могут возникнуть ненужные вопросы. Смирись с той мыслью, что год придётся как-то уживаться с соседями, терпеть тяготы и лишения  коммунального общежития. Терпеть, чего бы тебе это не стоило». Я посмеялся над матушкиными предостережениями, приняв её слова за шутку. Но в первый же день пребывания в новой квартире убедился, насколько она была права.
Лишь только я слегка приоткрыл массивную входную дверь, как меня сразу же за руку схватила старушка и, протащив через длинный, тёмный коридор, привела на кухню. Было что-то странное в её одежде и внешности. Но я решил ничему не удивляться и на всё реагировать спокойно. Старушка была одета в недошитое демисезонное пальто, у которого отсутствовали пуговицы и были непрошиты петли. На голове у нее была кроличья шапка, на которой меха осталось процентов семь-восемь, не больше. Старушка на какое-то мгновение удивилась, обнаружив перед собой незнакомое лицо, но потом даже обрадовалась. Представилась Мартыновной и стала инструктировать, что называется, вводить в курс дела.
Я смиренно сидел на массивном табурете и внимательно слушал. А она, можно сказать, заочно знакомила меня с соседями.
- Антон Афонасьевич Габой – человек мыслящий, - просвещала меня старушка. - Мечтатель. Любитель таинственных рассказов и романтической поэзии. Хороший фантазёр. Это всё парадная его сторона, а есть и другая. А там страхи, неуверенность ни в чём. Даже в том, что он это он сам. Что он живёт на самом деле, а всё это не сон. Кошмары еженощные видит. Обжирается на ночь жирного, солёного. Смотрит телевизор, слушает радио, а там ведь всё только про убийства. Как тут кошмаров избежать? Во всём подмечает только мрачные предзнаменования для себя. Из-за чего случаются заскоки. Днём, идя на работу через лесок, пугается каждого деревца, зато среди ночи, взяв в руки чугунный утюг килограммов в пять, бегает в этом же леске до утра, чтобы побороть в себе страх. Поймай его ночью милиция, как бы он оправдался? Это же ненормально?
- Ненормально, - согласился я, ёрзая на табурете и не зная, как мне от настырной старушки отделаться. 
- Очень чистоплотен, - не позволяя мне рта раскрыть, продолжала Мартыновна. - Даже можно его назвать «чистюлей». Опасается бактерий, вирусов и, смешно сказать, «кислотного дождя». Услышал где-то этот термин и думает, что кислота серная, как в своё время на Содом и Гоморру, на его грешную голову прольётся. Поэтому если за окном тучи, то под любым предлогом на работу не пойдёт. Невесело живётся Габою, не уверен он в завтрашнем дне. Работу меняет часто, - кому нужен работник, на которого нельзя положиться. На новую не спешит, утешаясь отговорками «не пройду аттестацию», «на то, что хочешь не возьмут, а где попало работать не хочется». И сидит на шее у престарелого отца-вдовца, который и кормит и одевает великовозрастного Антона.
Его кумир - Андрей Ляхов из тринадцатой квартиры. Почему-то все его называют Андроном. И он к этому прозвищу привык и ему это даже нравится. Этому Ляхову всё на свете безразлично. Что мать даст надеть, то и наденет. Что положит в тарелку, то и съест. Поднесут ребята стакан во дворе – опрокинет. Не поднесут, он на них не обидится. Такой человек. Почему-то все считают, что он способен приспосабливаться к превратностям жизни и переносить все взлёты и падения без лишних волнений. Например, в советские времена он в денежно-вещевую лотерею выиграл машину «Москвич – 412». И не обрадовался. Всех это удивило. Сразу получить машину было нельзя, необходимо было некоторое время ждать. Так он за это время взял да и потерял выигрышный билет. А может, и украли. Всем показывал, да и хранил на виду, без должной в таких случаях осторожности. И что же? Так же особенно не огорчился. С ухмылкой сказал: «Бог дал, Бог взял». Про Бога он конечно тоже, для красного словца. Они у нас все ещё те верующие. Но и на самом деле не испытал никаких эмоций. Расскажу тебе интересную историю. Когда Андрон «Москвич» выиграл, то от зависти умерла его соседка, мать Антона Габоя. А как через некоторое время он билет потерял, так от горя умер его родной отец, Ляхов Павел Поликарпович. Остались Андрон с матерью, а Антон с отцом. И вскоре Афанасий Габой сошёлся с Марьей Ляховой. И даже в ЗАГСе записались мужем и женой. Так что Андрон стал Антону сводным братом. Понимаешь, к чему клоню?
- Нет, - чистосердечно признался я.
- Тогда внимательно слушай. Пожили Афанасий с Машей какое-то время и разругались, расторгли брак. А живут ведь рядом, от соседства куда денешься. И стали жить они, как собаки живут. Когда захочется, совокупляются. Без документов, без официальной регистрации. Впрочем, многие сейчас так. Я тебя часом своей прямотой не обидела?
- Ни в коем разе.
- Недолго осталось. Сольёт Архангел на нас чашу гнева. Не зря Антон  трясётся. Все тогда умоемся.
Взять мать Антона, Машу. Или, как принято обращаться, Марью Елизаровну. На первый взгляд золото, а не женщина. Не зря Афанасий на неё накинулся. Несмотря на преклонный возраст стремится к знаниям, в библиотеку ходит. Во всём ей нужна ясность. «Я сама не дура и люблю умных мужчин», - это её слова. А если к ней приглядеться, то станет ясно, что она хитрая интриганка и пойдёт на любую подлость, на любой обман, чтобы добиться своего. В библиотеку она ходит, а какие книги берёт читать? Любовные романы и детективы низкой пробы. И получается, что именно дура и общается с такими же идиотами, как сама. Умная за этого пропойцу Габоя разве пошла бы? Расписалась с ним в ЗАГСе на старости лет. Смешно. Ей в могилу пора, а она замуж выходит. Да и тот, дурак дураком, а всё же жить с ней не стал. Лицемерная баба, трюкачка. В худшем смысле этого слова. Всю жизнь прожила, пролезая повсюду без очереди. Ей волю дать, так она и на тот свет без очереди прошмыгнёт. Ну и сама же пала жертвой своих собственных интриг. Она же с Афанасием ещё до смерти мужа снюхалась. Он мужик видный, узнал, что её сын в лотерею «Москвича» выиграл. Ну и пошёл на связь с ней. А потом, когда билет потеряли, Маша притворилась перед ним несчастной вдовой, и ему уже деваться было некуда, как только с ней расписаться. Ну и чего она выиграла? Пожил с ней полгода и развёлся. Опозорил. А она-то с ним собиралась до ста лет прожить.
И сынок её Антон такой же. Вот чего он сидит дома? Посмотрит на него человек незнающий и подумает: «Этот чего-то хорошего ждёт. Какое вдумчивое у него лицо. Видимо, в голове этого юноши протекает напряжённый мыслительный процесс. Пусть думает он медленно, но судя по его виду, он точно что-то хорошее изобретёт. Вроде вечного двигателя или эликсира вечной молодости». Обманется незнающий человек. Пусть спросит о нём у меня. А я ему скажу. Никогда ничего Антон не изобретёт и не изменится к лучшему. Потому что в кумирах у него Андрон. А тому, что лето, что зима, что водка, что вода, - всё едино. С такой молодёжью хорошего ждать не приходится. Они если ещё одну машину выиграют, то и второй раз её потеряют. Хотя машин теперь пруд пруди. Это при коммунистах на них только партийные ездили. А теперь может ездить каждый, кому жизнь не дорога. Мне дай машину, я на ней не поеду. А зачем? Я что, инвалид? Ногами по земле ходить полезней. А на машине только на тот свет, без очереди. Для другого она не нужна. К чему я про Антона начала?
- Не знаю, - отрезал я.
- Это я в связи с тем, что всем всегда говорю правду. Он предупредил, что мне придётся готовиться к серьёзному разговору в милиции. Это они за то, что я бумаги пишу. А я не боюсь. Я серьёзных разговоров никогда не боялась. Всегда была втянута в споры с соседями, в полемику. Я в своё время агитатором в райкоме работала. Так в трудовой книжке и прописано: «плясунья». То есть «агитатор». Я и в ансамбле песни и пляски имени Пятницкого работала плясуньей. Но ушла из-за несправедливости. Танцорам в ансамбле Моисеева, видишь ли, с тридцати лет пенсия. А из-за того, что мы по трудовой «плясуны», нам только с пятидесяти пяти на пенсию. Куда это годится? Ну и сошлась с райкомовским, устроил он меня агитатором. Так жизнь меня побросала. Я тогда была королевой, всё было при мне. Второй секретарь в меня был влюблён. Квартиру двухкомнатную от райкома получила. Семь лет была секретаршей у Первого. Мне квартиру он дал, чтобы только избавиться, а себе молоденькую взял. Кобелина. Но я на него не в обиде. Всё же вырвала двухкомнатную, когда весь народ в коммуналках да бараках жил. Это тоже чего-то да стоит. Что это у тебя за синяя книжица? Что читаешь?
- «Попрыгунью» Чехова, - смущённо ответил я.
- Враньё.
- Что значит «враньё»?
- Сам смотри. Хозяйка собрала к себе знаменитостей. Актёр в гостях у неё читал, певец пел, художник рисовал, виолончелист играл на виолончели. И сама хозяйка тоже рисовала, лепила, пела и аккомпанировала. Но это же враки! Такого не может быть. В промежутках говорили и спорили о литературе, театре и живописи. Да не бывает такого. И не может быть. И не сбиваются в одну компанию столь чужеродные стихии. Даже если учесть, что они как кобели в период гона, вокруг одной сучки вертятся. Они бы просто переругались, передрались. И муж – хорош. Всю эту свору «женихов» кормил и поил за свой счёт. На что надеялся? На что рассчитывал? И уж конечно среди них нашёлся тот, кто хозяйку «оприходовал». Неприятный, фальшивый рассказ. Нет в нём благодати, отсутствует положительный герой. Он же врач, этот Дымов. Сыпанул бы «женихам» в еду какую-нибудь гадость, чтобы с горшка недели две не слезали и дорогу в его дом забыли. Да и попрыгунью свою за косы бы оттаскал, научил бы уму-разуму. Да того лучше, снял бы с себя ремень, да по спине её, да по заднице, кобылу взрослую. Повыбил бы из неё блуд. Она бы ему за это потом спасибо сказала. Да руку, из благодарности, поцеловала. Вот об этом любо дорого было бы прочитать. А то: «Ах, Оська Дымов! Ах, какого человека проморгали!». Тьфу! Никакой эстетики. Не жизненно. Этот Чехов написал бы про Нинку Моршанскую.  Нинкин муж, Денис, отправил её на юг, на две недели отдохнуть. Чтобы кости себе прогрела. Так она домой вернулась через год. Вот где правда бытия. Ну что мужу делать с ней? Убивать? У них двое ребятёночков общих. Простил. Вернулась домой и на том спасибо. Нагулялась, знать. Вот это тебе настоящая жизнь. А никто об этом не пишет. А то «Попрыгунья». Смешон современному читателю Чехов с его манерами.
Мартыновна встала с табурета и сказала:
- Ты тут, милок, на кухне посиди, никуда не уходи. Я к соседке, на минутку, только за вареньем схожу.
Старушка вышла из квартиры и пропала.
Когда я про Мартыновну рассказывал настоящим соседям, среди которых не оказалось ни Антона Габоя, ни Андрона Ляха, они смотрели на меня, как на умалишённого.
Чтобы меня как-то успокоить, пятидесятилетний мужчина, Виктор Викторович Волков, по профессии чертёжник, предположил, что эта старуха из соседнего дома. Переселенка из Чернобыля. Лишилась всего своего имущества на старости лет и «тронулась». Я принял эту версию, хотя «Мартыновна» совершенно не была похожа на сошедшую с ума.
В действительности всё оказалось ещё проще. В гриме безобразной старухи-склочницы приходила в нашу квартиру молодая красивая актриса, Нина Аладьина. У неё был роман с одним из жильцов нашей квартиры, режиссёром Эмилем Хмельковым и поэтому у неё были ключи от входной двери.
Всё это оказалось маскарадом. Аладьина, находясь в образе Мартыновны, хотела развлечь старушечьей болтовней сожителя, а получилось, - разыграла меня. Но я на неё не в обиде.

21.05.2019 год


Мать плохому не научит

Людочка Пахомова знакомила матушку со своим очередным воздыхателем.
- Он всё на свете знает, - говорила она, - Задай ему любой, даже самый каверзный вопрос и Эдик на него ответит.
- Так уж и любой, - усомнилась Вера Ивановна.
- Попробуй, сама убедишься, - подталкивала её дочь. - Эдуард - уникум.
- Ну что ж, давай испытаем твоего кавалера. Скажите мне, молодой человек, как назывался ресторан в мультфильме для взрослых «Шпионские страсти»? И как фамилия стиляги, которому носатая, грудастая шпионка вручила в этом ресторане коробку с бомбой?
- Ресторан назывался «Зрелость», - без запинки ответил кавалер, - а стилягу и тунеядца звали Вольдемаром Колычевым.
- Да-а. Вашим способностям, молодой человек, приходится только удивляться, - нелицемерно похвалила Эдуарда Вера Ивановна.
- Что я тебе говорила, - засмеялась Людочка. - Ну, спроси ещё чего-нибудь, он будет только рад.
- Хорошо. Скажите, где в Африке живут особенно свирепые тигры?
- Должен вас разочаровать, уважаемая Вера Ивановна, - со снисходительной улыбкой заметил Эдик, - но тигры в Африке не живут, только львы.
- Что вы говорите. Надо же. Как говорится, век живи, век учись. А казалось бы, чего бы им там и не жить. В Африке тепло, антилоп много. Пятьдесят лет прожила и не знала, что тигры в Африке не живут. Хватит на сегодня клуба «что, где, когда», давайте пить чай с брусничным пирогом.
За чаем мило беседовали, говорили ни о чём, гость был изыскано вежлив, любезен, Вера Ивановна благожелательна и предупредительна. Угощала жениха дочери самыми хорошими кушаньями.
Когда Эдуард ушёл, мать поинтересовалась у дочери:
- Милочка, ты его любишь?
- Мам, ну при чём тут это? - с раздражением ответила Людмила, - Эдик в меня по уши влюблён, мне этого достаточно.
Мать жениха забраковала. Дочь принялась было с ней ругаться, но Вера Ивановна её остановила.
- Не кричи, - сказала она. - Ты мне расхваливала мастера кожаного мяча Серёжу Забивалова, превозносила его, как господа бога. Говорила о нём в превосходном тоне: «Как можно его не любить, он же талантливый футболист, технарь, бомбардир! Гордость команды». А я узнала, что этот, с позволения сказать «футболистище», в финале кубка два мяча в собственные ворота забил. Про музыканта Бертольда Гулливерова ты мне говорила: «Он талантливый пианист!». Я поинтересовалась. Оказывается, этот Бертольд только фортепьянный концерт Равеля для левой руки способен исполнять, потому, что в правой руке у него неизменно или стакан, наполненный до краёв или бутылка.
Людмила засмеялась.
- Ты чего?
- Да я представила Гулливерова, играющего на рояле левой рукой и в это же время прикладывающегося к бутылке.
- Что тут смешного, тут плакать надо.
- Мам, на тебя не угодишь. Эдик - «знайка», Бертольд - пьяница, Забивалов - неудачник. Я так старой девой останусь. Ни один мой жених тебе не по вкусу.
- Но я же вижу с высоты прожитых лет больше тебя. Ты мне должна доверять. Не хочу, чтобы ты ошиблась, на ровном месте себе шишек набила.
- Шишки мои. Мне самой их надо набить, чтобы стать такой же мудрой, как ты.
- Ты не понимаешь главного. Ты всё ищешь тех, кто тебя любит, кто ради тебя готов в лепёшку расшибиться. Но ты не сможешь с ними жить долго и счастливо. Ищи того, кого полюбишь сама. Того чьими интересами будешь готова жить. Я с твоим отцом и в домино, и в карты играла. И машину ему помогала чинить, гаечные ключи подавала, мыла и автомобиль, и его, чумазого, после ремонта. И на хоккей-футбол всегда вместе с ним ходила. Болела за его команду, кричала «шайбу-шайбу» громче всех. И выпивала с ним. И даже вместе с ним мы били дебошира-соседа, один бы он не справился. Всё мы с ним делали вместе, были рядом и в беде, и в радости. Вот секрет крепкой семьи. Я жила его интересами, он моими. Друг другу помогали, делились интересными новостями. Поддерживали друг друга в трудную минуту. Когда он не зарабатывал ни гроша, оказавшись на мели и сидел полгода дома, сосал лапу, я его не бросила, работала на трёх работах, тащила одна всю семью. Впоследствии, когда я тяжело захворала, он так же не предал меня, не оставил наедине с болезнью, помог. С его помощью я смогла и выздороветь, и восстановиться. У жены много дел, надо быть готовой и гостей принять и мужа из запоя вывести.
- Мам, ты такие вещи говоришь, которые раньше мне никогда не рассказывала. Я тебя послушала и решила, - ну его к чёрту, это замужество.
- Ну вот, здрасьте. Ты меня неправильно поняла. Я просто хотела тебе сказать, чтобы ты не торопилась, не форсировала события. Твоё счастье от тебя не уйдёт, но ты готовься к нему, копи силы. Занимайся собой, совершенствуйся. Женщине одной красоты мало, чтобы удержать рядом с собой интересного, любимого мужчину. А время подойдёт, ты созреешь, расцветёшь во всей красе, влюбишься и выйдешь замуж. И всё будет у тебя хорошо.

26.03.2026 г.


Маятник

1

Эта история началась в тот день, когда бывший учитель истории, а на данный момент пенсионер Нил Нестерович Норманов зажарил комара.
Нил Нестерович поставил на зажжённую плиту сковороду и полез в холодильник за яйцами. В холодильнике было пусто. Забыл, что вчера съел последние. Вернувшись к сковороде, Норманов увидел, что по ней бегает комар. Не то упал на неё, не то сел, прельстившись теплом. Какое-то время «кровопивец» ещё суетился, двигался, но взлететь уже не мог. Сковорода тем временем накалилась и комар поджарился. «Что же это такое? – заплакал Нил Нестерович, - «Просто издевательство какое-то. Кроме жареного комара мне теперь и есть нечего». С ожесточённым сердцем вспомнил он покойного дядьку Харлампия Филипповича, любителя насекомых. Если комар садился дядьке на нос, - Харлампий Филиппович терпел. В крайнем случае, сгонял комара взмахом руки, не убивал. Объяснял это тем, что баланс в природе может нарушиться и весь мир погибнет, пропадёт. «Убьёшь комара», - рассуждал дядька, - «птица умрёт с голода, гусеница съест деревья. А не станет деревьев, не будет людей. А не будет людей, земля развалится на части».
Размышления пенсионера прервало требовательное внутриутробное завывание. Живот таким образом… Нет, не разговаривал, а ругался со своим хозяином. И ответить на это Норманову было нечего. «Кипяточка с хлебушком попью и до пенсии как-нибудь дотяну. Осталось-то всего три дня», - стал убеждать себя Нил Нестерович. – «Взаймы просить стыдно, да и страшно. Займёшь, а пенсию не принесут. Как тогда людям в глаза смотреть? В такие минуты позавидуешь бездомным. Говорят, им "Красный крест" раз в сутки горячий суп даёт».
Пенсионер ругал себя за то, что когда была возможность, не откладывал на «чёрный день», не экономил, не копил. Хотя, положа руку на сердце, не из чего было откладывать. Жил одним днём, не думая о старости и нужде. Всю жизнь от зарплаты до зарплаты. С недавних пор Норманов взял за привычку мысленно разговаривать с покойной женой. Вот и сейчас утешал себя такой беседой: «А сосед Замарашкин вчера картошку на сале жарил, я чуть слюной не захлебнулся. Разве тоже купить с пенсии себе небольшой кусочек сала, картошки килограмма три и всё это пожарить? Нет, радость моя, не получится. Картошка стала дорогая, не подступишься, вместе с апельсинами из-за границы её везут. Сами уже забыли, как выращивать. Да и семенной фонд, должно быть, съели. О сале и говорить нечего. И что же я, дурак, в прежние времена вдоволь не ел? Картошка на сале! Судя по запаху, нет на свете ничего вкуснее. Правду люди говорят: "Сильны мы задним умом". Надо мокрую тряпку приготовить и под дверь её положить, заткнуть щель, чтобы с кухни не доносились запахи. А до пенсии три дня. Надо поменьше выходить на улицу. При ходьбе калории тратятся, от повышенного содержания кислорода быстрее идёт процесс сгорания пищи. Буду неподвижно лежать под одеялом и ждать почтальоншу. Тоже разбаловали её, как ни придёт, два рубля ей дай. А не дашь, так прямо волком смотрит. Почтальонша всегда сытая, всегда с деньгами. Ей если и не деньги, то свеклу, капусту, морковку дают. А это, считай, уже набор для борща. Воду остаётся налить, бросить туда картофелину, вскипятить всё это и готово. Получу пенсию, обязательно сварю себе борщ. Без мяса, конечно, но он багрово-красный и так хорош. Что же это я, всё о еде, да о еде. Так три дня мне под одеялом не сдюжить. Не вытерплю. Надо водичкой кипячёной запастись и, как живот начнёт петь песни, завоет, заскулит, - водички ему тёпленькой. Пусть на часок захлебнётся-забудется. А то и помереть от такого ужасного воя можно. И зачем я не ходил в рестораны, когда был молод? Ведь тогда можно было заказать себе целого поросёнка. Съел бы его, а теперь этими воспоминаниями согревался. Я и сейчас бы управился с ним, слопал бы целиком, вместе с костями. Хотя какие кости у молочного поросёнка – хрящики. Их и в чай вместо рафинада можно класть, они сами во рту растают. Жить бы в Венеции, где на площади у собора Сан Марко много ручных голубей, сами в руки садятся. В далёкой Италии счастливая старость у людей. Там никогда не заплачет старик от голода и холода. Всегда жарко, не надо тёплых дорогих одежд. Сухо, не надо сапог и валенок с галошами. И каждый день можно варить суп из голубя. Если верить телевизионной картинке, их там тысячи. Птица села тебе на руки, ты её сунул за пазуху, никто и внимания не обратит, никто и не хватится. А если и остановят, то всегда можно отговориться, сказать, что хочу птичку домой отнести, внукам показать. Старики у них там не голодают. Ох, как же хочется картошки на сале!».
Нил Нестерович разрыдался, а поплакав всласть, успокоил сам себя: «Не плачь, получим пенсию, нажарим картошку на сале. Хорошо бы совершить небольшое преступление, чтобы в тюрьму посадили и там накормили».
Норманов блаженно заулыбался, но это длилось недолго. «Да не возьмут меня в тюрьму. Скажут, чего с ним возиться? Застрелят и всё! Как собаку застрелят! Собаку бездомную, что ли поймать? У помойки всё ходит одна, беспризорная. Да как-то жалко её, да и не верится, что их мясо съедобное, что их где-то едят. Отравлюсь на исходе лет. Да и что удумал, где её убивать? Как? Господи, прости меня дурака! До чего только из-за пустого живота не додумаешься. Разве рука поднимется на тварь беззащитную? Разве мог я подумать, что в начале двадцать первого века буду так голодать и мучиться? А Витька Головастиков пьёт водку каждый день. Молодой, а не стесняется, стоит у магазина и просит у прохожих деньги. И дают, находятся добрые люди. Он, Витька, хитрый. У тех, кто поприличнее одет, на хлеб просит. Своим сверстникам, с барышами в кармане, так и говорит: "Дай на опохмел". Может, и мне встать рядом с ним, просить денег на хлеб? Да как-то стыдно, не приучен. Я же не пьяница, мне не дадут. А дадут, так пожалуй, ещё и от стыда сгоришь. Мои бывшие ученики подойдут и скажут: "Как вам не совестно, Нил Нестерович, вы же нам в своё время в школе историю преподавали, нравственности учили. А теперь стоите у магазина, на хлеб просите?". Ой! Опять живот ворчит. Хлеба мягкого куплю, наемся. Хлеб, когда свежий, так вкусно пахнет. Нет ничего вкуснее и прекраснее на свете свежеиспечённого, мягкого хлеба! Я буду целовать его, буду танцевать с ним, его запах меня опьяняет. Хочется снова быть молодым, делать глупости. А может, я просто не знаю, и в этот самый момент государство вспомнило о своих стариках, обречённых на голодную смерть от нищеты и уже где-нибудь на продуктовом складе рабочие фасуют, готовят для нас наборы? Кладут для меня в прочный, объёмистый пакет три килограмма гречки, два килограмма риса, килограмм пшена, две пачки макарон. Тушёнку говяжью, две банки по триста тридцать восемь грамм веса, каждая. Печенье, леденцы монпансье, сахарный песок и поздравительную открытку с текстом: "Уважаемый Нил Нестерович Норманов, мы помним о вас. Получите ежемесячный продуктовый набор за то, что вы все свои силы, всё своё здоровье, отдали на благо людей, на благо нашей любимой Родины. Воспитали себе достойную смену. Мы помним вас и не оставим в беде. Правительство Российской Федерации. В дополнение в ближайшем к вам магазине "Овощи и фрукты" получите: картошка - десять килограмм, лук – пять килограмм, морковь – пять килограмм, свекла – три килограмма". Да. Непременно готовят сейчас для нас, пенсионеров, такие наборы. Ведь государству это не многого стоит, а нам, старым, одиноким людям, какое подспорье. В правительстве неглупые люди сидят. Уж если в мою дурную, обывательскую голову пришло такое простое решение социального вопроса, то они-то давно уже об этом подумали. Надо только набраться терпения и ждать. Когда пойдут в лесу грибы, съездить на электричке, - собрать, засушить. Часть из собранного можно не сушить, а сварить, часть пожарить с луком. Что же за жизнь такая, - куда ни кинь, везде клин. Была бы у меня удочка, пошёл бы на Патриаршие пруды или на Москву-реку, может, рыбку бы поймал. Не золотую конечно, а для ухи, для рыбного супа. Да удочки-то одной недостаточно, нужны червяки, сноровка. Все мысли о еде – нельзя так. Я уже с ума схожу. Как Витька Головастиков поступает? Возьмёт в булочной самообслуживания три бублика, пока дойдёт до кассы, два бублика съест. За них не платит и не стыдно ему. Но он приноровился, заходит в магазин лишь тогда, когда очередь к кассе выстраивается приличная и чтобы бублики ещё в наличии оставались. Я его не осуждаю, говорят же: "Когда нужда входит в дверь, то стыд и совесть выпрыгивают в окно". У меня почему-то не выпрыгивают. Может, ещё не сильно нуждаюсь? Мечтал как-то вслух Головастиков: "Хорошо бы пожить в Бразилии на старости лет. Там местные жители свиное сало не едят, топят им тепловые станции. Можно устроиться кочегаром и жить, ни о чём не заботясь. Только хлеб покупать, сало же дармовое. К тому же автомобили у них не на бензине работают, а на спирту. Пей спирт, хоть запейся. Если и можно как-то представить себе Рай на земле, то только таким я его себе и рисую". Такой Рай только для Вити Головастикова. Мне спирт не нужен, а от сала бы я тоже не отказался. Что мне, бедному, делать? Хотел эти три дня не выходить на улицу, но сидя дома и постоянно размышляя о еде, с ума сойдёшь».

2

Пенсионер оделся и пошёл гулять. В хорошую погоду Норманов прогуливался вокруг Патриарших прудов, или шёл на Тверской бульвар, сидел на скамеечке, наблюдал за тем, как люди играют в шахматы. В плохую погоду шёл в Дом книги на Калининском проспекте или доходил до «Зоомагазина» на Арбате и часами там выстаивал у клеток со зверями и птицами, у аквариумов с рыбками.
На улице стояла хорошая погода, и Нил Нестерович отправился к Патриаршим прудам. В голову закрадывались преступные мысли кинуться в воду, но он их отогнал. Посмотрел, как рыбаки ловят рыбку, подремал полчаса, сидя на скамейке и отправился на Тверской бульвар наблюдать за шахматистами.
На первый взгляд шахматы - спокойная игра, но как бы не так. Страсти порой переполняли играющих. Так было и в этот день. Один из играющих, заметив, что шансов на победу у него не осталось, резким движением руки, как бы случайно, взял, да и смахнул фигуры с шахматной доски. Чертыхаясь, он встал, чтобы уйти, но заметив Норманова, остановился и сказал:
- Нил Нестерович, это вы? Узнаёте? Это я – Вовка Барышев, ваш ученик.
- Володя! Как ты изменился, - обрадовался бывший учитель истории, - тебя и не узнать. Что сердитый такой?
- С женой поругался. Не нравится ей, что я бизнесом занимаюсь. Не хочу об этом говорить, расскажите лучше о себе. Как вы жили всё это время? В начале девяностых, наверное, не сладко пришлось?
Они стали беседовать, неспешно прогуливаясь по бульвару.
- Самое главное, что меня из школы тогда не погнали, - горько усмехнувшись, стал рассказывать Норманов, - Тогда же нас всех на новую систему обучения перевели. Мне пришлось переучиваться. Появились другие программы.
- Это в каком году было?
- Это девяносто первый год. Случались дни, когда у меня было по девять уроков. Девять часов в день. Я, конечно, утомлялся, но я кормил больную жену.
- А что значит «пришлось переучиваться»?
- Историю, если помнишь, начинают изучать с четвёртого класса. Начальную историю. В пятом классе изучают историю Древнего мира. Египет, Греция, Рим. В шестом классе – средневековье. Седьмой – Новое время и начинали Историю Отечества, древние времена. Восьмой класс – это был у нас девятнадцатый век. В девятом мы половину двадцатого века изучали. Десятый класс – вторая половина двадцатого века. То есть мы два последних класса отводили под двадцатый век. Изучали поэтапно, глубоко. А перестроили нас так, что мы перешли с линейной системы обучения на концентрическую. И так по всем предметам. Это девяносто первый, девяносто второй годы. Вся эта котовасия пошла. Суть концентрической, новой системы, заключается в чём? «Средняя ступень» заканчивается не восьмым, а девятым классом. И мы должны были всё успеть преподать к  девятому классу. А для тех, кто оставался в десятом-одиннадцатом, мы всё  повторяли заново. Вроде как бы на более высоком уровне. Но получалось так, что мы галопом по Европам, гнали к девятому классу. Скорее, скорее, скорее. Не закладывая при этом глубинные знания. И в десятом-одиннадцатом классах, получалось так, что особой базы у нас не было. Не было фундамента. И опять мы начинали всё сначала. И получалось что? По времени мы опять не могли это всё глубоко изучать. То есть мы дважды на плохом уровне проходили материал.
- А в каком году появились одиннадцатые классы?
- В девяносто первом и появились. Я перешёл в девяносто первом в другую школу работать, как раз в одиннадцатый класс. Не было учителя. Некому было вести десятые-одиннадцатые классы. Был как раз этот переход. И поскольку ребята должны были учиться по другой программе, мы стали учить их не по два, а по три часа в неделю. По программе два часа в неделю, а мы сделали по три. В пятом классе три часа вместо двух, в шестом три часа вместо двух, в седьмом тоже три часа. То есть нагрузка была огромная. В это время у меня не было никаких методических дней. А потом же у нас был один выходной, по субботам мы занимались. У меня получалось по шесть-семь часов в день. Один раз было девять уроков. То есть я начинал с утра, с восьми часов. Шесть или семь уроков, а дальше я переваливал на вторую смену. И платили копейки, но за счёт этой огромной нагрузки, переработки, - мы с моей Клавдией Андреевной могли тогда как-то сносно жить. Нагрузка громадная. К восьми утра должен быть в школе. А дома жена совсем слегла, под себя ходить стала. Я до начала уроков всё менял, стирал, полоскал. А когда из школы возвращался, просто пил воду и ложился. Как труп лежал, не в состоянии даже поесть. Я не знаю, как выжил. Думал, уйду из школы, будет легче.
- Не оправдались ваши надежды?
- Что ты, ещё хуже стало. Раньше не мог есть, а теперь просто нечего. Пенсия мизерная, да и ту, то принесут, то задержат. Не думают, что хоть раз в день, но нужно есть старику.
- Вы же здесь недалеко живёте? Пригласите меня в гости.
- Я бы рад, Володенька. Но нет ни малейшей возможности оказать тебе гостеприимство. Вчера в магазине последние деньги потратил. Под дождь попал. Пришёл домой, хотел раскрыть зонт, чтобы просушить. Да сделал это с такой злостью, что окончательно доломал его. Осень на носу, надо новый покупать, а денег нет. Нищета довела до предела. Признаюсь тебе, сегодня утром чуть было от голода не умер.
- Поэтому я к вам в гости и напрашиваюсь. А насчёт продуктов не переживайте, мы всё в магазине купим. От голода сейчас не умирают, умирают тогда, когда начинают с жиру беситься.
- Это мне не грозит.
Зашли в магазин, Барышев набрал три сумки продуктов. Две самые тяжёлые нёс сам, а ту, что полегче, доверил своему бывшему учителю.
 
3

Когда они вошли в квартиру Норманова, в коридоре им преградили дорогу соседи пенсионера, супруги Замарашкины, Захар Евгеньевич и Антонина. Не обращая внимание на вошедших, они самозабвенно ругались. Муж и жена разыгрывали настоящий спектакль. В центре коридора стояла молодая, крупная, если не сказать огромная, веснушчатая Антонина в облегающем её необъятное тело платье, обутая в сандалии с носками. А прямо перед ней, качаясь из стороны в сторону, на коленях стоял старичок Замарашкин. Захар Евгеньевич был из тех старичков, каких не увидеть теперь на улице, разве что на картинах старых мастеров. Длинные жидкие волосы, реденькая козлиная бородка. Одет в заношенный бархатный халат брусничного цвета. На ногах шлёпанцы с загнутыми вверх мысами.
Замарашкина смотрела куда-то вдаль, даже не в стену, а за стену и какому-то далёкому, невидимому собеседнику, надменно вещала:
- Витька стал мне говорить глупости. Что влюблён и всё такое. Ну, что ты плачешь дурачёк, у меня с ним ничего не было. Я посмеялась над ним и всё.
Замарашкин, упрекая  жену, наставительным тоном говорил:
- Мы оба были плохими людьми. Я до пятидесяти лет только и знал, что читал книги, как сумасшедший Дон Кихот. Ты с пятнадцати лет «пошла по рукам».
- Я не была никогда плохим человеком, - требовала точности его супруга.
- Я хочу сказать, у нас были свои недостатки. Но теперь у нас дети, мы должны думать о них.
- Какими мы были, такими и остались, - вдруг закричала Замарашкина, - Ты всё равно в уборной почитываешь свои книжёночки. Думаешь, не знаю?
- А ты в это время в ванной изменяешь мне с Головастиковым! Думаешь, не слышу?
- Это я тебе и хочу втолковать. Какими нас Бог создал, такими и остаёмся. Исправить человека невозможно. Можно только своими придирками и замечаниями обидеть, оскорбить.
- Я этого не вынесу, - лепетал Захар Евгеньевич.
- Зачем так страдать?
- На свою беду узнал я тебя. Нет с того дня мне покоя.
- Сандалии с носками не носят, - заметил Владимир Антонине, протискиваясь с сумками между спорящими.
- А если нет денег на закрытую обувь? – рявкнула девица вслед Барышеву.
Но пришедшие уже скрылись в комнате Нила Нестеровича, закрыв за собой дверь.
– Антонина обманывает, что денег нет, - шёпотом прокомментировал сказанное соседкой Норманов, - Захар Евгеньевич каждую ночь делает оладьи на кефире с добавлением изюма. Этот запах меня, голодного, сводит с ума. Если б у меня было столько денег, как у Замарашкина, я бы, может, тоже каждый день жарил оладьи.
- Они действительно супруги?
- Да. Замарашкин на старости лет сошёл с ума, женился на молоденькой.
- Давайте говорить о вас. Пенсия, должно быть, маленькая, а за квартиру платите?
- А как же. Я не могу не платить. Спать спокойно не буду.
- Я не плачу за квартиру уже три года, - засмеялся Барышев.
Комната учителя, несмотря на царивший в ней беспорядок, понравилась Владимиру. Особенно окно.
На тонкой металлической трубке, закреплённой над самым окном, было много пластиковых колец. Почти все сломаны. Годных было всего три. Два располагались по краям металлической трубки, а третье в центре. На этих трёх кольцах и крепились занавески. На чёрном от пыли и грязи подоконнике стояли цветочные горшки с засохшими растениями.
- Что это вы себя так запустили? Давайте я вам заменю кольца. Да и шторы надо постирать, подоконник протереть, окно помыть.
- Купить новые кольца безденежье не позволяет. Да и как-то привык уже, пригляделся.
- Хотите совет? Продайте вы свою комнату, а на вырученные деньги я вам хорошую двухкомнатную квартиру предложу на Багратионовской.
- С Малой Бронной на старости лет в Мазилово перебираться?
- А что? Будет у вас своя двухкомнатная квартира в кирпичной пятиэтажке. Потолки там, конечно, ниже, чем в вашей комнате. Зато отдельная. Да и к ней в придачу ещё целую тележку денег получите.
- Денег тележку? – удивился Норманов. - Так это только пообещают, а на деле не дадут, - обманут.
- Не обманут. Потому что деньги за вашу комнату буду платить вам я. Я же риелтор. Квартиры покупаю, продаю. Этим на жизнь зарабатываю.
- Неужели и впрямь целую тележку? – переспросил голодный пенсионер.
- Да. До конца жизни с лихвой хватит. Подумайте. Вот вам средства на месяц, а это номера моих телефонов. Как надумаете, звоните. Простите, очень тороплюсь, пойду.
- Как? И не поешь ничего? Столько продуктов купил.
- Некогда, Нил Нестерович. Не обижайтесь. Мы ещё вместе с вами не раз вместе за столом посидим-покушаем.
Провожая Барышева, Норманов заглянул на кухню. У пенсионера пересохло в горле от появившихся вдруг радужных перспектив, захотелось пить.
В это время на кухне, не обращая внимания на вошедшего, Замарашкин таскал за волосы жену, перед которой десять минут назад стоял на коленях.
- Какая красота, - мельком бросив взгляд на супругов, прокомментировал Барышев из коридора, и поскорее проследовал к двери.

4

Проводив гостя, Нил Нестерович первым делом набросился на копчёную курицу. Следом проглотил несколько ломтиков сыра и колбасы, жадно запивая всё это пивом. А потом уже с деньгами, полученными от Владимира, пошёл покупать сало и картошку.
В магазине к нему кинулся Головастиков. «И откуда только прознал, что деньги появились?», - размышлял пенсионер, - «Чутьё у него, что ли особенное или у меня глаза по-другому стали смотреть на мир?».
- О! Нил Нестерович, поздравляй, - крикнул Генка. – У меня сегодня дочка родилась. Рост пятьдесят один сантиметр, а вес четыре килограмма сто грамм. В роддом с пустыми руками неудобно идти, дай мне на три пачки мороженого.
- Пропьёшь же.
- Что ты. Я сегодня с утра не пил. Потом напьюсь, ещё успею.
От Головастикова сильно пахло перегаром.
Заплатив за картошку, сало и сливочное мороженое, Норманов поинтересовался:
- Сколько матери?
- Двадцать два.
- Горе-то какое.
- Какое горе?
- Да ты на себя посмотри. Какой из тебя отец? Ты даже себя содержать не можешь. Ходишь, просишь рубли, да всё пропиваешь.
- Есть женщины в русских селеньях. Им нужен тот, кто в дом несёт, и тот, кого можно пожалеть.
- Другого оправдания не найти. Или она кривая и хромая?
- Обижаете, Нил Нестерович, всё при ней. Больные бабы таких богатырей не рожают. Заболтался я с вами, побегу.
Норманов подошел к прилавку рыбного отдела, где стояла продавщица, Муза Выдрина, вечно подшучивающая над пенсионером.
Как-то раз Муза была в магазине одна, кассира не было.
- Вы за деньги мне не дадите? – Спросил Нил Нестерович, желая купить рыбу.
Выдрина засмеялась и сказала:
- За деньги дам.
Она постоянно смущала пенсионера, была хороша собой. Бесстыжая в той мере, в которой бесстыжесть не вызывает отвращения, она смотрела на всех мужчин, включая бывшего историка, жадными глазами и имела не свойственные для женщин её профессии царственные руки.
В магазине стояла страшная духота. Красавица сидела на стуле, задрав юбку. Ноги у неё были превосходные. Слегка застеснялась пенсионера, но  юбку не одёрнула. Нил Нестерович покраснел.
На витрине лежали три живые рыбины. «Карп живой» значилось в ценнике. Рыбы смотрели на Норманова и беспомощно открывали рты.
- Берите рыбку, - предложила Муза.
- Мне жалко их, они живые.
- Ишь, вы какой сердобольный, - огрызнулась Выдрина и посмотрела на него с неприязнью.
«Она права», - подумал Нил Нестерович, - «набил брюхо и что-то стал сердобольным. А предложи ты мне этих рыб сегодня утром, съел бы вместе с костями».
- Если с ведром воды продадите, то я этих трёх возьму, - пообещал Норманов.
- Разве что цинковое, - обрадовалась продавщица, - Андреевна, сколько твоя помойка стоит?
- Какая помойка? – поинтересовалась вышедшая из подсобки женщина в сером  рабочем халате.
- Ведро твоё хотят купить.
- Какое? Это? Да берите даром.
Всех трёх рыб, на глазах у рыбаков, пенсионер выпустил в Патриаршие пруды.
- Думаешь, исполнят тебе три желания, - зло засмеялся сидящий с удочкой рыбак, - Не успеют. Я уже к завтрашнему дню всех их выловлю.

5

Владимир Барышев приходил ещё несколько раз в гости к пенсионеру и приносил сумки с продуктами. Ученик не обманул учителя, он не только помог Нилу Нестеровичу переехать в отремонтированную квартиру у станции метро Багратионовская, но и дал ему столько денег, сколько Норманов никогда в глаза не видел. Давая б;льшую часть денег в иностранной валюте, Владимир объяснил, что так будет надёжнее.
- Место здесь хорошее, - уходя, утешал Нила Нестеровича его бывший ученик, - до Москвы-реки рукой подать. Филёвский парк рядом. Там площадка танцевальная.
- Только танцевать мне теперь и осталось, - усмехнулся Норманов, закрывая за Барышевым дверь своей новой квартиры.

6

Через год Владимир снова встретился с бывшим учителем. Решил навестить Нила Нестеровича, поговорить с ним по душам. Да и совестно стало. Обещал звонить, интересоваться, а сам отвёз старика в хрущёвку и забыл о нём.
То, в каком виде предстал перед ним Норманов, ошеломило молодого человека. Он не мог узнать в представшем перед ним разряженном франте своего бывшего учителя. Серебристая блестящая «тройка», белая дорогая рубашка. Красивые, модные  туфли. Пальцы, унизанные золотыми перстнями, на шее золотая цепочка. Нил Нестерович хвастался возвращенным здоровьем и вернувшейся молодостью. Он ничуть не удивился появлению в своей квартире бывшего ученика.
Да и сама квартира преобразилась. В ней появилось много дорогой мебели. Но особой гордостью хозяина, был огромный, новый холодильник, наполненный яствами. Становилось ясно, что голодные дни для пенсионера ушли в небытие.
Ещё одна особенность бросилась Владимиру в глаза, а точнее резала слух. Норманов стал громко, с сердцем, ругать самыми последними словами правительство, президента и страну, в которой живёт. То есть за год стал совершенно другим человеком. Глядя на столь кардинальные изменения, случившиеся с бывшим учителем, Барышев не знал, радоваться ему или горевать. Конечно, на первый взгляд, было явное и бесспорное возрождение, можно сказать, преображение. Вот только знакомый прежде ему человек стал совершенно другим. Вместе с внешними изменениями произошли и внутренние, - изменился склад души. Прежний, голодный, обносившийся Нил Нестерович, был всё же внутренне собран, уверен, спокоен. Имел на всё собственный взгляд. Знал, что хорошо, что плохо. Норманов, что стоял сейчас перед ним, был дёрганным, нервным. Своим поведением больше походил на подростка, которому подавай всё сразу.
- Как там, в русской поговорке? – озорно смеясь, поинтересовался Нил Нестерович, - «делай, что хочешь, и будь что будет?».
- Нет, - поправил его Владимир, - делай, что д;лжно, а не что хочешь.
- Д;лжно, так д;лжно. Не будем ссориться. Я себе на вечер возьму коньячку, армянского, старого. Тамбовский окорок и бутылочку шампанского на утро. Тебе что купить?
- Мне ничего не надо. Я сыт. С женой в очередной раз поругался. С вашего позволения, переночую и поеду, - ответил Барышев.
- Как знаешь. А то, смотри… Ты, к слову, не будешь против, если я к себе на ночь девушку приведу? Помнишь Музу Выдрину, красавицу из продуктового? Она в рыбном отделе работала.
- Нет, не помню.
- Девка-огонь. Я с ней уже полгода встречаюсь, всё насытиться не могу. Не хочешь есть, подкрепись тогда витаминкою.
Норманов разрезал пополам зрелый арбуз и предложил его есть столовыми ложками. Ткнув пару раз ложкой в розовую мякоть арбуза, Барышев пошёл спать в большую комнату, на отведённую для него софу. А Нил Нестерович куда-то отлучился и действительно вернулся не один, привёл с собой женщину.
До той поры, пока хозяин с гостьей находились на кухне, выпивали и закусывали, они Владимиру не мешали. Но как только «влюблённые» переместились в маленькую комнату, у стены которой он лежал на софе, стало ясно, что спать не придётся. Слышимость была поразительная.
Володя, для порядка, постучал кулаком по стене, крикнул бесстыжим людям, что ему всё слышно. Но они только засмеялись его замечанию, на минуту затихли-затаились, а потом продолжили резвиться.
- В кровать на пружинах приглашаются, - раскатистым, сильным, молодым голосом пародируя манеру конферансье, произносил Нил Нестерович, - два представителя разных полов. Представительница женского пола, одетая в шёлковую рубашку-«бесстыдницу», трусы и чулки на резинке, выступает в наилегчайшем весе. Её партнёр, представитель мужского пола, мастер своего дела, самый красивый мужчина Москвы и Московской области. Трёхкратный умелец республики. Выступающий в среднем весе из-за того, что его плохо покормили ужином. Но не будем отвлекаться. Всё внимание на спортсменов. Рубашка шёлковая-«бесстыдница» - долой! Чулки – долой! Труселя – долой! Заразительный женский смех – прекратить! Долой все вещи, ибо по правилам нашего соревнования, спортсмен, выступающий в спарринге с партнёром, должен быть гол, как сокол. И вас, не перестающая хохотать гражданочка, это касается в первую очередь. Серебристый ремешок на талии можете оставить. Он не помешает ни вам, ни противоборствующей стороне. А остальное – долой! Долой! Теперь ваш спарринг-партнёр, выступающий в среднем весе, по просьбе арбитра проверит, ощупает тело соперницы на наличие допинга, коим являются, как известно волосы под мышками. Ну-ка, давайте, предъявите проверяющему доказательство, что не пользуетесь допингом и готовы к честному и серьёзному единоборству. Так, под левой рукой всё нормально, ничего не обнаружено. Так! Это что ещё! Спортсменка, представитель женского пола смеётся. Не желает показывать, что у неё там, под правой рукой! Что-что? Боится щекотки? Да, наличие отсутствия волос подмышкой проверяется только поцелуем. Нет, боязнь щекотки не может послужить оправданием, это отговорка. Так что там у нас под правой рукой? Тоже всё нормально. Родинка! Родинку боялась показать спортсменка наилегчайшего веса. Скромность приветствуется и учитывается строгим судьёй. Оценивается положительными баллами. Ну что это? Что это? Нам становится известно, что всё тело спортсменки покрыто родимыми пятнами и что если их все не перецеловать, то это неизвестно, чем кончится. Так, под левой грудью, две большие родинки. Мы их целуем и идём дальше.
Барышев никак не мог поверить, что за тонкой стенкой «безобразничал» его бывший учитель, высокоморальный, уважаемый им человек, учивший его в школе не только истории, но и порядочности.
Раздался громкий женский смех. А затем мужской голос затих и началась возня. Сдавленный мужской голос выкрикивал скабрёзные фразы.
- Следите за стрелкой органического прибора! Как стремительно растут её показатели! Стрелка указывает на сектор «Приз».
Мужской голос затих и ритмично, почти музыкально, запели пружины на койке. Барышев понял, что увертюра закончилась и начинается основной сюжет, главная часть действа.
Владимир и подумать не мог, что Нил Нестерович ещё способен на такие подвиги.
Но вдруг он услышал громкий кашель, неестественный хрип и вслед за этим оглушительный крик девушки.
Барышев подскочил с софы и бросился в маленькую комнату. Сломав шпингалет и распахнув настежь дверь, он мельком взглянул на растерянную, обнажённую женщину, забившуюся в угол между стеной и шкафом. Встретился взглядом со счастливыми, светящимися глазами отходящего в мир иной Норманова и негромко проговорил:
- Эх, Нил Нестерович. Ну, что ж это вы… Вот вам и «делай, что хочешь».

1.08.2019 год


Месть

Подходя к остановке, Геннадий Горохов  знал, что народу будет тьма. Это обстоятельство не сильно печалило, у него была своя тактика, как в обход толпы пробраться к дверям и войти в числе первых. Он останавливался чуть поодаль, не доходя до остановки шагов десяти. Оттуда  и вёл наблюдение. Когда  автобус подходил, бежал, как помешанный, рядом с задними дверями, кричал не своим голосом и пихал локтём всякого, кто попадался  на пути. Таким образом, впереди всех и оказывался.
Но на этот раз не суждено ему было уехать на автобусе. Поздно заметил, не успел принять образ зверя, и  оттеснили. Он и знал, что не пробиться, не залезть, но  продолжал работать локтями, кричать: «Пропустите мамашу с ребёнком». В  результате  в автобус не сел, сцепился с громилой и чуть не получил по зубам.
После того, как автобус ушёл, Геннадий отошёл в сторонку. Во-первых, надо было занимать новый старт, чтобы на этот раз не промахнуться, выйти прямо к задним дверям. А во-вторых, хоть у громилы, сразу после отхода автобуса, пылу и поубавилось, но его подстрекал к драке беззубый старичок. Дедок на случившуюся потасовку отреагировал с опозданием и стоя теперь  рядом с соперником Горохова, облизывая губы,  приговаривал:
- Что вы, ребятки, ругаетесь? У вас что, кулаков нет?
 «Только драки  не хватало», - подумал Геннадий.
И тут, в самый притык к бордюру, на котором, подражая канатоходцу, он балансировал, подкатил белый «жигулёнок». Из открывшегося пассажирского окошка выглянула женщина. Сняв с глаз солнцезащитные очки, она спросила:
- Не узнаёте?  Меня Яной зовут. Вспомнили?
- Да, - неуверенно произнёс Горохов.
Солгал. Не помнил он никого с таким именем. Тут к остановке стал подходить автобус, сигналя стоявшему  на пути «жигулёнку». Горохов занервничал.  Янна поняла суть его переживаний  и предложила:
- Садитесь, Геннадий, я  подвезу.
Горохов ушам не поверил, успокаивало лишь  то, что незнакомка знала  его имя.
- Давайте, давайте. Мне по пути. - Приглашала она, подталкивая к действиям.
И, под сигналы нетерпеливого водителя автобуса, под гул негодующей толпы, он  схватился за ручку дверцы.
Вскоре и гул, и толпа, и то беспокойство, которое было - всё осталось позади. В Горохове проснулся внутренний голос, который годами молчал. Этот  голос сказал: «Ехал бы,  на автобусе. Зачем тебе всё это?»
Он даже спорить с ним не стал. «Какая разница, на автобусе приеду  домой  или на машине? Хотя жена может караулить на остановке. Если заметит, устроит скандал. В последнее время совсем спятила, цепляется за каждую мелочь, а тут  такой подарок. Надо будет попросить, что бы высадила, не доезжая до остановки».  - Так успокаивал себя Горохов. А Яна говорила:
- Вижу, Геннадий, Вы меня совершенно не помните. А ведь было время, я в вас по уши была влюблена.
- Да? - Удивился Горохов.
- Да. - Подтвердила Яна, глядя на него тепло и ласково, от чего Геннадий вдруг взял, да и зажмурился.
Далее всё происходило так, как бывает только во сне, когда руками и ногами двигаешь, способен соображать, но собой  не владеешь. Твоя воля, как бы парализована и ты действуешь по чужому произволению.
До остановки действительно не доехали, хотя он её об этом и не просил. Остановились у ресторана. Был столик, официант, выпивка и закуска. Яна не заметно, под столиком, совала Горохову деньги, чтобы тот, как это и подобает кавалеру, мог расплатиться.
Затем поехали к ней за зонтиком, который у Яны оставила его сестра. «Она и сестру мою знает»,- думал Геннадий, не переставая удивляться.
Не стал  удивляться лишь тому, что когда приехали и вошли в квартиру, Яна о зонтике уже не вспоминала.
Снова выпивали, закусывали. Яна смеялась, говорила о каких-то пустяках и не двусмысленно дала понять, что он может остаться. Горохов забыл и про жену, и про то, что мастер грозил уволить, если тот ещё хоть раз опоздает. Сидел и как заворожённый смотрел на красавицу, взявшуюся неведомо откуда и озарившую тёмную жизнь его.
Захотелось пожаловаться. Он стал рассказывать о том, что руководство завода отменило два перекура по десять минут, во время которых можно было хоть в туалет сходить и заставляет всех  гнать план, не разгибаясь.
- Как же так? – Удивлялась Яна. - И в мужскую комнату совсем нельзя отойти? 
- Можно. – Охотно пояснял Геннадий. - Но заметят, спросят, где был. В туалете? А может, не в туалете? Может, просто шатаешься, не хочешь работать? Смотри. С «Серпа и Молота» люди пришли. Им, платим меньше чем вам, но они не ропщут. На «Серпе и Молоте» им платили совсем крохи, да и выплату задерживали на три месяца. Ты ходи, скажут, Горохов в туалет. Ходи, но помни, что они тебе в спину дышат. И план спускают большой, с утра до вечера работаешь, как проклятый.
Яна посочувствовала и рассказала о себе. Говорила до четырёх утра, а затем постелила ему отдельную постель. Горохов нервничал, дрожал и, несмотря на не свежее бельё и на большое количество выпитого, вспомнив былую удаль, стал умолять Яну о близости. Яна улыбалась, гладила его по темечку, начинавшему лысеть, утирала ему пьяные слёзы, но на уступки  не пошла.
Разбитый, не выспавшийся, не удовлетворённый, брёл Геннадий, с утра пораньше, к себе домой. О том, что бы идти на завод, не могло быть и речи. Пусть  уволят - ему было всё равно. С женой не хотелось ругаться. Хотелось  лечь в постель и уснуть.
Повезло. Скандала не было по той  причине, что не было  жены. На столе лежала записка, начинавшаяся словами: «Долго я терпела». Он читать её не стал, сел с наслажденьем на диван, готовый завалиться, отшвырнул в сторону цветастый дамский зонтик, данный ему Яной и якобы принадлежащий его сестре и вдруг, как ужаленный, вскрикнул:
- Янка! Да, неужели же это она? Точно! День рождения сестры!
Горохов всё вспомнил.
Десять лет назад, он, тогда ещё студент Университета, факультета журналистики, отмечал тридцатилетие сестры.
Было много гостей, много вина, много дорогих и хороших закусок. До окончания Университета оставалось меньше года. Он тогда уже пил за троих и всем жаловался. Его не понимали, отказывались слушать. Жалобы воспринимались, как кокетство.
Вот в таком настроении он и прибывал на дне рождения сестры. Сидел пьяный за столом, бубнил что-то, себе под нос, никого вокруг  не замечая. Затем встал и, с трудом передвигаясь, направился в другую комнату, где играла музыка и танцевали гости.
Там, прислонясь к стене, стояла  юная девушка. Даже в темноте Горохову было видно, что она хорошо воспитана и о мужчинах серьёзно ещё не помышляет. Это-то Геннадию в ней и не понравилось. Нужна была прожжённая, с которой можно было бы и ночь провести и утром не мучиться от угрызений совести.
Он давно приметил такую, среди гостей. Следил за ней, навёл у сестры справки. Прожжённая работала врачом патологоанатомом. Она поглядывала на него бесстыжими, похотливыми глазками. Впрочем, она  поглядывала так на всех мужчин, и её надо было стеречь. А он засиделся за столом, упустил прожжённую из вида, оставалось теперь только руками разводить.
Делать было нечего, не стоять же истуканом в проходе, пригласил на танец юную, хорошо воспитанную, но такую при этом не нужную. Девушка отозвалась на его приглашение с готовностью, но только стали они танцевать - музыка закончилась.
Он пригласил её за стол. Очень уж хотелось ему, в тот вечер, жаловаться. Она спиртное не пила, но нытьё его слушала терпеливо и вдумчиво. Из чего он заключил, что она совсем ещё ребёнок и ей что  не говори, всё будет молча и покорно принимать.
Он разозлился и умолк. Так и сидели  какое-то время в гнетущем молчании. В комнату  заглянул  гость и  окликнул её по имени. Тогда-то он и услышал впервые  имя Яна.
Гость звал  в ту комнату,  из которой Горохов её увёл.
- Пойдём танцевать? - Предложила ему девушка.
- А это кто? - Недовольно осведомился Геннадий.
- Мой родной брат. Он вместе с вашей сестрой  работает. - Пояснила Яна.
- Не люблю танцевать. - Отрезал Горохов. - А ты иди, повихляйся.
- Я немного потанцую и вернусь. - Сказала Яна и скрылась с гостем.
Оставшись в одиночестве, Геннадий выпил ещё пару рюмок и принялся разыскивать женщину-патологоанатома.
Он искал среди танцующих. Искал на кухне, в ванной, в туалете, на лестничной площадке и даже у соседей. Поиски ни к чему не привели. Сестра, после долгих расспросов и дознаний, повинилась в том, что сознательно спровадила прожжённую домой. А в сопровождение даме дала кобелину ей под стать. Очень уж опасалась  того, что её брат с ней подружится.
Разочарованный Горохов вернулся к столу, что бы продолжить пьянку и  оторопел от увиденного. В самом тёмном углу комнаты сидел гость, которого Яна представила, как родного брата. А у него на коленях Яна. Причём брат страстно,  взасос, целовал сестру в губы.
«Вот тебе юная и чистая, - подумал Геннадий, - а мне сразу показалось странным, что с братом на вечер пришла».
Его, как кто взял и встряхнул. Весь хмель из головы вылетел. Он кинулся в прихожую, схватил свой плащ и, не прощаясь с сестрой, ушёл. Точнее убежал. Только на улице  вспомнил, что у Яны чёрные волосы, а у той, которую целовал её брат, были белые.
Хотел вернуться, но передумал, гордыня не позволила. Но на следующее же утро прибежал к сестре, заставил звонить коллеге по работе и узнавать у него телефон Яны.
Брат Яны жил отдельно, о чём Горохов узнал от сестры.
Коллега охотно продиктовал телефон и он вечером того же дня  звонил Яне. Она, по-детски непосредственно, обрадовалась его звонку и согласилась встретиться. На встречу пришла вовремя, не заставляя себя ждать. Но, пришла сама на себя не похожая.
Губы были ярко-красные, крашенные, ногти такие же, сапоги надела мамины, голенища  были широки, ноги в них болтались, как палки в проруби, на голове то же было непонятно что надето. У Горохова сразу же пропал к ней  интерес. Он и понимал, что она хотела сделать всё как  лучше, чтобы понравиться, но не смог побороть в себе отвращения.
Осмотрев Яну с головы до ног, он извинился, солгал, что появилась срочная работа и ушёл. Ей, наверное, было обидно, но он не хотел думать об этом.
Разве мог он предположить, что когда-нибудь с ней ещё встретится. С тех пор много воды утекло. Он бросил Университет. Можно было бы взять академический отпуск, не захотел. С тех пор кем только не работал. Много пил, лечили,  снова пил.
«Эх, Яна, Янка. - Думал Горохов. - Кто бы мог подумать, что такой красавицей станет. И зачем ей была нужна эта ночь со мной? Потешить самолюбие? Захотела унизить? Сомнительно. Ведь ни словечком не обмолвилась о прошлом. Но, отомстила. Отомстила».

1995 г.


Методы лечения

За утренним чаем, листая газету, Хохлов обратил внимание на объявление красовавшееся на последней странице. Оно состояло из двух частей. Первая часть была посвящена борьбе с алкоголизмом и звучала так: "Новая методика прерывания запоя. Снятие физической алкогольной зависимости, по методу профессора Кощеева. Дорого. Эффективно. Конфиденциально." Вторая часть посвящалась борьбе с ожирением. Она гласила: "Однажды становится очевидным - необходимо похудеть. За последние восемь лет огромное количество страдавших ожирением избавилось от "родных" килограммов благодаря психотерапевтическому воздействию профессора Кощеева. Значит метод действенен." Далее шли две фотографии. Полной девушки весом в сто тридцать килограммов и той же девушки похудевшей до семидесяти пяти.
Хохлову показалась эта девушка знакомой и он вспомнил, как она приходила к его однокласснику  Сморкачёву, жившему тогда уже за городом и мечтавшему разбогатеть занимаясь не традиционным лечением.
- Представляешь, Максим, - делился Сморкачёв своими соображениями, - набрать группу, из обжор и пьяниц человек в двадцать. Запереть их в холодный подвал, предварительно отняв одежду и средства связи. И кормить одной водой в течении месяца. Да, но сначала желающие похудеть и излечиться от алкоголизма, должны будут подписать бумаги, что заранее отказываются от претензий к методу лечения  в пользу обещанного, стопроцентного,  результата. Для этого надо будет походить перед ними в чёрном шёлковом халате, накинув капюшон на голову, и представиться каким-нибудь профессором Кощеевым. Люди склонны к мистике и любят авторитеты. И конечно пугать каждый день, в течении этого месяца смертью лютою. А по истечении срока, можно будет объяснить им, что это модель Ада в который они непременно попадут, только во сто крат облегчённая. И ручаюсь, люди не только перестанут пить и обжираться, но и вообще чем-либо злоупотреблять. Спасибо мне потом скажут.
Неужели Сморкачёв решился? - Глядя на фотографию девушки, вслух сказал Хохлов. - Бога не боится.

2002 г.


Мечты и думы

- Я люблю мечтать о хорошем, - говорил жених невесте. - Пусть даже мечты мои заоблачны и несбыточны.
- Что может быть приятнее и выше мечты, - поддержала его невеста.
- Об этом я и хотел поговорить. Я всем сердцем принимаю склонность людей к приятным мечтаниям. На их стороне сама логика. Но неприятные?
- Что, неприятные?
- Это же совершеннейший абсурд! И, тем не менее, миллионы мужчин и женщин почти всю сознательную жизнь проводят именно в таких вот неприятных мечтах.
- Как это?
- Люди думают о неудачах, которые вдруг с ними могут случиться. О болезнях, которыми они могут заболеть. О смерти близких и тех страданиях, которые в связи с этим им предстоит пережить. И в этих, с позволения сказать, грезах, у человека проходит вся его жизнь. Я говорю о том, что не стоит мечтать о плохом. Это непродуктивно.
- Так это не мечты, милый, - поправила его невеста. – Это думы. А если перестанешь думы думать, то и о хорошем мечтать не получится.

1995 г.


Минуточку

Столкнулись на лестничной площадке два соседа. Старик Амвросий Фомич Аскольдов, возвращавшийся из магазина с сумками, полными продуктов и молодой человек Сергей Сафронов, торопившийся встречать детей из школы.
- Когда уже ты станешь толстым, - на ходу здороваясь за руку с Сафроновым, сказал в шутку Аскольдов.
Амвросий Фомич, после рукопожатия, намеревался было уже двинуться в сторону своей квартиры, но случилось непредвиденное.
- С такой жизнью не стать мне толстым, - серьёзно ответил Сергей, не выпуская старческую руку из своей и вдруг взмолился, - Амвросий Фомич, уделите минутку, выслушайте.
- Изволь, голубчик. Да что это ты так взволнован?
- Да как тут не волноваться. Погряз в суете, в проблемах житейских. Дома сплетни, склоки, жажда наживы. Всё это стало нормой нашей жизни. А главное, не вырваться из замкнутого круга. Женился я, как вы знаете, рано. Избранница моя была легка на подъём, просыпаясь по утрам, пела. Была тонкой, звонкой, жизнерадостной. Теперь она раздобрела, обабилась, стала похожа на свою мать. Ночью, дождусь, пока жена заснёт, надену наушники и, слушая песни Александра Вертинского, мечтаю о лучшей жизни. У него, что ни песня, то новая влюблённость, устремлённость ввысь, к лучшему. Хочется любви, красоты, лирики, устал я от быта. Кислорода мне не хватает. Я та самая рыба, которая задыхается в тухлой воде. И злоба берёт, я всё время зол, но не даю волю эмоциям. От этого мне становится ещё хуже. Встретил друзей, они, что называется «в теме», ходят по театрам, покупают книги современных авторов.
- О-о, - засмеялся Аскольдов, - Об этом не жалей. Сейчас тебя в театре или из книги современного автора такими помоями могут облить, что потом целый год не отмоешься. Жизнь с постылой женой после этого покажется раем.
- А главное, всё на мне, - гнул свою линию Сафронов. - Холодильник разморозить - я, в магазин сходить, встретить детей и сделать за них уроки - я. Жена не знает даже, на скольких листках к нам приходит платёжка, на трёх или на четырёх. Сама же путается с Кощеем.
- С каким Кощеем?
- Да супруга ходит в наш клуб на танцы, чтобы жир растрясти. Там у них учитель - актёр. Он у себя в театре, в детском спектакле Кощея Бессмертного играет. Вот я его Кощеем и зову. Посмотреть на него - муравей. Маленький, щупленький. А все наши сорокалетние бабы от него без ума. Вертит ими, как хочет. Я чего злой? Ночью не спал, за больной тёщей ухаживал. Только глаза сомкнул, будит жена. «Пойдём», - говорит, - «в пекарню за горячим хлебом». Я с больной головой встал, оделся, там перерыв на обед у них с двенадцати до часу. Смотрю, жена сидит в домашнем халате за компьютером, любуется записью. Смотрит, как Кощей в театре танцует. Я ей спокойно напоминаю: «Опоздаем за хлебом». Так она психанула, стала на меня кричать, сняла с себя очки и об пол их с размаху. Дескать, испортил ей хорошее настроение. И очки разбила, и за хлебом, разумеется, опоздали. А главное, всё принимает, как само собой разумеющееся, благодарности никакой. Детей в школу веди - встречай, с собакой, которую она купила, три раза в день гуляй. За кошкой убирай, вычёсывай её длинную шерсть. Да ещё и умудряйся при этом зарабатывать приличные деньги, чтобы семью с её родичами содержать. А ей всего мало. Какая-то патологическая жадность. Накупила себе нарядов больше, чем имела царица Екатерина Вторая. Бесконечные серьги, кольца. Вертится днём и ночью перед зеркалом, - противно смотреть. Практически всё, что я зарабатываю, не на детей, не на мать, а на свои наряды и украшения тратит. Наденет один раз наряд на работу, - всё, устарел. Всё по выставкам, по модным, дорогим магазинам мотается. Всё ей эдакое подавай, чего у других нет. Устал. Нет времени даже пива выпить с друзьями. Да и друзья скоро от меня откажутся. Не видят годами. К себе в гости не зовём, к ним не ездим. Оторвала жена меня от друзей. А я ведь любил вместе с ними на хоккей сходить. Играли в футбол по выходным. Теперь всё это в прошлом. Вымотаешься, приляжешь днём на пять минут. Тотчас подбежит жена и возмущается: «Ты это чего увалился? Давай, вставай». Я и готовлю, и убираюсь, и стираю, и за всеми мусор выношу. Ухаживаю за больной тёщей. И всё я для них «плохой дядька». Это слова жены. Какой я ей дядька? Я ей супруг венчанный! Я же ещё молодой, мне тридцать пять лет. На меня в магазине девчонки-кассирши заглядываются. Сдачу сдают и руку жмут со значением, не скрываясь, подмигивают. А ей я «плохой дядька». Признаться, свои недовольства я жене не высказываю. А недовольств много. В последнее время родня её в нашем доме почти прописалась, днюет и ночует. И представьте себе, Амвросий Фомич, такую картину. У нас с кухни, через раздвижные створки можно попасть в комнату. И малолетние племянники, раздвигают эту дверь и начинают с визгом и криками носиться  по кругу. Из кухни в комнату, затем, через коридор снова на кухню и так до бесконечности. Одёрнуть их жена не разрешает, это видите ли, неприлично. Больная тёща кричит на них благим матом, но они её не слушают, не воспринимают. На кухне, за круглым столом сидят родители этих сорванцов, родственники жены и тут уж держись за стул, чтобы не упасть. Ругают всех подряд и жену, и тёщу, и меня в том числе. Ты корми, пои их, а они всё это воспринимают, как должное. Ведут споры бесконечные, обо всём и ни о чём. В каждом слове сквозит глупость страшная, беспросветная. Воистину женишься на девушке, а в приданое получаешь всю её родню, которая садится тебе на шею. Простите за многословность, заболтал я вас.
- Ничего страшного, всегда располагай мной. Я вот слушал тебя и признаться, завидовал. Я давно уже одинок, забот никаких. И это тоже, поверь мне, плохо. Хороша золотая середина, но где её взять. Беги Серёжа по своим делам, а то достанется тебе от жены на орехи.
Сафронов поблагодарил соседа за внимание и, перепрыгивая через две ступеньки, побежал встречать детей из школы.

5.11.2023 г.


Молодость

- Это было в семидесятом году. Восьмого мая, накануне дня Победы, - рассказывал Сергей Леонтьевич. – Холодно было, но мы поехали на дачу. А тут дружок, Андрюша, привязался. «Я с вами», - говорит. Пошел, купил двух синих куриц. Сели в машину, поехали к знакомой продавщице в кулинарию. Хотели прикупить  кое-чего для стола. А у этой продавщицы, Нинки, грудь - девятый номер. Андрюша, как увидел ее титьки, говорит: «А можно взять ее с собой?». Спрашиваю: «Нинок, поедешь?». «Поеду». И взяла с собой торт, размером в поднос.
Сели в машину, она и спрашивает: «А музыка у вас там есть?». «Нет». «Ой, а давайте, заедем к подруге, у нее магнитофон. Ей ничего не надо, ей только музыку послушать, похохмить». Короче, взяли и Ленку с магнитофоном.
Приезжаем, а на даче гости гуляют, человек пятнадцать. Эта Ленка поддала, с дядей Васей взасос целоваться стала. А ему шестьдесят три, жена его психанула, ушла. Но, это так, частности.
Андрюша все рядом с Нинкой вился и все гладил ее по плечу, да по титьке сбоку. Ну, пока она трезвая была, все это терпела. А, как выпила, да вышла покурить, там ее сорвало. Андрюша-то на террасу следом за ней побежал. Он тогда не пил, не курил, но он с ней за компанию, рядом постоять. И все крался, гладил. Она к тому моменту контроль за собой потеряла, говорит: «Ну, что ты все гладишь, да гладишь. Ну, на». И взяла, вывалила груди. А там, такие дыни, больше чем у ребенка голова. Народ, как увидел, так попадал с крыльца от смеха.
Смотрю, и Ленка ужралась, и Нинка. А они заранее предупредили: «Завтра День победы, нам в Парке надо за столиками стоять, поскольку мы буфетчицы». Спрашиваю: «Как завтра торговать будете?». «Просто. Инвалиды налево, ветераны направо. Вот и вся наука».
Пили, ели, веселились, как угомонились, Нинка легла с Андрюшей, а в соседней комнате Ленка с нинкиной дочкой. Только Андрюша на Нинку залазит, Ленка ребенка за зад ущипнет, та орать. Нинка кричит из-за стены: «Лен, ну угомони ее». Та вроде как успокоит. Только они соберутся, Ленка опять за свое. И так раза три. Нинка рассердилась, плюнула, ушла от Андрюши к дочери, говорит Ленке: «Иди, добилась своего». Та, пошла к Андрюше.
А утром просыпаюсь, я же человек ответственный, будто мне больше всех надо. Смотрю - уже половина десятого, а они-то просили в девять разбудить. То есть вру. Они сказали, что им к девяти надо быть у ресторана. Я будить их скорее. Повскакали, одеваться, а Ленка ни трусов, ни лифчика найти не может. Искали, искали, - плюнули, поехали так. Подвожу их к ресторану, директор  на крыльце стоит, все глаза проглядел, торговать-то некому. Вышли из машины, подошли к нему. Он, как глянул и говорит:
- Лена, что такое? Вы без бюстгальтера.
- А у меня и там ничего нет, - говорит ему Ленка и, смеясь, задирает юбку.
Ну, мы хохотали тогда до слез. Что же ты хочешь -  молодость.

1995 г.


Московские картинки

Утром, выйдя из дома, поднял голову, хотел взглянуть на небо. Прямо надо мной летела ворона с прорехой в крыле, не хватало нескольких больших перьев. Я стал следить за ней, попутно размышляя, кто бы ей эти перья мог выдрать. Мальчишки? Кошка? А может  каким-то  образом сама себе?
- О чём я думаю. - Произнёс я вслух, продолжая следить за вороной.
Ворона скрылась за крышами домов и я, наконец, обратил свой взгляд на небо. Небо было высокое, ясное, синее. Без единого облачка.
- Так и жизнь пройдёт. - Бросило меня в философию. - Вместо того, что бы небом любоваться, всё на ворон гляжу.
Шёл по городу, смотрю, женщина несёт на руках ребёнка. Думаю, что-то не то, а  что именно, понять не могу. Ребёнок, размышляю, большой, мог бы и сам ходить, но это не главное. А, что же главное? Посмотрел на лицо и ахнул, оказалось, что не ребёнка  несёт, а обезьяну.
У здания Моссовета сердобольные старушки устроили настоящую столовую для бродячих кошек. Мурок и Барсиков собралось десятка два. Они были настолько перекормленные и ленивые, что даже сизари отбирали у них колбасу. Смотреть на это не привычно и смешно.
Спустился в метро, вошёл в вагон, в котором не было света. Только отъехали от станции, стало совсем темно. Стоящие рядом со мной парень и девушка принялись целоваться. Я вспомнил, что, входя в вагон, обратил внимание на их томные лица. Возможно, катались часами, благо поезд идёт по кольцу.
На улице солдаты попросили закурить:
- Мужик, сигаретки не будет?
- Нет, ребята, не курю. - Ответил я.
- Не куришь? Ты, что, баба?
Они обиделись. Обиделись не потому, что не курю и  не угостил. Обиделись на то, что я сопляк, их сверстник, к которому они почтительно обратились, назвав мужиком, обозвал их ребятами.
К вечеру пошёл сказочный снег. С неба медленно падали белые хлопья. Бездомные собаки смешили прохожих тем, что подпрыгивали и очень забавно, на лету, хватали зубами этот снежный десант.
Поужинать зашёл в ресторан. Когда заканчивал трапезу, за мой столик села девица. Отпила вино из моего бокала, оставляя на стеклянной его стенке жирный след помады, и причмокнув язычком, сказала «вкуснятина». Я вопросительно посмотрел на неё, ожидая, что ещё она выкинет, и вспомнил ворону с прорехой в крыле, чем-то девица на неё походила. Мой взгляд девице не нравился, но она продолжала молчать. Подозвав официанта, я рассчитался и ушёл.
Домой возвращался, воспользовавшись метрополитеном. В вагоне напротив меня сидела толстенькая, некрасивая женщина с чёрными усиками, а рядом с ней потешный на вид старичок. Он объяснялся ей в любви, говорил, что одинок и что она ему очень нравится. Женщине были приятны его признания, видимо не так часто приходилось  выслушивать. Немного смущало её то, что они делались прилюдно, но вскоре она перестала обращать на это внимание.
Старичок прямо в вагоне, попросил у неё руку и сердце.
- У меня сложная ситуация, - сопротивлялась женщина, - у меня ребёнок, муж.
- А сколько ребёнку?
- Двенадцать.
- Сколько? Два? - Льстил старичок.
- Двенадцать.
- Так он уже взрослый. Да, вы не думайте, я помогу вам его воспитать.
Сообщение о муже полностью игнорировалось. Старичок и руку у женщины целовал и достал бумажник, показал крупную сумму денег. Он даже стал плакаться, дескать, денег много, а скоро в могилу. Намекал на то, что бы она помогла их растратить. Женщина колебалась. Я вышел на своей станции, так и не узнав, чем дело кончилось.

1995 г.


Моя деревня

1

Август. Жара тридцать градусов. Ласточки высоко в небе гоняются стаей за соколом. Мама в который раз говорит, чтобы шёл  собирать смородину. Я согласно киваю, но никуда не иду. Пью чай с баранками, читаю словарь малопонятных слов из православного молитвослова, а так же слушаю всё то, что говорит мой приёмник, включённый в сеть.
К окнам нашего дома подъехал соседский мальчик Кирюшка на своём велосипеде. Ему одиннадцать лет, все его сверстники уже в городе, готовятся к школе, и я для него остался, пусть старшим,  но, как выяснилось, единственным приятелем во всей деревне. Конечно, ему скучно, поэтому  каждый день приезжает в гости. В дом  не заходит, стесняется матушкиных расспросов, встанет под окнами и свистит. Вот и теперь. Стоит рядом с велосипедом и с надеждой смотрит, не выгляну ли.
Стёкла на окнах со стороны улицы, как зеркала, он меня не видит. Я его вижу, но  не хочу выходить. Кирюшка всегда приезжает не вовремя. Тем не менее  выхожу, он зовёт  купаться. На речке, ребята с дачного посёлка, и он хочет с ними познакомиться, но стесняется. 
Заметил  я этих дачных ребят раньше Кирюшки. Брат с сестрой, годков десяти, гордые и заносчивые. Играют во взрослых и, несмотря на то, что ростом чуть выше метра, на всех смотрят  свысока. Пришлось пойти  с Кириллом на речку. Купаться я не собирался, так как речушка очень мелкая, а вот постоять на берегу в качестве группы поддержки согласился.
Брат с сестрой, эти гордые дети, были  серьёзны и с презрением смотрели на нас. Не то, что с Кириллом, даже  со мной  не стали разговаривать, что не могло не вызвать во мне приступа  смеха. Очень  вжились они в роль взрослых, серьёзных людей. Должно быть, копировали родителей, но с такими детскими румяными личиками невозможно всерьёз играть роли желчных   стариков. Смех мой, однако, не растопил лёд их сердец, передо мной стояли Кай и Герда, заколдованные Снежной Королевой.
Объяснив своему маленькому соседу, что с этими детьми у него дружбы не выйдет,  предложил ему, не теряя времени, взять да искупаться.
После купания Кирилл перевернул свой велосипед колёсами вверх и стал крутить педаль, демонстрируя, с какой скоростью способно вращаться заднее колесо. Так бывало всякий раз, он заводил разговор о своём велосипеде, переходил на мечты о мотоцикле, а заканчивал просьбой пойти ко мне в сад за яблоками.
Я привык к такой последовательности и, не форсируя события, всякий раз терпеливо выслушивал его. Разумеется,  мы шли в сад и Кирилл, забираясь на антоновку, обрывал зелёные, ещё незрелые плоды. При этом  характерно озирался, так как знал, что матушка моя не слишком одобряет  сыновье попустительство.
Но на этот раз он, вопреки установившейся традиции, не заговорил о яблоках. Одевшись, стал прощаться. Видя разочарование и печаль в его глазах, я решил Кирюшку приободрить. Сказал, что сейчас мне некогда, надо собирать смородину, а  вечером,  вместе, пойдём за молоком в соседнюю деревню.
Кирюшке такие походы нравились. Я, иной раз, на прямой просёлочной дороге, где две колеи, бегал с ним наперегонки. То есть я-то, конечно, бежал, а он ехал на велосипеде. Ну и потом, добравшись до соседней деревни, мы пили с ним тёпленькое, парное молоко, прямо не отходя от коровы. Затем, довольные, с трёхлитровыми банками в сумке,  неторопливо шли  домой, беседуя обо всём на свете.
Но в тот день не пришлось нам попить молочка. Прямо у реки Кирилл сообщил  такую новость, что я еле удержался на ногах. У тёти Гали, у той самой, что держала корову и поила нас молоком, случилось несчастье, беда непоправимая. Её младший сын, мой сверстник, Женька, погиб в Москве, попал под поезд  метрополитена. Вся деревня, оказывается, уже об этом знала, не знали только мы с матушкой.
У матушки больное сердце, её не хотели беспокоить рассказами о таком страшном горе. Ну, а меня не поставили в известность всё по той же причине, то есть, чтобы  как-нибудь ненароком не сболтнул ей о случившемся.
Женька, как выяснилось, находился в отпуске. Жена думала, что он у матери в деревне, мать думала, что у жены в Москве. Когда созвонились и поняли, что что-то случилось, стали искать, объявили розыск и нашли.
Тело было сильно изувечено, но старший брат опознал его по огромному родимому пятну на плече. Каким образом это могло случиться? Как  мог он попасть под поезд в метро? На эти вопросы  никогда не получим ответа. И зачем понадобилась Женьке эта Москва?  Жил бы припеваючи в деревне, тут бы точно под поезд не попал. За молоком,  в тот день,  с Кирюшкой мы не ходили.

2

Наша первая встреча с Фаиной состоялась в конце июля. Я жил в деревне, вместе с матушкой, и с успехом продавал дачникам всё то, что созревало в огромном моём саду. Она пришла с подругой, с мамой и тётей, а так же с соседями и их многочисленными детьми. Я сразу выделил её из  многоликой толпы, но виду старался не показывать, хотя смущения  скрыть  не смог.  Она всё  поняла и, как мне показалось, осталась довольна произведённым эффектом.
Я был в тот день особенно взволнован и сразу же повёл пришедших  дачников на плантации. Именно на плантации, так как другого слова для определения того, что и как произрастало в моём саду просто не подобрать. Благодаря стараниям покойного родителя, Царство Небесное  моему батюшке, смородина росла у нас в несколько рядов и этот, довольно-таки обширный участок, более всего походил на имущество совхоза-миллионера, нежели на частное владение.
Все дачники, за редким исключением, при первой встрече с этими бесконечными рядами, если и не теряли рассудок и не становились на колени, то непременно заходились в длинных речах, сутью которых был восторг и преклонение. И, конечно, все просили, чтобы по осени  им дал черенки.
На этот раз всё было точно так же. Сначала восторгались, затем умилялись, в конце концов, дошла очередь и до рассады. И только когда  пообещал каждой, да ещё и из собственных рук, немножко успокоились,  отпустили меня, и стали собирать смородину.
У нас покупатели собирают смородину сами. За это  отдаю им её в полцены. За это  разрешаю,  есть её вдоволь. Ибо, как птицы не помогают в уборке, а всё одно, сохнет ягода на ветвях, и ни одного года ещё не прошло, чтобы урожай был убран без потерь.
Поэтому спокоен я душой, и щедрость моя не имеет границ. Инной раз не успеешь предупредить, чтобы ели вдоволь, не озираясь, неожиданно появишься в саду, а кто-нибудь как раз в этот момент горсть ягод в рот отправляет. Увидит меня,  сожмётся, кашляет,  давится. А мне каково в такие положения попадать? Так, что во время уборочной страды, во-первых, стараюсь лишний раз в саду не показываться, а во-вторых, поставил себе за правило без предварительного инструктажа никого в сад не пускать.
Инструктаж такой. Говорю: ешьте вдоволь, кто сколько хочет. Ягоду отпускаю в полцены, с большим походом. У кого не хватит денег, занесёт, когда будут. Если денег не будет и не предвидятся, то считайте смородину подарком. Собственно, и весь инструктаж.
Всем такое, можно сказать, братское отношение нравится. Тем более, что всё  это правда  и говорю я от чистого сердца. Ведь тут ещё, как посмотреть, кто для кого спасение, я ли для них или они для меня? Всё одно, такую прорву смородины на рынок везти, не навозишься, а смотреть, как гибнет ягода, сохнет на ветвях, сил нет, сердце кровью обливается. Поэтому  готов в ножки кланяться покупателям.
Мы с матушкой, для облегчения их труда, специальное приспособление сделали. А именно, пустые бумажные пакеты из-под молока на верёвочке. Верхняя часть пакета отрезается, и получается лёгкая сумочка-короб, которая преспокойненько висит на шее, освобождая обе руки для сбора ягод. Как эта сумочка-короб наполнится, так её высыпают в корзинку или в другую заранее приготовленную ёмкость, а так бы гнуться и гнуться бедным сборщикам.
Я сам через всё это прошёл и хорошо знаю, как устаёт спина от эдакой постоянной и принудительной гимнастики. Детям пакеты очень нравятся, они их надевают с удовольствием, верёвочку только сделаешь им покороче, для чего просто-напросто завязывается на верёвочке узелок.    
Возвращаясь к Фаине. Оставил я её с мамой, тёткой и прочей свитой в маленьком садике и пошёл за пакетами. У меня два сада, маленький и большой, в обоих смородина.
Пришедшие за ягодой и понятия не имели, что труд на моих плантациях модернизирован и автоматизирован, принялись было по старинке  собирать ягоду прямо в эмалированные вёдра, которые принесли с собой. Увидев чудо прогресса, все кинулись ко мне и стали толкаться, требуя сумочку-короб прежде всего себе. Излишне,  думаю, говорить, что первый, самый лучший, самый новый, самый красивый, пакет я хотел дать Фаине. Но по известному всем закону,  именно ей-то пакета и не досталось.
Сначала налетели дети, им отказать нельзя, за ними старики, известное дело, те же капризы, а там и взрослые подоспели, с криками ликования,  смехом и шутками. Последний пакет взяла её подруга, девица  не очень красивая, но сразу в меня  влюбившаяся. Надо заметить, последнее обстоятельство меня нисколько не обрадовало.
Фаина, оставшись без пакета, осмотрелась по сторонам и скрестила руки на груди. Сделала это таким образом, словно с неё  сорвали платье и она, стыдясь  наготы, хотела спрятаться от алчных, похотливых взглядов, а заодно и согреться. Нет, мне не показалось, на неё в разгар жаркого и душного летнего дня  напал озноб.
У неё даже зубы стучали, как в январскую стужу. Я понял, что всему виной моя глупость и моя застенчивость. Нужно было сказать громогласно, что я эту девушку люблю и самый лучший пакет для неё. А уж там, пусть бы шутили, журили и прочее. Главное, не случилось бы того, что случилось. А случилось то, что самый дорогой для меня  человек  стоял передо мной, и его трясла нервная лихорадка.
Я понял, что если сию же секунду не предпринять каких то решительных  мер, то может случится что-то страшное и непоправимое. Я сказал Фаине «сей момент» и стремглав помчался в дом. Трясущимися от волнения руками я резал пустую молочную коробку, протыкал в ней ножницами дырки, завязывал тесёмку. Тесёмки мне не нравились. Такую, какие были на готовых коробах  вставлять не хотелось. Это была или суровая нитка, или жгут, которым на почте завязывают бандероли. Я достал бинт, скатал его и завязал по краям коробки.
Померил, потёр бинтом шею, и только убедившись, что мягкость и комфортность моего приспособления отвечает всем требованиям международного стандарта,  побежал в сад отдавать коробку Фаине.
Каково же было моё разочарование, когда я увидел, что меня опередили. Её матушка, сухая беловолосая дама в соломенной шляпке и длинном льняном платье отдала ей свой пакет, а сама, согнувшись в три погибели, собирала смородину в эмалированное ведро. Так, что моя комфортабельная коробочка досталась не тому, кому  предназначалась.
Но на этом  разочарования не закончились. Глядя на мою кислую физиономию и, чувствуя себя в этом отчасти виноватой, матушка Фаины, дабы развлечь и сделать, по её мнению, что-то приятное, стала интересоваться, отчего на листьях смородины появляется красный налёт. Я сказал, что налёт появляется и на наших кустах, но потом  незаметно, без ущерба для растения и урожая проходит. Женщина не унималась, завела длинный и беспредметный разговор о садоводстве,  видимо пологая, что меня это интересует. Подошла  вплотную и стала просить, чтобы я к кустам прислушивался. Я тут же ей это пообещал.
Когда взвешивал собранную ягоду, Фаина с каким - то неподдельным интересом,  рассматривала  мои руки. Когда ловил её взгляд, опускала глаза или отводила их в сторону. Её матушка, расхваливая меня, обещала на следующий день прислать Фаину с подругой.
Я был этому рад, весь следующий день просидел на крыльце, ожидая её. Но она не пришла,  пришла её  подруга с тётками, соседками, да малыми детьми. Её подруга, в тот день, меня совершенно замучила. По сто раз приходила и спрашивала, на самом ли деле можно есть ягоду и как, и когда я ей дам черенки.
К тому же  собирала ягоду в разные пакеты, себе и родне, и всё боялась перебрать, поминутно приходила взвешивать, затем отправлялась почему-то помогать тем, кто с нею вместе пришёл на сбор и, наконец, просто подошла и спросила, где  уборная, а то домов много, и она не может отыскать.
Домов действительно было много, старый и новый, а так же сараи,  но спутать их с маленьким, в полтора квадратных метра полезной площади, одиноко стоящим домиком, не смог бы даже слепой. Ей, конечно, прежде всего нужно было общение и другого вопроса, для того что бы достучаться до моего каменного сердца, в её копилке просто не нашлось. Я проводил и показал ей то, что её интересовало. Как же обидно быть  нелюбимой, но что мог поделать, она мне не нравилась. Сам много раз испытывал горечь неразделённой любви.
Проводив  покупателей,  я совсем потерял надежду встретиться с Фаиной, увидеть её. И признаться, нашёл в этом много положительного. «У меня работа, писательство. – Думал я. - Не ко времени. Не до любви». Постарался забыть о ней, и у меня  почти получилось.
Уезжал на две недели в Москву, вернулся, и совершенно неожиданно встретился  с Фаиной во второй раз. Встреча произошла днём. Она пришла в длинном платье с  тётками и застала меня, месившим глину.
Дело в том, что накануне одна из лип, посаженных ещё отцом, сломалась пополам. Матушка сказала, что дул сильный северный ветер, который и погубил деревце. Вспомнил я, что в своё время не замазал появившееся в дереве дупло, которое и разъело его изнутри. Так, что получалось - я  виноват.
Сломанное деревце я спилил, убрал, и тут же решил замесить глину, замазать все прорехи в липах и яблонях. За этим, малопривлекательным, с эстетической стороны занятием, Фаина меня и застала. Она стала ещё красивее.
Пришедшие, само собой, хотели купить смородины. Тётки, как конвоиры, следили за каждым шагом Фаины и за каждым моим взглядом. Видимо  взгляды были очень красноречивы.
Хотелось с Фаиной поговорить, но это было невозможно. Её не оставляли наедине. Я показал хороший куст, и они стали собирать ягоду. Фаина, видимо чувствуя, что я хочу ей одной что-то сказать, поинтересовалась, не осталось ли ягоды в маленьком саду. Там, где они собирали её с матушкой.
Я повёл Фаину в маленький сад, а тётки кричали нам вслед: «Фаина вернись! А, вы, смотрите, не дотрагивайтесь до неё. Она ещё маленькая и очень скоро на совсем уезжает из нашей страны».
В маленьком садике Фаина посмотрела на пустые, обобранные, кусты и вернулась к тёткам, но я успел ей сказать то, что  хотел. Сказал, что  хочу поговорить наедине. Просил прийти вечером. Просьбу мотивировал тем, что она уезжает насовсем, а я намерен жить  безвыездно, стало быть, никогда не встретимся.
Она молча выслушала, и ничего не ответила. Вернувшись к тёткам, стала собирать ягоду вместе с ними.
Затем Фаина смело разгуливала по саду, пробовала, ягоды облепихи, которые мы не продавали. Наблюдая за ней, я понял, что свободы у неё  достаточно и она вольна поступать так, как хочет. И тётки, хотя внешне и командуют ей, на деле являются не командирами, а скорее, подчинёнными.
Подойдя к чуть начавшей темнеть и совсем ещё не зрелой чёрной рябине. К кусту, который матушка пятый год просила выкорчевать. Фаина спросила: «Скажите, это винная ягода?». «Винная ягода - это виноград»,  - томным голосом пояснил я. – «А это чёрная рябина, причём  незрелая».
Фаина не поверила, сорвала одну ягоду и попробовала на вкус, тут же сморщилась и  выплюнула. Она попросила угостить её крыжовником и я, как попка, ничего своего не придумав, бездумно повторил слова матушки, сказанные ею местному жителю, «пионеры съели». На деле же было иначе, съели не пионеры, съели маленькие дети, которые приходили с родителями и бегали по саду.
В Фаине тоже было много детского, ну и, конечно, женского. При ослепительной, можно сказать, чарующей, колдовской красоте в ней совершенно не было кокетства. Была  естественна.
Фаина задавала много вопросов. Зачем глина? Когда созреют яблоки? Я подвёл её к грушовке и сорвал для неё несколько яблок. Намеренно положил их в пакет из-под молока, чтобы у неё был повод прийти ко мне, возвращая его. Но тётки тут, же пересыпали яблоки в эмалированное ведро, а пакет из-под молока, вместе с моими надеждами, вернули мне.
Я благодарил за покупки, прощался, а сам не смог удержаться, чтобы не заплакать. «И действительно. Что же  происходит? - Думал я. – Какие-то старые, злые ведьмы, как личная охрана, постоянно при ней. И не скажи при них искреннего слова, не объяснись.  Вот приходила она второй раз, а я опять всё проворонил. Ворона, я ворона. Настоящая, серенькая. Так ли ведут себя соколы».
Замазав глиной, растрескавшиеся, деревья я помыл руки и вышел на террасу с книгой.
В половине десятого, созерцал сизое небо и бледно-розовую луну. Через час картина изменилась, небо стало тёмно-серым, а луна приобрела едко-жёлтый цвет. Оставив чтение, вышел во двор полюбоваться звёздами, не оставляя  надежды на то, что случиться чудо, и  придёт Фаина. Надеялся, несмотря на то, что всё это было наивно. Её поход, ночью, одной, к молодому человеку, был бы сравни безумию. Я  понимал всю тщетность своих надежд, и в то же время, веря в чудеса, продолжал надеяться. И  чудо  произошло.
Оторвав глаза от звёзд, увидел её. Она стояла рядом, обхватив себя руками, и ласково смотрела на меня. В её взгляде не было страсти, какого-то страшного для дальнейшей  судьбы решения. Глаза  светились покоем.
Я пригласил её на террасу, обещал чай,  варенье. Но, она попросила, что бы я  показал ей сад.
В саду было темно, яблони различались лишь по светлым пятнам яблок, висящих на ветвях. Нас окружала жаркая августовская ночь, тишину которой нарушали лишь кузнечики своим стрекотанием. Очень громко в  ночной тишине падали яблоки. Ударяясь о землю, они подпрыгивали, как резиновые мячики, и падали  не по одному, а сразу по два по три. Происходило это с завидной периодичностью.
И всякий раз, когда срывались они с веток и падали, Фаина  хваталась за меня, и это не было игрой или каким - то девичьим притворством. В этих срывах и падениях действительно было что-то жуткое,  зловещее.  Быть может,  думала о том, что сама похожа на  яблоко, оторвавшееся от  ветки.
Я рассказал ей о том, как отец  сад закладывал, сколько сил на него тратил, сознался, что сам, как ни стараюсь, поддерживать всё это сокровище на надлежащем уровне, ничего из этого не получается, так как не имею того запаса любви, которым обладал  отец. А сад,  как ребёнок, существо живое, зависимое, и без любви и усилий, которые требуется на него затрачивать, жить и нормально развиваться, не способен.
Показал Фаине  старый, маленький домик, в котором  жили когда-то, до постройки нового. В домике стояли бутыли с домашним вином, банки с вареньем нового урожая и практически повсюду лежали яблоки, и на полу, и на печке, и на подоконниках, и даже на кроватях. Дух, исходящий от яблок, делал этот домик похожим на  уголок Рая.
Фаина попросила разрешения присесть, а так как ни стульев ни табуреток в домике не было, я снял какое-то количество яблок с одной из кроватей и очистил от таких же яблок ей тропинку на полу. Фаина присела на освобождённое для неё место. Матрас  продавился и с кровати на пол покатились яблоки.
Падающие яблоки просто преследовали её. Она посмотрела на меня умоляющим взором. Я осторожно снял с кровати все остававшиеся, положил их тихонько на пол, а ей, для успокоения, налил  домашнего вина.
Вино она пить не стала, а вместо этого прижалась ко мне, как ребёнок прижимается к матери, и тихо заплакала. Плакала  долго, я ей не мешал. Сидел, не шевелясь, стараясь не напугать ни словом, ни жестом, ни каким-либо другим неосторожным движением.
Через два часа  провожал её к дачным участкам, в ту волшебную страну, в которой домик стоит на домике, и все  одной крышей укрываются. Кроме глубоких ям, ничего у них на участочках  не было. Каждый вырыл себе собственный колодец – воды ни у кого не оказалось.
Не доходя до своего дома, Фаина  сильно обняла меня, сладко поцеловала и сказала:
- Теперь я сама. Возвращайся.
Даже в кромешной темноте я увидел, как по щекам у неё ручьями текут слёзы. Удерживаясь, чтобы и самому не заплакать, я быстро отвернулся и зашагал в сторону деревни.
Вернувшись, бездумно сидел на террасе, уставившись в одну точку. Спать не хотелось. Не помню, сколько так просидел, но когда взглянул на часы,  было четыре утра. «За водой сходить, что ли?  - Думал я. – Да, нет. Куда? Ночь на дворе,  увидят, засмеют».
Я встал и вышел на улицу. Когда провожал Фаину, было темно, хоть глаз коли, а теперь, вдруг, на небе появилась луна, висела над самой головой, и свет от неё исходил не простой, а какой-то особенный, была  ярче обычного. И звёзды сияли в ту ночь так ярко, как потом уже никогда не сияли. На мгновение в голове  мелькнула мысль -  поехать  вслед за ней, что бы воссоединившись, в чужой стране, жить  вместе. Но, тут же,  я улыбнулся. «Нет, - думал я, - мне  воздуха там не хватит. Привык к просторам. Поживу в России, в саду своём».

3

Сосед строился, рыл котлован под фундамент нового дома. Для чего, предварительно оплатив, из близлежащего города выписал экскаватор. Экскаваторщик, силами  железного друга,  быстро справился с поставленной  задачей и, выпив за обедом  лишнего, рассказывал историю своей жизни. Начал  издалека, с того  момента, как в детстве его  лягнула лошадь. Дёрнул  он её за хвост, а она возьми,  и  копытом в живот.
- С тех пор стал я сохнуть, - говорил он, - к воде подойду близко,  тошнит. Съем чего-нибудь,  вырвет. Делали  операции,  всё зря. Что-то вырезали, что-то зашивали, не помогало. Всё ходил, ёжился, за живот держался. Мать куда только не возила. В Москве по  врачам ходили, ничего они не находили, ничем помочь не могли. Так я до девятого класса и дожил, всё за живот держался. А тут, старший брат подрался, я полез  разнимать, да сам ввязался.
В общем, посадили нас с братом. Ему, дали пять лет, а мне три года. И как говорится, нет худа без добра. В тюрьме сделали операцию, врач хороший попался. Сказал, что у меня весь желудок был заросший хрящами. Он их удалил, желудок почистил и стал я здоровей здорового.
Только вот на смену прошлой новая беда пришла. Стал  есть за четверых, за раз съедал по четыре миски супа. Думаю, как же я,  с таким аппетитом, на воле-то жить буду?  Какая же баба за меня пойдёт, за такого прожорливого?
Но, ничего, освободился, взял в жёны девушку, родила она мне дочь и сына. Сама медицинской сестрой в больнице работала, а я ведь работящий,  и печки класть и плитку, и всё-всё-всё умею. Свиней держал, кур, телёнка, за всем сам следил. А жена в больнице с одним туберкулёзником сошлась, да и убежала с ним, оставила детей на меня. Ни записки, ничего не оставила.
Подал  в розыск,  три месяца её искали, а на суд пришла, смеялась, мол, ну и что? После этого дети сказали, что будут жить только со мной, и её лишили родительских прав. Как говорится, жить нужно дальше, стал  жить без жены. Приводил женщин, а они ленивые, работать не хотят, на детей не смотрят. Нет, думаю, такие не подойдут. И вспомнил я тогда о женщине, с которой работал на стройке.
Замужем она никогда не была, но у неё тоже двое детей. Пошёл, поговорил,  и поладили. Стали жить вместе. Она встаёт рано - в пять, даже в половине пятого и меня будит. Я ей сам сказал, что бы будила  рано. Встаём, всё по дому делаем, дети нам помогают, всё у меня теперь хорошо.
Жена сына родила, теперь пятеро детей у меня. И есть, и пить всё мне можно, нельзя только сладкого и молока. И дети замечательные, вот только сын её младший, слегка на голову слабоват, в школе отстаёт от других. А так, я ему скажу, Мишь, сходи, принеси воды или там сделай что, он идёт, несёт, делает. С этим всё в порядке, а вот в школе учителя на него жалуются.
Ну и что, говорю, вон племянник мой, Колька, тоже плохо учился, а теперь возьмёт в руки приёмник, разберёт, соберёт и снова разберёт и часы тоже может отремонтировать и что хошь тебе. Я говорю, это не показатель, нельзя за то ругать, что человек плохо учится.
Много он в тот день говорил, всего не перескажешь. А я подумал о том, какие же разные, интересные у людей судьбы. 

27. 04. 2003г.


Мужик всегда в цене

В День знаний, за завтраком, разгорелся у нас дома скандал. Моя бабушка, Елена Владимировна, недовольная тем, что на неё возложили обязанность первого сентября провожать правнуков в школу, срывала зло на дедушке, Петре Ивановиче.
- Петруша, ты стал уже стариком, - еле сдерживая гнев, говорила она ему. - Опять забыл закрыть тюбик с зубной пастой. Зубов во рту нет, но что-то там продолжаешь чистить и, как настоящий старик, забываешь закрыть за собой тюбик.
- Лена, ты повторяешься, - равнодушно отреагировал на её претензии Пётр Иванович. - У тебя начинается деменция.
- А я утверждаю, что слабоумие у тебя, - уже не сдерживая себя, закричала бабуля.
- Вы ругаетесь, как молодожёны, - вставил я в их спор своё слово, - а это значит, нежные чувства ещё не остыли.
- Какие могут быть чувства, - возмутилась Елена Владимировна. - Посмотри на него. Опустившийся тип. Перестал бриться. От него разит водкой. Противно смотреть. Кому такой нужен? Я по доброте своей ещё какое-то время потерплю его. А если не исправится, выгоню вон и найду себе молодого.
- Мужик, он и в семьдесят лет похмелится, побреется, наденет костюм и снова жених.
- «Жених». Кому ты такой нужен?
- А давай поспорим, что уже к вечеру я найду себе молодую, красивую, богатую невесту?
- «Невесту». Я бы рассмеялась, но боюсь подавиться. Глянь на себя в зеркало, жених.
Пётр Иванович взял у меня из рук газету знакомств и, отыскав подходящее объявление, прочитал его вслух.
- Внучка олигарха Крадунова-Свинятина собирается в круиз по Средиземному морю на собственной яхте. Ищет попутчика. «Нужен мужчина, который сможет удивить и рассмешить меня, царевну Несмеяну». Кандидаты приглашаются на смотрины и слушания к шестнадцати часам, по адресу...
- Хватит кривляться и разыгрывать комедию, - прервав дедушкино чтение, рявкнула Елена Владимировна.
Она встала из-за стола и повела правнуков в школу. Дед, допив чай, вскоре тоже ушёл. А вечером к дому подкатил огромный белый лимузин, один из тех, что заказывают молодожёны на свадьбу. Из лимузина вышел дед в блестящем сером костюме и белоснежной рубашке с золотыми запонками. В фиолетовом галстуке заколка с камнем, на руке массивный золотой перстень  с бриллиантом. Был он тщательно выбрит, подстрижен, зачёсан, набриалинен. От него исходил аромат дорогого парфюма. Следом за ним, чуть поодаль, шагал профессиональный телохранитель.
Все мы, признаться, опешили. Дед не разуваясь, прошёл в комнату, сел за стол и какое-то время молча смотрел на нас. Телохранитель, обшарив квартиру на предмет возможной опасности, успокоился и стоял в коридоре. Мы окружили деда и ожидали объяснений. Пётр Иванович, выставил на стол шампанское, коньяк, изысканные закуски и, потребовав рюмки, стал хвастаться:
- Ну, что смотрите, братцы-кролики? Угощайтесь. Как видите, я прошёл аттестацию. Удивил и рассмешил «Царевну Несмеяну» или как там её. Покидаю вас на полгода, а может, навсегда. Вот, мать, тебе на мелкие расходы.
Дед достал из кармана пиджака пачку стодолларовых ассигнаций и небрежно швырнул на стол.
- Давайте выпьем на посошок, я и пойду.
Он открыл дорогое шампанское и дорогой коньяк. Бабушка пригубила и то и другое, убедилась, что всё настоящее, высокого качества и загрустила.
- У меня теперь, братцы, начинается новая жизнь, - развалившись вальяжно и заложив ногу на ногу, хвастался дед, - К вам уже не вернусь. Лена, прости меня и не держи зла.
С дедом явно поработали косметологи, ни морщинки, ни синяков под глазами, всё скрывалось под слоем специального крема телесного цвета. Подстриженные и зачёсанные назад волосы, покрытые лаком с блёстками, выглядели великолепно. Мы рассматривали деда с интересом, не скрывая своего восхищения. Он поглядывал на нас снисходительно, упиваясь своим триумфом.
Наконец он встал и решительно зашагал на выход. И тут бабушка, словно опомнившись, забежала вперёд, упала перед ним на колени и  закричала:
- Не пущу! Петруша, прости бабу глупую. Я тебя умоляю, останься. Вспомни, что мы с тобой огромную жизнь прожили. Детей нарожали, внуков дождались, пуд соли вместе съели. Я за тобой, как и прежде, и в огонь, и в воду пойду. А свистушке ты так не дорог, как мне. Что случится, она себе другого найдёт. А я с тобой до последней минуты рядом буду. Да и не можешь меня ты так бросить, я без тебя пропаду.
- Лена, встань, - смутился дед, - Где твоя женская гордость?
- Какая тут гордость, когда весь мир рушится, вся жизнь летит в тартар.
- Ну, хорошо, - сдался дед, - Я остаюсь. Принеси спортивные штаны, халат и тапочки, я переоденусь.
Бабушка кинулась целовать ему руки, он в смущении их отнял и поторопил.
Дед снял с себя костюм, перстень и отдал телохранителю, молча стоявшему в коридоре.
- Всё видел? Так и передай, что семья не отпустила, - сказал дед, обращаясь к нему. - И деньги забери. Жили как-то без них, думаю, и дальше как-нибудь проживём. А спиртное оставлю. Зря я, что ли экзамен держал.
Телохранитель, не говоря ни слова, всё забрал и ушёл.
На следующий день, когда дед выгуливал собаку, я подошёл к нему и спросил:
- Правда было всё то, чему вчера мы были свидетелями?
- А ты усомнился?
- Уж очень быстро ты согласился остаться. Да и деньги бы ты не вернул.
- Плохого ты обо мне мнения, наблюдательный мой.
Дед осмотрелся по сторонам, как вор, собирающийся забраться в чужую квартиру и приглушённым голосом поведал:
- Если Ленке проболтаешься, мне конец.
- Могила, - забожился я, в свою очередь, так же по-воровски оглядевшись.
- Сам понимаешь, какой из меня спутник для поездки по средиземному морю. Да и откровенно говоря, мне кажется, это объявление или разводилово или розыгрыш. Соберутся на конкурс всякие твари по паре, а внучку олигарха будет играть горбатая старуха со стеклянным глазом. Установят скрытую камеру и будут снимать, как эти кандидаты на сладкую жизнь перед этой ведьмой станут распускать свои павлиньи хвосты, напрашиваясь в компаньоны. Мне всё это так видится.
- Ну, если ты туда не ездил, тогда как?
- Ишь, какой нетерпеливый. Ты про молчание всё усвоил?
- Я же поклялся. Не томи, выкладывай, откуда всё это богатство.
- Заехал я к вдове своего друга Семёна Макаровича Сверчкова, у него же вчера траурная дата была. Год уже прошёл, как Семёна с нами нет. Они-то думали, что я приехал, потому что вспомнил об этом. А я к стыду своему обо всём на свете забыл. Тут бабка твоя права, начинается амнезия, слабоумие, надо брать себя в руки. Давай вместе бегать перед сном.
- Если бегать перед сном, потом не заснёшь. Ты не хитри, не отвлекайся. Что мне из тебя признание клещами тащить?
- Ну, слушай, дознаватель, как всё было на самом деле. Помянули Семёна. Сын его Сашка растрогался, да и хлебнул лишнего. Стал спрашивать: «Пётр Иванович, что я для вас могу сделать?». А он какая-то большая «шишка» на «Мосфильме». Поделился я с ним своим замыслом и мы всё обтяпали. Поехали на киностудию, нашли нужных людей. Меня там подстригли, причесали, подкрасили. Одним словом, загримировали, как итальянского мафиозу. Сашка арендовал на два часа лимузин и с актёром, сыгравшим телохранителя, я приехал домой. А дальше ты знаешь.
- Кольцо с бриллиантом, запонки?
- Бутафория.
- Блестели, как настоящие.
- Так это же фабрика грёз. Там всё обман.
- Доллары?
- Тоже имитация, очень качественная.
- Но коньяк-то с шампанским настоящие.
- На это и был расчёт. Вы и купились. Спиртное Сашка пожертвовал из своих запасов, для пущей убедительности. Чтобы всё прошло, как по маслу. Так и получилось.
- Ну и артист же ты, дед. Как не стыдно, - мы тебе поверили. Жена мне ночью говорила: «Какой молодец Пётр Иванович, не продал свою любовь за деньги. А ты бы так смог?».
- Что ответил?
- Ничего не ответил. Я, как и все, был ошеломлён твоим спектаклем. Я и в самом деле решил, что ты у меня герой. Зря ты саморазоблачился.
Дед достал из внутреннего кармана куртки небольшую металлическую фляжку, отхлебнул из неё и, подмигнув мне, весело сказал:
- В церковь я не хожу, надо же кому-то покаяться. Только ты не выдавай. Пусть Елена Владимировна с недельку походит передо мной на цыпочках. А то: «Опустился. Посмотри на себя в зеркало». Мужик он всегда в цене, пусть не забывает об этом.

3.09.2026 год


Мужские истории

На рыбалке у костерка, хорошенько выпив и отведав ухи, мужики обсудили международное положение, насущные дела и, устав от анекдотов, перешли к «сладкому».
Крепкий парень в тельняшке, Севастьян Сивуч, подбросил хворост в костёр, подождал, пока огонь разгорится и стал рассказывать.
- Служил я в Германии, на базе связи. На первом периоде службы был в наряде по столовой. Оставили меня на продовольственном складе пол мыть. Дескать, худой, как глист, заберёшься по решётке на самый верх, залезешь через щель в хранилище и украдёшь яйца. Дело в том, что в наряд, за какой-то проступок, сунули нам «старика» Носова. И он от нечего делать собрался печь блины. Украсть яйца - дело нехитрое, когда ефрейтор, старослужащий, у которого ключи от склада, запирает дверь на ключ, оставляя тебя одного. Но в тот вечер ефрейтор не ушёл. К нему в неурочный час заявилась жена замполита второй роты Снежана Аграновская.
Ефрейтор вместо того, чтобы выдать ей паёк, по-хозяйски взял её за филейную часть. Та влепила ему звонкую оплеуху. И у них произошёл такой разговор.
- Ты что, одурел? - возмутилась Снежана, - Если я о твоих вольностях расскажу мужу, знаешь, что он с тобой сделает?
- Так вы что? И в самом деле, в такой поздний час, за пайком пришли?
- А что в этом криминального? Иду из кафе, смотрю, на складе свет горит. Думаю, почему бы не зайти, не получить паёк.
- Ко мне в неурочное время жёны офицеров приходят только за ласками, - стал оправдываться ефрейтор.
- За ласками? Ты слышишь сам, что говоришь?
- Что есть, о том и говорю. За интимом приходят. А что? Удобно. Пользуйся солдатом, пока муж на дежурстве или в кафе.
- Ты это серьёзно?
- Поинтересуйтесь у знакомых и подруг. Они вам много интересного расскажут.
- Мы в части только две недели. Нет у меня ещё ни знакомых, ни тем более, подруг. И что, в самом деле, к тебе кто-то вот так, запросто ходит?
- Приходят все. Я же говорю, женщинам удобно. Солдат, всё одно, что бесплатный альфонс. Пока есть я, - развлекаются со мной. Уйду на дембель, будут приходить к другому солдату, сменившему меня на складе. Например, вон к этому жмелю, что пол сейчас моет. Удобно. Солдат чист, здоров, ему всегда хочется женской плоти. А мужу жена опостылела. Вот и идут. Что ещё женщине в гарнизоне делать? Развлечений никаких.
Тут ефрейтор посмотрел на меня внимательно и приказал:
- Проваливай.
Думаю, убьёт меня Носов, если приду без яиц. Набрался смелости и говорю:
- Сегодня «старый» Носов в наряде.
- И что?
- Он собрался блины жарить.
- Передай ему от меня приятного аппетита.
- Мне нужны куриные яйца. Без яиц в столовую мне возвращаться нельзя.
У ефрейтора от такой наглости глаза на лоб полезли. Вижу, собрался уже взять меня за шиворот, вытащить на улицу и дать пинка. Я пошёл ва-банк. Говорю:
- Иначе её мужу всё расскажу, и вас уберут со склада.
- Ты что, стукач?
- Был бы стукачом, донёс, не предупреждая. А мне всего лишь куриные яйца нужны, вы не оставляете мне выбора. Приходится шантажировать.
- «Шантажировать», - передразнил ефрейтор, - Ты откуда взялся, такой подкожный?
- Из Москвы.
- Понятно.
Он без замаха ударил меня кулаком по зубам, но как-то неуверенно, вскользь.
Аграновская, наблюдавшая за происходящим молча, вскрикнула.
- Сколько тебе яиц? – спросил ефрейтор недовольным голосом.
- Носову одно и старший по столовой велел ещё одно украсть.
- Вот тебе три и забудь всё, что слышал и видел. Усвоил?
- Так точно, - принимая яйца, пообещал я.
- Обманешь, я тебя  свиньям скормлю.
Так я стал героем. Одно яйцо выпил по дороге, в столовую принёс два.
- А было у истории продолжение? - поинтересовался Славик Старокожев.
- Да, было продолжение. Неприятно вспоминать. Раз я такой проворный, меня на продскладе оставляли прибираться. Дескать, заберёшься за решётку, кисель в пачках утащишь или ещё какие вкусности. И в один из таких нарядов мы снова оказались на складе втроём. Ефрейтор, жена Аграновского и я. Ваш покорный слуга мыл пол, а они развлекались.
- В каком смысле?
- В прямом. Ефрейтор раздел Снежану донага, остались только туфли и прозрачные носочки. И прямо на столе её по-всякому... Только стон стоял, да каблуки её туфелек время от времени по столу стучали.
- При тебе? - усомнился Агей Ильич Шорохов.
- При мне. Чего патрициям рабов стесняться. Потом ефрейтор дал мне киселя две пачки и сухофруктов. Причём лицо у него было в угрях, тело рыхлое. А старший лейтенант Аграновский красавец, атлет. Я тогда ещё подумал: «Как странно наш мир устроен. Что женщинам нужно? Молодая, красивая, извивается голая на столе, как змея. Принимает унижения от урода, как должное, и ей это даже нравится».
- Значит, замолила оплеуху? - прокомментировал раскрасневшийся Славик.
- Ой, замолила. Вот и думай после этого, что женщине надо.
- Внимание надо. А мужик в ЗАГС отвёл, окольцевал и к жене интерес потерял. По сторонам, на свободных заглядывается. А женщинам это обидно, - поучал Агей Ильич.
- Я не скажу, что все были такими. Были, наверное, и порядочные. Не зря этот ефрейтор всякий раз проверял приходящих к нему женщин.
- Как проверял? - не унимался Старокожев.
- Делал вид, что случайно рассыпал пфенинги. Собирал с пола и рукой за ногу женщину брал. Дескать, сойди, наступила на монету. Если она спокойно реагировала на то, что он её за ногу держит, значит, пришла за наслаждениями. Если взбрыкивала, - получи паёк и уходи. Это мне уже сослуживцы рассказывали,  я этого не видел.
- Сам Снежаной воспользовался? - сухо поинтересовался Агей Ильич.
- Не было возможности. Я же не служил в хозвзводе, на продскладе не командовал. В части видел её, она ходила гордая, недоступная. И не подумаешь, что с ефрейтором на складе безобразничала.
- Что-то ты не договариваешь, - усомнился Шорохов.
- Правда ваша, Агей Ильич. Я потом сам с ней сошёлся, на втором году службы, когда подрос в чинах. Аграновская работала в клубе библиотекарем. Как-то раз зашёл за книгой, дождался момента, когда мы остались одни и не смог удержаться. Рассказал ей о том, как она с ефрейтором кувыркалась.
- Откуда знаешь? – спокойно поинтересовалась она.
- Так вы при мне всё это делали, я в это время пол мыл.
- Теперь надел лычки, тоже потянуло на комиссарское тело?
- Потянуло, - признался я.
- Ну, что ж, сержант. Ищи место, назначай время, я уделю тебе внимание.
Встреча произошла в хмурый, дождливый день. Но для меня счастливый. Случилось всё в учебных классах, прямо на полу. Африканские страсти, объятья, лобзания. Я только и успел, что шинель подстелить.
После этого Аграновская сделалась для меня всем. В моих глазах стала существом высшего порядка. На политзанятиях нас учили, что бога нет. Но глядя на её окно в доме офицерского состава, я про себя шептал: «Насчёт бога, не знаю, может, его и нет. А вот богиня существует, и я знаю, где она живёт». Для меня всё это именно так и было. Снежану я обожествлял. Полюбив её, я стал меняться к лучшему. Избегал употреблять скверные слова, сторонился неприглядных поступков. Верил, что она всё видит, знает. На расстоянии следит за мной, читает мысли. Если было плохо, то я мысленно с ней разговаривал и получал облегчение. Это высокое чувство к женщине помогало служить.
Её история была проста. Студентка мединститута влюбилась в офицера, выскочила за него замуж и, бросив учёбу, отправилась с благоверным на место его службы. Но вскоре выяснилось, что они друг другу чужие. Что делать молодой красивой бабе? Читать книги в библиотеке, где работала? Скучно. Снежана кинулась во все тяжкие. Всё это она мне сама рассказала. Хочется соврать и сказать, что когда пошёл на дембель, мы уехали из части вместе. Но было не так. Прощались в большой суматохе, за поцелуями и жаркими объятиями позабыв обменяться координатами. Я полетел в Союз, она осталась в Германии. Признаюсь, сильно тосковал по ней. По её ласкам, красивому лицу, ухоженному телу. Испытывал физическую боль и проклинал себя за то, что не заручился её адресом и телефоном.
И вдруг, где-то через год после демобилизации мы с ней случайно встретились в вагоне Московского метро. Лучше бы не встречаться. От прежней красавицы не осталось и следа. Яркие глаза потухли, роскошные волосы острижены и уложены чёрт знает как. Уставшая, поблёкшая. Сказала, что работает медицинской сестрой в Туберкулёзном диспансере. Призналась, что разведена, приглашала в гости. Чтобы её не обидеть, я записал телефон, обещал позвонить. Не позвонил. Богини, о которой я грезил зимними вечерами, не существовало. А с этой женщиной, утратившей интерес к жизни, мне не о чем было говорить. Эта встреча в метро повергла меня в уныние. Я месяц, может и дольше, ходил, понурившись, словно похоронил близкого, дорогого человека. Но в молодые годы долго страдать не получается. Как-то на выходе из станции метро Добрынинская, встретил одноклассницу Зою Фомину, с которой не виделся с самого выпускного. Зоя продавала лишний билет в филиал Малого театра, на спектакль «Накануне» по одноимённому роману Тургенева. Я купил у неё билет, и мы вместе пошли смотреть постановку. Спектакля я не запомнил. Помню, сидел с ней рядом, как на иголках. И от случайного соприкосновения локтями меня бросало в дрожь. В ближайшие выходные я пригласил Фомину в кино, потом в ресторан. Кончилось тем, что я на Зое женился, и забыл Снежану Аграновскую. А ведь какие сильные чувства питал к ней на службе. Думал, что это любовь на всю жизнь.
- Всё проходит, - согласился Агей Ильич.
- А что прошло, то будет мило, - сказал  Славик и внезапно разоткровенничался. - Книжный мальчик, очкарик, я мечтал о женщинах, но не мог до них добраться, и подвернулся удобный случай. Был я на свадьбе у двоюродного брата Николая и приметил взрослую красавицу блондинку, в красном платье и туфлях на высоких каблуках. Так получилось, что именно эту подвыпившую женщину мне поручили проводить до дома. Лето, жаркая ночь. Идём мы по улице одни, и я не знаю, как заговорить с ней, с чего начать. А она, видя, что я молчу, принялась меня унижать. «Ты, мальчишка, сопляк-молокосос, что ты увязался за мной?», - кричала она на всю улицу. - «Тебе ничего не обломится. Да если б я и согласилась, то ты не знаешь, с какой стороны подойти». Долго я слушал её оскорбления и наконец, не выдержал и дал ей оплеуху. Она замолкла. А когда опомнилась, я приглушённым голосом сказал, что совсем не тот, за кого она меня принимает. На самом деле я «плохой мальчик». И обняв её за талию, стал ей врать, пересказывая прочитанную книгу. Но рассказывал историю так, словно всё это происходило не с героем приключенческого романа, а со мной. Как пошёл чесать языком, она только уши развесила. Опасался, что грубое враньё будет тотчас раскрыто. Так как рассказывал я жизнь человека, долго пожившего. Но оказалось, если  женщина выпьет, то не верит глазам своим и охотно воспринимает любое враньё. Отпирая дверь в квартиру и восхищённо взирая на меня, она лишь поинтересовалась:
- С какого ж ты года?
- Не переживай, старый конь борозды не испортит, - ответил я ей скабрёзностью, которая окончательно разрушила стену, отделявшую нас друг от друга. Я добился своего, она сделалась ко мне благосклонна. Я провёл с ней умопомрачительную ночь. Так сказать, воспользовался случаем. Утром, в постели, она довольная мне на ушко прошептала:
- А у старого коня, оказывается ещё много молодого задора.
- Дурак, - перебил Славика Севастьян. - Это не ты. А она воспользовалась тобой, дав тебе возможность наврать с три короба и тем самым обрести в себе силы и мужество для овладения ею.
- Чего считаться, - снисходительно ответил Сивучу Старокожев, - мы оба не остались в накладе.
- Знаешь, а ведь никакой бабы у тебя не было, - обняв рассказчика за плечи, миролюбиво сказал ему Шорохов, - ты продолжаешь пересказывать нам прочитанный роман. Но не отчаивайся, Славка, всё у тебя ещё впереди.
- Агей Ильич, - обратился Севастьян к старичку, - Глаза у тебя масленые. Знать, не раз «оступался на левую ногу». Давай-ка, разоружайся перед товарищами.
- Вот вам, как на духу. Ни разу жене не изменил, - перекрестившись, поклялся Шорохов, -  в отличие от вас, я примерный семьянин.
- Но мысли-то на этот счёт были? - не унимался Сивуч.
- Что мысли. Было три попытки и все вхолостую, - рассмеявшись, признался Агей Ильич и стал делиться воспоминаниями.
- Бог хранит мои семейные узы. Женился я рано, ещё до армии. А проходя «срочную», на втором году, пошёл вместе с сослуживцами в женскую общагу. Залезли мы через балкон, что располагался на первом этаже, в торце здания. Сидели в просторной комнате, выпивали, не шумели. Две бутылки самогона мы с собой принесли. Но фабричные девки бойкие, их двумя бутылками не упоишь. Выпили всю нашу самогонку и ни в одном глазу. Говорят: «Мало вы, солдатики, принесли. Ещё бы надо». Делать нечего, послали меня за добавкой. Мосластая, Антонина, выпустила меня через балкон и говорит: «Через час подойду и открою. Задержусь, - не ломись, подожди. Не вздумай идти через главный вход. Там сегодня дежурит Неопрятный. Бывший милиционер. Этот «козёл», как собака на сене, и сам девок не трясёт, и другим не даёт. Попадёшься ему, не пощадит». Так получилось, что обернулся я раньше отпущенного мне часа. И про все предостережения Антонины забыл. Меня-то, в отличие от девок, хорошенько взял самогон. В голове шум стоит, помню только, что в общежитие можно попасть ещё и через главный вход. Толкнул дверь, вхожу, пошатываясь. В каждой руке по бутылке самогона. На вахте свирепый мужик с жиденькой, длинной, бородёнкой, как у дедушки Калинина. Говорю: «Здравствуйте, «козёл» Неопрятный. Пустите к ткачихам. Мне нужно самогон доставить, иначе не дадут». Пьяным был, не понимал, что говорил, не думал о последствиях. Вахтер отобрал у меня бутылки, а затем сильно поколотил. Помогала ему в этом уборщица. Она, можно сказать, неистовствовала. Мокрой половой тряпкой по лицу мне хлестала. И от сослуживцев потом в воинской части досталось. Так в первый раз я сходил от жены налево. Показалось мало.
Второй раз было, когда миновало мне сорок лет. Знаете, как это случается? Зашёл к коллеге по работе Боре Бестыжеву, на пять минут. А он собирался в гости, на день рождения к однокласснику Шуре Черникину, живущему в доме напротив. Их окна вровень, глядят друг на дружку. Бестыжев потащил меня с собой. Семья Черникиных оказалась хлебосольной, гостеприимной, компания весёлая. «Выпил рюмку, выпил две, зашумело в голове». В гостях, кроме нас, были актёры. Они пели, шутили, рассказывали анекдоты. Много смеха, веселья. Разумеется, танцы. Пришла соседка, Бэлла Николаевна. Нарядная, серьёзная. Артисты попробовали за ней приударить, не получилось. Не их поля ягодка. Станцевал я с ней раз, другой. Затем, каким-то образом оказались мы с ней вдвоём на кухне, и принялся я перед ней исповедоваться. Да какая там исповедь, врал, нёс чепуху несусветную. Говорю: «В молодости я был ходок. Бывало, дня не проходило, чтобы за юбкой не бежал. Когда женился по любви, остепенился. Появились дети. К жене привык, красота её не померкла, но примелькалась. Не загоралось уже в груди, как прежде, пламя страсти. Да что там пламя, даже маленький фитилёк, и тот потух. Жизнь перешла в новое качество. Стал я навроде прислужника в своей семье. Сделай то, сделай сё, подай, принеси. Получалось, что своей жизнью уже и не живу. То у Сашеньки температура, то у Машеньки опять двойка. Летом на дачу отвези, продуктами снабжай. Мотайся, как челнок, из города в деревню и обратно. Осенью к школе детей подготовь. Юбилеи, праздники, дни рождения, новый год, - крутишься, как белка в колесе. Подруги жены, её родня, ко всем привык, все надоели, хуже горькой редьки. Всё одно и то же. И работа постылая. Даёт доход и ладно. А тут, как только вы вошли, Бэлла Николаевна, и наши глаза встретились, сладкая истома разлилась у меня внутри. И я не торопился, не спешил. Не ревновал, когда вокруг вас вертелись артисты, тащили танцевать. Знал, что вы моя. И вот кухня, мы одни, держимся за руки. У вас руки горячие, говорящие. Ваша улыбка, глаза, - это прямая дорога в рай или в ад, мне с вами всё равно. Но что-то новое, неизведанное, главное входит вместе с вами в мою жизнь. Я это сразу почувствовал. И не надо бы слов, но я не в силах молчать».
Полез целоваться, она отвернулась. Поцелуй мой пришёлся ей в щёчку. «Ну, что вы делаете», - пристыдила Бэлла Николаевна.
Я вместо того, чтобы остановиться, говорю: «Пригласите к себе в гости». - «Потом станете жалеть», - жарко зашептала она, опустив глаза, - «У вас семья, жена, дети. Подумайте о них. Вы жизнь свою семейную можете разом пустить под откос».
Она отговаривала и тем самым опутывала ещё сильней.
«Пойдём к тебе, - настаивал я, перейдя на «ты» и подталкивая её к входной двери. «Опомнись», - строго сказала Бэлла Николаевна и дала мне пощёчину.
Но меня словно черти несли, ничего не мог с собой поделать. Услышал, что и она со мной уже на «ты», вроде как срослись уже душами, осталось только склеить тела. Смело полез после оплеухи целоваться, и она не отвернулась, как в первый раз. А губы мягкие, сладкие, как малина. Небезответные, зовущие, обещающие впереди ещё большие наслаждения. Поплёлся к ней в тапках Черникина, жила она и впрямь по соседству. В квартире было уютно, и всё мне там нравилось. Под розовым светом специальной лампы орхидеи в горшках. Красивый толстый кот лежал на бархатном диване, жмурился и приветливо поглядывал на меня. На стене ковёр-картина «Иван-царевич на сером волке».
Не успели мы сесть на диван, как из кухни в комнату вошёл атлетического вида мужчина в майке и тренировочных штанах. Это был её муж. Не обращая внимания на меня, он стал спокойно разговаривать с женой. Говорил-то он тихо, но слова его были ругательные.
«Ну, что ты за дрянь, Бэлла», - стыдил её он, - «Мне завтра в рейс. Хотел в последний выходной день отдохнуть, спокойно посидеть, попить пивка. Тебе не терпится, мужика привела», - «Ваша жена не виновата, - решил я заступиться за Бэллу Николаевну, - «Это я настоял, чтобы она мне показала свои орхидеи», - «Да ты-то молчи», - даже как-то с ленцою произнёс её супруг и ткнул меня кулаком в нос.
Кровь из носа не потекла, но что-то там хрустнуло. Позднее нос сильно распух и приобрёл цвет спелой сливы.
Несолоно хлебавши, вернулся я к Черникиным, умылся и всё никак не мог взять в толк, зачем Бэлла Николаевна поддалась моим уговорам и повела к себе, если дома был муж? И пришёл к простому выводу, что женщин умом не понять. И что верить им никогда не стоит. Когда возвращались из гостей домой, пьяный Бестыжев у меня спросил: «Что-то нос у тебя вроде как распух и посинел. Уж не простудился ли ты?». Что ему на это было ответить?
В третий раз было совсем недавно. Облысел я окончательно, надел на себя парик жены и он так ладно мне подошёл, что я на своё отражение в зеркале залюбовался. Пошёл в парике за продуктами. А в магазине, на кассе, девица сидит молодая, увидела меня и говорит: «Вы чем-то на Мика Джаггера похожи. А он мой кумир. Приходите сегодня ко мне вечером в гости». Не сказать, чтобы девица очень уж была красива, сама из себя такая же, как я, обезжиренная, кожа да кости, волос на голове мало, пучок на затылке не больше редиски. Но смелая, откровенная. Думаю: «Не беда, что костлявая. Сухие дрова жарче горят». Взял с собой разные медицинские средства, что называется, на все случаи жизни и в тот же вечер явился по указанному адресу с цветами, шампанским и тортом. Жила девица, звали её Ариадна, в старой коммуналке. Знаете, из тех, в которых много комнат и один туалет в конце длинного коридора. Весь коридор в таких квартирах, как водится, захламлён барахлом. Стояли шкафы, коробки, бутыли, велосипеды, детские прогулочные коляски. На стенах висели тазы, корыта, даже похоронные венки. За бокалом шампанского она мне рассказала про соседей. В особенности посмеялись мы над бывшим баскетболистом, штудировавшим Книгу Экклезиаста, а при этом боящегося замкнутых пространств. Фамилия его была Берендеев-Левицкий, а звали Аполлон. До того он боялся замкнутых пространств, что даже дверь в уборную не закрывал, держал приоткрытой. А чтобы ему не мешали отправлять естественные надобности, свою собаку - немецкого боксёра по кличке Клык у приоткрытой двери держал. Все знали, раз рыжий огромный пёс в конце коридора бродит, значит, уборная занята Берендеевым-Левицким.
Слово за слово, шампанское выпили, торт съели, пощебетали, дело к ночи. Она стала постель стелить, а я украдкой от неё принял таблетку и жду, когда таблетка подействует. Ариадна уже разделась, легла, к себе зовёт. Неудобно мешкать. Стал и я раздеваться, остался в одних трусах и тут таблетка заработала. Да. Почувствовал я её воздействие очень сильно. Дело в том, что я, как в том анекдоте, волнуясь и скрываясь, перепутал таблетки. Вместо таблетки, поднимающей мужскую потенцию, проглотил слабительное. И что особенно обидно. На старости лет стали мучить меня запоры и таблетки эти, я их лопал горстями, как правило, не действовали. Результат - ноль. А тут одна таблетка - и в кишечнике революция. Да не одна, а все три. Французская, февральская и октябрьская вместе взятые. Сливаются они в один ураган и несутся на выход. Я из постели выскочил, как ошпаренный и босиком понёсся по тёмному коридору в его конец. Бегу и чувствую, что парик сполз на затылок, а внутри у меня проснулся вулкан Везувий. В голове одна мысль, только бы добежать, только бы успеть. В ушах звон, вслед за мной несётся чья-то брань, впереди встречает рычание и собачий лай. А мне и невдомёк, что если немецкий боксёр шатается в коридоре, то уборная занята. Несусь вперёд, как спринтер к финишу. Клык набросился на меня, стал кусать. Я не чувствую ни страха, ни боли. Скорее бы добраться до спасительного керамического сооружения. Тут вожделенная дверь открывается и в ореоле электрического света мне навстречу выходит двухметровый Аполлон. Он поправил на моей голове парик, снял с моих плеч похоронный венок и умиротворённо говорит: «Всё суета сует». И точно, чувствую, что бежать-суетиться мне уже никуда не надо. Сразу наступило облегчение. Опозорился, одним словом.
С тех пор я зарёкся по бабам ходить. Было три неудачных попытки - хватит. Впрочем, жизнь продолжается. Всякое может случиться.
Славик и Севастьян, слушавшие рассказ неудачливого ловеласа, рассмеялись.

Мужские проблемы

Накануне крещения жена все уши прожужжала. «Неси святую воду. Только раз в году дают». В тот же день, восемнадцатого,  звонил  дружку, Веньке Забелину, он живёт в трёх шагах от Храма, дал  задание налить  пятилитровочку.
Девятнадцатого, в пятницу, я приехать к Забелину не смог. Отмечали крещение и понятное дело - до беспамятства. Но перед тем, как потерять дар речи, я Вениамину  телефонировал.
- Привет бугай! - Поздоровался я. - Все углы моей водой окропил?
- Какие углы? Зачем?
- Это шутка. Вода святая у тебя?
- Ой, прости, Максим, забегался. Ты же знаешь, у меня рядом. В субботу зайду и налью.
Двадцать первого, в воскресение, я взял две трёхлитровые банки под святую воду,  брата Феликса и поехали мы  в Храм, что стоит у дома Забелина.
Думаю, что на Веньку полагаться, сам зайду и налью. Вышли из метро, купили у старушки воблу. Хотели взять бутылочного пива, поправиться. Смотрим, несут разливное.
- Мужики, хорошее? - Спросил брат.
- Да, что вы не местные? С Останкинского завода, неразбавленное, свежее. Вон палатка, идите, берите скорей.
- Ну, что? - Спрашивает Феликс. - Возьмём?
- Во что?
- Да, в твои банки. Твой же, корешь, должен был взять. Куда тебе столько святой воды?
Думаю, Забелин хоть и трепло, но не мог же не пройти три шага. Решил, в последний раз,  ему поверить. Согласился с братом.
Налили в банки пива, шагаем к Вениамину. Перед нами по дороге идёт священник.
Я брату говорю:
- Надо в церковь всё же зайти, узнать наливают там ещё воду или  нет.
Вдруг, поворачивается батюшка, я решил, что он услушал наш разговор и хочет ответить, а он сам с вопросом:
- Не подскажите, как к гостинице «Байкал» пройти?
Мы, подсказали, объяснили.
А, когда он ушёл, Феликс  и говорит:
- Вот тебе загадка. По дороге к Храму идёт священник и два негодяя, с пивом в сумке. Кому из них в церковь, а кому в гостиницу?
- Да-а, - удивился я, - всякое в жизни бывает.
Зашли в церковь, спросили воды крещенской. Нам сказали: «На Крещение и нужно было приходить. Роздали всю».
Пришли к Забелину, он тоже не ходил.
- Ну, хочешь, убей меня. - Плакал Веня. - Ноги отнялись. Не то, что за водой в церковь, в магазин за пивом сходить не мог. Чуть ночью не умер, сердце останавливалось.
Ну, что тут поделаешь? Нет, так нет. Подлечили мы Веню. Пиво из банок выпили, а туда, налили воду из-под крана.
Пришёл домой, жена весёлая. Только что от соседа вернулась, ещё позёвывала.
- Опять пьяный? Ну, хоть воду принёс. - Миролюбиво сказала она, вынимая банки из сумки.
Через  неделю вода протухла.
- Ну, вот, - ругалась жена, - а уверяли,   стоит вечно.
Мне было стыдно, хотел открыться. Но, передумал. Что, бабе, говорить? Разве  войдёт в положение? Разве поймёт мужские проблемы? Я промолчал.
Прости меня, Господи, грешного раба твоего.

1995 г.


На краю бездны

Субботний день у доцента кафедры молекулярной биологии, Андрея Андреевича Берендеева, выдался тяжёлым. С его женой Викторией происходило что-то неладное. На вопросы супруга не отвечала, ушла в себя. Он наблюдал за ней, понимая, что она на что-то страшное решилась, на какой-то роковой для их супружества шаг. Но как удержать её от намечающейся измены, он не знал. Все его действия сводились к тому, что он сидел на кухне за столом, безвольно положив перед собой руки или ходил за женой хвостиком по квартире, наблюдая за её манипуляциями. А Вика тщательно готовилась и характер её приготовлений не оставлял никаких сомнений, что она собирается идти к любовнику. Сказала, что едет к сестре. Договорилась приехать к ней вечером и остаться у неё на ночь. У той сложная ситуация, надо её поддержать, побыть с ней. «Как бы руки на себя не наложила». Андрей Андреевич был не ребёнок и всё понимал. И что это за сестра, неизвестно откуда вдруг взявшаяся, и кто там кого, на самом деле, за что будет держать.
Утром жена как следует, помылась душистым мылом, помыла голову. Побрила ноги, «мышки», интимные места. Ближе к вечеру сделала очистительную клизму. Ходила по квартире возбуждённая, мысленно находясь уже там, в объятиях прелюбодея. 
Пошла в комнату сына, находящегося у бабушки, «штукатуриться», там светлей. Берендеев отговаривал её ехать, принялся даже грозить. Не обращая внимания на его угрозы, Виктория, знай своё, накладывала тени на веки, красила тушью ресницы, подводила бровки специальным карандашом. Брови у неё были светлые, делала поярче.
Стала наряжаться. Достала новый комплект гипюрового нижнего белья, - трусики и бюстгальтер. Пояс для чулок. Специальные чулки, крепящиеся на поясе. Надела облегающее шёлковое платье красного цвета. Попросила мужа застегнуть молнию на спине. Принялась надевать украшения. Серьги, нитку жемчуга, кольца.
От украшательства её отвлёк звонок. Вика с телефоном ушла в их с мужем комнату и приглушённо кому-то сказала: «Потерпи чуть-чуть, уже еду». Обувшись в туфли на высоком каблуке, накинув плащ, она перед выходом принялась красить губы. Как бы между прочим, с фальшивой заботой в голосе, заговорила о сыне.
- Димка, вон, совсем отбился от рук, - сказала она.
- Ну и что ты предлагаешь с ним делать? - вяло поинтересовался Андрей Андреевич.
- Не знаю. Кто у нас мужик в доме, я или ты? Возьми ремень, выпори.
- Меня никогда не пороли и я не стану. Может, это даже и к лучшему, что сын растёт хулиганом. Время сейчас такое, - парень должен уметь за себя постоять. Это лучше, чем быть тихоней и мямлей, вроде его сверстника, соседского Миши. Один раз этот Михаил ослушался мать, пропустил урок музыки, на горке покатался. Так она на него кричала и как только не обзывала. И подлецом, и подонком. До истерики довела пацана. И всё это при соседях, при посторонних людях. Я тогда не выдержал, сказал: «Что ж ты, Роза, делаешь! Он же вырастет, даже хоронить тебя не станет, твой труп на растерзание бродячим собакам швырнёт». Только после этих слов моих опомнилась. А если разобраться, за что Димку ругать? Я в его возрасте такие поступки совершал, за которые теперь самому стыдно. Даже в церкви на исповеди священнику про них не рассказывал.
- Потом расскажешь, я уже опаздываю, побегу, - пытаясь вставить ключ в дверь, скороговоркой стала объясняться Вика.
- Побежишь, - каким-то другим, низким и незнакомым Виктории голосом заговорил вдруг Берендеев. - И ни я, ни кто другой уже не сможет тебя остановить. Но прошу на минуту задержаться и выслушать меня. Я должен что-то важное тебе сказать. Потом иди куда хочешь, к вымышленной сестре, к любовнику, к чёрту лысому.
Виктория вздрогнула и посмотрела на мужа по-новому.
- Потом нельзя это сказать? - каким-то жалобным, просящим голосом залепетала она.
- Нет, - всё тем же замогильным басом продолжал муж. - Потом я сказать этого тебе уже не смогу.
- Хорошо. Только коротко.
Прямо в плаще, демонстративно поглядывая на наручные часы, она прошла следом за Берендеевым на кухню и села на краешек табурета. 
- Только ты не смейся, - начал Андрей Андреевич. - Я расскажу тебе про те случаи из своей жизни, за которые мне до сих пор, мягко говоря, стыдно. Это будут детские поступки. Хоть и злые, но детские. Наберись терпенья, выслушай. Мне необходимо это кому-то рассказать. Так вот. Помню, было мне тогда лет восемь, отправила меня мамка в соседнюю деревню за молоком. Мы брали по шесть литров у тёти Гали. Дорога не близкая, три километра. Сломал я себе большую хворостину, иду по пыльной дороге, размахиваю ей. А лето выдалось засушливое. Взрослые все уши прожужжали: «Нет дождей, не жди хорошего урожая». И уже входя в деревню, в канаве у дороги, в луже я заметил жабу. А у нас, у мальчишек-подростков, было в ходу распространённое заблужденье, что если убить лягушку, то дождь пойдёт. И стал я жабу своим прутом стегать. Делал это до тех пор, пока не забил её насмерть. И с чувством выполненного долга, ожидая скорого дождя, пошёл за молоком. Никакой дождь, разумеется, после этого не пошёл. Да я и сам тогда слабо во все эти приметы верил. Но в качестве оправдания это всё в голове держал. Дескать, доброе дело осуществил. А на самом деле самоутверждался. В том же году отправили меня в пионерский лагерь. Поймали мальчишки и посадили в стеклянную банку мышонка. Спать по ночам он нам не давал, грыз под полом кусок сахара. И тут тоже я отличился, предложил налить в банку воды, утопить его. Мальчишки вообще безжалостный народ. Сказал - сделали. Налили воду в банку. А мышонок плавает, не тонет. Опять же, я проявил смекалку. Накрыл банку крышкой с пробитым отверстием и через эту дырку долил в ёмкость воды. Мой лучший друг Борька, предлагал мышонка отпустить, так его подняли на смех, девчонкой обозвали. Милосердие в мальчишеской среде не ценится. Короче долил я воды через отверстие в крышке, мышонок захлебнулся и опустился на дно. Штука в том, что это был непростой мышонок. Встречаются взрослые люди с глазами пустыми, смотрящими в разные стороны, как плохо пришитые пуговицы. А бывают крохотные птички и маленькие мышки с осмысленным, личностным взглядом. Так вот, тот мышонок был из таких. Когда мы ещё не налили воды в банку, он сидел на её дне и смотрел на нас пристально, изучающе, всепонимающе. И пристальнее всех смотрел на меня. И было в этом его взгляде что-то, не могу передать словами. Короче, этот взгляд, эти его глаза, до сих пор меня мучают в кошмарах. Как и запоротая мною на пыльной дороге лягушка. Ещё был случай. Осень холодная, слякоть. А в нашем дворе появился котик серенький, ласковый, добродушный. Видимо, был домашний, на руки легко шёл. Не знаю, что в мою голову взбрело, посадил я его в металлическое строительное сооружение, находившееся на улице в нашем дворе и накрыл тяжёлой крышкой. Задохнуться он там не мог, но не мог и самостоятельно выбраться. И у меня в голове мысль была. Пусть умрёт, хочу посмотреть на его скелетик. Такие вот думы безумные тогда в голове моей роились. Весь день я с друзьями провёл, а вечером всё-таки жалко котика стало, я его выпустил. А сейчас представляю, как кот там целый день сидел и места себе не нахожу. И вот, наверное, последнее. О предвзятости много говорят. Я её испытал на собственной шкуре. У нас в школе учителя сразу определяли, кто у них отличник, кто хорошист, кто троечник, кто двоечник. И из категории в категорию не перепрыгнешь. Но вот пришла к нам в школу новая учительница по географии, до этого работавшая в РАНО. Ольга Ивановна её звали. Умная, строгая и справедливая. Стала спрашивать сначала отличниц. Тех девочек, у которых в журнале одни «пятёрки». А те и двух слов связать не могут, не способны выразить ни одной своей мысли. А пятёрки-то им ставили не за знания, а за то, что не только в праздники, но и в будни, они ходили в белых фартучках и бухгалтерских налокотниках. Да с собачьей преданностью смотрели учителям в глаза. Сказать по совести, в школе нас ничему не учили. Не было у школы такой задачи. Ольга Ивановна спросила меня заданный урок, я ответил. Говорил спокойно, правильно, без всяких там «бэ» и «мэ». И учительница географии меня полюбила. Предлагала посодействовать моему переводу в спецшколу для одарённых детей. Но я не знал тогда, зачем мне нужно учиться. Не понимал, какая может быть мне от учения польза, не видел жизненных перспектив. Поблагодарил Ольгу Ивановну и отказался. Она огорчилась, сказала: «как знаешь». Но любить и отличать меня не перестала. Любовь её была «слепая», то есть она не видела во мне плохого. Вот тому наглядный пример. Она дала нам задание на дом, раскрасить контурные карты. Я поленился это сделать дома, думал, успею разрисовать в школе на большой перемене. Но как назло, первый урок математики, - заболела математичка, - заменили географией.  И вопрос с домашним заданием приходилось решать за считанные минуты. Я взял контурные карты у своего друга, Паши Коломийцева. Нужные страны на африканском континенте у него были аккуратно раскрашены цветными фломастерами. Я, торопясь и озираясь, на коленке, за пять минут заштриховал у себя те же государства, шариковой ручкой и простым карандашом. Причём было заметно, что сделано всё неряшливо, наспех. И что же ты думаешь? Ольга Ивановна за эту халтуру поставила мне «пять», а Коломийцеву, за его красоту «троечку». Пашка, надо сказать, в отличие от меня, прилежно учился, старался не огорчать родителей плохими оценками и ниже «четвёрки» у него оценок не было. А тут такое. Такая вопиющая несправедливость. Он набрался мужества и после урока подошёл к учительнице и поинтересовался, за что ему поставили «три». Ольга Ивановна возмутилась его наглостью и с вызовом в голосе ответила: «Хочешь откровенно, Коломийцев? Скажу. Тройку я поставила тебе потому, что ты все свои контурные карты срисовал у Берендеева». И Павлик сник, не сказал ни слова. И весь класс, знающий правду, «набрал в рот воды». А хуже всего то, что и я промолчал. И это до сих пор мне не даёт покоя.
Если взрослыми глазами смотреть на всё то, что я тебе рассказал, это кажется небольшими преступлениями. К тому же за давностью лет, можно было бы их забыть или простить себе самому. Но отчего-то не забывается и не прощается. Вот рассказал тебе, облегчил душу и как-то спокойнее стало.
- А я тебе всегда говорила, разговаривай со мной.
Сначала Виктория слушала мужа рассеянно, притворно зевая, даже звук его голоса её раздражал. Но потом незаметно погрузилась в повествование и внимала, уже не в состоянии оторваться.
Она не заметила, как сняла с себя плащ, серёжки с кольцами и села к Андрею Андреевичу на колени. Как унёс он её в спальню и там случилось то, чего давно уже в их супружеской жизни не было.
Из забытья Викторию вывел настойчивый телефонный звонок.
- Кто? - сонным, счастливым голосом поинтересовалась она, - Ах, это вы Николай. Я не приеду. Да мало ли, что обещала. Обстоятельства изменились. И завтра не смогу. И никогда не смогу. И не звоните мне, пожалуйста. Что удержало? Господь Бог удержал меня на краю пропасти. Да много чего случилось. В мою жизнь муж вернулся.
Обращаясь к Андрею Андреевичу, целуя его беспрестанно, Виктория говорила:
- Почему ты раньше со мной не был так откровенен и нежен? Почему никогда не разговаривал так со мной? Спасибо тебе, мой милый. Спасибо, единственный.
- Да за что ты так благодаришь?
- За то, что удержал меня на краю бездны.

28.05.2026 год


На посту

Ночью, на дежурстве,  два инспектора ГИБДД  вели  беседу.
- Сергунь, ты бы лег, поспал, чего зря маешься, - говорил молодому сотруднику старший товарищ.
- Да не могу, на душе тошно. Как похолодало. Смотри, ведь только начало августа, а ощущение такое, будто завтра октябрь.
- Избаловала жара, разнежились, забыли, что в Москве живем, а не в Сочах.
- Коль, а ты заметил, когда жарко было, то по улицам одни красавицы ходили, а как похолодало – ни одной. Словно все они с птицами на юг улетели. Остались одни кривые, горбатые и старые.
- Так ты из-за этого кручинишься?
- Нет. Другое  печалит.
- Ну, расскажи. Отведи душу, полегче станет.
- Да, парень хороший девчонку любил, жениться на ней хотел, а тут вдруг нашелся другой, у которого хрен по колено, и она парня бросила. Ушла с другим, с тем, кто ей до гландов  достать может.
- Этот парень, он что, дружок твой или родственник?
- Да, нет. Совершенно незнакомый парень. Просто, Коль, обидно, что столько зла на земле. Вот живешь с женой душа в душу, а придет тот, у кого хрен по колено, и она тебя бросит.  -  Сергей вдруг горько и безутешно заплакал.
Николай принялся товарища утешать.
- Да, с чего бы ей тебя бросить? - Говорил он. - У тебя что, очень уж маленький?
- Да, нет, не очень, - утирая слезы и всхлипывая, отвечал Сергей, - я линейкой замерял, двадцать сантиметров.
Николай засмеялся.
- Тебе, Сергунь, бояться нечего. Если и уйдет к другому, то не по этой причине.
- За другое я спокоен, а вот насчет этого пункта неувязочка. Конечно, у меня не самый маленький, есть люди, у которых еще меньше. Но, все же у меня не по колено. А придет тот, у которого по колено, и жена с ним уйдет. Я же вижу, что у нее гланды чешутся, а мой до гландов не достает.
- А, ты подкати с другого крыльца, тогда точно до гландов достанешь. Может успокоится?
- Николай… Ты, честное слово… Ты, такие вещи говоришь. Если бы не был ты старшим товарищем, я бы тебе за такие слова…
- Ну, тогда и не знаю, что тебе посоветовать, как успокоить. Скажу лишь одно. Живу на свете сорок два года, повидал немало, но ни разу не видел мужика, у которого хрен был бы по колено. Так что можешь спать спокойно.
- Ты не видел, а Любка Сидорова, подруга жены, видела. Точнее слышала. Она на хлебзаводе работает, и у них там какой-то Ваня Людоведов или Людоедов трудится. Так вот, мужики там смеются над ним, говорят, что он даже под душем трусов с себя не снимает, опасаясь насмешек. Жена, как услышала про этого Людоведова - Людоедова, все к Любке и пристает: «Познакомь меня с ним». И вот, сейчас я на дежурстве, а она, глядишь, с этим Ваней чешется. А уж после такого Вани, какой я ей муж? Одна эмблема, одно название.
- Ну, тут я и не знаю, что тебе сказать. Одна надежда на то, что к нему уже очередь выстроилась. Да, на совесть твоей жены, которая, может быть, просто и не захочет тебе  подлянку  устроить.
- Она,  может и не захотеть сделать подлянку, и винить себя всю жизнь потом будет, но в какую-то минуту может не выдержать, и бабья сущность, похотливая, возьмет верх над совестью. Вот чего я боюсь. А потом-то ей, конечно, понравится, и она скажет сама себе: «Зачем совесть,  верность, этот Серега?».
- А у меня, Сергунь, сказать по совести, в стоячем состоянии всего лишь восемь сантиметров, и я не боюсь никакого Вани Людоведова. Потому, что если жене только это и нужно, пусть она тогда берет швабру и засовывает себе промежду ног. Пусть тогда с этой шваброй всю жизнь и живет. А я найду себе такую, которой я, как человек, буду нужен и интересен.
- И то, правда. – Заулыбался Сергей. – Вернусь домой, так жене и скажу.

3.08.2001 г.


На страже добродетели

Борис Евгеньевич Щёткин поссорился с женой и попросил у руководства института, где трудился юристом, предоставить временное жильё. Нашлась комната в коммунальной квартире. Он и этому был рад. Но радость оказалась недолгой. Условия были спартанские. Полы щербатые. В коридоре вонь. Уборная старого образца со сливным бачком под потолком и керамической «грушей» на массивной стальной цепочке. Ванна с отбитой эмалью. Раковина металлическая, крашеная.
Первым попавшимся ему на глаза жильцом оказалась старушка с приятной внешностью, годков восьмидесяти. Представившись Сомовой, она искренно, с располагающей улыбкой, произнесла: «Милости просим в нашу дружную квартиру. Безмерно счастлива». Ушла по длинному коридору в дальнюю комнату и, не успев закрыть за собой дверь, громко добавила: «Ещё одна сволочь на мою голову».
- Не расстраивайтесь, - принялся успокаивать Бориса Евгеньевича вынырнувший из кухни пожилой мужчина в домашней пижаме, шлёпанцах и очках, - на Ефросинью Ефремовну обижаться бессмысленно. Она слабоумная. Никого не слушает. Только сама говорит, всех поучая.
- Воистину неразумными приходим мы в этот мир. И неразумными уходим из него, - изрёк юрист глубокомысленную фразу, пытаясь оправиться от первого удара, полученного в новом жилище.
- Пеньков Аркадий Агафонович, - представился навязчивый человек, - пенсионер, но при этом молодой отец. Вторым браком с девицей Натальей прижил двух симпатичных малышек Маню и Таню. В свободную минутку милости просим к нам в гости. Наша комната слева от вашей. А справа от вас проживает спортсмен, регбист, Виктор Веселовский. Днём его почти никогда не бывает. А ночью... Одним словом, поживёте, войдёте в курс дела.
- Музыку громко слушает? - попробовал догадаться юрист.
- Что-то в этом роде, - ушёл от прямого ответа Аркадий Агафонович.
Комната, в которой предстояло жить Борису Евгеньевичу, не запиралась на ключ. Толкнув дверь, он свободно вошёл. От прежних хозяев остался разложенный диван, шкаф с зеркалом, круглый стол и жёсткий стул без спинки.
«Ну что ж, и на этом спасибо», - мысленно поблагодарил предшественников  новый хозяин, осторожно усаживаясь на стул.
Пришла молодая жена Пенькова, Наталья, принесла новому жильцу подушку, простыню и верблюжье одеяло в пододеяльнике. Следом за ней вошёл сам Пеньков с кружкой, ложкой, пачками чая и сахарного песка.
- Это если ночью чайку захотите, - объяснила Наталья. - Кипяток возьмёте в зелёном чайнике на кухне. А  ужином мы вас накормим.
За вещи и продукты Щёткин поблагодарил, а от ужина наотрез отказался. Сослался на то, что устал и хочет раньше лечь спать, чтобы выспаться.
Пеньковы не настаивали, удалились, закрыв за собой дверь.
«Какие добрые, славные люди», - думал новый жилец, - «Разница в возрасте, но какое взаимопонимание. Заметно, что любят друг друга».
Борису Евгеньевичу в самом деле хотелось спать. Он постелил на диван простынь, разделся, улёгся и, накрывшись верблюжьим одеялом, мгновенно заснул.
Проснулся он от громкого шёпота за стеной. Общались супруги Пеньковы.
- Вспомни, наконец, что у тебя есть дети, - говорил Аркадий Агафонович Наталье. - Если тебе наплевать на меня, то перестань заниматься этим хотя бы из-за будущего наших малюток. Они же всё видят, всё понимают. Что они о матери подумают? Я уж не напоминаю про спасение души. В тартар же летишь, очертя голову. Не только себя, ты всех нас губишь.
Пенькова мужу ничего не отвечала, слышалось какое-то копошение. Наконец комнатная дверь хлопнула, и раздался приглушённый голос главы семейства:
- Ну и пропадай пропадом.
Далее какое-то время в квартире было тихо. Борис Евгеньевич стал снова засыпать, как вдруг в комнате регбиста послышался голос Натальи.
- Ну, что ты хочешь, - оправдываясь, шептала Пенькова, - пока детей уложила, пока выслушала упрёки. Я понимаю, что тебе не хочется всё это знать. Я не оправдываюсь, я объясняю.
До слуха донеслась возня, счастливый женский смех. После чего, без всякого сомнения, Наталья со спортсменом принялась заниматься тем, что её престарелый муж называл «падением в тартар».
«Ну и дела», - только и смог вымолвить Щёткин. Став невольным свидетелем произошедшего, он уже не мог сомкнуть глаз до самого рассвета.
Утром на кухне Пеньков и Веселовский были взаимно вежливы, что вывело Щёткина из себя сильнее, чем всё то, чему он был свидетелем ночью.
«Я давал себе клятву жить не по лжи, - размышлял Борис Евгеньевич, - а как живу? Как муха, вляпался я в эту грязную паутину, из которой не знаю, как выбраться».
Щёткин решил с соседями поговорить. Пеньков в ответ на упрёки ему отвечал:
- Легко быть честным и порядочным за чужой счёт, так сказать, взирая со стороны.
- От мужчины, а тем более от законного супруга многое зависит, - убеждал юрист «рогатого» мужа.
- Бить её прикажете? - умоляюще глядя на тиранящего его собеседника, вопрошал Пеньков.
- Да, - убеждённо говорил Борис Евгеньевич, - Если надо, - бейте. Вы ей муж или посторонний человек? Если не вы, то кто ей мозги вправит? Кто вернёт в рамки приличия? Я только из-за подозрения в измене поссорился с женой и ушёл из дома. А вы... А у вас...
- А у нас дети. И потом, большая разница в возрасте. Я стараюсь входить, как могу, в обстоятельства близкого мне человека.
- Так жить нельзя! Это неприемлемая ситуация!
- Согласен с вами. Но вот, как-то же живём. Я уж притерпелся.
Пеньков, отводя глаза в сторону, устранился от дальнейших объяснений.
«Тряпка», - выругал его про себя Щёткин и пошёл к Виктору Веселовскому.
- Понимаете, она сама пришла, сама лезет, - оправдывался спортсмен, - Что я могу поделать?
- Что значит «сама лезет, сама пришла»? Укажи на дверь, пристыди. Обзови «шлюхой». В конце концов, побей. Она же чужая жена. Супруга соседа, можно сказать, твоего товарища. Если ты человек, уважающий себя, то должен понимать, как смехотворно звучат твои оправдания. Надо быть твёрдым в этих вопросах. А в помощь призвать нравственное начало. Ну, сам посуди, что за разврат завел ты в квартире. Не нимфоманка же Наталья. Значит, ты во всём виноват. Ты склоняешь её к блуду. А животную свою природу мужчина волевой должен усмирять, сдерживать. Так или не так? Так.
Веселовский, подобно Пенькову, отводил глаза в сторону и отмалчивался.
Говоря с обманутым мужем и с обманщиком, Щёткин, как мог, пытался взывать к их совести. Всё было зря. Люди, как показалось юристу, оказались жалкие, ничтожные, порочные.
Попивая чай в комнате у Ефросиньи Ефремовны, Борис Евгеньевич в ответ на её болтовню, которую не слушал, сказал:
- Прав был покойный отец, поровший меня ремнём, говоривший матери пророческие слова: «разговоры не убеждают».
Развязка произошла следующим утром на общей кухне. После того, как обманутый муж с обманщиком обменялись рукопожатиями, Щёткин подскочил к ним и принялся раздавать оплеухи. Он бил по щекам Пенькова и Веселовского, приговаривая:
- Я не стану терпеть вашего лицемерия. Не позволю умножать зло. Я заставлю вас уважать правду.
Тщедушный пенсионер отнёсся к экзекуции безропотно. Но и высокий, широкоплечий, спортсмен, от которого юрист ожидал яростного отпора, воспринял оплеухи как что-то должное, не защищался. Стоял, держа руки по швам, и смиренно сносил побои.
Вечером того же дня в описываемой квартире произошло следующее. Борис Евгеньевич выключил свет и лёг в постель. Довольный собой, решил спокойно поспать. Но тут приятно запахло духами и кто-то, скинув у дивана халат, шмыгнул к нему под одеяло. Это была Наталья. Она взяла руку Щёткина и положила себе между ног. Всё дальнейшее юрист вспоминал, как в тумане. Пенькова страстно, как в последний раз, целовала его лицо. Он ощущал жаркое её дыхание. Слышал её слова, обращённые к нему: «ты мой, ты самый отважный, самый справедливый, мой альфа-самец». Слышал он и свой слабый голос, и свои слова, сказанные Наталье: «Мессалина, блудница, сумасшедшая». Но звучали они не строго, не обличающе, а скорее, поощрительно. Соитие совершилось с той приятной и доверительной лёгкостью, с которой оно происходит у партнёров, давно и хорошо знающих друг друга.
Исчезла Наталья так же быстро, как и появилась. Накинула халатик и скрылась во тьме.
Утром Щёткин вышел на кухню. Пеньков и Веселовский, толкавшиеся у плиты, смотрели на него с состраданием.
Борис Евгеньевич, опустив глаза, только и смог выговорить:
- Простите меня, братцы.

10.05.2024 г.


Наградит и накажет

Анна Макаровна Косова приехала из деревни в город навестить сына Михаила, сноху Наталью и внука Толю. Не виделись двадцать лет.
Сына нашла законченным алкоголиком, сноху - разжиревшей сверх меры толстухой, а внука - дистрофиком, с ног до головы исколотого татуировками. Встали во весь рост проклятые вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?». Стала Анна Макаровна расспрашивать сына, задавать ему эти вопросы.
- Сразу после свадьбы и рождения Толика, - принялся рассказывать Михаил, - Наташка принялась много есть. Бывало, купит батон белого хлеба, отмахнёт от него горбушки с мякотью, посолит и в рот. От целого батона остаётся одна десятая. В своё оправдание говорила: «Когда хлеб свежий, горбушки такие вкусные. Не могу удержаться». Затем супруга принялась каждый день после работы приносить и съедать единолично торт «Сказка». Торт вроде и маленький, но ведь каждый день. Дальше - больше, в прямом смысле слова. Стала огромные торты покупать с той оговоркой, что не хочет ежедневно в кондитерскую заходить. Дескать, такого «сокровища» на четыре дня хватит. Так она говорила. Но съедала весь торт за один присест и ещё бежала в кондитерскую за добавкой, за тортом «Сказка». Объясняла: «Ночью захочется сладкого, а у меня ничего нет». Анатолий то цветок клевера на ноге наколет, то ночного мотылька на руке. Потом и вовсе вошёл во вкус, каждый день новая картинка. Так всё тело и покрылось татуировками. Мать торты кушает, за сыном не смотрит, предоставлен сам себе. Я на нервной почве стал «закладывать за воротник». Что делать, ума не приложу.
«Без причин такого не бывает», - размышляла Анна Макаровна, - «надо сноху расспросить». И расспросила.
- Сразу после замужества и рождения Толика, - оправдывалась Наталья, - ваш сын Михаил принялся попивать. Сначала с друзьями, затем со случайными знакомыми, в последнее время один. Сперва пил пиво, вино, изредка водку. Потом только водку. Сейчас перешёл на спирт. Начиналось всё с малого. После работы «раздавит четвертиночку» и успокоится. Но с неё не упьёшься, перешёл на «поллитру». А затем ещё и за «четвертинкой» бегал три раза в ночной магазин, чтобы добавить. Теперь ездит к какому-то заводу, у охранников спирт целыми канистрами покупает, разводит и пьёт. Сын весь синий от наколок, в уши и ноздри кольца вдел. А ему и дела нет. Я на нервной почве всё что под руку попадётся стала есть, вон, меня как разнесло. Чем всё это закончится, одному только богу известно.
«Кто тут прав, кто виноват?», - призадумалась Анна Макаровна, - «Надо выслушать мнение Толика».
- Сколько помню себя, - говорил внук, - отец пьёт, мать всё что под руку попадётся в рот кладёт. Я благодарен предкам за то, что не били, не ругали, всё позволяли. Я видел, что им нелегко, но никогда они на мне зло не срывали. Я люблю родителей и принимаю их такими, какие они есть. А они у меня славные. У сверстников родичи в меру пьют и в еде соблюдают меру, но кричат, а случается и поколачивают. Вымещая на детях промахи и ошибки неудавшейся жизни. Мои не такие. Они у меня, конечно, тоже неудачники, но неудачники мирные. За что им большое спасибо. И ты, бабуля, их не ругай, они не виноваты в том, что такие. Время - наш мудрый судья, расставит всё по местам: наградит и накажет. Езжай к себе в деревню, за нас не переживай.
Анна Макаровна собрала вещички и, не прощаясь со снохой и сыном, в то время, когда они были  на работе, уехала.
Проклятых вопросов не разрешила, да может, оно и к лучшему.

19.08.2024 год


Наивный

Душно летом в Москве. Все, у кого появляется свободная минута, стараются искупаться. Окунуть  разомлевшее на жаре тело в прохладную воду.
Так встретились на берегу Москва - реки три холостяка, Иван, Пётр и Василий. Искупались, выпили, а затем, как-то само собой, затеялся разговор. Из тех, что зовётся беседой по душам. О чём в таких случаях говорят  мужчины?  О женщинах.
- Если бы я поймал золотую рыбку, как дурак-Емеля из  сказки, - стал говорить, захмелевший Иван. -  Я бы щуке так и сказал: хочу сам себе выбрать жену, работу, и смерть.
Сделаешь, по-моему, отпущу. Не сделаешь, переломлю хребет и в уху. Она бы,  думаю, согласилась. Какая ей, в сущности, разница.
И попросил бы я жену в возрасте, опытную. Умеющую, в постели, всё. Что бы даже за меня могла мою работу выполнять.  Умеющую готовить, хорошо и разнообразно. Разбирающуюся в кухнях, всех стран. Захотелось, например, закусить  мексиканским блюдом  -  пожалуйста.
А ещё хочу, чтобы рукодельницей была. Свитер зимний и вязанные шерстяные носки нужны. И, чтобы стирала, посуду мыла, пол подметала. И всё это делала с песнями.
За детишками чтобы смотрела, но, прежде всего, разумеется, чтобы меня, мужа своего, ублажала. Хочу, например, выпить. Она почувствовала это, и бегом в магазин, без лишних вопросов.
Весёлую хочу и, чтобы много родни было. Люблю шумные семейные застолья: то у брата свадьба, то у дядьки похороны. Нет ничего приятнее, чем сидеть за столом в семейном кругу. Да, да. Главное, чтобы весёлая была. Красивая,  не нужна, с лица воду не пить. К любой красавице привыкнешь и красоту замечать перестанешь. Верность её мне тоже не к чему. Понравился, кто на стороне - иди, гуляй, сворачивай «налево». С тем  условием, чтобы не знал.
Само собой, должна иметь квартиру, машину, много денег для моего содержания, тёплый гараж с погребом, и конечно дачу с садовым участком на берегу широкой реки. Чтобы выйти, так вот, позагорать, поговорить с мужиками.
На этом мои требования по первому, женскому, вопросу заканчиваются.  Вторым пунктом. Следующим, жизнеобеспечивающим для щуки, условием, является моё трудоустройство. Она должна будет предоставить  работу, какую я скажу. А заказ будет такой. По щучьему велению по моему хотению сделай щука так, чтобы на любом производстве, где бы не работал, ко мне не приставали. Пусть платят мало, пусть  ничего не платят, но чтоб не лезли с претензиями.
У меня жена всё умеет, все делает. В конце  концов, она богата, а это значит - всё будет хорошо. И теперь третий пункт. Самый важный и ответственный. Да. Это - смерть. Умереть хочу на миру. Будет не так страшно. Такую же смерть хочу, как у Степана Разина.
- Так его же четвертовали, - не выдержав, влез Пётр. - Отрубили руки, ноги, голову.
- Да? Это ж боль, какая адская. Тогда не надо четвертовать. Слышишь, щука, - сказал  Иван, глядя в сторону реки, - я последнее пожелание переиграю. Хочу лечь, уснуть - и всё. Темнота, пустота. Уснуть и не проснуться, по-русски говоря.
Вот все мои желания. Не нужно берегов кисельных и рек молочных. Родина - с тобой навеки! Теперь вы узнали, что я за птица. Давайте, ваша очередь рассказывать философию своей жизни.
- Если можно было бы выбирать жену, работу и смерть, - вступил в разговор Пётр, - то я сделал бы свой выбор. И был бы мой выбор отличным от вашего. Женился бы на молодой, бедной сироте. Возраст, опытность, конечно, имеют свои преимущества, но молодость, свежесть. Они настолько притягательны. За что мы любим молодых?
- Я не люблю, - огрызнулся  Иван.
- Простите, не точно выразился, - поправился Пётр. - Хотел сказать, за что мне они дороги. Да, за то, что из их глаз ещё не выветрилась сумасшедшая жажда жизни. За то, что жив ещё интерес ко всему окружающему. Рядом с ними  и самому полнокровно жить хочется,  становишься легче и моложе. И пусть не умеет готовить, это было бы даже забавно. Ведь какое удовольствие обучать юную, неопытную жену варить борщ. Сколько в этом прелести. Это не говоря обо всём другом, во сто крат более приятном. Разве есть в природе взаимоотношений полов что-то большее, нежели возможность стать для юной, входящей во взрослую жизнь девушки, первым мужчиной. Как стал этим первым мужчиной  Адам для  Евы.
- Давай не так высокопарно, - поправил Иван.
- Сбили вы меня с высокой ноты. Не знаю, что теперь и говорить.
- Вот я и не пойму. Какие, могут быть высокие ноты, раз ты на бедной сироте жениться хочешь?
- А-а, это я охотно объясню. Понимаете, бедная  во всём от вас зависима. А, это на самом деле, очень большой плюс в семейной жизни. Может быть она и  хотела бы взбрыкнуть, показать по молодости характер, а вы   ограничите  в средствах, и это её сразу охладит. Хорошая плеть всегда необходима резвой кобылке.
Сиротство вас задело? Ну, что же я и это поясню. Сироте, понимаете ли, надеяться не на кого. После брака стану  ей и мужем и родителями в одном лице. Случись что, не побежит плакаться - не к кому. И ещё такой  момент. Смотришь, иной раз, стоят рядом мамаша и дочь, похожие как две капли воды. Только то их и отличает, что дочь юная, цветущая, а мать седая и в морщинах. И тут волей  неволей переносишь на юное лицо дочери морщины матери. Мысли сами в голову лезут: «А ведь и она такой дряхлой станет. Пусть  через двадцать лет, а вдруг через два года - как знать». И сразу к такой девушке, как бы ни была  хороша, интерес  пропадает.
А сирота, она и есть сирота. Её не с кем сравнивать - одна на земле, одинёшенька. Что может быть прекраснее юной, бедной, красивой жены? Это предел  мечтаний! С лица  говорите воды не пить. Очень может быть, что вы правы, но я предпочёл бы вести рядом с собой красавицу, а не корягу какую - ни будь.
А работа пусть будет любая. Пусть даже самая грязная и тяжёлая, лишь бы хорошо за неё платили. Конечно, была бы щука из сказки, что, к сожалению не реально. Попросил бы у неё такую, чтобы время и силы не отнимала, и в то же время была бы высокооплачиваемой. Всё из тех же, всем  понятных, соображений. То есть для того, что бы все силы и всё своё свободное время тратить на молодую жену.
Умирать - не хочу. Ни на людях, ни во сне. Хотел бы жить вечно. Но, коль скоро  вечно невозможно, хочу жить годиков до ста. Буду цепляться за жизнь из последних сил, а отрадой мне  в старости и болезнях будут внуки и правнуки. Красивые, молодые, полные сил. 
Пришла очередь говорить Василию, он был краток. 
- Смерти – нет. Я это знаю. Работу  мне желать нечего. Лучше той, что имею - не найти. А жениться хочу по любви. А богатая или бедная, красивая или не слишком, юная или опытная  -  всё это второстепенно.
Иван с Петром подняли Василия на смех. 
- Наивный! - Кричали они. - Любовь только в книгах бывает. Работаешь кем?
- Пишу эти книги, - тихо ответил  Василий.

30.06.1999 г.


Напутствие юношеству

Учительская и врачебная профессии однообразны, они притупляют творческие способности человека. Работал в нашей районной поликлинике терапевтом немолодой уже человек, Снежинкин Абрам Рувимович. У него был красивый лирический баритон. Он, подражая Георгу Отсу, хорошо пел арию Мистера Икса, из одноимённой оперетты. Но ведь вокалом надо постоянно заниматься, тренировать голос. А тут текучка, больные идут косяком, как минтай на нерест. Сделает врач перерыв, запрёт кабинет и голосит, забывая о времени. К нему уже не только больные, но и заведующий поликлиники ломится. А Абрам Рувимович всё поёт, не слыша стука, не замечая того, что дверь кабинета с петель снимают. Не мог он не петь, - что тут поделать. Его талант и голос наружу просились.
Теперь Снежинкин поёт в переходе под Можайским шоссе. Всё бы хорошо, да одна беда, - бомжи его к водке приобщили, стал неумеренно потреблять горькую. А всё по причине детской обиды на родителей, что после музыкальной школы не отдали его в консерваторию.
Примерно такая же история и с учителем математики нашей средней школы, в которой я учился, Горячкиным Юлианом Ксенофонтовичем. Он на своих уроках перед нами, учениками, венгерскую цыганочку отплясывал. Запрёт класс на ключ, натянет сапожки яловые с каблучками, подбитыми металлическими подковками, включит магнитофон и отжаривает. Тоже закончил переходом.
Вот что бывает с людьми, пошедшими не своей дорогой.


Настоящий мужик

Хотите, расскажу историю о настоящей, нелицемерной, любви? Слушайте.
Это было давно, когда водка была личным врагом, стоявшем на пороге во взрослую жизнь. С врагом, как известно, необходимо  бороться. Водку надо было пить.
Да, да. Именно, надо. Надо было её побеждать. Она казалась отравой, чем-то средним между цианистым калием и серной кислотой, но всё моё окружение, настоящие мужики,  её потребляли. А следовательно, тот, кто хотел, что бы его считали товарищем, а не изгоем, должен был соответствовать.
И я её пил. Выпью, через силу, чуть-чуть, так что бы только был запах, и скорее бегу к приятелям, хвастаться: «Простите, выпил с мужиками. Так как в общем-то, и сам мужик и почему бы нам, мужикам, не выпить».
И очень старался, при этом, дышать на собеседников. Что бы те, учуяв спиртные пары,  зауважали. Так поступал не я один, то же самое делали все мои сверстники.
Все, кроме Сашки Парфёнова. С удивлением замечал я, что он никогда не хвалился, когда выпивал. И, даже наоборот, всячески старался это скрывать. Что бы сбить запах, заедал водку жаренными семечками, зажёвывал лавровым листом, холодком, просил понюхать не ощущается ли душёк.
Его, не характерное, для сверстника, поведение меня настораживало.
«Дурак, что ты делаешь? - думал я, - ведь если от тебя товарищи услышат запашок, ты только поднимешься в их глазах».
Его, как оказалось, это менее всего занимало. Теперь-то, по прошествии многих лет, я понимаю, что он был влюблён. Не притворно, как я, бегавший да  похвалявшийся всем: «Я выпил! Смотрите на меня!», а по-настоящему. Когда о чувствах  помалкивают.
Чувства, со временем перешли в привязанность. Привязанность в болезнь. В данный момент, Сашка опустившийся тип. Алкоголик, с синим опухшим лицом, который стоит у магазина и просит мелочь. Приятели, сумевшие завязать, из тех, что остались в живых, стараются побыстрее откупиться и пройти мимо.
А тогда, в юности, всё было иначе. Тогда я считал его, самым что ни на есть, настоящим мужиком. Чуть ли не чемпионом мира.


Нафталиныч наставляет

Дедушку Семёна Севрюгина звали Гавриилом Нафталиевичем Туркиным. Внук, обращаясь к предку, фамильярно называл его Нафталинычем, тот не обижался.
Был семейный праздник, торжество. Гавриилу Нафталиевичу исполнилось семьдесят лет. Гости ели, пили, наконец, вышли из-за стола размять ноги, покурить. В комнате остались внук и дедушка. Внук спросил:
- Нафталиныч, сколько у тебя к моим годам было женщин?
- А сколько тебе лет?
- Двадцать пять.
- Хороший возраст. Помню себя молодым. Ну, если не врать и не прибавлять, думаю, принцесс двадцать наберётся.
- А у меня их уже тридцать, - похвастался Севрюгин.
- Молодец. Расскажи, старику, где сегодня знакомятся. Каким макаром ты клинья к ним подбиваешь. Мне это интересно.
- Да как тебе поделикатней сказать. Я, если честно, с ними не знакомлюсь. Хожу за услугами исключительно к проституткам.
 Гавриил Нафталиевич сначала засмеялся, а потом посерьёзнел и с сочувствием посмотрел на внука.
- Ты мне правду сказал?
- А что?
- Да вроде ты молод, здоров, красив. Объясни мне, зачем ты к ним ходишь?
- Удобно, без хлопот. Заплатил - получил своё. И никаких обязательств.
- А ты и в самом деле получаешь то, чего хочешь? Я имею в виду - испытываешь радость, наслаждение, в приподнятом настроении уходишь от них? Только не спеши с ответом, сначала подумай.
- И думать нечего. Никакого наслаждения я не получаю, всё как раз наоборот. Они все какие-то ненормальные. Вместо того, чтобы радоваться, что к ним пришёл загорелый, накачанный парень, раскинут ноги и всё. Объясни мне, почему это так? Я молод, красив, тело, как у Аполлона. Да я ещё и деньги им немалые плачу. А они всё это не ценят, не замечают. Лежат, как брёвна. Ненормальные.
- Это ты ненормальный. А они-то, Сёма, нормальные. Эта их работа - за деньги ноги раскидывать. А ты, что же, от них ещё и любви хотел? Любовь за деньги не купишь. Ты одно пойми. Они тебя в душе презирают и ненавидят.
- Это за что же?
- Как за что? Сам говоришь, молодой, красивый, тело, как у Аполлона и как старый импотент, приходишь к ним за деньги их тело покупать. Они считают тебя идиотом. Да собственно, идиотом ты и являешься. Я в твои годы не был красавцем, но за мной девки сами бегали, выбирай любую. Что-то у тебя, мой дорогой, с головой непорядок. Ты мне признайся, как на духу, зачем к проституткам ходишь? Тебе что, нормальных девушек не хватает?
- Что значит «нормальных»? С ними надо знакомиться, встречаться, провожать до дома, расставаться. В кафе-рестораны водить, кормить-поить, прежде, чем она позволит, нормальная-то.
- Всё это миф. Но если даже и так, как ты говоришь - то и это хорошо. Это же всё наслаждение. А если тебе здесь и сейчас надо, на это у тебя есть правая или левая рука. Пойми, ведь постепенность - самое приятное в общении со слабым полом. Это же прелесть что такое, когда ты к девушке идёшь издалека и шаг за шагом всё ближе подходишь. Узнаёшь её, разговариваешь с ней. Вместе на речке купаетесь, на льду катаетесь, ходите в театр, кино, на выставку. На речке ты ей свою прекрасную фигуру покажешь и её хорошенько рассмотришь. Это ж радость какая, когда всё идёт своим чередом. Сначала ты от бесед, от общения с ней, удовольствие получаешь. Затем от взглядов, которые задерживаются на её лице, волосах, бездонных, манящих, глазах. Потом от случайных прикосновений. И вот он - первый поцелуй. Затем второй, третий. И уж в самом конце отношений постель, горячее дыхание, вы сливаетесь в одно целое. А ты общение с девушкой начинаешь с конца. Да ещё и с какой девушкой! Которую до тебя сто человек мучило. У неё были и хромые, и косые, и с бельмом, и без ноги, и с ожирением, и с запахом могилы изо рта. Она после таких визитёров весь род мужской ненавидит. И тут являешься ты и предъявляешь свои претензии. Почему не рада, я же красив, молод и к тому же деньги заплатил? Опомнись! Возьмись за ум. Начни думать, размышлять. Хочешь, чтобы тебя любили, сначала сам научись любить. И прежде всего, любить себя. А ты себя не любишь.
- Себя-то я люблю.
- Врёшь! Любил бы, не ходил по девкам, а совершенствовался. Держал бы в руках не только гири, но и книги. Интересовался бы различными вопросами. Почему солнце всходит на востоке, а заходит на западе? И так далее. А ты только железо тягаешь, да полагаешься на деньги. Деньги - вещь в быту необходимая, вот только главного на них не купить.
- А что главное?
- Молодец. Стал уже проявлять любознательность. Хвалю.
- Так что же главное?
- Главное - любовь, дружба. Давай, просыпайся от спячки, учись любить, дружить. В школе алгебру учил? И вне школы учиться надо. Научись в девушке видеть не только лицо, плечи, грудь и ноги, а ещё и человека со своим внутренним миром. И всё тогда у тебя наладится.
- С проститутками просто. А если не к ним, то как? Где знакомиться?
- Господи, да где угодно. Я в твои годы в один день по десять знакомств заводил. Были курьёзные случаи. Помню, купил бутылку водки, в одиннадцать часов тогда водку продавали. Где опохмелиться молодому, интеллигентному человеку? Не в подворотне же стоять и пить. Пошёл в кинотеатр на детские мультфильмы. Выпил двести грамм, пришёл в себя, огляделся. Рядом, через одно кресло от меня, сидит приличного вида молоденькая девушка. Подсел к ней, познакомился. Нина Басова, но просила называть её Лялей. Спрашиваю: «Одна на мультики пришла?», - «С сыном. Он к сверстникам убежал. Они на пол перед первым рядом ложатся и смотрят на экран лёжа. Вот я и осталась одна», - «Уже не одна. Выпьешь?», - «Не буду. Муж учует, спросит с кем пила? Врать лишний раз придётся. Зачем?», - «Как знаешь». Разговорились, нашли общие темы для разговора, стали целоваться, затем встречаться. Потом ещё был случай. Воду у нас в доме часто отключали. Я обыкновенно ходил к роднику в овраг. Перед этим, от ледяной родниковой воды у меня там банка пятилитровая лопнула. Но это к делу не относится. В этот раз сестра позвонила коллеге по работе, Галине Гущиной, она жила на соседней улице. Я взял два эмалированных ведра по двенадцать литров и к ней, за водой. Да так полгода у Галки, безвылазно, и прожил. К готовому к встрече с женщиной мужчине сама жизнь толкает женщин, готовых ему отдаться. И эти двадцать были не какие-нибудь там кикиморы, как тебе может показаться. Все были умные, красивые, прекрасные.
- Чего же не женился, не жил с ними, бежал от одной к другой?
- Из-за своего дурного характера. Но разговор-то у нас не про мой характер, а про женщин, к которым ты не в состоянии подойти. Возьмём даже тех проституток, с которыми ты был. Ты попробовал бы с ними не только «спать», но ещё и говорить, поверять им свою душу. Мечтать вместе с ними. Не устану повторять, что ты обкрадываешь себя, сводя своё общение с женщинами только к постели. Да и удовольствия от такого соития, по твоим же словам, никакого. Ещё раз скажу - опомнись! Возьми себя в руки, займись собой. Сумел же ты накачать пресс, мышцы шеи, бицепсы, трицепсы. Неужели не сможешь повысить культурный уровень? Кстати, с этого и начни, с просьбы. Знакомясь с девушкой, понравившейся тебе, так и скажи: «Мышцы я накачал, а во всём остальном я полный ноль. Поспособствуйте, помогите. Клянусь стать послушным учеником. Готов служить для вас во всём, даже на самых последних ролях. Только не отказывайте сразу, испытайте меня. Возможно, я не совсем безнадёжен». И смотришь, тебя всему научат и образуют. Бог противится гордым, и женщины не переносят зазнайства. Смирись, стань кротким, сделайся слугой для той, кто тебе нравится. И тогда она сделает тебя королём. И у тебя будет «мёд» в постели, а не горечь разочарования. Когда и духовно, и умственно, и физически гармонично разовьёшься - от женщин отбоя не будет. Будут бегать за тобой по улице, как за знаменитым артистом бегают почитательницы его таланта. Все проблемы уйдут. А то, столько денег потратил. И на что? Чтобы загнать себя в уныние и возненавидеть женщин. Ты их полюби, и они тебе ответят взаимностью. А для этого полюби себя. Это значит трезво оценить, что тебе нужно для совершенства и заняться этим. Всё у тебя получится.

1.07.2025 год


Наша Нюра

Когда я слышу термин «агент влияния», я вспоминаю соседку по коммунальной квартире Нюру Козявкину. Женщину общительную, но при этом страшную сплетницу. Попьёт с тёщей чаёк на кухне, услышит что-то краем уха, извратит смысл услышанного и разнесёт чепуху по округе.
Приведу лишь два примера, две вопиющие сплетни из бесчисленного множества, разлетевшихся и овладевших умами легковерных сограждан.
Помнится, учил дочь-школьницу правописанию. Втолковывал простую и понятную формулу для запоминания: «Надеть одежду, но одеть Надежду». Казалось бы, что из этого может извлечь постороннее ухо и какое извращенье придать этим простым и ясным словам. Но Нюру не проведёшь, она услышала в этих словах многое, если не всё. И тотчас расшифровала их тайный смысл. Ей стало понятно, что именно я одеваю продавщицу Надю Попову из «Горбатого» магазина. А та, стало быть, за нарядные шмотки дала мне надежду на интим. Нюра в своих догадках пошла ещё дальше и свела всё к формуле - одевает, значит, уже спит. И эту новость Козявкина немедленно разнесла по околотку.
И все сразу поверили в эту чудовищную ложь. Даже жена Светлана меня пытала: «Правда ли это?». И это несмотря на то, что я ей всё объяснил. Что жена, сосед с верхнего этажа, человек серьёзный, в возрасте, и тот, встретив меня в подъезде на лестнице, пожал руку, подмигнул и произнёс легкомысленную фразу: «Поздравляю. Надька - козырная дама. Я тоже в молодости был ходок». Сообразив, что оправдываться или что-то доказывать бесполезно, я опустил голову и как нашкодивший школьник, прошмыгнул в свою квартиру.
Молодая продавщица Надя Попова действительно была красавицей, модницей, любила наряды, была не прочь пофорсить, пококетничать с покупателями. Кончилось тем, что я перестал покупать продукты в «Горбатом» магазине.
Во второй истории фигурировала моя жена. Нюра Козявкина пила на кухне чай с моей тёщей, а затем по всему району разнесла новость, что Светлана, в отсутствии мужа, при попустительстве матери сожительствует с водопроводчиком Славкой Арефьевым. Хотите знать, из чего она это вывела? Охотно поделюсь. У нас был серенький котик, Славик. Жена считала его лечебным, так как он любил лежать на ней. Сидя на кухне за чаем, Нюра спросила тёщу: «Где Светка?». Та объяснила: «Валяется в комнате, на диване. Пригрела на грудях Славика, он лечит её». Этого оказалось достаточно. Пошла сплетня гулять по району. Жена Арефьева прибегала, устроила скандал.
К слову сказать, «Горбатым» продуктовый магазин назывался потому, что его ремонтировала бригада, у которой был горбатый прораб. Не без помощи нашей Нюры магазин получил свое народное название. И как ни странно, этот ярлык приклеился к магазину. Скажешь: в «Горбатом» дают то-то и то-то. И все знают, в каком это магазине. Нюра Козявкина была настоящим агентом влияния, к её словам все прислушивались. Вот только она всегда говорила неправду. Может, в этом и заключался секрет её успеха?

22.11.2025 год


Не проигравшие

В купе спального вагона поезда Санкт-Петербург-Москва случайными попутчиками оказались шестидесятилетний преподаватель физики, Золкин Николай Кириллович, и полковник полиции в отставке, Агеева Тамара Анатольевна.
- Юность – прекрасная пора, - говорил Николай Кириллович, поглядывая то в окно, то на красивую женщину, с которой посчастливилось делить купе. - Ненависть к фальши, неправде, неискренности. Тяга к чистоте. Попытка ещё раз вернуться в детство, уходящее безвозвратно. Детство – коротко. Юность – ещё короче. Молодость - не замечаешь, как проходит. И далее, если не могила, то долгая, нудная старость. Жизнь, каждый прожитый день, для мыслящего человека, это не только приобретенный положительный опыт, но и накопление нерешённых вопросов. То есть ты плывёшь вперёд, но течение, ударяющее в бок, твой корабль старается развернуть. А как развернуло, то завертело и прощай намеченный курс. В молодые годы я спешил жить, всегда куда-то торопился. По эскалатору бегом вверх и вниз. На электричке ездил только в первом вагоне. Спешил и всегда опаздывал. Как ни торопился, приеду, а в постели с чужой женой моё место уже кем-то занято. Шучу. Приеду, а невеста уже вышла замуж за другого, вернусь на работу, а меня уже успели за время отлучки уволить. Устраиваюсь на новое место, а вместо меня уже кого-то взяли. И всегда у всех есть уважительная на то причина и объяснение. Он хуже тебя, но никуда не спешит и поэтому везде успевает. И тогда я решил никогда никуда не торопиться. Жизнь, на мой взгляд, далека от здравого смысла. Ведь прилети к нам девственный человек с другой планеты, такой, у которого с мозгами всё в порядке, - так он, поживя у нас, свихнётся. Ну, а как иначе? Вы только поглядите на то, что творится вокруг. Кто-то занят тем, что ногти и волосы себе отращивает десятилетиями, чтобы потом в один день, под видеокамеру, состричь их под корень. На голове стоят, на руках ходят. Где тут здравый смысл? Но люди зачем-то всё это делают. А возьмёт человек с правильными мозгами нашу газету, почитает объявления. А там «аборты», «запои». Как ему объяснишь, что это такое. Или ввели в моду термин «проигравшие жизнь». А сами-то знают, о чём говорят? Кто это, по-вашему?
- Понятия не имею, - чистосердечно призналась Тамара Анатольевна.
- Это люди, рождённые в любви. Любившие. Знающие, что это такое и предавшие любовь. Черчилль Чемберлену, отдавшему Гитлеру Чехословакию, что сказал? «Выбирая между войной и бесчестием, вы выбрали бесчестие. Но получите и войну». Проигравшие жизнь – это живые люди. О мёртвых нет смысла говорить. Это именно живые люди, лидеры, которые очень хорошо начинали. Были успешны, пока шли по прямой дороге. А как свернули разок на просёлочную, так и пошли развилки одна за другой. И заплутали. Сами это поняли, а сил на то, чтобы покаяться, слёзно помолиться и вернуться на прямую дорогу уже нет. Это так. Теперь я это точно знаю, на шкуре своей испытал. Любовь давала мне силы делать добрые дела. Но вот однажды мне шепнул лукавый, что любовь, то есть Бог, тут ни при чём. Всё я сам, гордый и сильный. Гордыня с прямой, хорошо освещённой дороги, в конце которой ясно видна твоя высокая цель, уводит в тёмный лес. И потом, даже опомнившись, почти невозможно выбраться. Ты и видишь из темноты свет. Знаешь, что это та самая, твоя, прямая дорога, а сидишь в болоте по горлышко и остаётся только вспоминать, как шёл или бежал по ней, подпрыгивая. Был я счастливым верующим человеком, а стал несчастным и суеверным. Да, это так. Это надо признать.
- А как тут не стать суеверной, - отказавшись от предложенного проводником сомнительного чая, возмутилась Тамара Анатольевна, - Был у меня жених, дело к свадьбе шло. Он увидел мою младшую сестру и на ней женился. Долго они вместе не прожили, развелись. Его я не простила, а от родной сестры куда денешься, сейчас снова вместе живём. И вот неделю назад познакомилась с хорошим мужчиной. Обеспеченный, не пьёт, ни курит, просит с сестрой познакомить. Я ни в какую. Как известно, обжегшаяся на молоке дует на воду. Все женихи у меня какие-то легкомысленные. Чуткости в них нет, не следят за своими словами. К примеру, у меня на верхней губе еле заметный чёрненький пушок.
- Ничего не замечаю. Гладкая прекрасная губка.
- Так он, якобы любя, в шутку, из-за этого пушка называет меня «креветкой». Говорит, что любит, что жить без меня не может. Но что это за шутки такие? Я такие шутки просто отказываюсь понимать. Опять же, опасаюсь, что и этот вильнёт хвостом и подберётся к сестре. Она меня на десять лет моложе.
- И будет большим дураком, если такую ослепительную красавицу, простите меня за прямоту, на какую-то соплюшку променяет.
- Пойдёмте, поужинаем в вагоне-ресторане, - смутившись горячностью попутчика, предложила Агеева, - мне обещали, что здесь всё очень дёшево.
- Ну, что вы. Ни в коем случае, - воспротивился Николай Кириллович. Знаю я эти дешёвые рестораны. Устроил я брата к себе на работу. В обеденный перерыв повёл Аркадия в ресторан, показал ему место, где он может обедать. Действительно, там цены, как в дешёвой столовой. Очень демократичные. Мы пришли, нас обслужили. Еда вкусная. Единственно, что плохо – выбора никакого. Дешёвые обеды, они безальтернативные. Приносят котлету, крайне подозрительную. Не знаю чем, но она была подозрительная. Съели. Я пришёл на работу и меня стошнило в туалете. Смотрю, из соседней кабинки выходит Аркадий и говорит: «Давай больше не будем туда ходить». Обстановка в ресторане великолепная, обслуживание замечательное, цены демократичные. Официанты вежливые, говорят: «Приходите ещё». А повар – негодяй. Я сообразил. В этот ресторан надо ходить через день. Так как они пока всего наготовленного не распродадут, нового не готовят. А хранить продукты им негде или не умеют.
- Что же нам теперь, голодать?
- Ни в коем случае, у меня с собой есть хлеб, две запечённые курицы, фрукты-овощи, три бутылки коньяка, рюмочки, лимончик. Как-нибудь до Москвы перебьёмся. А голодовка – тонкая вещь, с ней шутить нельзя. Я этот вопрос изучал. Если из неё неправильно «выходить», то можно и умереть. Суть дела заключается вот в чём. Если ты голодаешь больше трёх дней…
- Что значит «голодаешь»? Сознательно не принимаешь пищу, только воду пьёшь?
- Да. Но бывает ещё сухое голодание. Это даже без воды. Вы же знаете ведущую программы «Здоровье» Элеонору Васюткину? Она практиковала сухое голодание.
- Сколько без воды можно прожить?
- Якобы семь дней. Это ложь. Элеонора Васюткина утверждала, что она голодала двадцать один день. А потом никак не могла «выйти» из этого состояния. То бишь, она пробует чего-нибудь попить…
- А её тошнит?
- Нет. Ей просто делается плохо. Она опять уходит в голодание.
- Ну и что? Кончилось-то чем?
- Вы же её по телевизору видите, значит, всё-таки «вышла». Но в сумме двадцать восемь дней проголодала.
- Без воды и без еды? – засмеялась Тамара Анатольевна. - Не знаю. С трудом в это верю. Мне кажется, такие костлявые женщины, как она, и пяти минут не могут прожить без еды. Таким надо говорить: «Я не двадцать восемь, а сто двадцать восемь дней голодала. К тому же, при этом, стоя на голове». Кто видел, что Васюткина голодала?
- Мой хороший знакомый.
- Изменилась Элеонора как-то в эти дни?
- Нет. Она всегда, сколько он помнит её, была сухой и жёлтой.
- При мне одна женщина голодала, морковный сок пила. Кроме него, ничего.
- Стала жёлтой.
- Само собой. Ну и что? Я хочу сказать, сорок дней она промаялась, но как была пышкой, так полненькой и осталась. Только в глазах произошло изменение, взгляд стал более глубоким.
- Так я не закончил рассказ, - снова взял инициативу в свои руки Золкин, - Мой коллега по работе «выходил» из голодания при помощи орешков и у него начался заворот кишок. Он вызвал скорую помощь. Скорая помощь его прихватила и доставила в больницу. Там его осмотрели, поставили диагноз «перитонит» и положили в палату. А сами пошли пьянствовать.
- Правильно, что ж им ещё делать, - подтвердила Агеева такое отношение медиков к больным.
- Что правильно? – возмутился Золкин, не разобрав в голосе собеседницы иронии, - Они десять дней пьянствовали. Потом пришли и оказалось, что у него не просто заворот кишок, у него разложение кишечника началось. Суть в том, что операцию они ему должны были сделать сразу, немедленно. В результате ему отрезали полтора метра кишков. Раздербанили весь живот и наложили массу безобразных швов. Будто бы в пьяном виде зашивали. Швы наложены волнами, все сикось-накось. Жуть какая-то! Мой отец, например, уверял, что у него вырезали аппендицит, так я даже шрама не мог у него найти, а тут такое.
- Странно, что люди, купившие в переходе медицинский диплом, не отсиживаются в кабинетах, а пробуют делать операции, – возмутилась Авдеева. - Зачем им это нужно? Вы можете этот феномен объяснить? С Кремлёвской больницы шесть человек таких вот лжелекарей выгнали. Один из них даже операции делал. Я ничего не придумываю. Купил диплом и скальпелем резал людей на операционном столе. В принципе, я допускаю, что у него было к этому какое-то влечение. Он подумал: «Куплю-ка я диплом и буду проводить операции. Резать я не боюсь, смотрел фильмы. В них хирург ничего особенного не делал. Пару раз скальпелем махнёт и говорит ассистентам: "зашивайте". И я буду так делать, почему нет».
- Я в детстве многое чего именно так и воспринимал, - признался Золкин, - Водить машину – это просто крутить «баранку» и нажимать на педали. Всё!
- Почему так востребована покупка-продажа дипломов в переходе, - именно на этой основе. Люди так и думают: «Чем мой купленный диплом хуже настоящего? Я буду таким же никчёмным специалистом, как выпускник института».
- К сожалению, они почти правы, - с горечью признал Николай Кириллович.
- Они правы в тех областях, где пять лет института, на самом деле, и не нужно. А хирург?
- Да. Это всё-таки жизнь человеческая.
И стали попутчики пить и закусывать. Через час в их душном купе уже не слышались грустные речи.
- Попутчику расскажешь то, что и от Господа Бога хотела скрыть, - засмеялась Тамара Анатольевна и, опростав восьмую рюмку коньяка, продолжила свой прерванный рассказ. – «Ну, куда ты поедешь на ночь глядя», говорила мне племянница Галя, «заночуй у меня в общежитии. Койка свободна. Кому ты здесь нужна, милицейский работник?». В общежитской комнате сидели гости, ребята - грузчики с макаронной фабрики. За мной стал ухаживать, невзрачный на вид, но совсем молодой парень. Я представилась ему маляром. Он долго нюхал мои ухоженные руки, удивлялся, что они краской не пахнут и выглядят хорошо, но в конце концов поверил. А может, только сделал вид, что поверил. Какая ему разница. После водки совместно распитой, он похвастался, что до макаронной фабрики работал следователем и в доказательство своих слов стал рассказывать историю из служебной практики. Я вам его байку перескажу, как смогу. Его, кстати, тоже Колей звали.
- Извольте, - согласился Николай Кириллович.
- Как-то в парке имени Баумана объявилась банда из женщин, – говорил мне Коля, - они грабили мужчин. Да мало того, что грабили, сильно их избивали. Можно сказать, калечили. В банде были одни бабы и всем за сорок. Все одинокие, мужьями брошенные или мужчинами обманутые. Те, у которых личная жизнь не сложилась, а карьеру сделать не смогли. Поймали они грузчика макаронной фабрики Костяшкина и хотели уже калечить. А он не растерялся и сделал им предложение. Говорит: «Я председатель приёмной комиссии Бауманского технического института, профессор. Я зачислю всех вас к себе в институт. И прямо на первом курсе пойдём в поход с ночёвкой. Вы подляжете в палатке к студентам, у которых мужская готовность двадцать четыре часа в сутки, и, забеременев, окольцуете их». Очень уж рассмешил «профессор» разбойниц. Они его отпустили, а в спину ему повторяли: «мужская готовность двадцать четыре часа». Он на них и донёс. А до этого думали, что мужики всех грабят и избивают. Потерпевшие не решались признаться, что от женщин пострадали». Столь наивно и трогательно за мной ещё никто не ухаживал. Да и потом - романтика. Дело прошлое. Признаюсь, отдалась я Николаю в ту ночь, на тесной, сетчатой общежитской койке. Всё это было давно, в проклятые девяностые.
- Что ни говорите, но девяностые имели и свои плюсы, - подхватил скользкую тему Золкин. - Из института я ушёл, не платили месяцами зарплату. Сидел дома, грустил. И скорее всего, умер бы от голода, но тут появилась возможность преподавать физику на дому. Гуляя с собакой познакомился я с Новиковой Верой, молодой замужней женщиной. Здоровая, красивая, но почему-то не было у них с мужем детей. Так бывает. Просто не подходят друг другу биологически. Мы подружились. Я стал её просвещать по части физики, она меня в благодарность за это стала кормить мясом и котлетами. Муж с утра на работу, а она ко мне за знаниями. Помню, это было летом. Жара. Говорю: «Верочка, снимите юбку, блузку. Чего париться, мы же свои» - «Да как-то неудобно, Николай Кириллович» - «Я готов подать вам пример». И снимаю штаны. Разделась и Новикова. А урок был как раз по теме - кинетическая энергия. Мы давай проходить эту тему практически. И вскоре она забеременела. Привела свою подругу, которая тоже хотела «физику изучать». Так, что я и сыт был, и пьян, и нос в табаке. Мужья ещё и деньги мне за уроки платили. Сейчас я вернулся в институт. У меня кафедра, труды, но частенько вспоминаю те трудные в физическом смысле годы. Ведь я тогда уже был не мальчик, а приходилось соответствовать.
- Я думаю, вы и сейчас дадите сто очков вперёд молодым, - поднимая девятую рюмку, сказала Тамара Анатольевна.
- А хотите, расскажу, как я со своей соседкой футбол смотрел?
- Конечно, - согласилась Агеева.
- Пришла Валентина ко мне в комнату и смело так заявляет: «Чего это вы сидите у себя один одинёшенек? Пойдёмте к нам футбол смотреть». Я не успел ничего сказать, как она взяла меня за руку и повела в свою комнату. Пьяный муж спит на софе, повернувшись лицом к стене, телевизор работает. Она меня усадила на диван, выключила свет и села рядом со мной. Я потрогал её грудь, мягкую и одновременно упругую, как резиновый мячик. И принялся её, Валентину, целовать. Она не сопротивлялась. По телевидению шёл футбольный матч. Отвлекаясь от поцелуев, я слышал выкрики комментатора: «Загружает мяч в угол! Затрещали ворота! Опозорились на своём поле!». Кто опозорился, так мне и не суждено было узнать.
Тамара Анатольевна от всей души хохотала и под предлогом, что ей надо что-то сообщить на ушко, пересев с дивана на диван, оказалась рядом с Николаем Кирилловичем.
Отбросив  церемонии, Агеева привлекла к себе Золкина и томно зашептала:
- А мы с тобой будем в футбол играть? Я готова встать на ворота.

30.05.2019 год


Не заскучаешь

Удивительное место - московское метро. Час пик, куча народа, не продохнуть, а люди ещё и общаются между собой. Проехал-то всего от одной станции до другой, но наслушался.
Справа от меня беседовали две женщины. Молодая, эффектная блондинка и пожилая в красной шляпке.
- Узнав об измене мужа, я на него не разгневалась, - говорила блондинка. - Сказала себе: «Значит ему не хватает ласки, внимания, нежности, раз он стал искать их на стороне». Я не опустила руки, не сделалась неряхой. Наоборот, собралась. Сказала себе: «Я буду бороться за мужа. Он не будет гулять на стороне». И у меня это получилось.
- Вы сделали пластическую операцию и стали посещать фитнес?
- Да что я - сумасшедшая? С экстерьером у меня, как видите, всё в порядке. С культурой общения были проблемы. Как собеседница, как компаньон, я была недостаточно подготовлена. И я стала посещать театры, консерваторию, концертные залы, музеи.
- И что, после ваших посещений культурных центров вам муж перестал изменять? - усомнилась красная шляпка.
- Представьте, перестал.
- Никогда в это не поверю.
- А вы поверьте. Дело в том, что шатаясь по всем этим, как вы изволили выразиться, культурным центрам, я познакомилась с юношей, представившимся мне концертмейстером Вячеславом. Общаясь со Славой более тесно, заразилась от него дурной болезнью. В свою очередь, наградила ей мужа. Целый год мы с супругом очень серьёзно лечились, чтобы избавиться от заразы. И в процессе лечения по-настоящему узнали друг друга, слились душами. С тех пор ни он, ни я на сторону не смотрим. Живём правильно.  Концертмейстер, сам того не желая, помирил меня с мужем.
Слева от меня спорили два пенсионера, один лысый, другой бородатый.
- Раньше ценились знания, а сейчас всё решают деньги, - говорил бородатый. - Куда же мы катимся? Даже идиот, если у него шуршит в кармане, может приобрести себе в рассрочку любой диплом и даже степень доктора наук. Теперь ведь дело с высшей школой как обстоит? Если какой-нибудь чердак оказался не заперт, то глядишь, там уже через день-другой открывают «Академию Вселенской Умственности». С непременными платными факультетами по медицине и актёрскому мастерству. Если где-то подвал просох, то ещё не успев разогнать комаров и вычистить пол подвала от мотыля, туда коммерсанты уже парты заносят, вешают табличку на дверь: «Университет общих и специальных знаний с углублённым изучением науки и техники».
- Сказать по совести, - оппонировал ему лысый, - и в советской школе не особенно старались учить детей. Занимались обычной передержкой. Между нами, учениками, и учителями существовал негласный договор. Учителя делают вид, что учат, мы, ученики, делаем вид, что учимся. В одном я с вами согласен, знание - сила. Приведу пример. Была у нас в школе учительница математики Тамара Андреевна Князева. На её уроках всегда стояла мёртвая тишина, слышно было, как муха бьётся о стекло. Она так хорошо преподавала свой предмет, что никто из нас, её учеников, математики не знал. А всё потому, что Тамара Андреевна на уроках нам рассказывала про погоду за окном, о том, что пожилым женщинам красить волосы неприлично. Одним словом, обо всём на свете, кроме математики. И мы её слушали. А непослушные вызывались к доске решать задачи, которых она не объясняла. И тут уж ор стоял на всю школу: «Двойка! Кол! Единица прописью! Мерзавец! Приведёшь отца в школу, чтобы дома он ремнём тебя выдрал, как следует». Она брызгала слюной, из глаз её в непослушного летели молнии. Признаться, все мы боялись её бешенства. Но учебник открыть, самостоятельно изучить материал ни у кого желания не возникало. Собственно, она этим и пользовалась. Но вот пришёл к нам в класс новый ученик. Вихрастый, заносчивый, по фамилии Федотов. И он схлестнулся с математичкой не на шутку. Она нам про пирожки рассказывает, про печенюшки, что в виде белых грибов. А он не слушает её, что-то записывает в тетрадку, учебник листает. Тамара Андреевна попросила Федотова встать, отчитала, потребовала внимания к тому, что она рассказывает. «Когда будете объяснять материал по теме, охотно стану вас слушать», - отрезал тот.
Так с ней никто не смел разговаривать. Она патриций, а мы рабы. И вот раб подал голос. Конечно, полетели в него молнии из её глаз, гром раздался, небо разверзлось. Закричала, завизжала, потребовала родителей в школу и, разумеется, вызвала к доске. Принялась гонять его по предмету, а Федотов оказался в математике хорошо подкован. Что ни задаст - решает. Ей и зацепиться не за что, чтобы поставить наглеца на место, публично унизить, оскорбить. Задала, как сама же вскорости призналась, задачку из того материала, который далеко впереди. Тут Федотов поплыл, не вызубрить же весь учебник наизусть. И она, наконец, отвела душу, побранила его. Но уже не так беспардонно, как нас. Тогда - то я и понял, что знание - сила.
Электропоезд подъехал к станции. За моей спиной завязывался новый интересный разговор, спорили на вечную тему взаимоотношений отцов и детей. К сожалению, нужно было выходить.


Не мой день

Художник Николай Миклухин, сколько ночью ни ворочался, не смог забыться сном. Дал храпака только в семь утра. Спал плохо - снились кошмары. Проснулся в час после полудня с больной головой от криков сестры Ирины.
Дело в том, что племянник Ванька, мальчик десяти лет, просился на улицу, погулять с друзьями. Ирина ругалась на него и не отпускала. Её муж в очередной раз напился, и она срывала зло на сыне. Заставляла Ивана читать рассказы, заданные учителем на лето. 
- Сегодня не мой день, - с грустью в голосе заметил мальчишка, направляясь в свою комнату с книгой Антона Павловича Чехова «Каштанка».
- Дед звонил, - обращаясь к Николаю, сказала сестра. - Приказал тебе купить овощей-фруктов и срочно подъехать к нему.
Умывшись и наскоро одевшись, Миклухин побежал на рынок. Выходя из подъезда, обратил внимание на кота Барсика. С убитым видом тот смотрел на зарешёченное отверстие в подвале, откуда до последнего времени ежедневно выходили на свет божий котята и кошка Мурка - его жена. Ни кошки, ни котят дня три уже видно не было, и Барсик по этому поводу заметно грустил. Тоскливо сделалось и Николаю.
На рынке, в палатке у продавца овощей и фруктов по имени Эльмар, уличная серая кошка тоже принесла потомство. Когда в последний раз художник их видел, котята были крохотные, слепые, больше похожие на мышат.
Шагая сегодня на рынок он думал: «Полюбуюсь хоть на серую кошку с потомством. Отогреюсь душой». Но и тут его ожидало разочарование. Эльмар объяснил, что пришла какая-то заботливая женщина и забрала к себе мурлыку с котятами.
«Хорошо, если так», - размышлял Николай, покупая овощи и фрукты.
По рынку действительно ходила блаженная, в хорошем смысле слова, женщина, занимавшаяся устройством в добрые руки «братьев наших меньших». Но бесы, одолевавшие его из-за недосыпа, шептали другое: «Смеёшься? Какая женщина? Отвезли несчастное животное с выводком куда-нибудь подальше и бросили. Хорошо, если подкинули поблизости от людей, а скорее всего оставили у шоссе на верную погибель».
Миклухин отгонял от себя дурные мысли, не хотелось так думать, но думалось.
С таким настроении поехал он к деду, Корнею Григорьевичу Олимпиеву, академику РАН, проживающему на Проспекте Мира в огромной, заставленной с пола до потолка книгами квартире.
Приехав, сначала решил, что у того какой-то праздник. Дед нарядился в костюм, нацепил на себя галстук-бабочку и танцевал с красивой женщиной лет тридцати, по имени Эрика. Официант во фраке сервировал стол, прислуживал им. Разливал шампанское по бокалам, включал музыку. Звучали песни тридцатых-сороковых годов прошлого века. «Брызги шампанского», «В парке Чаир», «У самовара я и моя Маша». Пели Пётр Лещенко, Вадим Козин, Изабелла Юрьева, Александр Вертинский. Дед плакал и кружил партнёршу в танце. Эрика заразительно смеялась.
- Плохие анализы, - пояснила Николаю баба Даша, сестра деда, которую старик забрал доживать к себе из деревни Кувшиново Ленинградской области. - Вот Корней и гуляет. Проститутку себе дорогую купил. Отвалил за неё целое состояние.
Улучив момент, пока официант ставил новую песню и о чём-то шептался с Эрикой, дед подбежал к внуку и сказал:
- Эх, Коля, век живи - век учись. Неправильно я жил, всё книги читал, стремился куда-то, за степенями-медалями, копил деньги на чёрный день. А надо было не копить, а тратить. Жить, так сказать, на широкую ногу.
Тут баба Даша не выдержала и влезла в их разговор:
- Спать с ней ляжешь, - советовала она брату, - ты хоть потыкай её, за такие-то деньги.
- Чем? Пальцем? - благодушно засмеялся дед.
- А хотя бы и пальцем, - не сдавалась бабушка.
- Не жадничай, Дашенька, - пристыдил её Корней Григорьевич и снова убежал танцевать.
Николай с официантом, за дедушкин счёт и с его великодушного позволения, хорошенько приложились к армянскому коньяку двадцатипятилетней выдержки. Официант, будучи трезвым, лебезил перед хозяином квартиры, а напившись, распустился.
- Давай, Микола, выпьем за молодость, - предложил он тост, чокаясь с художником. - Но только, чтобы не слишком омолаживаться, - глумливо улыбаясь и кивая в сторону танцующего деда, поправил он самого себя.
Сказано было в том смысле, чтобы не смешить людей на старости лет. Корней Григорьевич и слышал эти его слова, и правильно понял их смысл. Но ему, похоже, было уже всё равно, - он отрывался по полной.
Официанта звали Геннадием Бестыжевым, - не Бестужевым, а именно Бестыжевым, - и он оказался слабаком. Бутылка коньяка ноль семь литра, выпитая им, свалила бедолагу наповал. Его отнесли в другую комнату и прямо во фраке и лакированных туфлях уложили спать на диван.
Когда в одиннадцать часов вечера Николай собрался уходить, дед ему шепнул:
- Эрика сказала, что ты можешь остаться.
Миклухин остался.
Вскоре и Корней Григорьевич, умаявшись, заснул, сидя в кресле, а художник с женщиной лёгкого поведения проговорили всю ночь.
- Школу окончила с золотой медалью, - жаловалась Эрика на свою жизнь. - Институт - с красным дипломом. И чтобы с голода не умереть, пришлось в девяностые трамвай целый год водить. Живу на западе Москвы, в Кунцево, а трамвайное депо имени Русакова, на востоке города в Сокольниках. Моталась туда целый год, вставая ни свет ни заря, чтобы трамвай под номером тринадцать водить. Счастливое число, нечего сказать. На берегу Москвы-реки познакомилась с богатым стариком Мартыном Евлампиевичем Атасовым. Как там в сказке? У старика было три сына? У меня было три старика, один чудней другого. Первый, чиновник высокого ранга, которого посадили за взятки и нецелевое использование государственных средств, был ещё куда ни шло. Я совсем молодая была, детей хотела. А он, как бы поприличней объяснить, чтобы без мата и не скатиться в ненужные подробности. Одним словом, он любил суррогатные формы полового сношения.
- Поясни. Не понял, - попросил Николай.
- В Камасутре это, по-моему, называется нарвасадата. Говоря по-русски: партнёрша сдвигает груди, а мужчина своим «сокровищем» ритмично водит между ними.
- Разве это плохо? Может, муж твой опасался, что ты забеременеешь.
- Ну, во-первых, секс должен приносить удовольствие обоим партнёрам. Женщина от такого полового акта не получает удовлетворения. А во-вторых, он тоже хотел детей. Сколько я ему не объясняла, взрослому человеку, что для того, чтобы женщине зачать ребёнка, мужчина должен водить писюном чуть ниже, - не слушал. Жил он с мачехой, она его в раннем возрасте совратила, научила таким вот образом получать удовольствие, общаясь с женщинами. Переучить его было невозможно. Второй супруг, тоже богатый старик, русский с немецкой фамилией Крюгер, предпочитал сексу с женой разглядывание порнографических картинок. Любил подглядывать за тем, как я моюсь, принимаю душ.
- Ты, наверное, не разрешала ему смотреть на себя в постели.
- Я же говорю. Не лежали мы с ним в постели, ему это было не интересно. А вот подглядывать - другое дело. Это он любил, это его заводило. При этом он мастурбировал. Прошу прощения за подробности. Собственно, мне от него в интимном плане ничего не доставалось. Третьим мужем был известный предприниматель, Авксентий Акакиевич Поносов. Тот надевал на себя мой парик из натуральных белых волос. Моё нижнее бельё, шёлковый халатик и подолгу смотрелся на себя такого в зеркало. Возбуждался от созерцания своего отражения. И тоже всё это заканчивалось тем, что он убегал в уборную и там разряжался. Что же это мне так не везёт. Может, проклял  кто?
- Эрика, да ты сама извращенка. Больна геронотофилией. У тебя половое влечение исключительно к старикам. От одного старика ушла к другому, затем к третьему. Разве это нормально? Найди себе сверстника или кого помоложе и живи с ним в любви и согласии, рожай от него детей. 
- Я не хочу в свои тридцать пять лет опять трамвай водить.
- Тогда не жалуйся.
- А если мне хочется жаловаться. Если мне это необходимо. Вот ты мой сверстник. С тобой без обиняков я могу обо всём говорить. Пожалей меня.
- В каком смысле?
- В прямом. Я же всё-таки красивая.
- Ах, в этом. Извини, не могу. Сегодня не мой день.
Николай оставил Эрику со спящими мужчинами и по ночной Москве пешком отправился домой.
Через неделю он снова увидел кошку с котятами у своего подъезда. Продавец на рынке показал видеоотчёт волонтёров, забравших кошку с котятами. Кошку стерилизовали, котята заметно подросли. Эльмар жалел о том, что отдал мурлыку. Говорил, что без неё ему стало грустно. А Миклухин, наоборот, воспрял духом. Мрачные мысли, ужасные образы, терзавшие его всё последнее время, развеялись. Вернулась вера в людей. Беспокоило теперь только одно, плачевное состояние Корнея Григорьевича. Он позвонил деду, чтобы узнать о его здоровье.
- Я сдал анализы в двух независимых клиниках, всё у меня хорошо! - кричал в трубку академик РАН. - Буду жить до ста лет! Знаешь, Эрика оставила для тебя свой телефон.
- У меня нет денег, чтобы по тысячу долларов платить за её визит, - резко ответил Николай.
- А Эрика предвидела твой такой ответ. Ты зря на неё сердишься. Она умная и я бы даже сказал, очень порядочная девушка. Эрика просила передать, что сама тебе станет помогать. Понимаешь, какое у неё большое и чуткое сердце. У неё есть для этого свои, достаточные, накопления.
- Только этого не хватало. Чтобы проститутка меня содержала, - вырвалось у художника.
- Зря ты так. Она хорошая и совсем не похожа на женщин лёгкого поведения. Если ты от неё отказываешься, тогда я подумаю.
- О чём? - не понял Миклухин.
- Может, возьму, да и сам на ней женюсь, - предположил Корней Григорьевич.
- Давай-давай, женись, дед, - поддержал его Николай, - сегодня твой день. Сегодня всё у тебя получится.

5.08.2026 год


Не мытьём, так катаньем

В столовой дома отдыха, переживающего не лучшие времена, за столиком, покрытым несвежей скатертью, сидели две подруги. Администратор дома отдыха Ирина Лупоглазова и повариха Вера Соскина. Девушки неспешно пили компот и мирно беседовали.
- С жиру ты бесишься, Ирка, - убеждала подругу повариха, - в стране голод, разруха. А у нас есть крыша над головой, бесплатное питание, да и зарплату кое-какую, не вовремя, но выплачивают.
- В том-то и дело, что не вовремя и кое-какую, - оппонировала Лупоглазова, - Где это видано, чтобы администратор делала влажную уборку номеров, стирала постельное бельё за отдыхающими. Всё это обязанность горничных. Сколько раз я ставила вопрос ребром. А у директора один ответ: «Ставка маленькая, в горничные никто не идёт». Так и отдал бы эту ставку мне, за то, что я делаю их работу. Нет. Не допросишься. Горбаться бесплатно.
- Пусть так, но тебя Голубев любит, замуж зовёт. Это надо ценить, - не унималась Вера.
- Валерка Голубев - тот ещё жених. Окончил фельдшерские курсы и на этом успокоился. Не хватило ни сил, ни амбиций полноценным врачом стать. Середнячок. Такие не по мне. Он только и умеет, что женихов моих распугивать, больше ни на что не годится. Но на этот раз я ему сделать этого не дам. У меня сегодня праздник. В нашу всеми забытую глушь, каким-то ветром занесло Михаила Самойловича Прохорова, пенсионера из Москвы. Этого плешивого, сутулого старика я окручу за два дня, плюну на Валерку и покину вас. Переберусь в столицу и заживу, как «белый человек».
Как только администратор покинула пищеблок, Вера Соскина побежала в санчасть и о своём разговоре с подругой доложила фельдшеру.
Лупоглазова тем временем взялась за пенсионера. Воспользовавшись тем, что Михаил Самойлович не сошёлся характером с соседом, она предоставила Прохорову отдельный номер. Пригласила после ужина прогуляться по аллеям дома отдыха. Москвич, ошеломлённый внезапным вниманием молодой девушки к своей скромной персоне, находился на «седьмом небе» от счастья. Шагая с Ириной по дорожке из гравия, мужчина рассказывал девушке забавные на его взгляд вещи. Например, что в России есть реки с такими названиями как: Ай, Ой, Уй, Ух, Вах, Ого, Угу. А так же: Мокрая, Сухая, Жидкая, Густая.
Лупоглазова, не желавшая знать, правда это или нет, но понимавшая, что кавалер её развлекает, хохотала бесстыжим, располагающим к грехопадению смехом. Как только сгустились сумерки и стало прохладно, пенсионер пригласил администратора в гости.
Они пили в его номере чай, целовались. Дальше дело не пошло. Ирина сказала, что она девушка скромная и не может довериться сразу. Ей надо привыкнуть к мужчине. Но начало было положено.
Прохоров проводил гостью и уже собрался ложиться спать, как вдруг в его номер постучали. Михаил Самойлович решил, что это Ира передумала и вернулась, чтобы с ним вдвоём скоротать летнюю ночь. Но когда Прохоров открыл дверь, то на пороге он увидел фельдшера.
- Что ж вы стоите? Проходите. Не угоститься ли нам чаем? - предложил пенсионер позднему гостю. - У меня тут, оказывается, есть электрический чайник. Очень удобно.
Валерий Голубев молча вошёл.
Вскипятили воду, заварили чай.
- Понимаете, - начал Валерка, - Виданное ли дело, к нам приехал Михаил Прохоров из Москвы. Ирина, администратор, оформлявшая вашу путёвку, слышала про вашего тёзку-миллиардера, знала, что он высокий, худощавый. Но фотографии его не видела. Короче, случилась ужасная ошибка. Она приняла вас за него. К тому же с первого шага в нашем доме отдыха, вы принялись высказывать претензии. В первый же день поругались с соседом по номеру. Показали свой скандальный характер, что по её мнению, обличало в вас человека, избалованного большими деньгами.
- Помилуйте, - стал оправдываться пенсионер, - Дело в том, что сосед, с которым якобы я поругался, сам во всём виноват. Выпив лишнего, он принялся громко кричать. Обращаясь ко мне, называл меня исключительно по отчеству. Причём называл не Самойловичем, а Самуиловичем. Когда я его поправил, тот, окрысившись, сказал: «Ты же сам признался, что по матери являешься мойшей». Я ему возразил: «Не мойшей, а мокшей, мордвином». Короче, выявилось этическое несоответствие друг другу, я и попросил поселить меня в другой номер. А тут такая удача. Администратор, Ирина, нашла возможным предоставить мне одноместный. Признаюсь, я всему этому так рад, настолько всем доволен. И питанием, и проживанием, и тем, что молодая сотрудница дома отдыха оказывает мне знаки внимания. Мне кажется, что здесь, на свежем воздухе я и в самом деле выпрямился, помолодел и стал походить на своего тёзку-миллиардера.
После чая распили бутылку коньяка. Голубев осмелел и доверительно поведал москвичу, что Ирина будет неприятно огорчена, узнав, что пенсионер не миллиардер. Предложил Михаилу Самойловичу оставить девушку в покое.
Распознав лукавство в словах и голосе фельдшера, Прохоров принялся гостя успокаивать.
- Я и сам был молодым. И тоже злился на сверстниц из-за того, что они липнут к мужчинам зрелого возраста, - утешал Валерия Прохоров, - Мой совет вам, смиритесь, не ревнуйте. Всё ещё у вас впереди.
Голубев убрал пустую бутылку в карман и сменил тактику.
- Тут дело в другом, - понизив голос до шёпота заговорил он. - Вы ничего не слышали про суд в Политехническом музее над проституткой Заборовой, заразившей красноармейца сифилисом?
- Постойте. Что-то слышал. Но это же было давным-давно. Вы на что намекаете?
- Ирина больна, а точнее, лечится от венерического заболевания. Вы можете дорого заплатить за близость с ней. Вот, ознакомьтесь с её медицинской картой. Лечение не закончено. Она ещё не «стерильна», как любят выражаться женщины подобного рода.
- Как? Не может быть! Что же её тогда держат на должности администратора, в таком случае? Это же уголовное дело.
- Держат, во-первых, потому, что она племянница директора дома отдыха. А во-вторых, потому, что она поклялась дяде, пока не излечится, ни с кем не вступать в половые сношения. У вас с ней уже что-то было?
- Нет. Только целовались. Правда она мне губу прокусила.
- Вот оно что! - фельдшер трагически возвысил голос.
- Что? - почувствовал неладное пенсионер.
- Плохо, - констатировал Валерка. - Конечно возбудитель сифилиса - бледная трепонема, Treponema pallidum, в большинстве случаев передается половым путем, но заражение возможно и через повреждения кожи. Не исключено, что она вас уже заразила. У нас, к сожалению, тут нет возможности ни проверить вас, ни лечить всё это. Мой вам совет, утренним автобусом уезжайте на станцию, а оттуда поездом в Москву. И немедленно сдайте анализы. Не шутите с этим, замучаетесь потом лечиться.
После завтрака Лупоглазова прибежала в медсанчасть и накинулась на Голубева.
- Где Прохоров? Где пенсионер, я тебя спрашиваю?
- А почему ты меня об этом спрашиваешь? - сдерживая улыбку, поинтересовался фельдшер.
- Люди видели, как ты к нему заходил. А потом на своей машине отвёз его прямо на станцию.
- Заходил. Выпили, поговорили. Михаил Самойлович сказал, что ему не понравилось у нас. Соседи скандальные, персонал приставучий. Говорит: «Не привык я, Валера, к такому обращению. Поеду в Москву. Сделайте милость, голубчик, подбросьте до станции». Как я мог ему отказать?
- И этого отвадил, рыжий чёрт, - кричала на всю санчасть Лупоглазова, - Но ничего, я всё равно уеду в Москву. А за тебя, запомни, замуж никогда не выйду.
Администратор выскочила из кабинета, с силой хлопнув дверью.
Оставшись один, Валерка налил из графина воды в стакан, не спеша выпил. И усмехнувшись, сказал:
- Никуда ты, Ирка, от меня не денешься.

19.06.2024 г.


Не родись красивой

К народной артистке России Милании Кононовне Незавибатько после школы в гости заглянула внучка Маша. Девочка плакала и сокрушалась, называя себя «уродиной».
- Перестань истерить, - сказала ей бабушка, - С тобой можно разговаривать, как со взрослым человеком? Объясни толком, в чём дело?
- Мальчишки не замечают, - вытирая кулаками слёзы, откровенно призналась Маша.
- А тебе этого хочется?
- А разве тебе этого не хотелось, когда ты была молодой? Кто меня, такую уродину замуж возьмёт?
- Не переживай. Ты веришь мне, человеку, прожившему немалую жизнь? Всё со временем у тебя будет. Учись хорошо, убирайся дома, мой полы, посуду. Становись хозяйкой. И будешь счастлива, и обязательно хорошего мужа найдёшь. Счастье можно, как жар-птицу, поймать за хвост. У кого это получилось, тех и называют счастливыми людьми. Счастье ленивых сторонится, не даётся им. А внешняя красота - вещь приходящая, скоропортящаяся. Ты выращивай в себе красоту внутреннюю. В школе подруги матом ругаются. А ты не ругайся.
- Предлагаешь белой вороной стать? Побьют. Нельзя отрываться от коллектива.
- Ну, тебе видней. Но не отчаивайся, не унывай.
- Я назло всем, тоже актрисой стану.
- Да на кой леший тебе это нужно. Повторяю в сотый раз, усвой эту поговорку, - не родись красивой, а родись счастливой. Я сейчас расскажу тебе страшную, но поучительную историю. Готова ты её спокойно выслушать?
- Готова, - подумав, ответила Маша.
- У меня до сих пор перед глазами стоит образ этой молодой, прелестной девушки. Её звали Марьей Майер. Она приехала в Москву из небольшого провинциального города. Писаной красавицей была. Мы с ней вместе держали экзамен в театральное училище. Марья «срезалась» на третьем туре, не поступила. Обидно. На оставшиеся деньги с горя пошла в ресторан. Там познакомилась со старым «кобелём», отставным прокурором Яковом Сергеевичем Скорлупкиным. Рассказала ему про своё горе, поплакалась. Он, успокоив неудачливую абитуриентку, пообещал ей протекцию. А на то время, пока всё устроит, поселил Марью у себя дома. Окружающие видели, к чему дело клонится. Соседом у прокурора был поп. Но ему, как и всем остальным, было наплевать на судьбу несчастной девушки. Скорлупкин совратил Машу и стал с ней сожительствовать. Ни в какой театральный ВУЗ поступить он ей не помог. Но и лакомиться долго у него не получилось. Как только она поняла, что Яков Сергеевич её обманул, так сразу же от него и съехала. Перебралась к старому ювелиру Матвею Марковичу Печиборщу, с которым познакомилась на Тверской. Развратный старик, пленившись её красотой, предложил ей отдельную квартиру в доме на той же Тверской и содержание в обмен на редкие встречи. Что он с ней делал наедине, ума не приложу. Маленький, худенький, лысенький. Он даже летом ходил в салатовом зимнем пальто с красным лисьим воротником. Но вернёмся к Марье. Она зажила на широкую ногу. Завела служанку Наташу, кота Феликса, попугая Федю. Купила дорогое шёлковое бельё. Вставала не раньше полудня, завтракала и ужинала в ресторане «Арагви». Втайне от покровителя познакомилась с молодым брюнетом, Максимом Шеставицким. С ним и отводила душу в свободные минуты. Немного времени прошло, из содержанки Марья сделалась обычной проституткой. Клиенты и пользовали её, как хотели, и истязали, и даже поколачивали. В публичном доме она свела знакомство с уголовником Палёным. Он её вовлёк в свои тёмные делишки. А как попался в руки правосудия, так первым делом сдал подельников и Марью в их числе, как наводчицу. В тюрьме выяснилось, что Маша беременна. Родила она ребёнка с синдромом Дауна. Год отсидела, выпустили. У ворот тюрьмы встретил её знакомый сутенёр и сосватал в дом, где был пьяный шабаш, заканчивавшийся свальным грехом. Обещал за участие в безобразии  большие деньги. Она купилась. Деньги деньгами, но там заразили её сифилисом. Лечилась Маша целый год, леченье проходило тяжело. Да видимо, так до конца и не вылечилась. Все эти беды-несчастья навалились на неё разом и окончательно подорвали здоровье. Умерла Марья в двадцать два года. Поминки проходили на квартире у бывшего прокурора Якова Сергеевича Скорлупкина, который все заботы о погребении взял на себя. Помянуть усопшую пришли: ювелир Печиборщ, Максим Шеставицкий, девицы из публичного дома и те немногие, кто знал её короткое время. Сосед Скорлупкина, священник, говорил проникновенную речь. Его не слушали, хихикали. Хозяйка публичного дома красила губы и прихорашивалась у зеркала, висящего в коридоре. Мужики под столом щупали ляжки у проституток. Те, в свою очередь, не обращая на них внимание, баловались водочкой. Несчастный, больной Машин сынок, сидел тут же на полу, играл с резиновой куклой «гуттаперчевый мальчик». Бил со всей силой этой куклой об пол. На лице у него была блаженная улыбка. Он не понимал, что происходит, зачем собрались все эти люди. Не знал, что мамка умерла. Только бывший прокурор был грустным. Видимо, его терзали покаянные мысли. А возможно, я слишком хорошо о нём думаю и у него просто болела печень после чрезмерной попойки, случившейся накануне. По квартире летал попугай Федя, кричавший: «Браво! Красавица!». Кот Феликс сидел на подоконнике, безразлично глядя в окно. Видимо, собирался сбежать из этого бедлама. А накрывала на стол и убирала объедки Наташа, бывшая служанка Марьи. Вот тебе печальный итог короткой жизни, молодой, красивой, но несчастной девушки.
- Ну, хорошо. Не хочу быть красивой, но муж у меня обязательно будет красавцем.
- Зачем? Не слушаешь ты меня. Вот тебе история про красавца, приехавшего с деньгами из Нефтеюганска в Москву. Звали его Олег Обедов. В отличие от Марьи Майер, он в театральный институт поступил. Но учился там недолго. Закружила его столичная жизнь. Имея отцовские деньги, накупил себе изысканных нарядов, завёл друзей в так называемом высшем обществе. Говоря откровенно, нахлебников, а не друзей. Как там в песне поётся? «С деньгами все дружатся с нами. Без денег нету тех друзей». Они-то, сами, будучи развращёнными, приучили Олега к низменным страстям. Рестораны, публичные дома. Возможно, и Марью он там встречал и даже спал с ней. Теперь уже не узнаем. Короче, промотал он все деньги отца с друзьями и проститутками. Пытался остатками денег откупиться от приличной девушки, Ольги Никитиной, которую обманул посулами и забрюхател. Давал ей деньги, уговаривал сделать аборт. Ольга, молодец, его не послушала. Он на ней даже женился, но и года вместе не прожили. Всё друзья, рестораны, бордели. В ресторане Олег избил певца, отказавшегося исполнять его любимую песню. А песня-то была похабная, нельзя такие песни в ресторанах петь. Но Обедов был пьян, не понимал этого. Его забрали в милицию. Тогда полиция у нас так называлась. Олегу грозило уголовное наказание. Ольга пострадавшему певцу отдала свои последние, честно заработанные деньги. Спасла бывшего супруга от неизбежной тюрьмы. Рассчитывала, что он образумится, перестанет пить, гулять, вернётся в семью к ребёнку. Но Обедова было уже не остановить. Пытаясь поправить своё финансовое положение, он женился на горбатой женщине преклонного возраста. Ольга, всё ещё любя Олега, пыталась помешать этой позорной церемонии. Но дружки и нахлебники Обедова с помощью вызванной милиции усмирили несчастную женщину. Деньги старухи впрок не пошли. Олег их быстро проиграл на только появившейся тогда в Москве рулетке. Несчастья стали сваливаться на него одно за другим. Следом за проигрышем он чуть было не сгорел. Пил на даче у друзей. Пошёл в сад облегчиться, споткнулся и упал. Видел, как друзья смеялись, наблюдая за ним через окно. Поднимать Олега не пошли. Снова сели за стол и продолжили пьянку. Обедов заснул, лёжа на грядках проросшей картошки. А проснулся от шума. Горел дом. Никто из друзей-собутыльников не спасся. Казалось бы, это было для него последним предупреждением. Но он не внял голосу высших сил, не услышал предостережения. Опять напился, подрался и ему проломили голову. Старуха, жена его, через две недели поисков, нашла Олега в больнице Склифосовского. Лежал он в коридоре, в крайне тяжёлом состоянии. Так, не приходя в сознание, и скончался. Такая вот несчастная судьба у двух молодых, на редкость красивых людей. Поэтому повторяю тебе в восьмой раз. Не гонись за внешней красотой. Как правило, у таких людей очень трудная, а то и трагическая жизнь.
- Бабушка, мне кажется, ты всё это придумала, чтобы меня напугать, - засмеявшись, сказала Маша. - Но я всё равно, вырасту, стану красивой и выучусь на актрису.
- Какая ты всё ещё маленькая, - огорчилась Милания Кононовна.
Поцеловав бабушку, Маша резво побежала домой.

7.09.2026 год


Не суди

Золотоносовы в своей роскошной квартире принимали чету Самоквасовых. Компания поужинала, обсудила насущные вопросы и, усевшись в мягкие кресла, принялась играть в карты.
Какое-то время играли молча. Затем женщины продолжили начатую за ужином беседу. Перебирая общих знакомых, принялись их поругивать. Иван Иванович Золотоносов, давая понять, что это ему неприятно, сказал:
- Милые девушки, вспомните, чему учил нас Христос?
- Возлюби ближнего? - предположила Самоквасова, пожирая влюблёнными глазами Ивана Ивановича.
- Да, - согласился тот, - А ещё?
- Не возжелай жены ближнего, - выдвинул свою версию Самоквасов, строго поглядывая то на Золотоносова, то на свою супругу.
- Христос говорил: «Не судите и не судимы будете».
- Согласись, однако, Ваня, что рассуждая, нельзя ни осуждать, ни судить, - возмутилась его супруга.
- Да-да, - поддержала её гостья. - Это красивое выражение к нашей жизни, к нашей повседневности совсем не применимо. Правильно, Вадим?
- Я не спешу судить людей, - разочаровал жену Самоквасов, - В юности хороший урок получил.
- Расскажите, - попросила Золотоносова.
Все её поддержали, всем было интересно.
- Дело было ещё при Советской власти, - начал гость. - На станции метро «Арбатская» работал сотрудник лет сорока с отталкивающей внешностью. При этом был он ещё и горбат. Видимо, чей-то родственник. Так как с улицы человека с таким серьёзным недугом не взяли бы на столь ответственную работу. Метрополитен, как вы помните, был тогда одной из «витрин» государства, а тут по станции ходит горбун в форме. Нонсенс. Исключительный случай для СССР.
Так вот этот уникальный в своём роде сотрудник влюбился. Его избранницей стала уборщица, женщина страшная, как сама смерть.
Представьте такую картину. Стоит эта нелепая, взятая прямо с картин Босха парочка рядом с кабинкой дежурного у эскалаторов. Увлечённые друг другом, не замечая никого, они вслух обсуждают людей, спускающихся по эскалатору на станцию. Смеются над ними.
«Красавица» в сером выцветшем халате стоит, вальяжно подбоченившись. На цыплячьей шейке покачивается от смеха её маленькая уродливая головка с жиденькими некрашеными волосами. А наш влюблённый «Ромео», улыбаясь, ей говорит:
- А ты вон ещё на этого осла взгляни.
 - А ты посмотри на эту «гусыню», - смеясь, вторит ему избранница.
Картина апокалипсическая. Два уродца насмехались над здоровыми, красивыми, нарядно одетыми людьми. И что характерно, как говорит мой сосед, алкоголик Паша, люди, на которых эти двое, показывая пальцами, смеялись, на них не обижались. Спокойно проходили мимо.
Из увиденного я извлёк урок на всю жизнь. Поймал себя на мысли, что становлюсь похож на этих судей в тот момент, когда кого-то ругаю. Сам-то я ни внешне, ни внутренне далеко не совершенен. А при этом гонора хоть отбавляй. Не скажу, что сразу после созерцания этой сценки я перестал осуждать других, но на какое-то время присмирел. Я и сейчас, бывало, разойдусь, - начинаю всех «поливать грязью». И в какой-то момент наступает прозрение. Вспоминаю спуск с эскалатора на станцию метро «Арбатская» и меня сразу, как холодным душем обдаёт. Поэтому стараюсь не судить людей и вам не советую.


Неблагодарная

Следователь Петрунин, закурив сигарету, уставшим голосом сказал:
- Ну, давай, Притонов рассказывай, как ты умудрился семидесятилетнюю старуху изнасиловать?
- Да, всё само собой получилось. Утром проснулся, голова трещит. Пошёл за бутылкой пива, чтобы опохмелиться. Она в магазине ко мне и пристала. Говорит, как выпьешь, пустую бутылку отдай мне. Я ей объяснил, что пить пиво буду дома и что если ей бутылка нужна, пусть идёт со мной. Она пошла. А как пришли, да как эта ведьма увидела горы пустой посуды, так взмолилась, чтобы всё это добро я ей отдал. Говорю, забирай. Она бутылки в сумки укладывает, а сама всё задом вертит. Я пиво выпил, мне полегчало, тут мужской интерес проснулся. Я её не насиловал. Я спросил у неё разрешения. А она, знать, потом пожалобилась. Вот и делай после этого добро людям.

1995 г.


Невоспитанный ученик

- Дети, - сказала Тамара Ивановна, учительница первого класса, - у нас на прошлом занятии было такое задание: «Соединить левые и правые части предложения так, чтобы получилось смысловое соответствие». В левой стороне были следующие части: «Злой кабан. Пароход. Соловей. Дикобраз». В правой части: «Сидел на ветке, томился в клетке, точил клыки, давал гудки». Костя Крамолкин  написал: «Соловей томился в клетке».
- А что, я не прав? - вскочил Крамолкин. - Плохо птице в клетке. И люди томятся, и звери.
- Сядь, не перебивай. Ты ещё написал: «Кабан давал гудки». Это что? Это как понять?
- Да так и понять. Воздух портил. Я этим летом жил в деревне, там у деда жил кабанчик в загоне, он то и дело «гудки давал». Честное слово, Тамара Ивановна.
- А может, правильнее было бы написать: «Пароход давал гудки»?
- Он же железный, как он сможет воздух испортить? - искренно удивился ученик.
В классе все засмеялись.

1995 г.


Недосказанность

- Недосказанность, случается, бьёт очень сильно. Познакомился я с прекрасной во всех отношениях девушкой Любой Первоцветовой. Лицо нежное с розовой кожей. Светлые волосы, уложенные в толстую, длинную косу. Выражение больших голубых глаз весёлое. Что называется, мой идеал женской красоты. Завязались у нас с ней романтические отношения. Провожал её до дома, уже и целовались, прощаясь. И вдруг, сидим мы с другом в кафе, заходит моя девушка с обрюзгшим, дряхлым мужичком, из тех, у кого денежка не переводится. На меня внимания она не обращает, словно я ей чужой. Я еле сдержался. Через день Люба звонит, спрашивает: «Куда ты, Мишенька, пропал?». Говорю: «Да вот в кафе тебя видел с солидным мужчиной. Решил, что я тебе больше не нужен». Она засмеялась и стала оправдываться. Говорит: «Это была не я, а моя сестра-близняшка, Оксана», - «Надо было сразу про сестру рассказать. А точно ли это была сестра?», - «Точно. Я тебе её со стороны покажу, но знакомить вас не стану. Она хищница, уже двух женихов у меня увела. Мы очень похожи, но разные. Я за серьёзные отношения с мужчиной, а она ветреная. У нас разные устремления. Я хочу создать крепкую семью, рожать детей. А у неё на уме только одно, - как бы хорошо вечерок скоротать в мужской компании. О своём будущем она не думает». 
Так, из-за Любиной недосказанности, я чуть было не совершил самую страшную в жизни ошибку. Чуть было не потерял любимую девушку.
В завершение скажу только одно. Оксана, будучи пьяной, гонялась на высоких скоростях наперегонки с таким же пьяным своим любовником. И словно подводя итог всей своей безалаберной жизни, - разбилась, погибла в автомобильной катастрофе.
Мы же с Любой обвенчались, всё честь по чести. Живём душа в душу, у нас трое замечательных детишек.


Незабываемая  ночь

Колёса стучали на стыках, международный поезд, оставив «за спиной» Европейский союз, на всех парах нёсся в Москву. Скандально известный театральный режиссёр Селифан Чепухович возвращался из-за рубежа домой. Молодая интересная попутчица, узнав его, призналась, что имеет актёрское образование. Представившись Валентиной, девушка пригласила режиссёра после полуночи зайти к ней в купе, поговорить о театре. Режиссёр с энтузиазмом откликнулся на заманчивое приглашение.
После совместного распития бутылки коньяка и ожидаемого режиссёром жаркого поцелуя Чепухович поинтересовался:
- Скажите, Валя, а вы кого-нибудь любили?
- Любила одного. Вместе с любимым прошедший Новый год справляли. Вместо шампанского пили воду, что остаётся в консервной банке, после того, как из неё достают зелёный горошек для праздничного салата. Горошек положили в салат, вода в банке осталась, - её вот и пили: «За счастье в Новом году!». Разумеется, никакого счастья не узнали.
- Не ругайте любовь. Любовью спасёмся. Мой брат, Фёдор в девяностые годы подрабатывал сторожем в зверосовхозе. Так там была норка, хищный зверёк. И настолько она стала ручной, так полюбила брата, что Фёдор украл её. Не мог позволить, чтобы её убили и сняли шкурку. Зверёк жил у него в городской квартире долго, до тех пор, пока не умер своей смертью.
- А вы женаты?
- Я был женат на такой красавице, что не мог никак налюбоваться на её красоту. Более того, я счёл себя не вправе смотреть на неё единолично. Показал её наготу хозяину квартиры, комнату в которой мы с женой снимали, и поплатился за свою доброту. Хозяин квартиры влюбился в Лену, добился её благосклонности, а меня они просто выгнали на улицу.
- У вас синдром Кандавла.
- Жена мне на прощание, то же самое сказала. А я всего-навсего любил её.
- И дети есть?
- Дети - больная тема. Зная, что моя жена должна была родить, друзья наперебой повторяли: «Ну, сейчас начнётся у тебя кошмарная жизнь. Детский плач, стоны, пелёнки». Слушая их, я удивлялся. А зачем жить в браке с женой, рожать детей, если всему этому не радоваться. Всем этим детским крикам, бессонным ночам, а главное, новой жизни, которая расцветает рядом с тобой, давая и тебе часть своего молодого тепла. Я не ошибся в своих радужных прогнозах. Я с удовольствием стирал и полоскал пелёнки и крохотные распашонки, на которых были разноцветные зайчишки и мишки, цветочки-василёчки. Жизнь моя стала краше, насыщенней, веселей, осмысленней. Я наслаждался своим отцовством, пока меня не выгнали на улицу.
– От наслаждений устаёшь точно так же, как и от страданий, - томным голосом сказала попутчица и, приблизившись к режиссёру, попросила, - Поиграй со мной.
– Юная богиня, остроумная и свободная от предрассудков, - стал фальшивым голосом декламировать режиссёр.
- Да, я весела до сумасшествия и желаю бесконечно долгих поцелуев, - принимая игру, поддержала его Валентина.
- С улыбчивой плясуньей пойду я в танце на край света. Что я для неё значу? Ещё один восхищённый поклонник в её бессчётной коллекции? О, ангел, сбившийся с пути. Очарование невинности ещё цветёт в твоём прекрасном теле. В этой трогательной хрупкости, в волосах, белокурых и пышных, вьющихся от природы. Свежесть юности ещё не оставила тебя.
- Говори-говори, мой наставник в порочных и позорных страстях. Я признаю в тебе своего владыку и готова отдаться тебе со всем пылом и жаром наивной души. Селифан, куда вы руку суёте? Не впадайте в безумие! Вы и с женой так играли?
- Жена, такая штука… Хочешь не хочешь, принимай её размеренные ласки. Рутина. С женой такого не было.
- А хотелось?
- Даже не хотелось.
- Давайте выпьем за наше неслучайное знакомство и разобьём стаканы?
- А потом босыми ногами наступим на осколки и будем всю ночь заниматься перевязкой и бинтами.
- Вижу, нечто подобное уже было в вашей жизни.
- Чего в ней только не было. Я уже ничему не удивляюсь.
- Не зарекайтесь. Мне кажется, я ещё сумею вас удивить.
И удивила.
Женственная, обаятельная, соблазнительная Валентина на поверку оказалась Валентином.
Избегайте случайных связей!


Необходимая вещь

В малознакомых компаниях, для того, чтобы поддержать разговор, у каждого должна быть своя, интересная история, которой можно гордиться.
Знавал я одного учителя рисования. Звали его Тадеуш Крапивин. Хороший парень, но из-за непривычного для нашего уха имени дали ему прозвище Венгр. Он не обижался. Ну, Венгр, так Венгр. К слову сказать, возможно, по матери он венгром и являлся. Но, я отвлёкся.
Так вот, этот Тадеуш, когда возникала за дружеским столом напряжённая пауза, начинал рассказывать о том, как его ни за что избили на улице незнакомые люди. Выходило, что ничего другого, более интересного,  у него в жизни и не было. Замечательно то, что этот рассказ в любых компаниях имел исключительный успех. Равнодушных не оставалось. 
И эта история, которую он, на самом деле, должно быть, придумал. И то, сказать, за что его бить прохожим? Зачем? Как любят говорить дети: «Пальцем ткни – рассыплется».
Так вот. Он из этой истории сделал настоящий эстрадный номер. Его приглашали в гости уже только за тем, чтобы в очередной раз послушать, как ни за что, ни про что человека избили на улице. Одним словом, карьеру сделал на сострадании ближних. В одной из таких компаний невесту нашёл.
Внешность заурядная, а начнёт рассказывать  сказку и преображается. Все симпатии на его стороне.
А у вас есть такая история? Давайте, припомните. Вещь необходимая.

2002 г.


Неопределившийся

На паперти Храма Вознесения, что у Никитских ворот, стоял лженищий и просил милостыню.
- Подайте, копеечку, на пропитание, - обратился  он  к спешащему прохожему, мужчине приблизительно его лет.
Прохожий остановился, и с интересом стал разглядывать просящего.
Лженищий, тот час, решил отрекомендоваться, объяснить, как  дошел до жизни такой.
- Когда-то ощущал присутствие Бога живаго. Руководствовался принципами совести, - начал он, привычно, поставленным голосом. - Не долго это продолжалось. Пал, согрешив. Потерял благодать. Утратил ориентиры. Перестал различать, где белое,  где черное. Но жить как-то надо. Стал придерживаться законов общества, по которым жило государство. А тут, сами знаете, трах, бах, и в один миг не стало государства. Не стало общества, законы перестали существовать. Как жить человеку, за какую щепку хвататься, попав в  стремнину? Решил держаться за родственников. Все же кровные узы, и прочее. А пожил так, смотрю, каждый тянет одеяло на себя, всем на семью плевать. Сделался и я таким. Во главе угла поставил корысть, стал жить  ради  наслаждений. А ведь когда-то ангелов видел. В данный момент живу, как скотина, животной жизнью. Ко всему безразличный, опустившийся. Иной раз даже впадаю в отчаяние, посещают плохие мысли.
- Ну, что ж. Смешно, - сказал, терпеливо и внимательно выслушавший его, прохожий.
- В каком смысле?
- В прямом. Смешно отвергать Бога, человеку, видевшему ангелов. Ты золотой, который у тебя был, не оценил. Разменял на серебро и стал считать его ценнее утраченного золота. Но и на этом не остановился. Ты, и серебро не смог удержать в руках, разменял на медяки. Опять же уверяя себя в том, что они ценнее утраченного серебра. И как же не смеяться? Послушай себя. Весь мир перед тобой виноват. Впрочем так устроены все люди, что живут без Бога в душе, без царя в голове. Ничего не поделаешь.
- Но, почему? За, что? Я столько хорошего сделал людям. Так - помогите. Верните мне хотя бы частицу того, что я отдал вам. Сделайте это по закону справедливости. Все  должны возвращать долги.
- О каких законах ты говоришь? Жалуешься на невозвращённые долги? Но кому их возвращать? Кто ты?
- А,  кто я?
- Не знаю. Мне не жалко ни копейки, ни рубля, но не могу я давать их пустому месту. Сначала определись, кто ты такой, а потом уже проси милостыню.

2003 г.


Непонимание

Взявшись за новое произведение, литератор Николай Намёткин решил, что для большей достоверности, ему необходимо посмотреть на те апартаменты, в которых  его персонаж  станет существовать.
Герой романа в начале повествования, должен был ютиться в общежитии, а затем, по мере развития сюжета, перебраться в жильё с приставкой «Люкс».
Нужно было освежить в памяти быт общежития, в которых пьянствовал  неоднократно, а так же найти квартиру экстра-класса,  в которых бывать не приходилось.
Проблем ни с тем, ни с другим не должно было быть. Через Нинку Набатову, печатавшую  первый роман,  он узнал что  её подруга, бывшая сокурсница, а теперь аспирантка, всё ещё живёт в общежитии. Звали  подругу Надежда, и Намёткин, когда-то на дне рождения Набатовой, был ей представлен, а  точнее, она была представлена ему.
Знакомство было шапочным, состоялось давно, но, по словам Нинки, Надя  его помнила и, узнав о его желании прийти в общежитие с рабочим визитом, с удовольствием приглашала в гости.
С квартирой экстра-класса было ещё проще. Позвонил  бывшей однокласснице, Наташке Новоструевой, отец которой занимал  видный пост, отчего проживали они теперь как раз в таком доме, и  объяснил суть дела. Сказал прямо, что пишет новый роман и  хотел бы поселить  вымышленного героя в её реальную квартиру. Для чего, если это возможно, в удобный для неё момент, ему будет нужно взглянуть на квартиру. Наташка покашляла в трубку и сказала:
- Всё это можно будет устроить, но не раньше чем через неделю, так как в данный момент болею. Выздоровлю, придёшь, попьём кофейку, поболтаем, заодно и посмотришь квартиру.
Наташка осталась «своей в доску», высокий пост отца её не испортил. Встретившись, месяц назад в фойе Старого цирка, Намёткин не смог с ней ни о чём поговорить, была с ревнивым кавалером, лишь обменялись телефонами. Когда же позвонил, дня через три после встречи,  проговорили четыре часа и   всё не могли наговориться.
Всё шло на лад, даже сосед по коммунальной квартире, Нил Нифонтович Неделькин, которого Николай не переваривал, уезжал на месяц в деревню к сестре, где собирался провести отпуск.
Однако, надо было спешить, работа  не двигалась. Нужно было назначить день визита к Надежде, а связь с ней осуществлялась только через Нинку. Та же всё  тянула, да откладывала. Сама собиралась рожать,  целиком была погружена в ребёнка готового в ближайшие дни появиться на свет, а о нём, о Намёткине, совсем не думала. От неё невозможно было добиться ничего вразумительного.
-  Я звонила Наде. - Говорила Нинка. – Она приглашала  в гости.
-  Когда?
-  Не знаю. Завтра  в общежитии её не будет,  послезавтра  я не могу.
Так визит, день за днём  и откладывался. К тому же, звоня Нинке, по голосу мужа чувствовалось, что ему не нравится настойчивый мужской голос, требующий к трубке его жену. В таких случаях все объяснения жены только усугубляют подозрительность.
Казалось бы, простое дело и вдруг превратилось в сложное, неразрешимое.
Прошла неделя,  позвонил Наташке Новоструевой, надеясь до общежития побывать у неё, но та продолжала кашлять и, ссылаясь на простуду, откладывала приглашение ещё на неделю.
Вдруг позвонила Нинка и, как бы между прочим, сообщила, что гуляла с мужем по городу, и они зашли к Надежде в гости. Пили чай, беседовали, говорили о нём.
Николай принялся было ругать беременную машинистку, почему с мужем, а не с ним, но та  его успокоила:
- Надя просила передать, что можешь прийти в любой день, - у Намёткина отлегло от сердца, но радость  была преждевременной, - только предварительно надо договориться, что бы она была дома.
- Постой! Как договориться? Что же ты не договорилась? Я в любой день готов.
 - А я  откуда знать могла, что у тебя всякий день свободный. Думала, наоборот.
- Как откуда! Я  каждый день звоню и всё об этом одном талдычу!
- Не кричи на меня.
- Как не кричать.
Нинка или муж, стоящий рядом и подслушивавший разговор -  кто-то нажал на рычажки, и в трубке запищали короткие гудки.
- Дура! Набитая дура! - Крикнул литератор, что бы как-то облегчить  душу и стал думать о том, как договориться с Надеждой.
«Надо звонить Набатовой, узнать телефон вахты, - размышлял он, - узнать фамилию Нади и номер комнаты, в которой  живёт».
Набрав Нинкин номер, получил ещё один сюрприз. Оказывается, молодые только что вышли и не просто пошли гулять, а поехали к тётке,  поближе к родильному дому, где до самых родов и предполагали жить. Тёткиного телефона родители, конечно, не знали, а, скорее всего, наученные зятем, не соблаговолили передать.
Ситуация  всё более усложнялась.
«В конце концов,  не чужой», - решил Николай, выпил  для храбрости, и вечером пошёл  в общежитие. На вахте, остановили.
- Из какой комнаты? Как фамилия? - Интересовался вахтёр.
Намёткин не мог на это ничего ответить. Он  знал  имя, то, что учится  она в аспирантуре и то, что у неё коса до пояса. Этого было недостаточно. Вахтёр уверял, что аспиранты в общежитии не живут. Стал издеваться, задавая  нескромные  вопросы.
Пришлось прибегнуть к помощи входивших в общежитие студентов. Они,  по его просьбе,  нашли аспирантку Надю, подругу Набатовой Нины и передали ей, что к ней гость по фамилии Намёткин, которого не пропускает вахтёр.
О том, что её нашли, студенты пришли, сообщили особо. Доложили, что  одевается и сейчас спустится.    
Намёткин ждал тихую, скромную, слегка сутуловатую девушку с длинной русой косой и робким взглядом. К нему вышла прямая, как стрела, уверенная в себе женщина с распущенными волосами и взглядом победительницы. Писатель смотрел и не узнавал. Женщина улыбнулась  и сказала:
- Здравствуйте.
- Надя, это ты? - Возбуждённо заговорил Николай. - Как ты изменилась. Я ждал девочку с косой. А ты  настоящая невеста,  царевна.
Намёткин, в порыве отеческой нежности, обнял её и поцеловал в щёку. Направился было мимо вахтёра, но страж не дремал.
- Куда? Паспорт.
Паспорта, с собой,  не оказалось.
Надежда принесла свой. Замученный строгим вахтёром, литератор  дрожал, думал,  не подойдёт, но паспорт приняли. Оказывается, всё это делалось лишь для того, чтобы гость не засиживался дольше одиннадцати. Если засидится, придут в комнату и выгонят. А если, вдруг, гость откажется уходить, чтобы выгнать потом из общежития Надежду, как нарушительницу режима проживания. Обо всём этом она  ему и  рассказала.
Пришли в её комнату, сели за стол, Намёткин всё не мог привыкнуть к тому, что перед ним совсем другой человек. Ему необходимо было посмотреть общую кухню, систему расположения комнат, душевую и туалет. Но ничего не посмотрел, проговорил с Надеждой. Успокаивал себя тем, что всё одно надо будет приходить днём, смотреть, что из окон видно, запомнить, как смотрятся через стёкла окружающие общежитие деревья и дома. Решил, тогда же, заодно,  осмотреть и интерьер.
Спрашивал, есть ли жених, сколько ей  лет,  что думает о  будущем, где отдыхала летом. Обо всём она подробно и обстоятельно рассказывала. Засидевшись, не заметил, как часовая стрелка подбежала к одиннадцати. Надежда пошла его проводить, а за одно, и на вахту, взять паспорт.
Прощаясь, Намёткин объяснил, зачем ему нужно было прийти ещё раз. Записал фамилию Нади, номер комнаты и телефон вахты. Запомнил порядок передачи информации: « Звонок на вахту, фамилия, номер комнаты, передать, чтобы позвонили по такому-то телефону», - а уж дежурный вахтёр передаст.
Огорчало то, что Надежда не могла знать, когда будет дома днём, просила звонить, уточнять, зато отпадала необходимость в посредниках. Теперь всегда мог договориться напрямую.
Утро следующего дня Намёткин начал с того, что позвонил в экстра-класс. Наташка выздоровела, но с походом в гости просила подождать, так как за время вынужденного бездействия скопилось много дел, не терпящих отлагательств. Литератор согласился ждать. Что  ещё оставалось? Положив трубку, тут же поднял  и набрал номер общежития, продиктовал вахтёру записку, в которой просил Надежду позвонить. Звонка не последовало. Позвонил ей на следующий день и оставил другую записку, затем третью, четвёртую, пятую. Наконец, рассердился, и звонить перестал.
Через неделю она сама  позвонила.
- Надя, в чём дело? Что произошло? - Спрашивал Намёткин, пытаясь понять причину недельного молчания. – Может, попросил что-то непристойное? Может, был чересчур пьян и смотрел  нескромно? 
- Да, от тебя попахивало. А надо тебе знать, что я пьяных на дух не переношу, и если человек ко мне пришёл под градусом, то я с ним  не общаюсь. Для тебя  сделала исключение.
- Постой. - Обиделся Намёткин. - Спасибо за исключение, но я же не в женихи  набиваюсь, мне бы только на общежитие взглянуть. Не можешь днём, не надо. Хотя бы вечером, как в прошлый раз. Пятнадцать минут - и всё! По-моему, не сверхъестественная просьба. Но если  находишь в ней что-то неприличное, то так и скажи. Если нельзя, то нельзя. За водку выпитую прошу прощения, беременная Нина всё тянула, а потом и вовсе пропала, вот я для смелости. В конце концов, не мог же я знать, что у тебя такие строгости. Прошу прощения ещё раз. Теперь, если разрешишь прийти, то  капли в рот не возьму.
- Забудем. Я давно тебя простила. Помнишь, что при институте у нас драмкружок?
- Помню.
- Хочешь посмотреть спектакль с моим участием?
- Хочу.
- Тогда жду тебя завтра в семь вечера. Назовёшь мою фамилию, и  пропустят.
- Обязательно приду.
Николай пообещал прийти, а сам подумал: «Зачем мне какой-то спектакль, драмкружок? Общежитие давай. Нет,  водит  вокруг да около».
Пошёл на спектакль.  Играли слабо, Надежда была героиней. После спектакля шли под ручку, беседовали. Николай решил,  что осмотрит общежитие этим вечером, откладывать не имело смысла. Плёвое, на его взгляд, дело превращалось в проблему, не имеющую разрешения. Но у Надежды, планы были другие.
После спектакля, всё ещё ощущая себя героиней, она взялась играть роль невесты, ему, разумеется, в этой комедии навязывая роль жениха. Смеялась, кокетничала, Намёткин против воли подыгрывал, испытывая при этом нехорошее желание отпихнуть её от себя. Она, как и положено невесте прогуливающейся с женихом, медлила, он, памятуя, что одиннадцать часов не за горами, её подгонял.
Наконец, не выдержав, прямо сказал, что хотел бы  сегодня осмотреть общежитие и поэтому им надо торопиться.
- А я в общежитии больше не живу. – Улыбаясь, ответила Надя. - Снимаю квартиру.
- Конечно,  - сказал вслух Намёткин, а про себя подумал:
«Просьбу мою восприняла, как повод встретиться,  не обратила на неё внимания. Простила  запах спиртного, хотя жених не должен пить. Нарядилась, показала себя на сцене. Сняла отдельную квартиру. Что ж, молодец. И как только всё это раньше до меня не дошло».
Не став Надежду провожать, не став объясняться, он помахал ей рукой, она отвернулась, не ответила.
Придя домой, позвонил Новоструевой. Наташка была  навеселе. Поговорив для приличия о том, о сём,  спросил о главном, когда можно будет взглянуть на квартиру.
- А ты знаешь, что это неприлично? - С откровением пьяного человека, заявила «своя в доску». - Ты же писатель, наблюдаешь за людьми, должен быть психологом, а лезешь напролом. Нельзя ли квартирку посмотреть? Ты мог бы сделать всё это поделикатнее. Сказал бы, что соскучился и хочешь прийти выпить чашечку кофе. Я бы тебе, конечно, отказала. Отказала бы раз, два, а на третий бы пригласила. Мы бы посидели, поболтали, вспомнили школу. Ты бы заодно посмотрел и квартиру. Так это у воспитанных людей делается, а то сразу начал с корыстных интересов, какая жилплощадь. Нельзя же так.
«Что ей сказать? Как объяснить? - Думал Намёткин, слушая. - Считая меня мерзавцем, отпетым проходимцем, который прежде чем жениться, намерен оценить квартиру,  она продолжает говорить, любезничает, шутит. В глубине души прощает мне эту гадость и учит маскироваться. А, казалось бы, говорил понятным языком,  подишь ты куда  завернула».
Какое-то время он ещё поддерживал разговор, отшучивался, а затем, сославшись на то, что отсутствовавшему соседу якобы срочно надо куда-то звонить, распрощался и положил трубку.
На следующий день вернулся из деревни Неделькин. Отдохнувший, загорелый,  стал допытываться, отчего  писатель такой мрачный. Приняв любопытство за живой интерес и желание сострадать, Николай всё ему рассказал. Когда же стал сетовать на человеческую глупость, сосед погрозил ему пальцем и сказал:
- Мне-то лапшу не вешай. Я же знаю тебя, как облупленного. Девчонки правильно тебя поняли. А то,  придумал, для романа. Для постели они нужны тебе были, а не для романа.
Нил Нифонтович зашёлся в хриплом смехе. Намёткин смотрел на него, молчал, а про себя думал: «О чём  говорить с человеком, который тебя не понимает?».

1995 г.


Нерасторопный

Изольда. Изольда Лукова. Лично для меня это имя стало нарицательным.  Символом упущенных возможностей.
Когда она родилась, отец решил назвать ее Зосимой. Такая вдруг в его голову поразительная мысль пришла. Поразило, собственно, его то, что одно имя вмещало в себя два. И он, когда бы того захотел, мог  называть дочку то Зосей, то Симой.
Мать у Изольды работала в райкоме, состояла в рядах коммунистической партии, то есть бала идеологически подкованной. Знала, что имя Зосима, во –первых, мужское, а во-вторых, почти что сугубо церковное, то есть для истинного члена коммунистической партии чуждое и враждебное. Она предложила назвать дочку Галиной, в честь жены первого секретаря их райкома Галины Бесфамильной. Тут уж взъерепенился отец. Пришла его очередь возражать.
- И, что из этого выйдет? – Говорил он. – Галя Лукова? Все одно, что «горе луковое».
После долгих споров и препирательств решили назвать девочку Изольдой в честь любимой  киноактрисы  Изольды Извицкой.
На Тверском бульваре было когда-то кафе «Тверь», там впервые я Изольду и увидел. Собственно, с таким названием было там два  кафе. Одно самообслуживания, а другое кафе-ресторан. Речь идет о последнем.
В этом кафе-ресторане всегда были свободные места, всегда было безлюдно. Так,  как обслуживание отвратительное, водка не подавалась, а коньяк был плохой и стоил  дорого. Угрюмые официанты, наряженные в рваные и грязные косоворотки, бесцельно слонялись по залу, или сбившись в кучку и насупившись, сидели в углу, разглядывая редких и до крайности раздраженных посетителей.
А раздражало посетителей чудовищное несоответствие цен и предоставляемых за эти цены услуг. Это несоответствие не находило никакого объяснения и поэтому вызывало вполне обоснованную  злобу.
В те дни, когда я не хотел себе готовить, я заходил в «Тверь». Сидел и пережевывал не прожаренное, но подгоревшее мясо в этой атмосфере обоснованной злобы. Всякий раз уверял себя, что этот раз последний. Но, так уж получалось, что питался в этом кафе частенько.
Изольда пришла в кафе с кавалером, как я потом узнал, со своим непосредственным начальником. Начальник был немолод, но молодился. Волосы с затылка зачесал на темечко, надел джинсы, на которые предварительно утюгом, как это делается на брюках, навел стрелки.
Выглядел смешно, нелепо, понимал это, из-за чего чувствовал себя, как не в своей тарелке. Он, видимо, в тот вечер решил шикануть, сводить молодую сотрудницу в ресторан. Выбрал для этой цели тот, который, как ему казалось,  был поскромней. Знал бы он, о заоблачных ценах.
Но он не знал. И вел себя сначала по-хозяйски. Крикнул официанту: «Голубчик! А ну-ка, принеси чего-нибудь, и закусить». Вальяжно расселся, закурил, стал развлекать Изольду анекдотами.
Официант, зная наперед, чем все закончится, вместо того, чтобы бежать, исполнять приказ, лениво подал меню с расценками. Начальник глянул на цены и подавился дымом от сигареты. А, когда прокашлялся, то попытался театрально присвистнуть, но даже это от смущения у него не получилось.
Начальник с Изольдой встали и направились к выходу. Ушли, не прощаясь. Но, мы с Изольдой друг дружку заметили, поздоровались глазами.
На следующий день я увидел Изольду, шагающей по улице Малая Бронная. Подошел и спросил разрешения идти рядом. Так молча и шли, ни о чем не говоря, не знакомясь. И, представьте, разошлись так же молча. Она по своим,  я по своим делам.
Третья встреча была самая интересная, она шла из аптеки в хлебный магазин, все по той же Малой Бронной. Я ее догнал, поравнялся и пошел  рядом, уже не спрашивая на то разрешения.
Опять шли молча, а как стали проходить мимо школы, то к нам навстречу устремились выбежавшие после уроков ученики младших классов. Все, как один, стали дружно здороваться со мной.
- Вы что, директор школы? – Поинтересовалась Изольда.
- Нет, - ответил я.
- Учитель?
- Нет. Просто я их всякий раз конфетами угощаю. Вот они со мной и здороваются.
- Хорошо.
- Что хорошо?
-Что хоть что-то выяснилось.
-Что, например?
- Узнала, что живете где-то здесь или работаете. А, то такая загадочная личность, молчите все. Ну, ничего невозможно узнать.
- А, вы спрашивайте. Я вам все о себе расскажу, - смеясь, сказал я.
И рассказал. И она мне о себе рассказала.
И ведь не хватило ни ума, ни сообразительности спросить у нее телефон или узнать адрес. На, что я надеялся? На то, что так же всякий раз будем встречаться, то в кафе, то на улице. Боже, как это все наивно и глупо. Как говорится, понадеялся на авось. И Изольда пропала, исчезла из жизни моей.
Три счастливых дня, как в песне, было у меня. И все. Улетела жар-птица куда-то за далекие моря, за высокие леса, оставив в полном недоумении. А может, мне, такому нерасторопному,  так и надо. Но, я, все же, продолжаю надеяться, что мы с ней встретимся.
 Изольда, где ты? Откликнись, отзовись.

2001 г.


Несчастный муж

Проходя мимо курилки электромеханического цеха, Геннадий Иванович Пафнутьев услышал, как молодые ребята, слесари-электрики рассказывали приятелям о своём воскресном посещении женского общежития. Геннадий Иванович не смог пройти мимо. Подошёл и наставительно заметил:
- Алёша Сарычев, Юра Оленичкин, ну, что это за трёп! Вы же женатые люди. А супруг, как и хороший солдат, не должен тратить боевые заряды на пролетающих мимо ворон или всяких там куриц, копошащихся в нечистотах. Он сохраняет свои заряды для верных выстрелов. После которых у его жены через девять месяцев должны появляться или дочь или сын. Вот вы уже не первый год женаты, а детей ни у того, ни у другого нет. А всё потому, что по женским общежитиям шляетесь, вместо того, чтобы законных жён оплодотворять. Берите пример с меня, - четверо детей.
Пафнутьев занимал на заводе должность инженера по технике безопасности, рабочие его не боялись.
- Гладко поёте, - развязно возразил ему Сарычев. - Шли бы своей дорогой.
Геннадий Иванович обиделся, но промолчал, направился к административному корпусу. В кабинете главного инженера, своего племянника, он выпил тёплой и противной воды из графина и ошарашил родственника признанием.
- Коля, я несчастный муж, - с отчаянием в голосе, произнёс он.
- Да вы что? - удивился племянник. - Значит, и ваша оказалась из этих?
- Она и до свадьбы была такой, - стал с жаром жаловаться Пафнутьев. -Я женился на ней, зная, какая она.
- Соболезную, дядя Ген. А по виду не скажешь.
- Плохо смотришь. А я с первого взгляда понял её сущность. Но мне тогда это нравилось.
- Как это может нравиться в женщинах?
- Такой вот был олух царя небесного.
Главный инженер представил себе жену Пафнутьева, женщину двухметрового роста, дебелую, внешне не привлекательную и сказал:
- Постойте, что-то тут не то. Вы о чём говорите?
- О том, что моя жена тиран. Не пускает меня на рыбалку. Не разрешает с друзьями даже по выходным встречаться. Футбол в компании посмотреть, пивка выпить.
- Фу ты - ну ты. Я уж было решил, что вы уличили её в супружеской измене.
- В какой измене? - сразу не сообразил Геннадий Иванович.
- Ну, с другим мужчиной в постели застукали.
- С каким мужчиной! Кто на неё позарится, она сама хуже всякого мужика. Нашёлся бы такой отважный, я бы в ножки ему поклонился. Может быть, тогда и она душою помягче сделалась.
- А сами-то вы давно ей «душу размягчали»?
- У меня не получается. Говорит, делаю всё не так. Одним словом, мной она недовольна. Я сам виноват. Когда женился, знал, кого беру в жёны. Но отец у меня моралист, настоял на нашем супружестве. Вот теперь мучаюсь. Слушай, а что, если ты за неё возьмёшься?
- Вы действительно так желаете, сделаться несчастным мужем?
- Каким несчастным, ты меня этим только осчастливишь. Серьёзно тебе говорю. Готов даже материально этому содействовать. Дам денег на цветы, рестораны и прочее. У меня хоть свободное время появится. Смогу порыбачить, грибы в лесу пособирать. В идеале уехал бы ты с моей женой на месяц в отпуск. Все расходы за мой счёт. Плюс премиальные.
- Да, дядя Гена. Несчастный ты муж. Другого слова не подобрать.

10.07.2026 год


Неудавшееся рандеву

Николаю Молочкову позвонил приятель-ловелас, сердцеед и покоритель женских сердец, Борис Квашнин. Хвастался победой над очередной красавицей блондинкой, с которой познакомился на выставке передвижников, сказавшись знатоком народничества. Борис в подробностях расписал, как после выставки они поехали в фешенебельную квартиру  новой знакомой и весь вечер и всю ночь «шалили». «И у красного винтажного холодильника. И на чёрной стиральной машине, в ванной, выложенной чёрным кафелем. И под ;тропическим душем;».
Молочкову похвастаться было нечем.
- Видел вчера Надю Иванову с сыном, - как бы между прочим, сказал он. - Холодно поздоровалась со мной. Всё ещё хороша.
- Пойдёшь на приступ? - оживился Квашнин.
- Нет. Без боя признаю себя побеждённым.
- Да в тебе не осталось ни капли самолюбия. Как скучна и ничтожна была бы моя жизнь, если бы кроме житейских хлопот и постылой работы, в ней не было бы места любви к женщине, - сказал Борис явно чужие слова и, словно разочаровавшись в приятеле, прервал разговор.
В сравнении с Квашниным Молочкову всегда не везло. Если знакомились с двумя девушками, Борис выбирал красивую, а Николаю доставалась её менее привлекательная подруга. Когда они случайно попали в цирк на Цветном бульваре, билетёрша продала им один билет, но пустила обоих. Борис сел на место, указанное в билете, а Николай занял свободное место в первом ряду. И тут же выбежавший на арену клоун заехал ему тортом в физиономию. Впоследствии выяснилось, что Молочков занял место подсадки. И таких историй в компании с Квашниным было не счесть. Николаю всё время хотелось доказать, что он не второй номер в их тандеме, не вечный аутсайдер. Но пока что случая не представлялось.
С Ивановой оба были знакомы с детского сада, учились в одном классе, были с ней вместе в пионерском лагере. Надежда, кроме того, что была красива, с самого детства занимала руководящие должности. В октябрятской звёздочке она была командиром звена, звеньевой. В пионерии - председателем совета отряда. Повзрослев, стала секретарём комсомольской организации сначала в школе, а затем в конструкторском бюро завода, на котором трудились Квашнин и Молочков. Жила она на их улице. Всё это время оба облизывались, глядя на неё.
«Добиться бы расположения Нади, - размышлял Николай, - это бы стоило десяти блондинок. Была бы хорошая возможность утереть нос Борису. А что я теряю?».
Городской телефон Ивановой у Молочкова был ещё со времён пионерского лагеря. Задетый замечанием Квашнина, он в субботу вечером позвонил ей. Надежда узнала его по голосу, обрадовалась и пригласила к себе в гости. Это была приятная неожиданность, на которую Николай даже и не рассчитывал.
«А что, - думал он, - взрослые люди. Я в разводе, она мать-одиночка. Знаем друг друга с детства. Чего зря время терять. Чай, не дети уже, чтобы ходить по кафе и киношкам». От предвкушения телесной близости с Ивановой у него сильно забилось сердце. Купив ананас, банку красной икры, ветчину, шампанское, водку и цветы, он отправился по указанному адресу.
Но сразу всё пошло не так, как он себе представлял. Надя дома была не одна. Николая приветствовали её дедушка с бабушкой и сын Димка. Стариков Молочков знал. Дедушка, Яков Григорьевич, вёл у них в школе урок труда. Бабушка, Елена Михайловна, работала в школе гардеробщицей. В свободное время мыла полы и убиралась. За прошедшее время со школьной поры старики сильно сдали. Страшно было смотреть на них. Но они его приветствовали, как родного. Их присутствие в доме не входило в планы Николая, но то, что они его помнили и отнеслись к нему хорошо, было приятно. Это давало надежду, что они не станут преградой в достижении его цели. Он тотчас выложил на стол принесённые с собой деликатесы.
Надькиному сыну Димке, учившемуся в музыкальной школе игре на трубе, Николай подарил фонарик, завалявшийся в кармане куртки с поездки на дачу. Мальчишка его поблагодарил. Все были довольны.
Сели за стол. Взрослые выпили, закусили.
- Ну, давай, рассказывай, как всё это время жил? - поинтересовалась приятно возбуждённая Надежда. - Что с тобой было после школы? 
- А что было, - захмелев от первой рюмки, стал вспоминать Молочков. - В армию из-за плохого зрения не взяли. Решил время зря не терять, в восемнадцать лет по любви женился. Супруга, Ленка, родила сначала сына, потом дочь. Прожили с ней десять лет и развелись. Готовить она не умела, все десять лет, пока жил с ней, кашеварила так, что есть её стряпню было невозможно.
- Из-за этого развёлся?
- Нет. На десятый год совместной жизни она научилась готовить. Но, что называется, было уже ни к чему.
- А тогда почему разошлись?
- Да устали друг от друга, сделались чужими.
- Разве так бывает? Общие дети. Большая жизнь вместе прожита.
- В том-то и дело, что большая.
- А были измены за это время с её или твоей стороны?
- Нет. Измен не было. Но доживать свой век с чужим человеком, притворяться. Зачем?
- Странно.
- Ничего странного. Изменяют обыкновенно те, у кого много лишних денег и свободного времени. У нас ни того, ни другого не было. А ты как живёшь?
- Борюсь.
- С кем?
- С собой. Преодолеваю бессмысленность жизни. Знаешь, как тяжело? Каждый день хочется руки на себя наложить.
- А если хоть на миг представить, что у твоей жизни может быть смысл?
- Не пробовала. По мне жизнь - бессмыслица. Тяжёлая ноша, которую мы должны нести.
- Теперь понятно, почему ты одна воспитываешь сына, - неожиданно для себя выпалил Молочков.
- А ты не лучше меня. Любят у нас советы давать. Одни учат соду пить, ощелачивать себя, бороться с закисленностью организма. Другие, наоборот, учат воду подкислять. А организм-то у всех разный. У кого-то повышенная кислотность, у кого-то пониженная. Всё индивидуально. А у нас всем что-то одно рекомендуют. То куриные яйца всем необычайно полезны, то вреднее их нет яда на свете. И так чего ни возьми. Врачи больному прописывают не те лекарства, что ему показаны, а те, что у них в реестре. То есть выступают в роли рекламных агентов фармацевтических компаний. Мир сошёл с ума. Одни учат меньше спать, недосыпать, днём и ночью бодрствовать. Другие - спать подольше утром и обязательно после обеда.
- Успокойся. Чего ты вдруг завелась.
- Так это ты меня завёл.
- В каждой избушке свои погремушки. У меня жена, например, ела по ночам. Навернёт половину батона куриного рулета, полбатона колбасы, приличный кусок сыра с маслом. Но это всё меня не раздражало.
- А что раздражало?
- Наевшись, она не убирала оставшиеся продукты в холодильник. Разумеется, всё портилось. Сколько раз я ей говорил: «Убирай за собой продукты». Бесполезно.
- Она ела на кухне, а холодильник у вас, наверное, как и у нас, стоит в комнате? - предположила Надя. - Может, не хотела беспокоить?
- Да в том-то и дело, что ела на кухне, и холодильник у нас на кухне. Протяни руку и положи. Не делала этого. С головой у неё что-то происходило, когда наедалась.
Зазвенел телефон, Иванова извинилась и, сказав: «это мама», подняла трубку. При этом зачем-то включила телефон на громкую связь.
- Здравствуй мама, - притворно ласковым тоном, сказала она.
- Вроде договаривались, что ты в час позвонишь? - стала выговаривать ей мать.
- Я замоталась.
- Можешь меня поздравить. Я облегчилась, хорошо подмылась. Помыла всё. Залезла в ванну и подмышки помыла и лицо. Сейчас пойду давленье мерить.
- Ну, давай.
- Я что хочу сказать? Передавали по радио, атмосферное давленье сорок два. 
- Но оно вроде близко к норме. Я сегодня смотрела книгу с аспектами, они тяжёлые для самочувствия.
- Понятно.
- Тяжёлые для тонуса, для того, чтобы что-то делать. Время хорошее для тех, у кого есть возможность спать или просто лежать на диване. Вот в таком духе. А если человеку надо что-то делать, ну, как-то, немножко, это самое, как говорится, разгребать, продвигать, - это большие проблемы. Ну и завтра будет новолуние. Они, синоптики, даже ждут снегового покроя. То есть, снегового покрова. Ну и ладно. А я так и думала, что в апреле будут заморозки. У меня тоже на сегодня задумки были. Но я просто не смогла. Потому что я и спала плохо. Проснулась и стала работать аж до шести. Но потом мне не удалось нормально работать. Просто я немножко как бы присаживалась. А так у меня не было возможности нормально доспать. И поэтому какое-то ещё полусонное состояние.
- А у меня давление двести. Я боролась с ним, две таблетки по ноль четыре выпила. Очень хорошие таблетки. И две таблетки пустырника.
- Две не надо мам, по одной.
- Нет, почему?
- Пустырник и валерьянка, а две таблетки пустырника не надо. Это даже на коробке написано. Две таблетки в день. Это не значит, что прямо сразу. Не надо так.
- Я от практики отталкиваюсь. От валерьянки результат - ноль.
- Нет-нет, от неё большая польза. Она как раз усилит то, что пустырник даёт. Но слишком много пустырника - тоже нельзя. Валерьянка - большая польза. Она и для желудка хороша. Она хороша и для нервной системы. Для всего. И от давления.
- У меня сильное сердцебиение. Вот с чем борюсь.
- Ну, валерьянка тоже может помочь в этом плане. Вот вместе с пустырником - совершенно спокойно.
- И ещё, знаешь, чего? Таблетку мочегонного выпила. Потому что писить хотела, а ничего или совсем немного выходило. Съела таблетку и  хорошо, слава богу, пописила.
- По утрам надо есть овсянку. Овсяную кашу. И будет из тебя просто лить фонтаном.
- А знаешь, чего? А вот не помогает. Есть, я овсянку ела. А так, чтобы после неё писить хотелось, такого не было. Писить я не могла.
- Это что-то солёного ты наелась. На огурчики свои маринованные не налегай.
- Да нет, я не ела солёные огурчики.
- Я по себе знаю, что бывает что-то такое. Что-то переешь такого, чего нельзя.
Последние сомнения, что ничего у него с Надеждой не выгорит, по крайней мере, в этот день, у Молочкова отпали. Он сидел и чувствовал себя лишним. Но всё ещё по каким-то до конца не понятным для себя причинам не мог встать и уйти.
В это время дедушка, Яков Григорьевич, положил в кружку три чайные ложки сахарного песка, отрезал и отправил в кружку довольно большой кружок лимона. Залил всё это кипятком. Димка толкнул Молочкова локтем в бок, давая понять, что сейчас начнётся самое интересное. И действительно. Дед попробовал размешать сахар в кружке, лимон мешал ему это сделать. Он подцепил лимон вилкой и поскольку с него капал чай, держал его над кружкой. Одновременно с этим принялся размешивать песок. Это походило на цирковое представление. В какой-то момент он утратил контроль за происходящим и лимон, сорвавшись с вилки, плюхнулся в кружку. Чай расплескался по белой скатерти. 
- Сколько раз я тебе говорила, чтобы лимон клал в последнюю очередь, - закричала бабушка, Елена Михайловна. - Я замучалась скатерть стирать.
Отставив чай в сторону, Яков Григорьевич принялся столовой ложкой есть икру. Покончив с этим, он встал и куда-то побежал. Елена Михайловна объяснила:
- Это у него бег;нка.
- Что? - не понял Николай.
- Понос.
Надежда продолжала разговаривать с матерью, совершенно забыв о госте.
В свою очередь Елена Михайловна выпила шампанское, захмелела, взяла в руки гитару и стала хриплым голосом петь: «Ещё мне не сшили наряд подвенечный и хор в нашу честь не поёт...».
Это стало последней каплей. Молочков выпил водки, встал и, не прощаясь, пошёл домой.

30.07.2026 год


Неформат

Светская барышня, Стелла Мартышкина, находясь в гостях у матери, Василисы Степановны, упилась шампанским и принялась «буровить».
- Мечтаю полюбить рабочего или колхозника, - говорила она. - Отдаться ему со всем пылом своей страстной души. Стану целовать его грубые, натруженные руки. Гладить его шершавые, мозолистые ладони. Хочу надеть на своё голое тело его старое, потёртое пальто, замызганную, сальную шапку и в резиновых сапогах бежать по жидкой грязи в деревенский сортир. Стану слушать в постели его наивные, глупые речи. Любоваться его первобытной неотёсанностью. Смотреть, как он пьёт стаканами водку, сморкается с помощью пальцев.
Василиса Степановна расхохоталась.
- Ты это чего? - обиделась Стелла.
- Дочка, я тебе не верю. А потом, ни рабочему, ни колхознику ты не нужна. Что ты умеешь? Красить ногти, ныть, сплетничать. Тратить незаработанные деньги. Кроме того, ты костлявая и плечи у тебя шире бёдер. Ты, Стеллочка, говоря по-научному, дегенеративный тип. А у людей труда здоровая психика. Им нравятся бабы грудастые, с пышным задом. Весёлые хохотушки, работящие. Ты в их понимании лишний человек, ошибка природы. Отец зачал тебя в пьяном угаре, вот ты и уродилась ущербной. Но, как говорится, не родись красивой, родись счастливой. Подобрал тебя твой благоверный. Вы друг друга дополняете. У него плечи узкие, а зад огромный. Держись за него обеими руками, не шали. Если он тебя бросит, тебя никто уже не подберёт, будешь жить на помойке.


Никакой

Неспешно гуляя по Тверскому бульвару, мужчина и женщина беседовали.
- Влюбляются в носителей сверхзадач, сверхидей, - говорила женщина. - В тех, кто способен нести в себе нечто божественное или дьявольское. А как можно влюбиться в такое ничтожество, как вы, Фролкин? Сами-то,  как думаете?
- Еще как можно, Катерина Витальевна, - ничуть не смущаясь  колкими словами собеседницы, отвечал мужчина. – Женщинам свойственно влюбляться. И когда она созревает для любви, то ей все равно, кого любить, в кого влюбляться. Она может влюбиться в дверную ручку, в ножку от табурета. Прошу прощения, даже в унитаз.
- Согласна. Но продолжаю все-таки настаивать на своем. Что в такое ничтожество, как вы, женщина не сможет влюбиться даже тогда, когда будет находиться в том самом состоянии, о котором вы говорите. В обостренном, или я бы даже уточнила, в болезненно обостренном желании кого-то или чего-то полюбить.
- Неужели я так безнадёжен и плох?
- Нет. Плохих, как я уже сказала, тоже любят. И, в них так же легко влюбляются, как и в хороших. Вы – никакой! Ни плохой, ни хороший. Вас нет. Фролкин, где Вы? Я вас не вижу. Ау!
- Да, схвати ты её, помни в своих объятиях, - подсказал Фролкину пожилой прохожий, шагающий при помощи трости. -  Она же играет, готова на всё.
Фролкин проигнорировал подсказку, лепетал, что - то пустое, видимо из прочитанного и  заранее заготовленного.
- А, ведь и в самом деле пустышка, - сказал прохожий, и в сердцах огрел Фролкина тростью по спине.

2000 г.


Нина

У кафе «Шоколадница», что на Октябрьской, я познакомился с Ниной Огоньковой. Она спросила, как пройти к французскому посольству, и, разговорились.
- В Париж собираетесь? – Спросил я, провожая Нину к бывшему особняку купца  Абрикосова, в котором располагалось французское посольство.
- Нет. На бесплатные языковые курсы иду записываться. Хочу узнать, что для этого нужно.
- Откуда такая тяга к французскому?
- Как вам объяснить. В театральное училище поступила, а с учителем французского не повезло. Не нашли общего языка. А экзамены сдавать надо. Вот и ищу, где бы  помогли.
- А в вашем училище нет  английского? Я бы помог.
- Нет. Только французский. Приходится учить с нуля. В школе я тоже английский изучала.
Так, за разговорами, подошли к посольству. Объяснили вышедшему навстречу милиционеру, что нужно. О курсах французского при посольстве он ничего не знал, и знать не хотел. У него была своя работа, никого из посторонних на территорию посольства не пускать. С этой задачей он справлялся, любые другие вопросы, не связанные с пропускным режимом, его раздражали. Мы это поняли и долго его не мучили.
Забегая вперед, скажу, что никакие курсы французского Нинке не понадобились. Вскоре, после описываемых мною событий, в училище пришел новый педагог и все  у нее наладилось.
В тот же день, а точнее, вечером того дня, Нина пригласила меня в театр оперы и балета имени Станиславского и Немировича-Данченко. Давали оперу «Кармен» Жоржа Бизе. Вместе с нами в театр пошла Нинкина сестра, которую звали Астра. Но, она, после первого акта, ничего не объясняя,  ушла. Нинка смеялась.
- Ты чего? – Спросил я.
- Да, Астра, как и Кармен, тоже на табачной фабрике работает. Только, тут за Кармен офицер приударяет, а у Астры в жизни все наоборот. Она за офицером бегает. Вот и ушла.
Я забыл сказать, что и Нинка, и ее сестра Астра Огонькова были цыганками. Семья у Нинки была большая, пять сестер и два брата. Все очень музыкальные. Я вместе с Нинкой, отмечал в их семье Новый год. Жили они в Нарофоминске. За столом, не подумав, я сказал  тост:
- Отцов бывает много, а мать,  всегда одна.
У меня, кроме отца, было еще два отчима. Меня вежливо поправили. Как оказалось, в их семье было все наоборот. Отец  был один, общий для всех, а матери   разные.
За тем новогодним столом цыгане своим пением сотворили чудо. Они не только разогнали мою грусть-печаль, в которую впадал я тогда частенько, они душу мою окрылили, заставили летать. Слушал их песни, и душа парила над всем бренным и суетным. Я влюбился и в Нинку, и в ее семью, и во всех цыган на свете.
 После Нового года предложил Нинке выйти за меня замуж. Она отшутилась, не дала  прямого ответа. Говорила, что я еще маленький, а ей нужно учиться.
Не доучилась. Весной вышла замуж за цыгана по имени Божко, и уехала жить к мужу на родину, в город Ужгород.

2001 г.


Новый - старый дом

Мама вышла замуж, и, чтобы я её новой жизни с молодым супругом не мешал, отселила меня в коммунальную квартиру. Понять её было можно, выглядела она молодо, а взрослый сын постоянно напоминал, что ей уже не двадцать лет. Собственно, я давно хотел жить отдельно, но мечтал не о комнате, а о квартире. В ответ на мои расспросы мать разоткровенничалась и сообщила секретную информацию. Сказала, что тот дом в одной из квартир которого я буду жить в махонькой комнатушке, - через полгода пойдёт под снос и всем жильцам, включая меня, дадут отдельные квартиры.
- Всего полгода? - обрадовался я.
- Ну, пусть, год! Не больше. За то будешь иметь свою «однушку» в новом доме, - подумав, подкорректировала она сроки.
Год вроде недолго, но и это время как-то нужно прожить. Я сразу решил, что сдам комнатёнку нуждающимся, за символическую оплату, а сам это время перекантуюсь у друзей. Но мать не зря десять лет в Райкоме проработала, она прочитала мои мысли и сказала:
- Жить тебе, любимый мой сын, в этой халупе придётся самому. Так как в последствии, при «раздаче слонов», то бишь отдельных квартир, могут возникнуть ненужные вопросы. Смирись с мыслью, что придётся терпеть все тяготы и лишения коммунального общежития. Терпеть чего бы тебе это не стоило.
Похоже, мать знала о чём говорила. «Коммуналкой» была шестикомнатная квартира в ветхом доме, где три комнаты были наглухо заколочены, моя комната больше походила на кладовку, а две остающиеся принадлежали одной семье. Ту, что побольше, занимал Захар Евгеньевич Козлов, а маленькую, его сестра Лариса Евгеньевна с супругом, Барановым Ефремом Михайловичем.
Захар Евгеньевич отрекомендовался мне литератором. Он действительно написал роман, довольно объёмный. Который и принёс мне в первый же день нашего знакомства, так сказать для ознакомления. Не зная беды этой семьи, я по традиции, взятой из советских фильмов, дал ему бутылку, сказав, что это презент, положенный за моё новоселье. Захар Евгеньевич поморщился, посмотрел на бутылку, как на врага, а на меня, как на любимого родственника, которого долго не видел. Эдаким счастливым, долгим взглядом одарил. Даже сделал попытку обнять и поцеловать меня в губы, но в последний момент передумал, видимо опасаясь, что проявление его радости будет мною неверно истолковано.
Спрятав бутылку за пазуху, Козлов мне признался:
- Коля, я же завязал. Ну да ладно, читай роман. Потом скажешь своё восторженное мнение.
После этих слов Захар Евгеньевич скрылся за дверью.
С этого момента начались мои мытарства в этой новой-старой квартире. Одной бутылки Козлову оказалось недостаточно, он пришёл и спросил у меня другую. Узнав, что другую я по «недоумию», это его слова, прихватить не догадался, занял у меня практически все деньги и побежал в ночной магазин. Вернувшись ко мне, не зашёл, сдачу, как обещал, не вернул. Бегал потом в магазин ещё несколько раз. И всю ночь ходил, громко топая и сильно, словно кому-то на зло, хлопая дверями. Входной, дверью туалета, ванной комнаты. Кого-то при этом ругал в сердцах, бормоча себе под нос страшные  ругательства.
Возвращаясь к роману. Я прочитал творение Захара Евгеньевича за одну ночь. История, описанная в книге, меня увлекла, хоть и была непритязательна. И когда по истечению нескольких дней у меня появилась возможность сказать об этом автору, то растроганный Козлов признался, что есть у него и второй «ребёнок», но «не доношенный», то есть незаконченный. Но это особая, болезненная тема, которой лучше не касаться.
Я поинтересовался, отчего его произведение выходит под именем Фомы Рассказова. О чём свидетельствовала надпись на обложке.
Сосед объяснил, что это его литературный псевдоним.
- Сестра называет Фокой Болтуновым, - странно улыбаясь, желчно прибавил он, - но я на это не обращаю внимания.
К этой его странной улыбке я потом привык, а в начале нашего знакомства она меня пугала. Было в ней, что-то настораживающее, похожее на безумие.
Трудно себе представить более своеобразного человека, чем мой сосед. Сейчас, оглядываясь назад, не могу отделаться от ощущения, что прожил я с ним, наблюдая его и слушая, не год, а целую вечность. Думаю, не он себе выбрал псевдоним, а псевдоним выбрал себе его. Слушая Козлова, я не в силах был разобрать, где у него кончается правда и начинается вымысел. Рискну предположить, что второй роман он не мог дописать потому, что так много о нём говорил. Пил он впрочем, ещё больше, что так же работе не помогало, к тому же ещё и развратничал. В общем, как мне кажется, с такой жизнью, какую вёл дядя Захар, не то, что роман, но даже и маленький рассказ написать затруднительно.
Я говорил ему об этом в глаза, он во всём со мной соглашался и тотчас принимался себя оправдывать.
- Поэтому столько и пью, - разводя руками в стороны, сетовал Козлов.
Получался замкнутый круг. Писать не может, потому что вечно пьян, бабы, ругань с сестрой и её мужем. А пьёт из-за того, что не может роман закончить. В качестве самокритики, напиваясь, он любил цитировать из священного писания: «возвращается пёс на блевотину свою».
Дядя Захар любил красивые фразы. Женщине своей, которая бранила его за пьянство, он на повышенных тонах угрожал: «Я-то восстану, как феникс из пепла, да тебя уже рядом со мной не будет! Праведник семь раз упадёт и семь раз поднимется, а лукавый будет уловлен». Она ему робко возражала, говоря: «И всё-то вы перепутали. Это трезвый семь раз упадёт и семь раз поднимется, а пьяный упадёт и будет словлен милицией в вытрезвитель. Вы хоть и книги пишите, а русские поговорки не знаете». Тут справедливости ради надо заметить, что если уж Захар Евгеньевич падал, то без посторонней помощи подняться не мог. И нам с Барановым, мужем его сестры, приходилось приносить его на своих плечах, как тяжко раненого бойца, в одних случаях с лестничной клетки, в других с улицы и укладывать в постель так, что бы с ним ничего дурного во время сна не случилось. Одним словом, лицом вниз. Неприглядное было зрелище. К тому же на следующий день, я это знал, - обязательно жди концерта. Козлов, как правило, ходил по коридору, как медведь-шатун, клянчил у сестры на опохмел. Затем, получив отказ, просил мелочь у её мужа. И наконец, потеряв последние силы и надежды, дядя Захар шёл ко мне, становился передо мной на колени и протягивая спрятанные с вечера деньги молил:
- Николушка, сил нет, ослабел. Не дойду до магазина. Сходи, принеси бутылочку, а я тебе потом отслужу.
– Что значит обслужу? - кричала подслушивавшая под дверью его сестра, - я вот матери его расскажу, что ты совращаешь малолетних!
- Дура! Я же не официант и не извращенец. Я сказал, «отслужу». Понимаешь, отслужу! Как серый волк отслужил Ивану Царевичу. А ты Варвара Егоровна дождёшься, от тебя вся посуда убежит. Раковина грязная, тарелок в ней гора. Ходит, подслушивает, вынюхивает. У тебя, что дел своих нет? Живёшь чужой жизнью.
- Бедная Зося и зачем она к тебе ходит, - сетовала Лариса Евгеньевна.
- Зачем ходит? Учится крестиком вышивать. Придёт, примет душ, запрёмся, сидим и крестиком вышиваем, - раздражённо отвечал сестре брат.
Ох и любил же фантазировать дядя Захар, как сам себя он тогда называл, говоря о своей персоне в третьем лице.
Когда, я признался ему что дом, в котором мы живём, скоро снесут, а нас расселят в новые просторные квартиры, он тотчас принялся расписывать интерьер своего будущего жилища.
- А знаешь что, Колька? - мечтательно закатывая глаза и улыбаясь, говорил он, - я новую, просторную квартиру, сразу же продам. Куплю такую же, как теперь в самом ветхом доме. А на вырученные от разницы деньги, сяду дописывать свой второй роман. А там глядишь, снова ветхий дом сломают и дадут вторую новую квартиру. Я её буду сдавать, а сам с весны до осени стану жить в деревне. Заведу курочек. Не много, штук пять. Петушка, чтобы было им веселей. Можно гусей и уток, если речка не далеко. Я знаю хорошие места, я тебе их покажу. Сейчас деревни пустые стоят, в них дома копейки стоят. А красота вокруг такая, что словами не передать. Хочешь, ступай за рыбой на речку, хочешь в лес по грибы. Красота!
- А работать вы не хотите? - интересовался я.
- Как не хочу? Очень хочу, - убеждал меня Козлов. - Но моя работа писать книги, у меня роман не закончен. А работать грузчиком или сторожем… Да я там ещё хуже сопьюсь, чем сидя дома. Ты думаешь, почему я так пью? Потому что от этих баб назойливых не могу отвязаться. Не в состоянии я жить, как хочу! Рабом страстей являюсь. Много дурных привычек приобрёл и отстать от них никак не получается. А чтобы закончить начатую книгу, нужен покой. Нужно жить с героями романа, а не с бабами и бутылкой. Да курю много, это вреднее всего, - по утрам откашляться не могу. Должно быть, все лёгкие уже прокурил, стали на сыр швейцарский похожи. Ты не ругай меня, я пробовал писать. Бывало, только протрезвею, только сяду, возьму ручку и склонюсь над листом бумаги, приходит муж сестры. Спрашиваю: «Зачем пришёл?». Баранов говорит: «Со своей поругался, можно у тебя посижу?». И бутылку ставит на стол. Говорю: «Я в завязке» - «Ну, тогда я один буду пить». И всю ночь сидит у меня, пьёт и курит. Не веришь? Ещё увидишь. Это его бесы крутят. Так случается всякий раз, как только я собираю достаточно силы воли, чтобы сесть и писать роман.
- А выставить его, в такой ответственный момент разве нельзя? Пусть на кухню идёт, там сидит и пьёт свою водку, - горячился я.
- Дело в том, что я смел и дерзок, только находясь под градусом. Когда я трезвый, то делаюсь очень деликатен. Тут и чувство вины за пьянство беспробудное, но главное, - это необходимое условие для того, чтобы войти, проникнуть в плоть романа. Надо быть смиренным, всех простить, прийти в особое, гармоничное состояние с миром. Этим бесы и пользуются, подсылая мне Баранова в самый неподходящий для его отпора момент. Ведь Ефрем Михайлович годами со мной не разговаривает, не общаемся. Но стоит мне решиться на подвиг, отказаться от всех удовольствий. От женщин, алкоголя и табака, прийти в подходящее для «входа» в работу состояние, Баранов тут как тут. И заходит всегда так, словно к закадычному другу явился, с которым всего лишь пять минут назад расстался, недоговорив о главном. Конечно, бесы его ко мне приводят, а он даже и не понимает этого. Он делается куклой в их руках. Задача у бесов одна, не дать мне выпрямиться, не позволить встать из грязи, в которой я прибываю, и сделаться не рабом, но хозяином  своих страстей. Чтобы как-то намекнуть о нежелательном его присутствии в моей комнате, я обыкновенно говорю: «Извини, Ефрем, молюсь». На что он, открывая бутылку, отвечает: «Молись, молись, Захар. Ты мне не мешаешь». Ну, о чём с таким человеком говорить. А если чувствуют бесы, что я распаляюсь внутренне и хочу его выгнать, то играют на опережение. Баранов начинает не своим, умоляющим голосом взывать к моему милосердию. Говорит: «я понимаю, что мешаю. Знаю, что ненавидишь меня в сей момент. Но мне пойти некуда». И знаю, что не Ефрем это говорит, что бесы смеются надо мной, заставляя его всё это произносить, но выгнать не могу. А писать в его присутствии, душевная организация не позволяет. Вот и сижу всю ночь, смотрю, как он потихоньку бутылку опорожняет и сигарету за сигаретой выкуривает. И так продолжается день, неделя, месяц, год, - до тех пор, пока я не сорвусь. Не позволяют мне бесы писать, - сторожей рядом держат.
- Ну, пусть пришёл, посидел и ушёл. Вы бы отдохнули и рука к перу, перо к бумаге, - старался я направить Козлова в творческое русло.
- Ты не услышал меня, - терпеливо внушал мне Захар Евгеньевич. - Я не пил, не курил, не встречался с бабами целый год. И в течении этого года Баранов каждый день у меня сидел. Каждый день.
- Ну, не верю. Не могу себе такого представить, - горячился я.
- А ты поверь. Всё было именно так, как я тебе сейчас передаю. Я же говорю - бесы. Причём, ты же Ефрема Михайловича знаешь, - аккуратист, чистюля. А у меня свинячил, как последняя... А как светает, встаёт из-за стола и на подгибающихся ногах к себе, отсыпаться. И ты знаешь, как моя сестра Лариса строго относится к пьянству. Во весь год его «чёрного» пьянства, она и слова ему не сказала, как будто так оно и надо. Баранов серьги её за бутылку оставлял в магазине, закладывал своё кольцо обручальное. Будешь смеяться, он даже их свидетельство о браке оставлял под залог. Ни слова ему не говорила. Скажешь, у человека просто чёрная полоса была. Вот только почему-то все его чёрные полосы строго к моим желаниям взяться за роман подогнаны. Но я же не железный, - срывался. Вот и сейчас, к стыду своему, пью. А если будет отдельная квартира, я столько дел понаделаю. А может, и в деревню не уеду и сдавать квартиру не стану. У меня ведь ещё талант живописца есть. И потом не тридцать же дней в месяц я пишу, а недели по две. Вот и стану в дни отдыха картинки малевать и в салонах художественных их продавать. Тогда уж точно не до водки будет. Когда работа по душе о выпивке и не помышляешь. Ты знаешь, как-то раз меня друзья «торпедировали», так сказать «зашили» от пьянки. Так я ни дня не скучал. Хотя обманываю. Первый месяц было. И то, только потому, что привычку выпивать приобрёл. А чуть погодя даже и смотреть на неё, проклятую, не мог, и запаха не переносил. И пьяные рожи вчерашних собутыльников, казались масками из фильма ужаса. От тебя тайн нет, - одним из условий «зашития» было финансирование моего писательского труда. Я тогда старался, - усердно писал. Беда больших романов в том, что они долго пишутся. Понадеялся на свои силы, думал, за год управлюсь. Не получилось. Финансирование закончилось и снова покатился я по наклонной. Плохо живу. Сам знаю, что плохо. Знаю, что ни чем хорошим жизнь такая закончиться не может. Из хорошего, подающего большие надежды автора, превратился фактически в отрицательного персонажа захудалого рассказа или даже фельетона. Но я рассуждаю так. Лучше уж помучаюсь, - авось подходящий шанс представится, чем оборвать всё разом. Ты меня понимаешь? И потом, всё же верующим человеком себя считаю. Следовательно претерпеть всё должен до конца. К тому же такие кошмары видел, в таких адских мирах бывал, что не очень-то туда и тороплюсь. Всё надежда в душе теплится на исправление. А вдруг поднимусь с колен, вдруг руку помощи кто-то подаст. Вот ты сказал про новую квартиру, и я опять ожил. Снова появился свет, к которому надо стремиться. Я брошу пить и баб разгоню. Возьмусь за какую-нибудь работу, стиснув зубы, годок потерплю. А там, знаешь, когда не пьёшь, то на твоём пути начинают встречаться интересные люди. И жизнь сама собой налаживается и поворачивается к тебе лицом. Смотришь и погода за окном стала хорошая и это даже в том случае если дождь проливной идёт вторую неделю, не переставая. Да, жизнь она штука такая, - озорная, ревнивая. Не терпит нытиков, лентяев и лежебок. Это всё предатели. Да я пил и пью, поглощён бутылкой. Но я никогда не боялся любить, не был циником, так сказать духовным импотентом. Повезёт тому, говорят, кто сам везёт. Надо впрягаться. Раз нет возможности в настоящее время заниматься писательским, литературным трудом, а в написании большого романа на первом месте не талант, а терпение и выдержка, - значит надо искать себе «чёрную» работу и ждать своего часа. Сказано: «тот, кто умеет ждать, всё получает вовремя». Ты у меня Коля, вроде священника, - только тебе и могу исповедаться, открыть то, что на душе. Бабам, тем, что ко мне приходят, - им ничего не нужно кроме постели. Они меня не слушают и сами ничего не рассказывают. С сестрой давно уже чужие, - живём как соседи. А душа ведь общения просит, хочет в беседе дружеской согреться. А бабы похотливые воистину порождение дьявола, в такую яму меня увлекли, что и не знаю, способен ли выбраться. Хотя господь милостив, надо только искренне молиться.
У Захара Евгеньевича на груди, на зелёной тесёмке, висел алюминиевый крестик. Козлов всякий раз вынимал крестик и целовал его в подтверждение того что Бог ему дорог. Вот и на этот раз он полез за крестиком и не обрящил его на тесёмочки, - что тут началось. Дядя Захар зарыдал, забился в истерике, упал на четвереньки, стал ползать и искать пропажу.
- Ты не знаешь, что я потерял, - кричал Козлов. - Я без него пропаду.
Когда я принял участие в поисках и нашёл ему крестик, он повесил его на место и тот час совершенно успокоился, даже повеселел. Вечером, в качестве благодарности, принёс и подарил мне мороженое. С учётом того, что прибывал он в тотальной нищете, этот жест доброй воли демонстрировал, что действительно найденный мной крестик был ему дорог.
Женщину, с которой он делил постель, звали Зося Золкина. Денег она ему не давала, приносила продукты, которые с ним же и съедала. Случались скандалы. Козлову, например, нужно было похмелиться, а она отказалась в этом момент его финансировать, мотивируя это тем, что пьянки давно уже перешли в запои. Дождалась того момента когда Захар Евгеньевич начал синеть и трястись. После этого принялась показывать настоящий спектакль. Швырнула скомканную купюру в лицо Козлова и при всех выпалила:
- Пропили вы меня, Захар Евгеньевич. Проститутку из меня сделали. Ради вашей бутылки я первому встречному в подъезде отдалась. Я этого вам никогда не прощу.
А похмелье у Козлова было тяжёлое. Его рвало, трясло. Всё это я наблюдал своими глазами. А вечером, как только он приходил в себя, начиная набирать силу, прибегала рыжая бестия в красной блузке и зелёной юбке Зося Золкина и при всех начинала перед Козловым извиняться:
- Простите меня, Захар Евгеньевич, я вам наговорила гадостей. Я весь день плакала, думала вы умерли, а сейчас, увидев вас живым, веселюсь и радуюсь. Мне хорошо.
Как правило, в знак примирения она приносила с собой бутылочку, а то и две. «Чтобы в магазин по сто раз не бегать». И после первой рюмки укладывала литератора в кровать. И Козлов, за пять минут до её прихода обещавший себе и мне: «Колька, всё! Если останусь живым, больше ни-ни», снова летел в тартар о чём свидетельствовали скрип и визг пружин его старой кровати и сладострастные стоны его ненасытной любовницы.
Не мог дядя Захар эту змею прогнать и от водки отказаться был не в силах.
Вспоминается сцена, когда запил и Баранов. Он действительно расположился в комнате у Козлова с целой батареей бутылок. А чтобы тот не прогнал его, говорил масленым голосом льстивые слова:
- У тебя, Захар, есть харизма. Встань с колен, великий человек, подними знамя, - мы все как один пойдём за тобой.
И соблазнённый похвалами писатель стал бегать по многочисленным партиям, появившимся в то время, как грибы после дождя. Искал для себя вакантное место вождя. Все места оказались заняты. Свою комнату он превратил  в дискуссионный клуб, каждый вечер проводились в ней диспуты.
- А я скажу им: «Если будут бедные, то не будет и богатых!», - кричал Козлов перед походом в очередную партию. И собутыльники, которые пили за счёт Захара Евгеньевича, а их собиралось до десяти человек, дружно пели ему угодливую песню: «Наш командир удалой, мы все пойдём за тобой. Если только труба позовёт...».
Дяде Захару, как и всем нам, слабосильным, нравились похвалы. Слушая угодливые песни, он плакал пьяными слезами и раздавал должности в своём несуществующем правительстве: «Ты у меня будешь министром финансов, а ты министром образования».
Прошёл год, ветхий дом не снесли, стоит себе на прежнем месте, но я уже в нём не живу. Мне хочется верить, что у моих бывших соседей всё сложится хорошо. Хочется пожелать Захару Евгеньевичу, как литератору, не пить, не блудить, держаться подальше от политики и наконец дописать свой второй роман.


Ночной звонок

В половине второго ночи зазвенел телефон.
- Григорий Германович? - Спросили в трубке.
- Ну?
- Здравствуйте.
На приветствие я неприязненно промолчал. Сообразил, что  сработала сигнализация и  придётся ехать в магазин. Третий раз за неделю, и всё среди ночи.
Так и есть, слышу, на том конце провода говорят о  сигнализации.
Я слушаю в пол уха их бред, спросонья что-то гундосю, поддакиваю, соглашаюсь приехать и тут, окончательно проснувшись, кричу:
- Как приехать? Да, что вы с ума сошли, на чём я вам  в три часа ночи приеду!
Извинились и сказали, что пришлют за мной машину. Я наспех оделся и вышел раньше их возможного приезда, что бы встретить  у подъезда. Дело в том, что они три раза переспрашивали какой подъезд, да так видимо и не поняли. Объяснял, что если считать с того угла, с которого они заезжают, он второй, а если считать подъезды по порядку, слева направо, то он третий. Вот  и вышел заранее, что бы их опередить.
Вышел, смотрю, стоит милицейская машина у соседнего дома. Хотел туда пойти, но передумал. Адрес у них есть, что я буду бегать,  подъедут. Дёрнулся в их сторону  и замер. Стою, как  стоял. Милиционер, находившийся у  той машины, заметил мои  волнения,  и уже собрался подойти, проверить документы. Но, тут,  ко мне такая же  подкатила, да и выходят, козыряют, а я, не отвечая на приветствие, молча сажусь в машину. Милиционер сразу успокоился, а то за жулика принял.
Едем в машине, они переговариваются по рации, всё номерами называются:
- Первый, первый, я второй, везём хозяина.
Все, сколько их не приезжало за мной, хозяином  называли, видимо жаргон у них такой.
Едем, один у другого попросил закурить, тот ему отвечает:
- Последняя осталась. Последнюю,  даже вор не берёт.
- Давай, давай, доставай. - Не отстаёт проситель. - Это вор последнюю не берёт, а мент  берёт.
Ничего себе, думаю, обращение. Сами себя ментами называют. И закурили они зря. И так дышать в машине нечем, да ещё двое курят рядом, это почище газовой камеры. Чуть не задохнулся.
К магазину подъехали, они и выходить из машины не стали. Те, что раньше привозили, входили первыми в магазин, да с пистолетами в руках, а уж я за ними следом. И в самом деле, а вдруг ограбление? А этим и дела нет. Я вышел из машины один, пошёл перезакрывать, когда выходил из магазина слышал два хлопка.
Смотрю, у магазина стоят четыре милицейские машины, а из них выскочило человек десять сотрудников и чего-то все  отворачиваются, шинелями закрывают лица. Я сначала не понял. Вдруг, что-то в носу защипало, насморк сразу схватил, и глаза резать стало.
Они, как оказалось, из газового пистолета стреляли. Ну, думаю, спасибо. Подняли в два часа ночи, обкурили, ослепили, да к тому же ещё и подвергли опасности возможного нападения.
Когда отвозили домой, остановились у перекрёстка на красный свет. Прямо у самого светофора по земле ползал  пьяный мужичок.
- Чего ищешь? - Не без ехидства спросил один из милиционеров.
 - Друга потерял. - С трудом ответил пьяный и своим ответом вызвал смех.
- Ну, ищи, ищи. Может, найдёшь. - Пожелали они ему и поехали дальше.

1995 г.


Няня

Случилось так, что жена отправлялась в командировку, а я был занят писанием диссертации. Ребёнку нужна была няня. И в этот момент, как нельзя, кстати,  приехала тётя Клава, дальняя родственница моей жены.
Узнав о нашей проблеме, она вызвалась присмотреть за Никитой. Жена с лёгким сердцем на это пошла. Её можно понять, она командировку ждала целый год. А я, признаться, тёте Клаве не поверил, и вместо того, что бы заниматься делом, сидел, подслушивал, что там у них в детской  происходит.
- Мать, Никитушка, значит уехала? - Говорила тётя Клава. - Ну, что ж, молодая, пусть себе гуляет. А муж, он не стенка, можно и отодвинуть.
- Мама любит папу. - Пробовал заступиться за меня сын.
- Ты ещё мал, не понимаешь. В семье, как говорится, сильно мил не будешь. На стороне оно всегда слаще.
Эти речи меня насторожили. Я вспомнил, как тётя Клава, сразу по приезду, рассказывая жене что-то секретное, на весь дом кричала: «А я ему отвечаю, и слава Богу, что сексуально озабоченная! Это счастье моё, что мне шестьдесят лет, а я всё ещё сексуально озабоченная!». Становилось ясно, отчего тётю Клаву несло в одну сторону.
В этот момент Никита,  видимо,  ударил её молотком по голове.
Не настоящим, игрушечным, при ударах которого раздавался характерный музыкальный звук. Именно такой  звук я за стеной и услышал. И сразу же вслед за ним, послышался обиженный голос тёти Клавы, пытавшейся взять вышедшую из-под контроля ситуацию в свои руки.
- Ой, Никита, как говорил кот Базилио, ребята,  давайте жить дружно.
- Этих слов кот Базилио не говорил. - Тоном знатока заметил сын. - Эти слова говорил кот Леопольд.
- Да? Разве? Не один ли чёрт? Всё одно не русский.
- Бабушка Клава, расскажите мне сказку про Сивку-Бурку Вещую Каурку.
- Э-эх, милый, укатали сивку крутые горки. Не помню я этой сказки.
- Тогда про зайца и лису. - Не отставал Никита.
- Про лису и зайца? А тебе можно такие сказки слушать?
- Можно. Мне папа и мама по книжке читают и так, без книжки, рассказывают.
- Такое в книжках теперь печатают? Ну, хорошо, слушай. Встречаются, значит, в лесу на опушке, «косой» с лисицей. И заяц у неё спрашивает: «Кума, а кума, как бы нам с тобой поладить?». «А в чём дело, - лиса ему отвечает, - подари мне сапожки со скрипом, и мы поладим».
Пошёл заяц в деревню, залез в чужой огород, нарвал там целый мешок капусты и снова к лисе возвращается. «Вот тебе лиса, что просила, да не одни, а сразу десять пар». А капуста же твёрдая и скрипит, поверила ему лиса. Легла, раскинулась, как лягушка. Мешок под голову положила, чтобы не стащили.
Заяц делает своё дело, знай старается, а она лежит счастливая, улыбается. И такую песню поёт: «Ты тряси меня, зайчишка, скоро буду щеголять». А заяц ей подпевает: «Ты давай, крутись-вертись, такая-сякая, скоро будешь щи хлебать».
Надо признаться, что я, увлечённый сюжетом сказки, совсем забыл о том, кому её рассказывали. Представил себе лису, лежащую на мешке с капустой, зайца получающего своё и то, как они об этом поют. Вообразил находчивых, современных, людей, которые с удовольствием поставят такую оперетку на сцене академического театра и улыбнулся.
Тётя Клава, тем временем рассказывала о том, как она, будучи юной, полюбила строителя.
- Он Братск строил. Братскую ГЭС, - говорила она. - Автослесарем в колонне работал, шестнадцать лет ему было. Он по малолетству четыре часа работал и в вечерней школе учился. За год два класса заканчивал шестой и седьмой. Я жила по соседству, на год старше была. Забегу к нему и кричу с порога: «Славка, пойдём на танцы в Постоянное?». Посёлок там был такой, так назывался. Там всё кругом одни посёлки были: Братск - 9, Братск - 3, Братск - 5. А потом, как расстроили - стал просто город Братск.
А в Постоянное надо идти было через мост. А мост этот, смех один, над водой только на пять сантиметров и возвышался. Вода прибывала и пока мы до него дошли, он уже под водой оказался. Делать нечего, Славка ботинки снял, брюки засучил до колен, меня на руки взял и пошёл через мост. Мост прошёл, давай меня снимать, а я в шею ему вцепилась и ни в какую. Он сразу сообразил, в чём дело, видать, в голове мысль прошла.
А там, за мостиком, крутая насыпь с одной стороны, а с другой стороны дорога и за ней брусничник. Он меня понёс, положил на бруснику, я и заплакала.
- Сразу заплакали? - спросил Никита.
- Ну, конечно не сразу, потом. Что ты такие вопросы задаёшь, как маленький.
- А почему вы заплакали?
- Не знаю. С юностью, наверное, прощалась. – Смеясь, заметила тётя Клава. - Жалко мне его было, он замуж меня звал, а я уехала из Братска и не вернулась.
В этот момент в детскую вошёл ваш покорный слуга, поблагодарил словоохотливую няню за помощь, и в тот же вечер отвёз сына к своей матери, на что ранее, не смотря на все её просьбы, не решался.
Матушку мою Никита  любит, но думаю такую няню, как тётя Клава, он запомнит на всю жизнь. Так, по-взрослому, с ним  никто ещё не разговаривал, а дети это  ценят.

11.09.1996 г.


О пользе ругательства

Шестилетний мальчик Миша очень хотел велосипед. Но сколько бы он не просил у мамы и папы купить ему «железную лошадку», в ответ всегда слышал «нет». Родители мотивировали отказ тем, что он ещё маленький и ему необходимо повзрослеть.
И Миша решил взрослеть. Отдохнув летом в деревне, у дедушки с бабушкой, Миша многому у взрослых научился. В числе прочего зазубрил старинное и на первый взгляд совершенно безобидное ругательство «типун тебе на язык». И с таким сердцем, обращаясь то к отцу, то к матери, он его повторял, что родители, в конце концов, не выдержали и сдались. Купили сыну велосипед с никелированным рулем и звоночком оповещения для зазевавшихся пешеходов. Разумеется, приобрели велосипед с тем условием, что Миша повторять плохие слова больше не будет.


Обманул

С Дуняшей Фиалкиной, я легко познакомился. Сказал: «Давайте, будем дружить. Если дружба перейдет во что-то более возвышенное и романтическое, я не буду этому препятствовать, не перейдет – останемся друзьями». Она согласилась, и захотела покаяться  в грехах своих. Говорю: «Не надо».
- Дуня, Дуся, душенька, - говорил я ей, - у кого их не было? Все прощаю. С тем условием, однако, что впредь того, за что сейчас стыдно, делать не станете. Договорились?
- Договорились. – Ответила благодарная Дуняша, и кинулась  мне на шею.
И жили мы с Фиалкиной душа в душу долгие три дня, а потом она опять совершила то, за что ей стало  стыдно. Она опять захотела покаяться. Затем снова и снова.
Я понял,  что это у нее такая форма общения с противоположным полом. Сначала покается, изольет душу, наплачется вдоволь. А после этого кидается в жаркие объятия, осыпает  поцелуями, наслаждается  минутой  прощения.
На десятом «покаянии»  я  не выдержал,  сказал ей следующее:
- Знаете, Евдокия, а ведь получается так, что я вас обманул.
Она решила, что я ей подыгрываю и в свою очередь так же стану лить слезы и каяться, как это всякий раз проделывала она. Но, все же, насторожилась.
- Я предложил вам дружбу, - продолжал я начатую речь, - в надежде на то, что со временем эта дружба перерастет в любовь, а наши отношения станут серьезными. Так вот. Вынужден констатировать, что отношения никогда серьезными не станут. В любовь дружба не переросла. Да, и дружбу, которую я обещал сохранить в любом случае, ее основы, так сказать, вы всячески разрушили. Вот и выходит, что не остаться нам с вами даже друзьями.
- Ты меня так и не понял, - сказала Евдокия. - А намерения у меня были хорошие.
- По делам о человеке судят, а не по намерениям. Намерения, возможно,  и были хорошие, а поступки – самые отвратительные. И рискну предположить, что намерения, раз от раза становились все лучше и лучше, потому что поступки все гаже и страшнее. Боюсь, что если станем продолжать встречаться, то однажды  услышу: «Прости меня, я человека убила».
Конечно, это я виноват, что бурная река наших взаимоотношений нашла для себя такое русло. Я проморгал  момент, когда вино сделалось уксусом. Поэтому  именно я, все это и должен остановить, прервав  отношения раз и навсегда. Знаю точно, что это пойдет на пользу, как мне, так и вам.
Так и расстались.

2001 г.


Обнимающая дерева

Я подошёл к миловидной девушке, обнимающей дерево, и спросил:
- Как звать тебя?
- Люба Кофейникова, родом с Иванова. Ткачихой была, вышла замуж в Москву.
- А где муж твой?
- Я с двадцати двух лет вдова.
- Муж погиб?
- Зачем погиб? Сам повесился. Я как узнала, перекрестилась от радости.
- Он, что? Обижал тебя? Бил?
- Я сама его обижала.
- Не любила, значит?
- А, кто ж по любви замуж идет? Только дуры одни.
- Ты, хоть ешь что-нибудь?  Тебя в обнимку с деревьями только и вижу. И утром, и днем, и вечером.
- Я готовить умею, но не люблю.
- Тебе, может, жить негде?
- Есть где. Не переживай. Бабка рядом тут живет. Только у нее грязь, и я лучше на асфальте буду спать, чем у нее.
Складывалось впечатление, что Люба даже и на асфальте не спала. А спала стоя, как это делают лошади и слоны.
Спала, обнимая деревья во дворе. Не было во дворе дерева, в обнимку с которым я бы ее не видел. Иногда она их целовала, гладила. Случалось, прижималась к ним со страстью, что-то нашептывая. Они, должно быть, с ней разговаривали.
Интересная была девушка. Своеобразная.

1999 г.


Образ

Праздновать день рождения Елисея Балясова собралось много гостей. В массе своей люди из творческой среды, в которой вращался виновник торжества. Александр Портнов, друг детства Елисея, никого из них не знал и за праздничным столом держался особняком.
Захмелев, гости стали спорить на разные темы.
- В двадцать лет идёшь из института через парк и думаешь: «только бы никто не пристал». В сорок: «кто бы пристал», - говорила, смеясь, миниатюрная блондинка в розовом джемпере огромной, полной старухе в красном пончо.
- Есть медицинский термин «ложные воспоминания». Они служат для самозащиты. Так у тебя, милая, эти воспоминания из куличиков выросли в египетские пирамиды, - отвечала ей басом старуха. - Обманываешь себя. Я-то помню, что и в двадцать лет ты только о том и думала: «как бы кто пристал».
- Все должны быть равны, - вопила, размахивая руками, женщина с мясистым носом.
- Но это же против природы, - ожесточённо доказывала свою правоту субтильная некрасивая девушка, в трёхцветном кардигане. - Ты на руку взгляни. Пальцы и те все разные. А ты хочешь людей сделать близнецами.
Старик с крашеными волосами, опрокинув рюмку и обращаясь к обритому наголо молодому человеку, сидевшему напротив, принялся истошно кричать:
- Каждый должен заниматься своим делом и заниматься качественно! Если воздушный гимнаст позволит себе расслабиться во время исполнения опасного номера и выпустит из рук партнёршу, - она разобьётся. Если токарь не застегнёт пуговицы манжета на рабочем халате, то его утянет под вращающий вал станка и разотрёт в труху. А вы, молодёжь, теперь чем заняты? Я вас спрашиваю, что вы делаете? Ответ будет - ничего. Ещё жить не начали, а уже привыкли работать, спустя рукава.
- Успокойтесь, хулитель современности, - парировал молодой человек, - Может быть, вы в своё время и работали, спустя рукава. Поэтому наша страна и оказалась в том месте, где она есть. А воздушных гимнастов не трогайте. Они партнёрш из рук не выпускают. Другое дело, что цирковые номера сейчас, скажем прямо, стали так себе, ниже среднего. И рабочие, хоть и с застёгнутыми манжетами, но стоят за токарными станками пьяные. А вместо ферзя, из под их резца, в лучшем случае, выходят пешки, а в худшем - кони.
- Так это не я, а вы, получается, хулитель современности, - широко улыбнулся старик, показав белые вставные зубы. - И коня, доложу я вам, на токарном станке при всём желании выточить не получится.
- Я говорю образно, - робко защищался молодой человек.
- Не воспринимаю образов, - давил на него старик, которому хотелось ругаться, - мне нужна конкретика.
- Сейчас подерутся, - шепнул Портнову на ухо, незаметно подошедший виновник торжества, - Пойдём, Шурка, на балкон.
Александр последовал за другом.
На балконе Елисей закурил и, задумавшись, сказал:
- Ишь, ты, не воспринимает он образов. А я образы люблю. Профессия моя кинорежиссёр. Мне без образов не обойтись.
- Согласен с тобой, - кашляя от табачного дыма, отозвался некурящий Портнов. - Образ - великая вещь. Хочешь смешной пример?
- Я весь внимание.
- Девяностые годы. Приехал к нам погостить родственник из деревни. Седьмая вода на киселе. Звали его Кирьян Кизяков. Одет в лохмотья, другого слова не подобрать. Стыдно с ним по улице ходить. Мать, добрая душа, предоставила ему гардероб покойного моего отца. Из всего многообразия обуви и одежды Кирьян выбрал туфли остроносые и серый шёлковый, блестящий костюм. Отец его купил неизвестно зачем, в те же девяностые. Надел один раз и в шкаф повесил. Я Кирьяну подарил солнцезащитные очки-«капли» и красную майку с белой надписью. А вид он имел, как тебе сказать? Как говорят в иностранных криминальных фильмах - «серьёзный». Спина у родственника огромная, как у греко-римского борца, бицепсы-трицепсы развиты. А лицо... Ломброзо о таких целую книгу написал и назвал её «Преступные типы». Сильно выпирающая нижняя челюсть, скулы монгольские, нос кривой с горбинкой. Надел костюм, майку, очки и в ближайшее кафе пошёл перекусить. Чтобы «тётю Лену», мать мою, лишний раз не беспокоить. Голос у родственника низкий, замогильный, но по сути своей, человек он скромный, вежливый, даже застенчивый. В кафе вместо того, чтобы поинтересоваться, что сколько стоит, сразу прошёл в зал, сел за столик и попросил: «Дайте закусить». А кафе дорогое, там чашка чая стоила двести рублей. Официант позвал директора. Тот спросил у Кирьяна: «Может, что-то у нас не так?», - «Всё хорошо. Зашёл поесть». Да, я забыл сказать, на красной майке, которую я подарил родственнику, на груди была белая надпись «Мафия». Ни официант, ни директор, не решились даже поинтересоваться, кто он такой. Официант принёс ему коньяк, бутерброды с осетриной, сёмгой, чёрной икрой и сказал, что это подарок от кафе, платить не надо. Этот широкий жест Кирьян воспринял как должное. Выпил, закусил, поблагодарил и ушёл. Простой был человек. Прост той простотой, что хуже воровства.
Вечером того же дня я у Кирьяна поинтересовался: «Что это ты сияешь, как начищенный пятак?». Он ответил: «Не думал, что в городе такие добрые люди живут». Удивившись услышанному, я потребовал подробностей. «Ну, как же? Тётя Лена, первый раз видит меня, одела и обула. Ты вот майку с надписью и очки подарил. В кафе у дома бесплатно попотчевали». И он рассказал, как официант и директор за ним ухаживали, как вкусно накормили и при этом ни копейки денег не взяли. Представляя себе эту картину, я от хохота катался по полу. Ведь он так и не понял причины их доброты. Когда я Кирьяну объяснил, что его приняли за бандита, он снял с себя наряд и облачился в свои лохмотья.
- Куда ж вы дели красавца? - поинтересовался кинорежиссёр, - я бы нашёл ему место на студии.
- Да он сразу же уехал обратно в деревню. А там работы нет, а спирта хоть залейся. Написали, что напился пьяным и глупо погиб. Мы не стали уточнять подробности.
- Жаль. Очень жаль. Но его образ, «нарисованный» тобой, останется в моей памяти.

15.09.2024 год 


Обращение

Широк путь зде и угодный сласти
творити, но горько будет в последний
день, егда душа от тела разлучатися
будет: блюдися от сих, человече,
Царствия ради Божия.
(Канон покоянный ко Господу
Нашему. Глас 6, песня 4.)
История эта произошла в 1991 году, в то переломное время, когда   коммунистическая партия теряла могущество и из-под ног её бессменных руководителей уходила земля. В эти, самые грозные для партии, дни пришёл в органы внутренних дел молодой человек, который сразу же изъявил желание вступить в КПСС. Не смотря на рекомендации старших товарищей, коммунистов (бюрократия была и будет всегда), первичная партийная организация запросила на молодого человека характеристику с прежнего места работы. Прежним же местом работы оказался мужской монастырь. Именно в нём жил и трудился  в должности послушника Сурков Вениамин Владимирович. Раз без характеристики не обойтись - делать нечего, пошёл молодой милиционер в монастырь и таковую спросил.
На следующий день она была в руках у замполита.
«Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, - читал вслух майор Остапчук, - потеряв страх Божий, усомнился в святых догматах Веры Православной. Отчаявшись в Божием милосердии, забыл о служении и молитвах и перестал посещать церковные богослужения. Позабыв о главном, о приготовлении к вечности и ответу пред Богом, предавался суете, лени, беспечности и удовольствиям. Позабыв о том, что на первом месте должен быть Бог, занимался собиранием денег, приобретением имущества, стремился обращать на себя внимание, играть первую роль. Ведя обыкновенные житейские разговоры, Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, без благоговения и с легкомысленностью, употреблял имя Божие, и что ещё хуже, обращал святыню в шутку. В припадке ожесточения, злобы и отчаяния  позволял себе дерзко роптать на Бога и хулить требования Матери - Церкви. Вместо праздничных богослужений проводил время на каком-либо увеселении, где нет речи о Боге, где нет молитвы, коей надлежит встречать праздничный день. Нарушал святые посты, упивался спиртными напитками, отвлекал людей от посещения церкви. Сожительствовал с лицом другого пола, находясь с ним в плотских отношениях без церковного брака. Осквернялся, допуская себе предаваться нечистым и развратным мыслям и вожделениям, рассуждая об оных вслух. Присваивал чужую собственность прямым и косвенным образом (обманом, хитростями, комбинациями). Клеветал на ближних, осуждал других, злословил, поносил их как за действительные пороки, так и за кажущиеся. Любил слушать о ком-либо дурную молву, а потом охотно разносил её, увлекаясь  сплетнями, пересудами, празднословием...»
Оторвавшись от чтения характеристики, замполит ободряюще подмигнул, упавшему духом, Суркову и сказал:
- Считай, что ты уже одной ногой в нашей, ленинской, партии. Ну-ка, глянем, чего там ещё про тебя попы понасочиняли.
Остапчук продолжил чтение.
«Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, прибегал ко лжи, неправде. Завидовал другим, забыв о том, что это чувство может довести его до какого - либо тяжкого преступления, подобно тому, как злобная зависть книжников и фарисеев возвела на крест Самого Сына Божия, пришедшего на землю спасти людей. Завидовал, забыв о том, что это чувство всегда приводит к злобе и ненависти и способно довести до самых безумных поступков, вплоть до убийства. Самая же опасная черта Раба Божьего Вениамина Суркова, сына Суркова Владимира - это гордость. Гордость в том или ином виде присуща всем нам, она стоит над всеми грехами и является начальницей и родительницей всех греховных страстей. Гордость, тщеславие, более всего и мешают нам видеть свои грехи, сознавать их и исповедовать. Современные молодые люди, к коим в полной мере относится Раб Божий Вениамин Сурков, сын Суркова Владимира, не хотят каяться в грехах своих именно потому, что они гордо и надменно считают себя всегда и во всём правыми или, по крайней мере, желают, чтобы другие их считали таковыми.
Молись, Раб Божий Вениамин, Господу Богу, чтобы открыл Он грехи твоей души и чистосердечно их исповедуй. Молись и спасёшься с помощью Божией».
Дочитав характеристику до конца, майор Остапчук призадумался, загрустил и попросил Суркова, чтобы тот ему принёс церковную литературу, рассказал подробнее о том, как исповедоваться, причащаться, и как следует вести себя на богослужении. Наконец обозвав Суркова «дураком», приглушив голос, посоветовал ему хорошенько подумать, перед тем как менять православный крест и свою  совесть на кусок картона. Он говорил о том, что Сурков ещё молод и впереди у него целая жизнь, что платье беречь нужно с нову, а честь с молоду. Говорил о том, что в сложившейся ситуации, когда свобода совести уже не за горами, нет смысла лезть в ряды КПСС, что раньше просто выбора не было, и он сделал это ради карьерного роста, а так же из страха за собственную шкуру (всё же стая, что случись, не выдаст). 
Заметив, что Сурков его не слушает, что он где-то далеко в мыслях своих, побагровев от злости,  Остапчук сказал:
- С такой характеристикой, милый мой, ни о каком вступлении в партию не может быть и речи. Тебе со всеми твоими преступлениями ни в органах работать, а на нарах сидеть. Пиши прямо сейчас заявление по собственному, на имя начальника отделения милиции, и чтобы духу твоего тут больше не было.
Приправив выход Суркова из кабинета крепкими выражениями и облегчённо вздохнув, Остапчук  неожиданно для себя выкрикнул: «Не хотят каяться в грехах своих, Господи!».

27.07.1999 г.


Обретение гармонии

Лектор с синими прожилками на щеках, попивая воду из графина, говорил с трибуны  следующее:
- Ученые выяснили, что у мужчины, по степени важности получения приятных эмоций на первом месте стоит опьянение от самогона. На втором месте опьянение от водки. На третьем месте опьянение от вина. На четвертом опьянение от пива. На пятом опьянение от спирта. На шестом опьянение от браги. И только на седьмом месте опьянение от такого эфемерного, плохо изученного явления, как любовь к женщине.
Из чего вполне логично заключить, что для счастья человеку необходимо шесть дней в неделю употреблять вышеперечисленные мною напитки, и лишь один день заниматься этой самой любовью.
Только соблюдая такой распорядок жизни, мужчина сможет достигнуть полной гармонии с собой и окружающим миром.

1995 г.


Общественник

Костя Коврик опрокинул рюмку водки и усмехнулся.
- Ты, чего? - спросила его жена, Матильда.
- Да, тут. На антресолях рылся, нашёл  школьный дневник. А я то думал, что хорошо учился. Одни двойки. И, как только школу закончил? Как переводили из класса в класс? И почему-то был на хорошем счету.
- Наверное, общественную работу вёл, - предположила супруга.
- Кто? Я? Чуть было в колонию не угодил в седьмом классе. Ребята, выпускники, избили физрука. Так он, почему-то, на меня в милиции показал. Возможно из-за того, что они моими сверстниками были. Ну, а я что же ребят закладывать буду? Взял вину на себя. Сказал, что один его бил.
- В седьмом классе, говоришь, учился? Как же выпускники могли оказаться твоими сверстниками?
- Я в детстве болел, с восьми лет  в школу пошёл. Да, на второй год два раза оставался. Я ведь только семь классов закончил. Дали справку и я в армию пошёл. Служил в стройбате. Потом, уже, после службы, в вечерней школе, аттестат себе добывал.
- Понятно. Ну, и как с милицией? Обошлось?
- Неделю поили физрука за свой счёт. Да, отцовский орден Красной Звезды он у меня выпросил. Я по-пьяни сболтнул.
- Ты, что же, учась в школе уже выпивал?
- А что физруку всё в одну глотку? Не треснет?
- Всё с тобой ясно, Коврик.
- Да, и не хотел он пить один. Говорит: «Что я в чёрную, что ли пить буду?», Пришлось поддержать.
- Стакан подержать?
- Составить компанию.
- По физкультуре у тебя тоже двойка была?
- Обижаешь. Твёрдая пятёрка.
- Я же говорю, - хорошим общественником был. За это ценили.

2012 г.


Обыватель

Я простой человек, живу не задумываясь. Ем не задумываясь, читаю не задумываясь, женился и разводился не задумываясь. И поэтому мне хорошо. Сам себе кумир, идол, предмет для поклонения. Бывшие жёны ненавидели  за это. Обзывали бесхребетным, беспозвоночным. Последняя, молодая, называла овощем. Это их главное молодёжное  обзывательство – овощ. Не понимала, что говорит, но ей было приятно называть мужа овощем. Сама Аляску с Камчаткой путала, вместо слова «кабель» писала «кобель», а всё туда же. Да. Я медлительный, нерешительный человек, что с того? Да. Жилище моё – кунсткамера. Но меня всё это устраивает. И не делаю из этого драму. Не драматизирую. Для этого есть театры и актёры. Так я говорю? До сих  пор я уверен в том, что на балет люди ходят лишь затем, чтобы на балерин полюбоваться. Хотя и тощие они все, как одна. Были бы в теле, с  хорошими бюстами, народ бы валом на балет валил. Я это так понимаю.
Вообще-то всё воспитание идёт от семьи, от отца сын получает понятия о жизни. А у меня-то был отчим. Вот какая штука. Разбудит в три, в четыре часа ночи и говорит:
- Понимаешь, когда ты влюблён, то неважно взаимно это или нет. Ты скажешь, «разве это возможно – любовь без взаимности?». Для тебя не знаю, для меня возможно. Ну, спи, спи. Тебе завтра в школу вставать.
И что я должен был думать? Он меня как-то в гости к себе пригласил. Войдя к нему в комнату я чуть было в обморок не упал. Оконные стёкла заклеены газетой, занавесок нет. Мебель отсутствует. В углу койка с панцирной сеткой, табуретка, тумбочка. На стене, вместо ковра, знамя спортивного клуба «Спартак». Всё. Шаром кати. Стола, на котором водку пить, селёдку резать – и того нет. Я только и нашёлся, что спросил  откуда знамя. Оказалось в Лужниках когда-то сантехником работал, спёр. Я тогда ещё подумал, какого лешего он матери нужен?  Но жила с ним пять лет, всё детство моё. Он мне душу и искалечил.
После отчима был у матери дядя Ричард. Его звали, как английского короля, имевшего прозвище Львиное сердце. Он мне всё про этого короля рассказывал. Как возглавил тот  крестоносцев. Как взял две неприступные крепости. Как отказался от мечты своей, взятия Святого города Иерусалима, хотя тот уже лежал у его ног. Умнее, красивее, благороднее человека я в жизни своей не знал. Но матери он чем-то не угодил, а моего мнения никто не спрашивал. А он бы вывел меня в люди. У него было желание мне помогать, мною заниматься. Да, что теперь об этом говорить. Всё это упущенные возможности, которых не вернуть, не поправить.
Из курьёзов своей жизни  подметил я одну особенность. Все мои рабочие специальности начинаются на букву «О». Работал я обвальщиком мяса, обивщиком мебели, облицовщиком, то есть плиточником. Затем обувщиком, обувь ремонтировал. Официантом, оформителем, теперь вот охранником. По мне любая работа хороша, если человека не портит. А такого, как я не сломать. Не зря же, жёны, называли бесхребетным.

2000 г. 


Озорник

Зимний, прохладный вечер. У ресторана с окнами, горящими яркими огнями, прогуливался молодой человек, Михаил Маркин. Он ожидал после смены свою невесту Любовь Тятькину, работаюшую в этом ресторане официанткой.
Её смена закончилась в восемнадцать ноль-ноль, а сейчас на часах Маркина было без четверти восемь. «Что-то случилось», - думал Михаил и не находил себе места.
Молодой человек собирался сегодня знакомиться с Любиной матерью, Марфой Васильевной. От её согласия или не согласия на брак зависело счастье молодых. Для такого торжественного случая Михаил взял напрокат строгий чёрный костюм, купил цветы и вот уже битые два часа дожидался невесты.
Наконец служебная дверь у ресторана открылась и выбежала замученная, но весёлая Люба. Миша бросился к ней навстречу.
- Чего так долго? Пока тебя ждал, детям уже трёх снеговиков успел слепить, - целуя девушку, выпалил он.
- Машина моечная сломалась. А на мойке одна Антоновна. Всех освободившихся в шесть часов директор отправил ей в помощь тарелки драить. Я девчонкам объяснила ситуацию, и они меня отпустили. Так что скажи им спасибо. Мог бы прождать ещё один час.
- Не имеет права так поступать, - возмутился Маркин, ты официантка, а не посудомойка.
- Имеет, не имеет, - перебила его Люба, - не тебе решать. Ты что забыл матери цветы купить?
- За кого ты меня принимаешь. В машине у Толяна Ханыкина держу. Он ждёт твою треклятую Антоновну.
- Нашёл, где цветы хранить, - ворчала Люба, подходя к машине, стоявшей у служебного выхода из ресторана, - от Толяна этого всегда такой перегар, цветы водкой пропахнут.
Когда пришли домой к невесте, цветы, купленные Михаилом, имели жалкий вид. То ли перегар Ханыкина на них пагубно подействовал, то ли их по дороге мороз прихватил. Но Марфа Васильевна обрадовалась букету, поставила в вазу.
Сели за сервированный яствами стол, хозяйка поинтересовалась:
- Что предпочитает молодой человек? Может, сухого вина?
- А какой от него толк? Кислятина, - нервно отреагировал на это предложение промёрзший Миша.
- «Кислятина». А водка горькая, - усмехнулась будущая тёща.
- Так мы её не смаковать, а залпом пить будем, - взяв бутылку водки, поучал Маркин, - Позвольте за вами поухаживать.
Выпили, закусили, и будущая тёща стала будущего зятя расспрашивать.
- Давайте знакомиться. Меня зовут Марфа Васильевна. А вас как звать-величать?
- Отец с матерью нарекли Федотом, - подмигнув Любе, серьёзно ответил Михаил.
- Это вас, наверное, так нарекли, следуя моде на старину. Дети наших соседей внуков тоже назвали с оглядкой на традиции. Одного Мироном, а другого Лукой.
- Нет. Это не дань моде. Отец до моего рождения сильно икал, вот Федотом меня и назвал.
- Это как же понять? - удивилась Марфа Васильевна.
- Да так. Отец икал и не мог остановиться. Не помогало ни питьё воды, не задержка дыхания, ни заговоры. Он бормотал в промежутках между икотой: «Икота, икота, переходи на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого». Но не то, что с Якова на всякого, икота даже на Федота не переходила. «Кто же меня вспоминает?», - стал отец перебирать в своей памяти недоброжелателей. Но так никого и не вспомнил, кому бы он сделал зла. Думает: «Федотов, должно быть, не осталось на белом свете, не на кого икоте переходить. Вот жена моя беременна, если родит после пяти дочерей сына, назову его Федотом». Только так подумал, тотчас икать перестал. Пришёл домой и жене говорит: «Если родится сын, назовём его Федотом». Она в крик, принялась ругаться. «Совсем с ума спятил?». Отец ей рассказал всё, как было. Мать подняла его на смех. Тут уж и родитель мой усомнился. Стал думать, в гордости своей: «Что ж это я стану перед какой-то там икотой пресмыкаться, её волю выполнять». И только так подумал, снова стал икать. Икал днём и ночью. Так сильно лихоманка мучила, что его положили в больницу к нервнобольным. Месяц он там промучился, врачи не знали, что с ним делать. Пришла мать и сказала: «Была в церкви. Спросила у батюшки. Имя Федот, в переводе с греческого "богоданный". Если сын, после пяти девок родится, он и будет богоданным». Как только мать дала своё согласие на Федота, так икота у отца тотчас прошла. Лечащий врач только руками развёл. Как не знали врачи ни черта, так ни черта и не знают. Родился я. По паспорту Федот, а так меня все Феденькой зовут.
- Да, интересная история, - восхитилась Марфа Васильевна, - Вы, наверное, Фёдор в таком «бабьем царстве» избалованным и непослушным росли?
- Нисколько. За всю жизнь только дважды огорчил свою матушку. Первый раз в раннем детстве. Посмотрев фильм «Чук и Гек», я сказал ей: «Хорошо бы, мама, и мне называться Чуком или Геком, а то, что это за имя Федот». Она на эти мои слова горько заплакала, а потом объяснила, что Чук и Гек - это собачьи имена и человеку с ними жить на белом свете невозможно. А второй раз я огорчил свою маму, когда уже подрос и посмотрел фильм «Флаги на башнях», про колонию имени Дзержинского. Влюбился в актрису, игравшую проститутку Ванду и стал просить родительницу, чтобы она немедленно определила меня в эту колонию. Мама меня отругала, но затем простила.
Марфа Васильевна, слушая про Чука, Гека и Ванду смеялась до слёз. Отсмеявшись, поинтересовалась:
- Федя, вы совсем ещё молодой. Не рано ли вам жениться?
- Это я хорошо выгляжу, Марфа Васильевна, а на самом деле мне много лет. Я пожил, поколесил по белу свету. Помню, прибился к бродячим артистам, переиграл все главные роли в их передвижном театре. Начал с короля Лира. Как сейчас себя вижу в третьем акте, сцена вторая. Стою в парике, в плаще до пят. Открытое поле во время грозы и с пафосом произношу: «Я человек, против которого больше грешат, чем сам грешу». И слышу в ответ гром аплодисментов. Или взять самое начало спектакля, первый акт и первую сцену. Король Лир желает разделить своё королевство среди дочерей. И говорит любимой дочке Корделии, отказавшейся льстить ему ради щедрого приданого: «Из ничего не выйдет ничего». И снова слышу гром аплодисментов в свою честь. А Гамлет? Третий акт, сцена первая. «Быть или не быть. Вот в чём вопрос». Несмолкаемые овации. Чего говорить, бурная была жизнь, пришло время остепениться.
- А сейчас вы работаете или учитесь?
- Кем и где я только ни работал. Не поверите, даже самолёты мыл. Сначала наводил марафет снаружи самолёта, мыл хвост и фюзеляж. Затем доверили уборку салона. А вершиной моей карьеры в должности мойщика самолётов стала кабина пилотов. Сначала на этой работе я уставал. В своё оправдание скажу только одно - непривычное это дело, мыть самолёты. Но через две недели вошёл в ритм и меня оставили в бригаде. А так уж было совсем собирались выгнать. Там не так всё просто. На каждую операцию свои моющие средства и средства уборки. Потом я так приноровился, что выбился в передовики. Но с бригадиром из-за стюардессы поссорился, и он меня выжил с аэродрома. Затем, если вспоминать не совсем обычные способы заработка, работал я продавцом сахарной ваты. Сезон с мая по сентябрь. Работал в ЦПКиО им. Горького, в Измайлово, в парке Сокольники. Специальность называлась «повелитель вкусностей». Хорошо зарабатывал я на свадьбах, юбилеях, частных днях рождения. Опять вмешалась женщина. Ребёнок, которому я сделал сахарную вату в форме зайчика, настолько восхитился моим талантом, что подвёл ко мне свою маму и сказал, что хочет видеть меня своим отцом. А там за этой миллионершей, матерью-одиночкой, целая свора кобелей увивалась. Она подвыпившая уже была, принялась мне глазки строить, шутить на эту тему. Дескать, она не против. Еле я с того дня рождения ноги унёс. Ну, и выгнали с тёплого места. А так бы можно было и зимой в закрытых помещениях сладкой ватой торговать. А сейчас я учусь в Академии, с прицелом на высокую перспективу. Зашёл тут в одну подворотню. Смотрю, а там, где раньше был подвал и мастерская сантехников висит вывеска «Высшая школа политической болтологии». Я и забыл, зачем на самом деле туда зашёл. Записался в Академию слушателем. Ничего не поделаешь, приходится теперь учиться на политика. Признаюсь, дело не из лёгких.
- А чему же, если не секрет вас там учат? - не слыша в словах рассказчика подвоха, поинтересовалась простодушная женщина.
- Учат необходимым для политика навыкам и знаниям. Менять своё мнение в зависимости от конъюнктуры. Играть краплёными картами, ходить по канату. Умению уверенно оседлать и усесться покрепче на шею своего ближнего. На чёрное говорить белое и наоборот. Не отводить глаза и не краснеть, обещая избирателям светлое будущее. Лазать по карманам. Петлять и уходить от преследования. Давать и брать взятки. Как правильно входить в камеру. В-общем, всему тому, что начинающему политику в его карьере обязательно пригодится.
Марфа Васильевна вечером говорила дочке.
- Какой у тебя жених серьёзный. Не связывалась бы ты с ним Люба. Как говорится, Федот, да не тот. Ты официантка. А он смотри, какая птица важная. Закончит Академию, станет большим человеком. Надо дочка мужа по себе выбирать, чтобы был тебе ровня.
- Да ну тебя, мам. Честное слово, шуток не понимаешь. Он всё это выдумал. И зовут его не Федотом, а Мишкой. Он вместе со мной в ресторане работал, был котломойщиком. А сейчас он с Аркашкой Прохоровым на повара учится.
- Ну, слава богу. А то уж я за тебя испугалась.

22.04.2025 год


Они знают всё

Возвращаясь с работы подвыпившим и расслабленным в День защитника отечества, Иван Сергеевич Иволгин не смог сразу добраться до своей квартиры, присел передохнуть на скамейку у подъезда.
На скамейке уже сидели две старушки Дуся и Нюра, и два подростка-хулигана Макар и Максим. Подростки хлебали портвейн прямо из бутылки.
- Вчера зуб болел, всю ночь не спала, - рассказывала Нюра присутствующим. - В нашу стоматологию, что через дорогу, пошла. Так эта зараза, зубной техник, разворотила мне челюсть. Ну, оно и понятно, зуб мудрости тащила, я была к этому готова. Три укола заморозки сделала. Один вколола, я сначала ничего не чувствовала, а как она стала выдирать, - закричала. Врач говорит: «Если бы  я другой тебе зуб рвала, то сказала бы "потерпи"». А здесь она мне вкатила ещё двойную дозу заморозки и отвёрткой его подцепила. В первый раз мне зуб вырывали не клешнями, а отвёрткой.
- Крючком, - поправил её Максим.
- Не крючком, а простой отвёрткой, - стояла на своём баба Нюра.
- Наверно, вы решили сэкономить и пошли не к врачу, а к нашему слесарю Аникееву в подвал, - принялся подшучивать над старушкой Макар.
- Да ну, тебя. Второй укол сделала. Спрашиваю: «Зачем?». Отвечает: «Это моя страховка». Она за повторную заморозку денег не взяла, хотя она стоит недёшево. Это её личная страховка, чтобы нервы не задеть. Они ведь все между собой соединены. Что ты будешь делать, язык еле ворочается. До сих пор заморозка не отошла.
- Ну, пройдёт, пройдёт, - успокаивала подругу баба Дуся. - Мне тоже врач, когда зуб тащил, расколол его на части. Я ночь промучилась. Чувствую, что врач вытащил мне зуб не до конца. Опять пошла к зубному, сделали рентген, и он мне вычищал остатки.
- Здесь чем мне понравилась стоматология? Она рядом, в пешей доступности. Кабинетов мало, но это настоящая медицинская клиника. Там у них есть стоматолог, проктолог, гинеколог…
- Косметолог, - подсказал Максим, подмигивая Макару. - И все в одном лице.
Подростки засмеялись. Но баба Нюра на их смех не отреагировала. Она их не слушала, говорила своё.
- Мне на «Соколе» на больной зуб поставили коронку и не давали никакого шанса. Ни зубу, ни коронке, вообще ничему. Я на это сама пошла. Мне сразу сказал врач: «Я вам сделаю, но не гарантирую». Я согласилась, лишь бы не выдирать. Он мне поставил коронку и сказал, что гарантия на неё всего лишь восемь месяцев, максимум год. Я с ней проходила два года. Естественно, мне её потом выдирали. Представляешь, Дусь, начали вырывать, и зуб от корней оторвался. Корни остались в десне. Зуб за корни цепляется, и корни его не отпускают. Врач измучил и меня, и себя. Я смотрю, с него пот ручьями течёт. И помучавшись со мной, он додумался. Десну разрезал на четыре части и стал каждый корень по одному тащить. Как мне было больно. Сколько раз он мне вводил анастасию.
- Анестезию, - поправил старушку Макар.
- Он три раза замораживал, и даже третья анастасия не помогла. У меня потом двое суток десна кровоточила. А главное, кушать хотела и не могла.
- Это всегда так, - поддержала подругу баба Дуся.
- Я не что-то особенного, мяса или сыра, я кефира боялась попить. У меня из еды была одна вода. А потом мне показали корни моего вырванного зуба. Они тонкими оказались и все, как змеи, извивались в разные стороны. И три раза надо было резать, вздёргивать мне челюсть и вытаскивать по корешку. И на каждом корешочке, на каждом миллиметре этих корней, оказывается, была киста. Я конечно, врачу, удалившему зуб, была благодарна, но хотелось спросить: «Где вы были? Куда смотрели те врачи, когда я делала рентген?». На двух корешках по четыре кисты. И в нашей стоматологии что мне понравилось? Пришла. Спрашивают: «Что беспокоит?». Объясняю: «Выпала пломба. Ночью спать не могла. Здесь болит и там болит». Посмотрели, говорят: «Да, пломба выпала. Но она не может вас беспокоить. Давайте, сделаем рентген?». Куда деваться. Отвечаю: «Давайте». Сделали глубокое просвечивание, на корни посмотрели. И оказалось, точно такие же кривые корни. Доктор говорит: «Я вам постараюсь десну не резать, но сразу вколю обезболивающего двойную дозу. Если не поможет, - тройную». И она, взяла отвёртку и, - тык, тык. Играла у меня там отвёрткой так, чтобы десну не резать. Ужасно! Три года я с этим зубом мучилась, который сегодня вырвала. Три года!
- А пока ты со своим зубом мучилась, у нас в подъезде горе случилось, - сообщила подруге баба Дуся, - У Василия Муравьёва жена Катерина умерла.
- Тоже мне новость, - парировала баба Нюра. - И слава богу.
- Что ты говоришь!
- Не умерла, а убили, - стала объяснять свою мысль баба Нюра. - И сделали это на съёмной квартире. Любовник убил, не знают даже кто. Вызывал следователь Ваську к себе, спрашивал, кто был любовником его жены. Васька ответил: «Да разве их всех сосчитаешь». У самого Васьки на тот день алиби имеется. Да он бы и не смог убить, любил её. Всё по дому делал, за детьми смотрел. А у той одно на уме: «Где сегодня торжество? Где сегодня праздник?». Как там, у Пушкина, в «Евгении Онегине»? «Куда поедет наш проказник?». Вот и эта проказила, как только могла. Её и до этого избивали много раз любовники, но не до смерти. А тут, видимо, не рассчитали. Хозяевам квартиры позвонили соседи, сказали, что у них в квартире крики, убийство. Они приехали - а там уже труп. И ведь, что характерно. Сдавали-то квартиру русским старикам, те пустили туда цыганей. Те ещё кого-то, кому-то. В-общем, концов не найдёшь. Да и не станут искать. Это закономерный конец всех таких вот «стрекоз». Рыжая, бесстыжая, любила курево с верблюдом. Сама родом то ли с Казани, то ли с Рязани. Работала какое-то время проституткой, индивидуалкой. Но она невезучая. Знаю, были у неё два водолаза. Один глубоководник, другой легководолаз. Пока она мне о них не рассказала, я и не знала, что у них есть какие-то там подразделения. Был у неё ещё чиновник, за оказанные услуги пламенной речью и почётной грамотой расплатился. И последним был поэт-графоман. Вместо денег, он стихи в её честь сочинил и заразил её дурной болезнью. Скажу, что и Васька сам виноват, он блаженный какой-то. В прошлом годе повёл в ветклинику кота кастрировать. А кота так же, как и хозяина, Василием зовут. Из операционной выкрикнули: «Василий!». Он, дурак, вместо кота и зашёл. А врачам-то что? У них рутина. Разве станут разбираться. Вместо кота хозяину яички оттяпали. Вернулся домой, рассказал о случившемся жене, рассчитывая на сострадание. А для неё это комедия, смех. Сказала: «Иди теперь на все четыре стороны. Ты мне без яиц не нужен».
- Наши бабушки знают всё, - вырвалось у Ивана Сергеевича.
Преодолевая усталость, Иволгин поднялся со скамейки и пошёл домой.

24.06.2026 год


Опаньки

Мать Аськину все уши прожужжала: «Ты весной демобилизовался, а на дворе уже сентябрь. К дядьке так и не зашёл. А он во всё время твоей службы за тебя переживал. Через день звонил, интересовался, как там наш Коля».
Очутившись среди бела дня волей случая рядом с домом Олега Даниловича, мамкиного старшего брата, Аськин решил на удачу к нему заглянуть, чтобы закрыть этот вопрос и не выслушивать ежедневных упрёков родительницы. И вот неожиданная удача, с родственником он нос к носу столкнулся прямо у подъезда.
Они поднялись на второй этаж, зашли в квартиру. Олег Данилович проводил племянника на кухню, усадил за стол и не мог на него наглядеться. От матери Николай знал, что дядька только что вернулся с жаркого юга. И действительно, на него смотрел влюблёнными глазами загорелый, отдохнувший, далеко уже немолодой человек. Чтобы прервать затянувшееся молчание, Николай спросил:
- Как отдохнули?
- Ну, что за вопросы, мой мальчик, - весело откликнулся родственник, которому было приятно вспомнить проведённые в отпуске дни. - Представь себе картину. Лето. Море. Солнце жарит нещадно. Сладкий ветер обдувает лицо. По дороге к морю перехожу заброшенную, засыпанную песком железнодорожную ветку. Прямо на песке, среди железнодорожного пути стоит стул, с мягким когда-то сидением. От богатой обивки остались лохмотья. Они, как видавшие виды знамёна или паруса, треплются на ветру. Рядом со стулом место сбора всякой живности. Собаки, вороны, маленькие птички. Видимо, старуха, которая уже не в состоянии дойти до моря, сидит на этом стуле, дышит морским воздухом и кормит всю эту братию. На пирсе шезлонги, солнце, всё тот же сладкий, ласковый ветер, брызги от налетающих и разбивающихся о камень волн. И бабу хочется так, что не передать. А они тут, как тут, - повсюду. Выбирай на любой вкус. Молодые, зрелые, субтильные, в теле, блондинки, брюнетки, рыженькие.
Из комнаты вышла жена дяди, тётя Надя. Он, видимо, не ожидал застать её дома во время рабочего дня и, находясь в полной растерянности, принял притворно-дурашливый вид и развязно брякнул:
- Опаньки! А ты чего не на работе?
- В поликлинике была, - сухо ответила тётя Надя и спросила, - можно тебя на минутку?
Они ушли в большую комнату и до слуха Николая донёсся звонкий шлепок. Видимо, Олег Данилович получил пощёчину. Далее племянник услышал объяснения дяди, с которого разом слетело всё его благодушие.
- Да, я блудил на курорте, признаюсь, жил бездумно. Но ты, опираясь на доводы логики, должна меня понять и простить, так как делал я это не путём сознательного обмана, а путём бессознательного подчинения требованиям среды, в которой находился. Все мы рабы среды и времени, в которых живём.
- «Во, дядька даёт», - мысленно восхитился Николай.
- Не кричи, - осадила Олега Даниловича супруга. - Хочешь, чтобы Коля, слыша твои мерзости, кувыркался на кухне от радости?
- «Да она лучше его», - похвалил и её племянник.
Дядька вышел на кухню красный, как рак. Молча поставил на плиту чайник. Тётя Надя, нарядившись и злобно сверкнув глазами на мужа, куда-то ушла. Олег Данилович сразу же прервал молчание и стал наставлять.
- Не женись Николай. Пока молодой, ни в коем случае не женись. «Все бабы стервы» - поёт Ирина Аллегрова, и я с ней полностью согласен. Знаешь, какая сильная и красивая была у меня любовь с Ларисой Медузовой? Отношения, правда, у нас с ней были нервные. Постоянно спорили обо всём, ссорились, расходились. А затем снова сходились и говорили часами ни о чём. До посиненья губ целовались, как при встрече, так и при расставании. Тебе мама, наверное, об этом рассказывала.
- Да, говорила. Похоже, это была у вас первая, настоящая, взаимная любовь.
- Я тоже так думал. А она взяла и вышла замуж за своего институтского учителя, старого архитектора Василия Кузьмича Баболапова. Я, чтобы ей досадить, с её подругой Надеждой Гнилюк записался. Да-да, такая вот девичья фамилия была у моей жены. Думал, что и без любви проживу. Глупый был, молодой. А при совместной жизни, узнал о своей избраннице много нового. Она быстро привыкла ко мне и перестала церемониться. Тут-то всё её бескультурье и вылезло наружу. И я как-то сразу понял, что вся моя жизнь отныне будет отравлена присутствием рядом со мной этого неприятного, совершенно чужого для меня человека. Мне захотелось сочувствия, но я его не нашёл ни у первой любви своей, ни у друзей, ни у близких родственников. А что я мог им сказать? «Жена моя хорошо разбирается в политике, социальных и экономических вопросах. В живописи, литературе, музыке. Но совершенно не умеет убираться, готовить и в постели холодная, как лягушка?». Надо мною бы все посмеялись. Я остался один на один со своим разочарованием. И в этот момент подвернулся случай, изменивший всю мою жизнь. Я тогда учился в Бауманском на вечернем, а днём подрабатывал электриком в нашем ЖЭКе. Пригласили меня в квартиру розетку провести. Я работаю, а вокруг меня дети, собаки, кошки. Все смотрят, что я делаю, а по правде сказать, мешают работать. И среди них мамаша беременная на восьмом или даже на девятом месяце. Брюхо такое, как будто огромный арбуз проглотила. Мамаша жалуется: «Соседям поменяли провода, а я на работе была, мне не поменяли. Говорят, кто знает, может, вам не надо. Им, получается, надо новые провода, а мне не надо». Смазливая, но с глупцой, трещала без умолку. Я молча слушал её болтовню, делал свою работу. А когда дело до расчётов дошло, завела она меня в другую комнату. Детей, что там играли, выгнала, заперлась. Говорит: «Хоть убейте, денег нет. А вот, что могу, то могу». Под халатом у неё ничего не было. Молодая, красивая. Короче, я соблазнился. Первой женщиной, с которой я изменил жене, оказалась беременная. Мир не рухнул после случившегося, а я словно воскрес. А то было думал с женой разводиться. Семью сохранил, а верности нет ни с её, ни с моей стороны. Ты думаешь, куда она сейчас побежала? А я тебе скажу. Всё к тому же архитектору Баболапову. Тоже мне, нашла любовника, бывшего мужа своей бывшей подруги. Старый, больной. Я с ним в городской бане как-то вместе мылся, видел его без одежд. У него огромная грыжа на животе, как сумка у кенгуру. Однако ж она с ним путается. Ты здесь посиди, поиграй на гитаре, а я пока сбегаю, позвоню в его дверь, пугану их. А затем в магазин заскочу, нам за встречу надо выпить что-то покрепче чая.
Проводив племянника в комнату, Олег Данилович дал ему гитару, а сам обулся и вышел из квартиры.
Не успел он уйти, вернулась его жена, тётя Надя и заговорила:
- Чего, племяш, не женишься? После бесед с Олегом Даниловичем убеждён в порочности и злобности женской природы?
- Вроде того, - вырвалось у Николая.
- Тогда вот что я тебе скажу. Твой дядя, - сознательно ослепляющий себя невежа, не желающий замечать ничего доброго, великодушного. Он, потешаясь над хорошими людьми, придумывает им обидные прозвища, считает их глупыми и наивными. Видит в этом месть за пережитое со мной горькое разочарование и крушение иллюзий. Ты знаешь, что ещё до меня у него была несчастная любовь? С тех пор он затаил обиду на всех порядочных людей, которым ответили взаимностью. Но это же подло! Что ты инструмент терзаешь? Кто тебя учил на гитаре играть? Что ты струны перебираешь в обратном порядке? Знаешь, что он за человек, твой дядя? У него девиз в жизни: «Человека нужно обмануть раньше, чем он проснётся, а иначе он обманет тебя». А ты другой, ты не такой, как он. С тобой можно говорить, раскрыть душу. Ты туда не плюнешь, как в мусорное ведро, не нагадишь, как в нужник. Мужчины любят много говорить, но и женщины от них не отстают. Ты уж прости меня, старую.
Аськин ушёл, не став дожидаться дядю.

27.04.2026 год


Оправдался

Весь взмыленный, на ходу застёгивая рабочий халат и поправляя берет, фрезеровщик Сергей Танцура влетел в цех. Ему навстречу неспешно шагали коренастый бригадир Андреич и длинный, как каланча, начальник участка Стратонов.
- О! Снова-здор;во, - строгим голосом поприветствовал Сергея бригадир, - Ты почему опять опоздал?
Танцура хотел что-то соврать, но ничего не шло на ум. Решил рассказать, как было.
- В метро, напротив, сидела красивая девушка, - робко начал молодой человек, - в короткой юбке. Ноги гладкие, упругие. Невозможно глаз отвести. Мне показалось, что была она без нижнего белья.
- Ну и что? Ты ей нижнее бельё покупал? - всё тем же грозным голосом допрашивал Андреич.
- Не покупал, - не воспринимая сарказма, продолжал объяснять Сергей, - Дело не в этом. Она то и дело слегка раздвигала ноги, и я всё ждал, что раздвинет их пошире. За этим занятием и потерял счёт времени. Доехал с ней до конечной.
- Продолжение у истории было? - надтреснутым тенорком поинтересовался начальник участка.
- Разумеется.
- Тоже мне, Бил Клинтон. Не томи, рассказывай, как ты улёгся между её гладких и упругих, - рявкнул бригадир.
- Да не улёгся я. Что вы такое говорите. Девушка пошла на выход. Я постоял, посмотрел ей вслед и сел в подошедший электропоезд, чтобы ехать на завод.
- Всё же вспомнил о работе, - усмехнулся Андреич, - Ну, как тебя дураком не назвать. Хотя бы придумал что-то интересное. Как ты её на выходе из метро, за киоском по продаже мороженого. Повеселил бы руководство. Глядишь, сердце у меня б и оттаяло.
- Враньём разве можно развеселить?
- Ну, не систематическими же опозданиями на работу. Хотя бы враньём. Грубым, грязным, пошлым и в тоже время возвышенным. Вон, Бил Клинтон «разоружился» перед конгрессом. Рассказал всё с грязными подробностями, как «шлифовал» Монику Левински и его простили, оставили президентом.
- Вам от моего вранья стало бы легче?
- Конечно. Потому что честный дурак скучнее лживого. Поэтому вечно опаздывающего лгуна и оболтуса Петрунина я оставлю на работе, а тебя уволю. Так что давай.
- Чего давать?
- Начинай умолять меня этого не делать.
- А в этом есть смысл?
- Тебе решать. Хочешь остаться на работе? Рассказывай, как ты эту вертихвостку, в мини юбке, за киоском целовал.
- Но этого же не было.
- Представь себе, что было. Ты же, пока ехал до конечной, в своих фантазиях её, наверное, уже не раз «того».
- Ну, было, - потупившись, признался Танцура.
- Вот и начинай неспешный свой рассказ. 
- Как можно, это же сокровенное, - вскинув голову, с чувством оскорбленного достоинства произнёс Сергей.
 Стратонов захохотал на весь цех, да и сердце Андреича оттаяло.


Освободился

В небольшой светлый кабинет врача-терапевта Антона Христофоровича Орлецкого протиснулся согбенный пациент. Доктор узнал вошедшего. Это был его сосед по подъезду Роман Иванович Селезнёв.
- Что случилось, Роман Иванович? Заболели? Бессимптомный ковид или грипп австралийский? - пробовал шутить Орлецкий, вставая и пожимая соседу руку, - на себя не похожи.
- Хорошо, Антон Христофорович, что к вам попал. Нет больше сил терпеть.
- Не волнуйтесь. Рассказывайте по порядку, что тревожит. Чем сможем - поможем. Мы - врачи, для этого встаём по утрам, чистим зубы и идём в районные поликлиники.
- Можно только позавидовать вашему жизненному оптимизму. А у меня настоящая беда. Вчера, в воскресенье, жена на рынок побежала. Она всегда так делает, выходит из дома одна, словно меня стесняется. Бежит вперёд под тем предлогом, что весь горячий хлеб в палатке раскупят. А я покормил завтраком детей, оделся и пошёл следом. Тёща в дорогу наказ дала, - положить ей деньги на телефон. Бегу на рынок, звонит супруга. Телефон у меня во внутреннем кармане пуховика. Дёрнул молнию за «язычок» бегунка, он и сломался. Куртку расстегнуть не могу. А жена звонит, наяривает. Пока снял с ключей кольцо, пока попросил проходившую мимо женщину вдеть кольцо в бегунок, пока расстегнул молнию и достал телефон, жена успела шесть раз позвонить. А с чего такое нетерпение? Думаете, что-то чрезвычайное произошло или обеспокоилась, почему я долго не отвечаю? Нет. Спросила буднично, какой хлеб покупать, «Столичный» или «Бородинский». С этой молнией провозился, из головы вылетело, что тёща просила на телефон деньги положить. На рынке жена на меня накричала из-за того, что я долго из дома выходил. Вернулся домой, обругала тёща за то, что я её ни в грош не ставлю, простого поручения выполнить не смог. А всему виной паралич воли. Да-да, не смейтесь. Это очень серьёзно. Другому я и не открылся бы, а вам как на духу. С женой второй год спать не могу, мешают тревожные мысли. «А что если снова забеременеет? У меня нет ни средств, ни сил новых детей содержать. А пошлёшь на аборт, её калекой сделают, на лекарствах разоришься». Такие вот скорбные думы. Поэтому я с ней и не сплю. А она думает, что я завёл женщину на стороне. Так-то у меня всё на месте, по мужской части всё как надо работает. А вот психически я уязвлён. Что делать, не знаю. Рушится семья на глазах. Помогите.
- Я, собственно, не психотерапевт, - приятным грудным голосом заговорил Орлецкий, - Но тут случай понятный. Вам, Роман Иванович, надо сделаться преступником. В том смысле, что переступить то, на что вы не решаетесь. Необходимо разрешить себе делать то, чего вы опасаетесь. Для примера представьте, что Любовь Максимовна не ваша жена, а жена вашего соседа, до которого вам, собственно, и дела нет. Забеременеет - её проблемы, сделает аборт - её головная боль. Понятно?
- Нет.
- Вам нужно сломать в себе этот психологический запрет, освободиться. А иначе вас могут ожидать большие проблемы со здоровьем. Это я вам не как врач, а как мужчина говорю.
Тут без стука дверь в кабинет открылась и вошла жена Антона Христофоровича Клавдия Васильевна. В руках Орлецкая держала две огромные сумки с продуктами.
Это была не молодая, но красивая женщина с чертовщинкой в глазах. Поздоровавшись с Селезнёвым кивком головы, она сказала мужу:
- Вот, после работы занесёшь, а я в парикмахерскую. Записалась на час.
- У меня после работы важная деловая встреча, - осадил её Орлецкий, - Я не смогу таскать с собой сумки по всей Москве.
- И что нам делать? - задала риторический вопрос Клавдия Васильевна.
- Думаю, Роман Иванович не откажется помочь тебе. Ведь вы, сосед, сейчас домой идёте?
- Домой. И с готовностью помогу, - изъявил своё согласие Селезнёв.
- И помните, Роман Иванович, то, о чём я вам говорил. Поставьте себе задачу, переступить начерченную в вашем воображении морально-этическую черту. Скажите себе: «Мне всё позволено». Знайте, что вас никто за это не накажет. И всё у вас получится. Как там у Чехова? Выдавить из себя раба, освободиться.
- Буду стараться, - пообещал Селезнёв доктору и взял в руки тяжёлые сумки.
Когда вечером Орлецкий пришёл домой, то обнаружил Романа Ивановича спящим в постели с Клавдией Васильевной.
Антон Христофорович растолкал негодяя и, сдерживая себя, чтобы не дать волю кулакам, с сарказмом в голосе поинтересовался:
- Ну и как оно, с чужою женой?
- Понравилось. Спасибо, доктор, - не реагируя на сарказм, искренно поблагодарил Селезнёв. - Теперь и со своей, полагаю, всё получится.

14.12.2024 г.


Осечка

Лектор общества «Знание», Жора Рыжаков, беседовал с секретарем комсомольской организации курса, Ларой Грищенко. А, что еще  делать молодым людям, оказавшимся ранней осенью в Подмосковье, на уборке картофеля.
Подопечные трудятся, руководство общается.
- У тебя, Ларка, - говорил Жора, облизываясь, - вместо Бога – Карл Маркс, жизненная цель – коммунизм. А у меня вместо Бога – Иерархия Светлых Сил Космоса. Жизненная цель – развитие психической энергии.
Понимаешь, всякая причина производит свое следствие, которое становится причиной  для следующего следствия. Участие человека в вечном круговороте жизни состоит в том, что по мере продвижения эволюции великое назначение человека, как сотрудника Космоса в поддержании космической жизни будет становиться все более и более очевидным.
Миры зарождаются и умирают, тогда как человек, трансмутировавший на огне духа все свои чувствования, преображается в сверхчеловека, занимает место среди Высших Духов и живет в вечности. Высочайшие Духи являются сотрудниками Великого Зодчего и Матери Природы, Строителями миров и Руководителями народов. В Гималайских горах обитают таинственные Существа. Старшие Братья человечества. Эта заповедная область называется: Обитель Белого Братства. Они руководят эволюцией человечества.
-  Неинтересно. Танцевать хочу, - сказала комсомолка.
- Тебе неинтересно, а между тем, положение очень серьезное. На весах Немезиды взвешивается Судьба нашей планеты. Чаша весов сильно наклонена в сторону гибели Земли.
- Даже там обвес идет. Ну, и что?
- В наших с тобой руках судьба планеты.
- Не поняла?
- В нашей власти не только выровнять весы, но и наклонить чаши весов в сторону спасения Земли.
- Каким же это образом?
- Залезай на сеновал. Я сейчас тебе подробно все объясню.
Через полчаса бесполезных попыток «спасти Землю» заговорила Лара Грищенко.
- Ты, Жора, ничтожество, - говорила она, - не удавшееся творение, которое пойдет, выражаясь твоей терминологией, в Космическую переработку. А я-то почти  поверила, что ты – представитель Высочайших Духов, или человек, приближающийся к этой ступени. Тот, кто  опередил в своем развитии остальное человечество.
- Постой, ты чего так озлилась? – интересовался Жора. – Из-за того, что я перенервничал, и у нас не получилось? Да, мы с тобой едва знакомы. И потом. Ты называешь меня ничтожеством, хотя  сама не знаешь, что это такое.
- Я дам тебе определение этому понятию, опять же, адаптированное для таких, как ты. Ничтожество образуется от неосознания  сил, присущих человеку.
- Погоди. Может, я согреюсь и еще осознаю свои силы. У меня просто случилась осечка.  Все наверстаю. Слово даю.
- Отойди. Ничтожество заразительно.
- Оскорбляешь?
- Оскорбить можно того, у кого есть  собственное достоинство. У тебя в этом месте – тряпка.
- Неправда. Я еще себя покажу, - сказал Жора и красный, как рак, зашагал восвояси.

09.01.2009 г.


Особенный

Понедельник, девять часов утра. В пивной у железнодорожной станции столпотворение, яблоку негде упасть. Шум, гам, табачный дым коромыслом. За разливочной стойкой стоит Зоя, женщина бойкая, с командным голосом. К пивным кранам неровными змейками выстроились две очереди. Одна с бидонами, другая за кружечкой-другой. Все возбуждены, то и дело в очередях происходят ругань и потасовки. Зоя, окриками и угрозами прекратить разлив, на какое-то время приводит волнующуюся очередь к смирению. Но через две-три минуты ропот в очереди начинается снова. В такую вот раскалённую человеческими страстями атмосферу с улицы ворвался молодой человек в ушанке, телогрейке, с тряпочной сумкой в руках.
Бесцеремонно растолкав всех, он пробился к разливочной стойке.
- Зоя, две кружки, - выкрикнул он.
Очередь взроптала.
- Куда прёшь! - взревел мужчина с бидоном, в потёртом ратиновом пальто, и схватил наглеца за шиворот.
Рука у него была крепкая, на тыльной стороне ладони татуировка с изображением половины солнца и словом «север». Такому дай точку опоры - землю перевернёт. А уж с тем, кто лезет без очереди, разберётся в два счёта. Но тут прозвучали волшебные слова, и произошло чудо.
- Сердце останавливается, - проникновенным голосом пояснил нарушитель порядка, - войдите в положение. Прямо здесь и сейчас могу «кони двинуть». Вам труп тут нужен?
Очень уж искренно произнёс эти слова молодой человек. Рука, взявшаяся за воротник, была «отозвана». Собравшаяся было браниться Зоя безропотно налила пива.
Ухватив обе кружки в одну руку, страждущий пробрался в самый угол зала и присоседился к столику, который занимали старик и паренёк двенадцати лет.
- Прошу пардона, - произнёс молодой человек, доставая из сумки «четвертинку», закутанную в оранжевую жилетку.
В три глотка он осушил бутылочку, снял с себя шапку, телогрейку, свитер и представился:
- Михаил Мелентьевич Покусаев. Для вас Миша.
- Чумаков Николай Иванович, - назвал себя старик и, кивнув головой в сторону парнишки, уплетавшего ломтики сухого картофеля из шуршащего пакета, сказал, - А это внук мой, Димка.
Выпив залпом кружку пива, Покусаев стал разговорчив. Старик с внуком слушали его, улыбаясь.
- Когда я нахожусь под градусом, - говорил Михаил Мелентьевич, - меня начинают посещать несвоевременные мысли. Размышляю, как сложилась бы моя жизнь, сделай я шаг в ту или другую сторону. В школе я учился хорошо, увлекался точными науками. Мог бы спокойно поступить в МГУ на физический факультет, но от этого выбора отказался. Позднее встретился с одноклассником, который поступил в физико-технический институт, окончил его, защитился и успешно трудился в Курчатовском. Послушав его, убедился, что правильно сделал, не пойдя по этому пути. Мог бы поступить в медицинский. Тем более, что дядька и двоюродный брат работают врачами. Если бы они меня подтолкнули в эту сторону, помогли бы подготовиться к экзаменам, я бы поступил в первый мед. Стал бы высокопоставленным чиновником от здравоохранения, поскольку имею административную жилку. Или занялся бы наукой, создал эликсир вечной жизни, какое-нибудь лекарство от всех болезней. Но дядька с братом вовремя не подтолкнули, не помогли, а сам я не подсуетился. Жалею ли об этом? Не знаю. Поступил я в «Плехановский». Правда, после первого курса ушёл в артисты. Поскольку по природе я гуманитарий, а не торгаш. Хочешь, Димка, расскажу тебе увлекательную повесть своей жизни?
- Хочу, - с готовностью согласился подросток.
- Слушай и мотай на ус. Была у меня собака - пудель. Разумеется, я назвал его...
- Артемоном? - попробовал угадать Дмитрий.
- Не перебивай, - деланно рассердился Покусаев, - а то рассказывать не буду. Пуделя я назвал Героем, чем, собственно, и напророчил ему будущее. Жили мы с ним душа в душу. Я даже на службу в армию вместе с ним пошёл. Нас взяли на границу. Все смеялись надо мной, а я столько шпионов задержал, столько обезвредил партий наркотиков, что чуть ли не старшиной со службы вернулся. Дали старшего сержанта и уже на старшину бумага ушла. Но приказ о демобилизации пришёл раньше, так что старшим сержантом уволился. Ротный уговаривал остаться, получить старшину и явиться к родным при полном параде, но я по дому соскучился. А когда я демобилизовался и пришёл домой, то быстро разбогател.
- Это как? - поинтересовался Николай Иванович.
- Устроился дворником. Помог старичку, Алексею Анисимовичу Сабашникову, донести сумки до пятого этажа. Сбегал по его просьбе за хлебом и кефиром. Он сказал, что завещает мне все свои марки. Даже нотариально заверенную бумажку дал. И умер. Узнал я об этом внезапно. Подметаю, как обычно, двор берёзовой метлой. Подходят ко мне участковый и женщина-начальник ЖЭКа. Говорят: «Пойдём с нами». Оказалось, Сабашников преставился, и они в его квартире собрались пошарить. Тётка-начальница столовое серебро забрала, вилки-ложки. Участковый взял его, Алексея Анисимовича, карманные серебряные часы с золотой цепочкой. Не упомню всего, что они забрали. На двух грузовиках барахла вывезли. Я признался им, что покойник завещал мне свои марки. Достали альбом, полистали. Марки старые, невзрачные, они им не понравились. Швырнули мне в руки альбом и отпустили. В выходные я поехал во Дворец культуры имени Горбунова. Там, в помещении на втором этаже, собирались филателисты. Показал я марки знакомому, Давиду Израильевичу Фейгину. Он сказал, что марки гроша ломаного не стоят, но есть две редкие, дорогие. В нашей стране настоящую цену за них никто не даст. Предложил мне за них двадцать миллионов рублей, я тотчас согласился. Я рад был бы и двум тысячам, но он оказался честным человеком. Сделку мы оформили нотариально. Чуть позже, за границей, он продал эти марки за два миллиона долларов, и это тоже была не окончательная их цена. К тем людям, которые могли бы дать настоящую цену, у него не было подхода. Он так же остался доволен тем, что получил. На вырученные деньги я купил квартиру и машину. Но что приходит легко, легко и уходит. Познакомился с красивой, ветреной женщиной, она меня и обобрала. Что называется, пустила по миру. Но я не отчаялся. И потом, мне постоянно везло. Счастье и богатство приходят к тому, у кого чистое сердце. Вот этому подтверждение. Ухаживал я за больной старушкой, Степанидой Власьевной Щербаковой. Пошла она на поправку и принялась меня хвалить. Ты, говорит, Миша, настоящий человек. Добрый, хороший, бескорыстный. Я уж и краснел, и отшучивался, не привык к похвалам. Говорю: «Поросёнка, перед тем, как зарезать, начинают хвалить. Если вы прогнать меня хотите, так и скажите». Испугалась она. «Нет, что ты, я без тебя пропаду. А в доказательство своих слов открою тебе своё научное изобретение». Достала Степанида Власьевна из-под кровати агрегат, по виду напоминавший советский пылесос «Ракета». То ли катализатором, то ли анализатором она его называла. Суть аппарата в чём? Устанавливаешь его в трубу московского водопровода, и он собирает, аккумулирует все частицы золота, оказавшиеся в воде. А ты только представь, Димка. Москва - двадцатимиллионный город, у людей обручальные кольца, золотые зубы, они моют руки, чистят щёткой ротовую полость. Все эти золотые микрочастицы, вместе с водой уходят в водопровод. А её аппарат всё это золотишко из воды забирал. Оставалось только переплавить золото и разлить в формочки. За год, с помощью этого агрегата, я собрал восемь килограмм золота. Потом что-то не туда включил, и аппарат сломался. Отнёс его в мастерскую. А тот крысёныш, что в мастерской сидел, посмотрел аппарат и говорит: «Приходите завтра». Пришёл я на следующий день, меня встретили «комитетчики» с красными книжечками, сказали: «Хочешь и дальше жить на свободе, верни золото и забудь про машинку». Пришлось слитки им отдать. Но у меня ещё оставалось золото россыпью, я его от них заныкал. Старуха Щербакова, как узнала, что аппарат арестовали, сразу «дала дуба». А я на остатки золота ещё года два жил, как падишах.
- Интересный ты, Миша, человек, - посмеиваясь в усы, сказал старик Чумаков.
- Мне все говорят, что я интересный. Но я не только интересный, я ещё и особенный. У меня всё всегда было особенное. Был кот шестицветный по кличке Одеяло. После пуделя Героя была у меня ещё одна собака породы кавалер кинг чарльз, по кличке Мальчик.
- Она больше немецкой овчарки? - поинтересовался Дмитрий.
- Это спаниель. Живая мягкая игрушка. Эх, чего теперь вспоминать. И старинный цирковой велосипед «Паук» у меня был, с огромным передним колесом, с которого весь белый свет, как на ладони, был виден. Едешь на нём по Тверскому бульвару, и все на тебя оглядываются. Я на нём катался, пока не украли.
- Велосипед?
- Да нет, меня. Всем, оказывается, я нужен. Помощи просили.
- Какой?
- Всесторонней. Военная тайна, молодой человек. Не имею возможности разглашать. Ну, ладно, не дуйся. Какие секреты между товарищами по столику. Надо было спасать молодую, красивую девушку. Её выдавали замуж за нелюбимого, старого, злого, больного старика. Сам понимаешь, я не мог остаться в стороне, узнав о такой несправедливости. Пришлось самому на ней жениться. Но сначала требовалось её из-под венца увести. Ну, натурально оказалась девушка невинная, с венком и букетом флёрдоранжа в руках.
- Что такое «флёрдоранж»? - насторожился Николай Иванович.
- Цветы померанцевого дерева, символ девичьей невинности, убор невесты в день венчания, - менторским тоном пояснил Михаил Мелентьевич.
- А что это за дерево? - поинтересовался Чумаков.
- Цитрусовое, гибрид мандарина и помело. Сам я плодов его не ел, но должно быть, вкуснющие. Короче, цветы у дерева беленькие, трогательные. Так вот. Невеста в белом платье, стиля «ампир», в переводе на русский - «империя».
- Это что ж за платье? - не унимался Николай Иванович.
- Платье с завышенной линией талии. Талия примерно под грудью. А от лифа платье идёт мягкими струящимися складками, плавно облегающими фигуру девушки. Платье с короткими рукавами, но к нему прилагаются длинные, выше локтя, белые перчатки. Помните фильм «Война и мир»? Наташа Ростова в таком наряде пришла на свой первый бал.
- Как же ты её украл? - спросил Дмитрий.
- Не забегай вперёд. Всё узнаешь в своё время. Итак. Невеста в белом, в цветах померанца, в глазах отражается небо. А рядом с ней, на неразгибающихся, подагрических ногах стоит беззубый старик. Его открытый рот смердит, веки красные, глаза слезятся. От старика землёй пахнет. Ну, невозможно такую грациозную, трепетную лань выдавать замуж за полуживую развалину. Нельзя допускать несправедливость. Я выступил на стороне добра и правды - расстроил свадьбу. Спасённая мной девушка на самом деле оказалась богатая, у её отца свой остров был в Средиземном море. Там у них птицы пели в золочёных клетках. Ступени в дом охраняли каменные львы. Музыка беспрестанно звучала в узорчатых беседках. Самому хотелось песни петь и стихи слагать, устраивать маскарады, гулять в садах. В одной руке колода карт, в другой - бутылочка игристого вина. Эх, братцы, сейчас бы мне на тот остров, где молодое женское тело пахнет солнцем и морем. Мы с ней лежали на песке, рядом со старой шхуной, штормом выброшенной на берег.
«Умер корабль, исчезли матросы,
Волны не бьют в его борт».
Громадная луна, как налитый кровью глаз тигра, смотрела на нас, но мы не боялись её. Не страшились будущего. Целовались, купались голенькими. Обнявшись, подолгу стояли в тёплой морской воде, испытывая блаженство. Тела наши стали цвета баклажана.
Я был одет и в золото, и в бархат, ноздри мои ласкали тонкие запахи тропических цветов. И жизнь текла, подобно сладкому сну. До сих пор не могу понять, когда я в этом кошмаре проснулся? Кто мне ответит на этот вопрос.
- У каждого человека есть свой лимит счастья, - философски заметил ему Николай Иванович, - после исчерпания которого начинается «чёрная полоса».
Старик Чумаков оказался пророком. Он как в воду смотрел.
Дверь в пивную настежь открылась, вошли несколько человек в оранжевых жилетах, надетых поверх телогреек.
- Вон он! - гаркнул, видимо, старший из них, - я так и знал, что этот «артист» здесь пивом наливается. Миня, мать твою! Опять за своё? А шпалы кто за тебя, бездельника, таскать будет? Марш на улицу!
- Васильич, пять секунд. Дай, пиво допью, - взмолился Михаил Мелентьевич.
- Я тебе допью, собачий потрох. Бери его ребята.
Рабочие подхватили Покусаева под руки и потащили на выход.

16.02.2025 год.


Отвергнутый соискатель

Впервые, за полтора года, я побывал в гостях у Вари. Она жила в доме, над которым каждые полчаса пролетал самолет. Шли на посадку, на аэродром Внуково. Слыша  гул над головой, я постоянно вздрагивал.
Ее отец был летчиком на пенсии, не мог удержаться, чтобы не комментировать:
- «Ил» шестьдесят второй пошел.
- Неужели к этому можно привыкнуть? – спросил я Варю.
- Конечно, нельзя. Ненавижу, - отвечала она. – Что ты глупые вопросы задаешь? Выбирать же не приходится.
А отцу ее нравилось. Он  пояснял:
- Двенадцать километров до аэродрома. Над нашим домом так низко пролетая, самолёт попадает прямо на полосу. Если на полминуты ошибется, то уже на полосу не попадет.
- Или на полметра, - зло пошутила Варя.
А, познакомился я с ней так. Ехал в автобусе. Смотрю, девушка письмо читает.
Спрашиваю:
- Ну, что? Как ему  служится, с кем ему дружится?
- А, как вы узнали, что от него?
-Догадлив. Вас, как зовут?
- Варя. Варвара.
- А куда, Варвара, едете?
- В автомагазин.
- На работу наниматься?
- Да. С биржи труда  направили. Я бухгалтер. С прежней работы рассчитали, пошла на биржу, там в этот магазин и направили. Но, в магазине уже место занято. Я просто штемпель поставлю, для биржи,  и назад. Магазин этот найти еще надо.
- Я  помогу. Вот только сумку с продуктами занесу домой и тотчас отведу вас туда, куда  надо.
Забежал я в квартиру, из ванной вынес на балкон таз с замоченными неделю назад и уже закисшими,  носками. Кое-как,  прибрался в комнате,  и к ней.
Дошли до магазина, поставила она  там штемпель. А, потом я пригласил ее зайти, чайку попить. Откровенно говоря, думал, откажется. Но, она согласилась.
Полтора года безмятежно с ней жили, а теперь вдруг, под гул самолётов, сообщает, что со службы возвращается друг. Он, значит, друг, а я, выходит, не друг. Недруг, враг, которого надо отогнать от своих пределов. Да так, чтобы и в мыслях у него не было приближаться к «воротам» крепости. «Крепость» отныне стала недоступной.
В качестве утешения сказала:
- Как мы с ним распишемся, так я сразу тебе позвоню.
- Ты, - говорю, - перепутала. Я же не мать, не отец, чтобы подобным сообщением меня радовать. Я отвергнутый соискатель.
- Когда бы на самом деле соискал, то не был бы отвергнутым.
На том и распрощались.

2000 г.


Ошибка санитара

Зима. Городская больница. Санитар Герман Гибонов зашёл с мороза в комнату отдыха охраны и крикнул:
- Иван Дмитриевич, отзовитесь. Вы здесь?
В ответ ему была тишина. Гибонов включил свет и убедился, что охранника в комнате не было.
На обшарпанном столе стояла пластиковая бутылка с прозрачной жидкостью. Герман отвинтил крышку, понюхал. Так и есть, - разведённый спирт.
Санитар налил себе полстакана и, сев на массивную кушетку, обитую кожзаменителем, выпил. Закусил надкусанным и уже заветренным яблоком, лежащим на столе. «Ну и жарища, - подумал Герман, - Митрич, старый мухомор, пригласил в гости, а сам пропал».
Гибонова душила злоба, не исчезнувшая даже после того, как он принял сто грамм. Настроение испортила возрастная пациентка, родственница главного врача, занявшая третьего дня отдельную палату рядом с процедурным кабинетом. Когда он туда транспортировал старуху, состоялся неприятный разговор.
Акулина Ивановна, так звали пациентку, узнав, как его зовут, поинтересовалась, не немец ли он. А затем принялась рассказывать, что в юные годы у неё было колоратурное сопрано, и она пела арию Лизы из оперы «Пиковая дама». И неприятным старческим голосом затянула: «Уж полночь близится, а Германа всё нет». Посмеялась воспоминаниям и снова запела: «Ах истомилась, исстрадалась я». Акулина Ивановна смеялась над тем, что он прожигает свою молодую жизнь, работая санитаром. Наговорила гадостей, пользуясь тем, что он не мог ей ответить. Сумела задеть за живое, царапнуть грубым словом его ранимое сердце. Но пуще всего злили санитара её деньги. Акулина Ивановна носила с собой пачку тысячных купюр в банковской упаковке, подбрасывала её вверх, прижимала к груди. Сюсюкала с ней, как с маленьким ребёнком. Когда ложилась спать, клала эту пачку на подушку, себе под голову. А у него зарплата двадцать тысяч и штрафы за опоздания, введённые её родственничком. Как тут не опаздывать на работу, когда ты студент и приходится разрываться между службой и учёбой. Вот и выходило, что «пашешь» сутками, выбиваешься из сил, а в конце месяца получаешь копейки. Злился Герман и на главного врача, в своей же клинике лечившегося от алкоголизма, неделями лежавшего под капельницами. «Ему значит, как с гуся вода. Можно всё, а нам простым смертным нельзя ничего, - думал он, - Держат забулдыгу только из-за того, что отец у него академик. Отец и поставил его на это место. А до этого, по словам Митрича, сынуля в подвале частный медицинский кабинет держал. Привокзальным женщинам с пониженной социальной ответственностью возвращал девственность с помощью швейной машинки».
Гибонов налил себе ещё полстакана и выпил. Вспомнил, как охранник научил его при помощи стержня от шариковой ручки, не нарушая банковской упаковки, доставать из пачки купюру. «Хороший он всё же мужик, Митрич, но хитрый. Всё хочет делать чужими руками. Давно бы ушёл я из этой больницы, если б не Полина Примочкина. Да, что об этом...».
Санитар налил себе целый стакан, выпил и улёгся на кушетку. Веки его смежились.
 «Да, что ж я делаю?», - вскинулся вдруг он, - «сейчас в процедурный Полина придёт, а меня там нет». Герман вспомнил, что на выкраденные у старухи две тысячи он накупил шампанского, шоколадных конфет, фруктов и пригласил Примочкину, как только освободится, зайти.
Гибонов встал и побежал к месту встречи. Не успел он выставить яства на стол, дверь приоткрылась, и в процедурную заглянула аккуратная девичья головка.
- Заходите, медсестра, не стесняйтесь, - пригласил он Полину, - сейчас запируем.
Примочкина вошла и села на край кушетки.
- Расскажи о себе, - беря из рук Германа яблоко, сказала она, - я о тебе ничего не знаю.
- Кушай, слушай и мотай на ус, - с неожиданной для себя бравадой, стал вещать Гибонов, - Когда-то я был известен и даже знаменит. Работал  главврачом в городской больнице, похожей на нашу. Но, как известно, язык мой - враг мой.  Принялся обличать в некомпетентности руководителей здравоохранения и меня выгнали с насиженного места.
- А что было после этого?
- После этого, милая девушка, я дёргал за усы спящих тигров.
- В переносном смысле слова?
- В прямом. Работал уборщиком в зоопарке.
- А тигры не кусались, когда вы их за усы дёргали?
- Я же за ними убирался. Таких звери не кусают. Тигры меня облизывали. Кто-то насплетничал, что я намереваюсь открыть двери в клетках. Меня обозвали «зоозащитником» и, обвинив в потенциальном терроризме, рассчитали. Пустили слух, что работая в больнице, я выпустил из клеток на волю лабораторных крыс и мышей. Дескать, за это меня и турнули с высокого поста.
- Это правда?
- Да чепуха. Я же в городской больнице работал. Не было там у меня ни крыс, ни мышей. Если и бегали, то не белые лабораторные, а серые, обычные. Да и то, подозреваю, это были только галлюцинации белогорячечников.
- Кому же понадобилось вас оклеветать?
- Известно кому, моему напарнику. Ведь мы же не только убирались за тиграми, мы их ещё и кормили. А напарник у тигров мясо воровал. Ну и сам, в конце концов, за жадность поплатился.
- В смысле?
- Голодные тигры его на кусочки разорвали и съели. С чужих слов говорю, сам я в зоопарке к тому времени не работал. Теперь сижу тут у вас в санитарах, влачу нищенское существование. Эх, время-время-времечко. А ведь когда-то я умел делать деньги из воздуха.
- Это как?
- Был я тогда студентом, взял в руки газету объявлений и прочитал: «Куплю кошачью мочу. Много. Дорого. Велизарий Васильевич Букашкин». Долго не думая, я набрал указанный в газете номер телефона и предложил свои услуги по снабжению этим дефицитным товаром. Велизарий Васильевич платил щедро и регулярно. Покупал он действительно много. После очередной сделки я не выдержал и поинтересовался:
- Зачем вам кошачья моча?
- Послушай, дружок, - нервным голосом начал покупатель, - У меня есть молодая жена, а у той две страсти, обожаемый кот и молодой учитель музыки. По выходным дням она с учителем запирается в своей комнате и музицирует. Кошачью мочу я наливаю в «оксфорды» этого хлюста и всё жду, когда терпенье лопнет либо у него, либо у жены. Но пока результат нулевой.
- Да-а, - только и выдавил я из себя, - десять литровых банок вам продал. Видимо у них серьёзный замес, раз музыкант всё ходит и ходит.
- Если не секрет, - сменил тему Букашкин, которому неприятны были мои слова, - каким образом вам удаётся собирать кошачью мочу в таком количестве? У нас стоит лоток с наполнителем... Как говорится, лишней капли негде взять.
- Да очень просто, - охотно стал делиться я своим секретом, - Купил поддоны с решёткой. Помыл их, высушил. Беру домой всех кошек, что живут при нашем подъезде на два дня. Хорошенько кормлю их, пою, даю мочегонное. Кошки - животные чистоплотные, они в очередь встают к лоткам, чтобы отлить. А дальше просто. Сливаю содержимое лотков в чистую банку и продаю вам. Можете сами попробовать, столько денег мне платите.
- Жена заподозрит неладное. Лучше по-прежнему буду у вас покупать. Вы лучше скажите, почему у вас денег нет?
- Да разве только у меня? Вон, сосед мой по коммунальной квартире повесился от безденежья.
- Что вы говорите, - развеселился Велизарий Васильевич, - а верёвка осталась?
- Он на проволоке.
- Никому об этом не говорите. Мы с вами продадим верёвку удавленника, а деньги поделим.
- Какую верёвку?
- Толстую. Я подберу подходящую, чуть тоньше корабельного каната. Мы распустим её на пряди и, продав, заработаем кучу денег.
- А кто купит её?
- Колдуны для своих обрядов, мистики всех сортов, сумасшедшие, верящие в то, что верёвка удавленника приносит счастье. Ни о чём не хлопочите. Я сам дам объявление, сам буду торговать. Разрешите только сослаться на вашего покойного соседа. Ему ведь теперь всё равно.
- Ну, да.
- Диктуйте адрес, имя и фамилию несчастного. И никому о том, что он повесился на проволоке.
- А если дознаются?
- Не страшно. Отоврёмся. Скажем, что это мы нарочно фальсифицировали, чтобы верёвку, как вещественное доказательство, у нас не отобрали.
И Букашкин не обманул, на продаже верёвки отдельными прядями мы нажили кругленькую сумму.
При очередной купле-продаже кошачьей мочи я снова поинтересовался, как дела у моего старшего товарища.
- Плохо, - отвечал тот, - Вчера я закрепил на кухонном столе верстак и ножовкой по металлу распилил его «оксфорды» пополам, а затем выбросил образовавшиеся куски ботинок в форточку. Комизм ситуации в том, что когда я пилил ботинки, на кухню заглянула счастливая жена. Сделала бутерброды с ветчиной и убежала музицировать. А я ещё и деньги плачу этому учителю музыки. Так вот, я отвлёкся. Я ей намеренно показал, чем я занят, готов был на открытый скандал, так мне всё это надоело. Она не поняла. Посмотрела на туфлю, зажатую в верстаке, наполовину распиленную и ничего предосудительного в таком моём занятии не увидела. Её взгляд был обращён внутрь себя, в свои грёзы. Сказала: «Работай, дорогой, не стану мешать». И упорхнула. Дело в том, что женился я поздно, мне было уже пятьдесят лет, а до неё у меня не было женщин. Будете смеяться, но я даже, простите за прямоту, онанизмом не занимался. Идёшь, бывало в ванную, мама строго говорит: «Велик, пообещай, что пипку трогать не будешь». Что тут остаётся, пообещаешь маме. А я ведь привык своё слово держать. Ну и мучаешься потом, на стенку лезешь.
- А как музыкант без своих «оксфордов» домой пошёл? - чтобы не углубляться в скользкую тему, поинтересовался я.
- Галоши ему нашла, от отца моего покойного остались.
- Значит, снова придёт музицировать?
- Скорее всего. Подскажите, как мне его отвадить.
Я не только подсказал, но и помог. Купили мы надувные шары. Налили внутрь всё той же кошачьей мочи, чернил двадцать два пузырька, содержимое тухлых яиц, ещё какой-то гадости туда сунули. А жил Букашкин на пятом этаже. Расстояние подходящее, чтобы во-первых, не промахнуться, а во вторых, для того, чтобы наши наполненные гадостью воздушные шары от удара об асфальт взорвались и окатили хлюста нечистотами. И вот настал час «икс». Появился учитель музыки в белом костюме с букетом цветов в руках. Идёт, улыбается, ничего не подозревая. И тут мы принялись нежеланного гостя с балкона бомбить. У Велизария два шара в руках и у меня два шара. Музыкант под огнём наших батарей метался из стороны в сторону. Пытался уклониться, закрыться букетом, спастись. Но это его не спасло, с ног до головы оказался облит нечистотами. Только после такого гостинца, так сказать холодного, отрезвляющего душа он и оставил жену Букашкина. А может, и не оставил, стали встречаться тайно на стороне. Но Велизарию Васильевичу и это было большое утешение.
Примочкина хохотала во весь голос и придвинулась к Гибонову почти вплотную.
- Митрич говорил, что ты учишься и работаешь, но с подработками тебе не везёт. Выгоняют отовсюду. Это правда? - поинтересовалась Полина.
- Ну что поделаешь, люблю я шутить, - заговорил Герман счастливым, томным, голосом. - Подрабатывал в аптеке уборщиком. Бабка-покупательница не глядя, что халат у меня не белый а синий, рабочий, спросила маску. «Есть маски, милочёк?». Смотрю, новогодняя маска волка лежит в мусорном ведре, я ей её показываю и говорю: «У меня, мать, только такие». Пожаловалась, - выгнали. В магазине «Одежда» подрабатывал. Шапка облезлая, кроличья, без дела валялась. А тут манекены голые стоят. Нарезал я из шапки треугольников и заклеил ими известные места у истуканов женского рода. Такой крик поднялся! А что в этом криминального? Их же одевают, всё равно ничего не видно. Из магазина тоже выгнали. Анализируя эти два случая, сделал вывод, что юмора у нас не понимают, не любят.
Гибонов с Примочкиной выпили шампанского на брудершафт. Он удачно шутил, она смеялась, и дело дошло до поцелуев. И тут, совсем не кстати, в стену принялась стучать старуха Акулина Ивановна и надтреснутым голосом петь: «Вот полночь близится, а Германа всё нет». Полина отстранилась. Снова раздался противный голос Акулины Ивановны: «Ах истомилась, исстрадалась я». Примочкина вскрикнула и убежала.
- Да, что ж это такое, - закричал Гибонов.
Он рассвирепел, всё внутри у него клокотало. Держать в руках предмет воздыхания и потерять его из-за воплей взбалмошной, а может и сумасшедшей, старухи. «Ну, теперь держись у меня», - думал он. На глаза попался одноразовый шприц наполненный жидкостью с надписью «сульфозин». Он схватил его и бросился в палату к старухе. «Сейчас за всё заплатишь», - мысленно накручивал он себя, - «за унижения, за родственника главного врача, алкоголика и сквалыгу, за Полину».
Ворвавшись в палату, он нашёл старуху в компании двух молодых людей неприветливой наружности. Эти «бандиты» уложили его на койку и зафиксировали бинтами. Не говоря ни слова, они принялись бить его изо всех сил кулаками. «Что вы делаете! - кричал санитар, - Кто вы такие? Акулина Ивановна, это же я Герман. Скажите им, чтобы меня не трогали». Но ехидная старуха только смеялась в ответ. Она взяла в руки шприц и спросила: «Это ты мне хотел сделать укол? Попробуешь сам». С этими словами она вогнала содержимое шприца в ногу Гибонова.
Герман кричал, что есть мочи и звал на помощь. Чувствовал, как всё тело огнём горит, а мышцы сводит судорога.
Всё разъяснилось, когда он проснулся. Оказалось, что он не в отдельной палате Акулины Ивановны, а всё в той же комнате отдыха охраны. Опьянев, он свалился и застрял между кушеткой и горячей батареей, обжигавшей его своим жаром.
Иван Дмитриевич делал безуспешные попытки достать Гибонова. При этом охранник бил санитара, приговаривая: «Что же ты, сволочь, весь спирт жеранул».

8.04.2024 год


Падение праведника

На дне рожденья модной портнихи Зайцевой слово взяла её клиентка и подруга, владелица зоомагазина в Подмосковье, Вера Васильевна Запашкова. Оглядев присутствующих с опаской и напряжением, тем самым добившись внимания и тишины, она проникновенно, как актриса, героиня которой с авансцены вещает о потери младенца, начала свой рассказ.
- Не стоит село без праведника, - говорила Вера Васильевна. - Вот и у нас в посёлке городского типа их до последнего времени было целых три. Зубной врач Роман Валерьевич. Золотые руки и золотое сердце. Лечит всех, не задирая цену. К старым людям не гнушается и домой прийти, вырвать зуб или поставить коронки. Мы все его ценим и любим. Серёжа-почтальон, кормящий на свою скудную зарплату бездомных кошек. К тому же дома у него четыре больные кошки живут, он за ними ухаживает. До последнего времени и Паша-ветеринар был для всех нас примером и путеводной звездой в страну правды и добродетели. Вспоминается такой эпизод из прошлой его жизни. Живу я на девятом этаже, а на восьмом у пожилой семейной пары Адоськиных захворала любимая собака, дворняжка Браун, которую они «усыновили». Так вот Паша, со сломанной ногой, заключённой в гипс, в течение десяти дней поднимался пешком на восьмой этаж, лифт у нас не работал, для того, чтобы делать Брауну уколы. И не брал со стариков за это ни копейки. А в клинику его даже из Москвы люди ездили. Поскольку он со своими подчинёнными оказывал животным квалифицированную помощь и не задирал при этом цену за оказанные услуги. Я и сама несколько раз пользовалась его благодеяниями. Дело в том, что у меня сейчас живёт кот Барсик. Три года он, бедолага, мыкался по подвалам, я, сколько могла, подкармливала котёнка. Домой взяла после того случая, как на моих глазах его чуть было не растерзала свора бездомных собак. Я это упомянула к тому, что он у меня с тонкой, ранимой нервной организацией. Бывало, возникнут у него проблемы с мочевым пузырём, придёшь к Паше в клинику. Там врачи погладят Барсика, снимут напряжение, он пописает, они подотрут и денег не возьмут. Это были настоящие ангелы во плоти. И вот стали доходить до меня слухи, что наш Паша «протух», испоганился. Сделался совершенно другим человеком. Из бессеребреника превратился в хапугу. Я этим слухам отказывалась верить. Даже после того, как ко мне в магазин пришла подруга и рассказала жуткую по степени цинизма историю. Она своего кота Маркиза носила к Паше на кастрацию. Маркизу сделали наркоз, и он под наркозом умер. Так она говорит, Паша вынес ей мёртвого кота, швырнул под ноги, как ненужную ветошь и сказал: «Подох, забирай». У подруги этот Маркиз был вместо родного сына, а он ей такие слова. С ней там чуть было удар не случился. Признаюсь, я и подруге тогда не поверила. Думаю, не может такого быть, ни первый год я Пашу знаю. И вот случилась совсем недавно беда с моим Барсиком. Я уже сказала, что он очень ранимый, собаками покусанный. А тут я собралась к племяннице на свадьбу. А муж был пьяный и как гаркнет: «Не поедешь! Не пушу!». У него случаются такие заскоки. Потом он плачет, извиняется, просит прощения. Но вот сдержать себя иной раз не может. Конечно, на свадьбу я поехала, поздравила племянницу, подарок ей хороший вручила. Речь не о том. В этот момент, когда мой дурак кричал «Не пущу. Не поедешь» между мной и мужем проходил Барсик. И он от этого мужниного крика аж бедный присел. Решил, что кричат на него. И перестал после этого писать. Сядет на край лотка и сидит, качается полчаса, час и ни капли. А потом стал ходить вокруг меня и жалобно плакать. Дело ясное, напугали кота. Мы его в переноску и к Паше. А куда же ещё? Он у нас один «свет в окошке». Говорю молодой девушке-врачу. Так, мол и так, от громкого и резкого крика испугался кот, примите меры. А она меня даже не слушает, улыбается странно, словно помешанная и сразу принялась Барсику живот и лапу брить. Сперва-наперво сделала коту укол снотворного и какой-то леской прочистила ему мочевой проток. Затем, когда кот от снотворного очнулся, отправила его на капельницу. Мы, скрывая своё недоумение,  просидели часа два у этой капельницы кошачьей, ждали, пока Барсика прокапают. Прописали и тут же на рецепшене нам продали уйму дорогих, на вид самодельных, а хуже того, бесполезных лекарств. И содрали с нас двадцать тысяч, согласитесь, деньги немалые. Передо мной на рецепшене люди стояли и жаловались, все в один голос говорили: «Что это вы стали так дорого брать?». Всем животным, независимо от недуга, даже тем, кого привели на усыпление, вначале прописывали капельницу, а затем их хозяевам навязывали дорогие, самодельные, бесполезные лекарства. Но это ещё не всё. На этом история не заканчивается. Принесли мы кота домой. Он как не писал, так и не писает. Сидит на краю своего лотка, плачет, орёт во всё горло. Они же в ветклинике через капельницу его физраствором накачали, литра два в него влили. Говорю мужу: «Надо опять к Паше ехать». А кот умный, услышал меня, сообразил, что это, скорее всего, дорога в один конец и спрятался. Пока его искали, ветклиника Паши закрылась. Только потом я поняла, что кот спас себе жизнь. Не было бы у нас Барсика. Скорее всего, так же вынес бы мне его мёртвого Паша и швырнув, сказал: «Сдох, забирай». Есть у нас в посёлке ещё одна ветклиника, круглосуточная, но я там ни разу не была. Вызвали ночью, по телефону такси, поехали туда. Две молоденькие девочки, врачи, спустили всю жидкость из мочевого пузыря Барсика. Тоже предложили долгое, ненужное лечение, со сдачей анализов крови и мочи. Но я им благодарна. Они всё же спасли моего кота. Выслушав мой рассказ о первопричине случившегося, девочки дали дельный совет. Порекомендовали человеческое лекарство «Спазган» и подсказали дозу для кота. И - всё! Понимаете? И - всё! Я на следующий день в аптеке купила «Спазган». Сделала котику, по-моему, всего два укола и сняла спазм раз и навсегда. Барсик стал свободно писать, как и прежде, в лоток. Проблема исчерпана. Разве об этом не знали врачи у Паши? Конечно, знали. Но им было главное с нас деньги, простите за выражение, слупить. Говорят, что сейчас при нашем, так сказать, российском капитализме и в больницах для людей точно такая же картина. Но пока Бог терпит мои грехи. Не попадала в лечебницы, не стану судить о том, чего не знаю. А тут творилось безобразие на моих глазах. Стала я интересоваться, что случилось с Пашей, почему он так изменился. И выяснила. Оказывается, женился он на алчной женщине. Я её видела. Мордашка смазливая, но характер сволочной. Груди нет, попка маленькая, сухая. Уж не знаю, чем она его зацепила. Одним словом, влюбился он в неё, объяснился. А она ему говорит: «Ты же гуманист, всё о людях думаешь. А я с нищим жить не хочу. Если возьмёшь меня в свою ветклинику бухгалтером, тогда подумаю над твоим предложением руки и сердца». Паша согласился. Эта змея взяла напрокат капельницы для братьев наших меньших и заставила работающих у Паши врачей всех больных животных, даже с насморком или на усыпление, пропускать через эти аппараты. Она же принялась в клинике продавать лекарства собственного изготовления, совершенно бесполезные, но дорогие. От которых не выздоравливают, а значит умирают. И Паша наш, из праведника, через жену сделался не только великим грешником, но и мерзавцем в прямом смысле этого слова. Стал заниматься не лечением, а убийством, что есть мерзость в глазах не только людей, но и всевидящего Господа. И мне, положа руку на сердце, страшно за него, за его будущность. Деньги, конечно, в нашей жизни вещь необходимая, без них никуда. Но не таким же страшным образом, на чужой крови, их добывать.
Так на одного святого в нашем поселке стало меньше. Не верьте, когда говорят: «Люди радуются падению праведника». Ничего хорошего в этом нет.

16.04.2026 год


Папина дочка

Яну Прутикову рожали в воду. «Водные роды» проходили дома, в ванной. Отец, Роберт Эмильевич, был инициатором и принимал в них самое действенное участие. Держал роженицу подмышки. Она должна была не лежать, не сидеть, но стоять.
 Он первым прикоснулся к родившейся дочери, что по его убеждению должно было  направить жизнь новорожденной в лучшую сторону. Именно с момента прикосновения отца к ребенку все должно было пойти  правильно, по-другому, не так, как у всех.
Подразумевалось, что у всех  неправильно.
Как только Яна подросла, Роберт Эмильевич определил ее в музыкальную школу. Записал на бальные танцы. Стал водить на каток, обучать фигурному катанию. Вершиной отцовской заботы о ребенке,  стал детский хор.
На счет хора, у Роберта Эмильевича,  была своя, особая идея.
- Каждый человек, - повторял он ежедневно Яне, - для того, чтобы стать  личностью,  должен петь в хоре. Без этого никак. Без этого невозможно.
К слову, себя он считал высоконравственной, высокоинтеллектуальной личностью,  но в хоре  никогда не пел и петь  не стремился.
Роберт Эмильевич возил Яну на фестиваль бардовской песни. Ходил с ней в Большой театр и, не забывал ругать за неуспеваемость. И за то, что та вдруг стала грызть ногти.
А у Яны был обыкновенный невроз, за неврозом последовала неврастения, за ней психозы и психопатия, вылившаяся в попытку свести счеты с жизнью. Только после того, как  Яну увезли в больницу, Роберт Эмильевич от нее на время отстал.
Без дочери он не находил себе места. Некого было жизни учить, кроме Яны, его никто не слушал.  За  семнадцать лет, с момента ее рождения, он ни дня, ни ночи, ни часа, ни минуты не мог прожить без нее. Его трясло крупной дрожью, он впервые за  сорок лет выпил водки.
Все то время, пока Яна лежала в больнице, он пил. А как только ее выписали,  он  кинулся к ней и не узнал своего ребенка. Он хотел было взяться за нее с удвоенной силой, но не получилось. Дочка из больницы вышла другой. Это была не девочка Яна, которую он знал,  а созревшая и закалившаяся в страданиях  женщина.
Когда Роберт Эмильевич, отбросив бутылку в сторону, подошел к ней с набором привычных отмычек, то сначала даже и не разобрал того, что она ему сказала.
 После того, как Яна повторила сказанное и подтвердила ему это словами: «Ты не ослышался», Роберт Эмильевич, находясь в замешательстве, смог произнести только одно:
- Вы ругаетесь, как грузчик.
Затем были вопли:
-Они испортили мне ребенка! Это не Яночка, это Иуда в юбке! Это предатель! Это помойка!
И много других, подобных слов выкрикивал Роберт Эмильевич на территории больницы.
То, что Яна давно уже была не ребенком, этого он и знать не хотел. Не хотел он признавать очевидного, что Яна росла, развивалась, умнела. На самом деле дочка ему не как личность была нужна, а как кукла - марионетка, которой можно было бы постоянно управлять, дергая за  ниточки.
Но ниточки истлели, а он этого не заметил. И пошел, как говорят спортсмены и ракетчики, «обратный отсчет». Пришла очередь самому Роберту Эмильевичу  испытать на своей шкуре, что такое невроз, неврастения, психозы и психбольница.
После выписки был хор в самодеятельности, где он пел фальцетом, и ванна с водой, та самая, в которой он принимал роды.
И даже то, что до него, ушедшего в жизнь вечную, первой дотронулась дочка, было очень символично, так как это ставило жирную точку в их весьма непростых и противоречивых взаимоотношениях.
В самоубийстве отца Яна винила только себя, я ее не разубеждал. Она совершенно не помнила того, что по его вине, перед тем, как попасть в больницу резала себе вены.
Однако воспитание Роберта Эмильевича не прошло даром. Как-то зайдя к Яне в гости, я увидел на стене плакат. Надпись на плакате гласила: «Я, Яна Робертовна Прутикова  - самый плохой человек на свете». Эти слова, как заклинание, она повторяла по утрам, как только просыпалась и по вечерам, перед тем, как лечь спать.
- Зачем ты это делаешь? – Поинтересовался я.
- Не спорь со мной, - опустив глаза, затараторила Яна. – Я, видимо, на самом деле, очень плохой человек. Да, да, да, да.
- Хорошо, пусть так. Но, с чего такая убеждённость?
- С того, что вокруг одни подлецы, негодяи, воры да мошенники. Я все это вижу,  понимаю и осознаю. Сама же себя со стороны я наблюдать не могу. Значит, точно такая же, если не хуже.
- Если задумываешься об этом, то не так все плохо, - смеясь, ответил я.
Яна оживилась, подняла глаза и стала со мной говорить нормальным языком, а не скороговоркой.
- На самом деле я повесила этот плакат по причине возросшего во мне самомнения. Чтобы не возгордиться. И повторяю все это каждый день только для смирения. Мне сейчас нужно смириться. До этого у меня самооценка была низкая, и на месте этого плаката висел другой. Там было написано: «Я, Яна Робертовна Прутикова, самая умная, самая красивая, самая обаятельная, самая привлекательная». Вот. Как только  самооценка поднялась, плакат сняла. Но, я с самовнушением переборщила. Самомнение во мне стало зашкаливать. Вот  и сделала  новую мантру.
- А без этих словесных костылей ты передвигаться уже разучилась? Не можешь двигаться,  без подобной помощи?
- Так других же помощников нет. На тебя же нельзя понадеяться.
- И не надо. Не надо на кого-то или на что-то надеяться, кроме себя самой. Сама себе не поможешь, никто не поможет. Запомни это, - сказал я.
И Яна это, видимо, запомнила, так как обо мне совершенно забыла. Я на нее не сержусь. Всего ей хорошего.

2001 г.


Парадоксы любви

В вагоне метро, вальяжно развалившись, ехал слегка подвыпивший нарядный мужчина годов шестидесяти. На коленях он держал огромный, подарочный торт и весь светился от переполнявшего его чувства любви. Сидевшая рядом с ним женщина не выдержала и поинтересовалась:
- Скажите, я правильно угадала, что у вас с супругой сегодня юбилей?
- Как в воду смотрели, - охотно откликнулся мужчина. - В этот день, сорок лет назад, меня с женой свела судьба. И тут без мистики не обошлось. Дело в том, что моя фамилия Хренов, а у неё была фамилия Горчицина. Не смейтесь, это не шутка. Мы, что называется, нашли друг друга в людском стремительном потоке. И полюбили друг друга любовью крепкой и нелицемерной.
- Выходит, вы счастливый человек?
- А что, пожалуй, так и есть. Соглашусь с вами. Вот только за что я люблю свою супругу, до сих пор понять не могу. Лицом - страшила, вместо телосложения теловычитание.
- Возможно, хорошо готовит?
- Не смешите. Известная отравительница Локуста у неё покупала суп, чтобы свои знаменитые яды не готовить. Её суп и был уже готовым ядом.
- Может быть, богата?
- Бедней церковной мыши.
- Щедра?
- Удавится за грош.
- Остаётся только предположить, что вы мазохист, если сорок лет живёте с таким чудовищем. Или святой?
- Не мазохист и не святой. Просто надо же с кем-то жить. В постели она бревно, как собеседник - ноль.
- Не пойму тогда, для чего?
- Я и сам себя порой не понимаю. А иной раз присмотришься к ней на рассвете, когда спит она зубами к стенке и ловишь себя на мысли, что счастливее меня нет никого на свете.
- В том смысле, что нет некрасивых женщин, есть неразгаданные?
- Совершенно верно. Разгадываю супругу всю свою жизнь, так и не могу разгадать.
- Да вы и в самом деле счастливый человек.


Пари

Свою историю  начну с конца.
Приехал я к матушке и стал жаловаться:
- Строил планы, - говорил я, - имел идеалы, а сейчас ничего. Ничего не хочется.
- Выпей водки, - улыбаясь, сказала мама.
- И водки не хочется. Не вижу  смысла.
- Смысл, все же ищешь? Значит, не совсем пропащий. Помучаешься, поплаваешь в океане  страстей,  и выберешься на берег.
Так  утешала  матушка.
А началось все со спора, который должен был показать, у кого из нас с Ульяной, больше силы воли. Кто будет в доме хозяин. Собственно, Ульяна сама всю эту кашу заварила. Устав от моей четырехмесячной пьянки,  сказала:
- Любимый,  хватит  пить. Ты склонен к алкоголизму.
- А тебе, любимая, - сказал я, - хватит говорить с подругами по телефону. Ты склонна к болтливости. Сможешь удержаться, не болтать часами, слово даю, и капли в рот не возьму.
- И сколько  удерживаться?
- Всего одну неделю. Позвони подругам, объясни. Скажи: «Недельку потерпите. Любимый зарекается навсегда бросить пить». Подруги, надеюсь, поймут.
- Не хочу никаких «слово даю», потому что все это несерьезно. Ведь на самом же деле не выдержишь.
- Ты, сплетнезависимая, бесхарактерная, - закричал я в исступлении, - обвиняешь меня в том, что у меня нет силы воли? Давай! Давай, испытаем друг друга. Возьмем отпуск на месяц, закупим продуктов, запремся и  посмотрим, чья возьмет. Тебе будет можно все, кроме разговоров по телефону. А мне нельзя будет пить. Ни водки, ни пива, ни кваса. Давай поспорим! Давай заключим пари!
- Ты законченный алкоголик, - закричала, не выдержав, Уля. - Ты и одного дня не выдержишь. У тебя же интоксикация начнется. Понос, рвота, пятое-десятое.
- Тебе же лучше, выиграешь пари. С меня,  проигравшего, норковая шуба.
- У меня  есть  норковая шуба.
- Тогда соболья. А если проиграешь, то получишь ремнем по мягкому месту и пойдешь сама, купишь мне ящик водки. И станешь слушаться беспрекословно. Но, ты же не проиграешь. Чего тебе бояться?
И ударили по рукам. Заключили пари, забыв о том, что главная опасность не в самих идеях, а в их искажении. Идея была хорошая. Через  соперничество,  побороть в себе пагубные привычки. Мне – изжить то, что Ульяну раздражало. А Ульяне – справиться с тем, что меня доводило до белого каления.
Оставлю за скобками описание  нашей жизни в течение этого месяца. Скажу только, что и я, и Ульяна оказались людьми с поразительной силой воли. Можно было бы сказать, «победила дружба», или «никто не победил, остались при своих». Но, это не так.
 «При своих» не остались. За этот месяц  изменились и я, и она. А о «дружбе», даже  простой, человеческой, - и  речи идти не могло, какая уж тут «победа».
 Не победили мы, а проиграли. Вместо того, чтобы поборов в себе все плохое, стать лучше, стать желаннее друг для друга, - стали врагами. Из «любимых» сделались «сожителями», тихо ненавидящими друг друга. Вот, до чего все эти «принципы», эти споры доводят.

2001 г


Певица

Галина Красина, она же Галка, Галчонок, была певицей Москонцерта. Постоянно что-то напевала. Пела и на сцене, и в д;ше, и, когда ела и, не поверите, даже, когда спала.
Мы с ней познакомились двадцать девятого марта. С неба падал мокрый снег, затем пошел дождь. Дул ветер, под ногами была грязная жижа, лужи. То и дело приходилось шарахаться от машин, чтобы не окатили грязью из-под колес. Улицы были пустынны, а мы с ней гуляли. Я Галке показывал спектакль на пальцах, говорил, меняя голоса, за вымышленных, тут же на ходу придуманных героев, и она заливалась чистым девичьим смехом. Казалось, часами этот спектакль смотреть могла.
 Промокли до нитки, замерзли, но были счастливы. Удивительный, прекрасный был день. Шапка моя меховая, отяжелела, весить стала, должно быть, килограмм двадцать, вид у меня был смешной и нелепый.
Любили друг друга, нам хорошо было вместе. А, потом, как это бывает, поссорились из-за какой-то мелочи, уже и не вспомню, из-за чего. И понеслось: «Предатель!», «Враг!», « Иуда!». А ведь до этого говорила и такую  фразу: «Если тебе понадобится  когда-нибудь моя жизнь, то приди и возьми ее».
Поссориться-то мы с ней поссорились, а вот оторваться друг от друга долго еще не могли. И, конечно же, всякий раз после бурных объятий мы начинали выяснять отношения, докапываться, кто из нас больше виноват.
- Послушай, - говорил я, - не ты меня с женщиной, а я тебя застал с мужчиной в нашей постели. Да, ты же мне еще и претензии какие-то предъявляешь.
- Вот именно – застал. Я свою связь не демонстрировала. Да, лучше бы и сам спал с кем-то  втихаря, а между нами было б так, как было.
После ссоры она уже не заботилась о том, чтобы в моих глазах выглядеть честной и верной. Мы с ее сожителем поменялись местами. Я из жениха сделался «залеткой», с которым можно не церемонясь обсуждать все и говорить обо всем, включая женские болезни, а сожитель стал претендентом на замужество, женихом. Она с ним осторожничала, маскировалась, уверяла его в том, что верна только ему, а со мной покончено. Я в прошлом.
А на деле же было не так. Безобразничали за его спиной. И зеркальная случилась ситуация. Он заходит с цветами, с шампанским, не исключено, что уже и обручальные кольца купил, хотел сказать «главное» слово. А,  мы с ней в постели, в костюмах Адама и Евы.
Кто виноват? Что  делать? Оставил я их разбираться, и больше Гальке не звонил. И она  не беспокоила. Так, что даже и не знаю, чем у них все кончилось.
Знаю точно, что поет.

2001 г.


Педагоги

Учебный год в школе окончился. После педагогического совета женщины-учителя разошлись по домам. Остались учителя-мужчины. Трудовик, Пётр Леонтьевич Краснов, широкогрудый мужчина ростом выше среднего, пятидесяти трёх лет, с блестящей лысиной и огромными «негритянскими» губами. Учитель физического воспитания Анатолий Григорьевич Сотников, тридцатилетний атлет, стриженый «под ноль», одетый в спортивный костюм. И учитель истории, Владимир Николаевич Кожухов, пенсионер с заметным животиком, правильными чертами лица и живыми, беспокойными глазами.
Анатолий Григорьевич, пришедший в школу в этом году, не нравился Владимиру Николаевичу, который не находил нужным это скрывать. Заметив антагонизм между ними, Пётр Леонтьевич всячески старался его нивелировать. Вот и сейчас для примирения выдался подходящий момент. Последний звонок отзвенел, до экзаменов у старших классов ещё есть время. Одним словом, трудовик предложил выпить. Заручившись согласием коллег, он повёл их в сторону ближайшего магазина.
- У меня с собой денег нет, - сказал Сотников, демонстративно выворачивая карманы спортивных штанов, - я профинансирую попойку в другой раз.
Кожухов дал тысячу Краснову, и тот скрылся за дверями «Пятёрочки».
Оставшиеся на улице историк и физрук, не находя, о чём говорить, стояли и напряжённо молчали. Вдруг Анатолий Григорьевич кивком головы указал на противоположную сторону улицы. Там, по тротуару, на высоких каблуках, покачивая бёдрами, шагала миловидная женщина лет тридцати. Когда она скрылась в парикмахерской, Сотников сказал:
- Королева! Чур, моя.
- Остыньте, коллега. Это моя жена.
- Жена? Неправда ваша. Такие красавицы не выходят замуж. Они, как правило, берегут себя от быта, в исключительных случаях соглашаясь только на роль любовницы. Это женщина вамп! Богиня! А вы, извините за прямоту, при всём моём уважении к вашей персоне, не тянете на роль бога. Не может она быть женой учителя. Сам-то я в школе временно, по профессии я альпинист. Привык покорять горные вершины, рисковать. Если долго не лезу на скалу, то схожу с ума. Начинаю залазить в чужие карманы, кидаюсь на чужих жён. Мне нужен адреналин.
- Лазайте лучше на скалы, это безопаснее. А карабкаясь на чужих жён, рискуете быстрее шею себе свернуть.
- Не скажите. В последнее восхождение на Джомолунгму, помнится, в связке нас было трое. Один сорвался, за ним следом другой, у меня на стене две скобы крепления слетели. Думаю, пришло время прощаться с жизнью. Но, бог милостив, уцелел. С вами вот стою, бог даст, и водки выпью.
- Эти сказки, про Эверест и замёрзших альпинистов, которых вы отогрели своим дыханием, про то, как висели над пропастью, рассказывайте ученикам младших классов. А мы люди взрослые, не дети - ни одному вашему слову не верю.
- Почему так категорично?
- Потому что вы даже за водку не в состоянии заплатить. Куда вам по высоким горам лазать.
- Вы, Николай Владимирович, «человек в футляре». Вы и за стенами школы остаётесь учителем до мозга костей. Вас и хоронить станут, так пожалуй, усядетесь в гробу и станете руководить своими похоронами. Вы чего сегодня такой взмыленный?
- Кошмар приснился, - солгал Николай Владимирович, чтобы только от него отстал физрук.
- Родители покойные за вами приходили?
- Хуже. Экзамен по математике сдавал. Второй раз снится этот сон, просыпаюсь в поту. Я математику совсем забыл.
- А вы возьмите учебник «Алгебра и геометрия» за восьмой класс, освежите знания. Глядишь, в следующий раз и сдадите экзамен.
Из магазина с двумя бутылками водки вышел Пётр Леонтьевич и пригласил к себе домой, он жил в доме рядом с магазином.
Квартира, в которую пришли учителя, была коммунальной. В широком, длинном коридоре педагогов встретил человек неопределённого возраста с улыбкой идиота.
- Ваши документы? - строгим, административным голосом выкрикнул он.
- Это что ещё за чучело? - растерялся Анатолий Григорьевич.
- Не обращайте внимания, - сказал Пётр Леонтьевич, - это Игорёк. Наш дурачок. Он всё жаловался, что голова у него летом мёрзнет. Сосед мой Мироныч, ради шутки, научил его взять бюстгальтер, оставшийся после покойной бабки, разрезать его на две части и одну из чаш надеть на голову. Игорёк так и сделал. Ходит теперь в этом позоре, людей смешит. Вы проходите в комнату, я сейчас на скорую руку закуску сварганю и подойду.
Анатолий Григорьевич и Николай Владимирович по-хозяйски уселись за круглый стол, стоявший в центре просторной комнаты Краснова. Историк стал разглядывать корешки книг, стоявших на полке, а физрук в нетерпенье забарабанил пальцами по столу, на котором по-сиротски прижимаясь друг к другу, стояли две бутылки водки.
Вдруг в комнату вошла старушка в выцветшем, когда-то синем домашнем халате. Сухенькая, с синими прожилками по жёлтому телу. Голова маленькая, на голове серебряный пушок. Без предисловий она заговорила:
- Я в Краснодаре жила. Отец после гражданской войны пришёл раненый, много болел и вскоре умер. Остались мы впятером, с матерью. А жили-то как? В колхоз не пошли. Отец, пока был жив, на коня сел и ускакал. А корову у нас отняли, из дома выгнали. Мать к стенке поставили: «Говори, где конь?». Мы, дети, облепили её. А они уже стрелять готовые. Где конь, да и всё. Мать сказала: «Не знаю». Из дома выгнали. Жили в доме у стрелочника, жена у него лежала парализованная, умирала. И наш отец с заработков приезжал. В первый год много продуктов привёз. Привёз всего - и муки, и пшена, и даже творога. А на другой год захворал и умер. Стрелочник после сорока дней матери сказал: «Или живи со мной, как муж с женой, или уходи из дома». Но мир не без добрых людей. Нам сказали, что есть земляночка, когда дорогу строили, там рабочие жили. Мы туда и перебрались. Ох, как вспомню… Останемся одни… Мать упаковщицей на сахарозаводе работала, цыганской иглой мешки зашивала. А мы одни. Все заболели корью. Глаза загноились. Мать на заводе работала без выходных, а тут взяла выходной. Баню нам устроила. Нагрела воды, стала всем промывать глаза. А младшая всё плакала, кричала: «Мама у меня глаза не разлепляются». И то ли натёрла она их. Мать промыла, а у неё все зрачки бельмом застланы. Белые глаза. Мать в слёзы. Скорее в город её, в больницу. А оттуда, через два месяца известие пришло, что дочь ваша умерла. Конечно, кому там нужно было лечить её. Голод был. Наверно усыпили, да и всё. Брат мой старший у меня на руках от голода умирал. «Есть, есть, - всё стонал, - хлебушка, хлебушка хочу». Я побежала к матери, она в это время с карточками за хлебом стояла. Кричу: «Коля умирает!». Её пропустили без очереди. Пришли мы домой, а он уже умер. Ой, страшная была жизнь. Мать умирала в шестьдесят пять лет и говорила мне: «С такой жизнью, какая мне досталась, я ещё много прожила. Сколько горя, сколько нужды было. А сейчас только бы жить да жить».
В комнату вошёл Пётр Леонтьевич. Он принёс салат, хлеб, графин с томатным соком. А главное, огромную сковороду, на которой дрожала глазунья из двадцати яиц. Всё это холостяцкое великолепие он водрузил на стол.
- Петя, какой у нас последний съезд советов прошёл в Кремле? - поинтересовалась бабушка у Краснова.
- Марина Матвеевна, в Кремле теперь съезды советов не собирают, долго вы в коме лежали. В Кремлёвском дворце теперь проводят фестивали воровской песни. Вместо депутатов, урки с сочувствующими собираются и артисты им со сцены «Мурку» поют.
- Ну, что ж, песни это хорошо. На всё воля божья. А я тут чуть было богу душу не отдала.
- Что случилось?
- Сверху пришли вчера, «можно мы на час оставим вам мальчика?». А ребёнок же маленький, ему чуть больше месяца. Я-то, дура старая, согласилась. В половине второго оставили, в восьмом часу пришли за ним. Я за это время столько передумала, так переволновалась. Уж до чего только не додумалась. Думала: «Квартиру снимают. А что как подкинули ребёнка, а сами уехали?». Пришла, говорит, что с мужем разминулась. Как так может быть? Уехали вместе, а приехала одна. Я не стала спрашивать, не моё это дело. Но всё равно странно. Был бы ребёнок побольше, с ним и поиграть можно, и покормить. А тут, грудной. Есть хочет, а чем я его накормлю? Плачет, бедный. А когда спит, не слышно дыхания. Думаю, не задохнулся бы. Век живи, век учись. Правильно говорят… Научили. А то на час… По телевизору всё хвалятся: «В Москве увеличилось число грабежей и убийств». Нашли, чем хвалиться. Вон, раньше, после войны как жили. Конечно золота, серебра, хрусталя не было, его и сейчас нет. Зато, как все жили весело, дружно. В бараках жили, двери не запирали. На керосинках готовили. И тут же в коридоре баки с керосином стояли, и дети бегали, и никто ни у кого ничего не брал. А сейчас этими решётками железными окна заделали, чугунные двери повесили, а всё равно воруют и нет покоя.
Бабушка вышла, но тотчас в комнату так же, без стука вошёл старик-сосед. Был он с голым торсом, а вместо штанов на нём красовалась женская юбка.
Все присутствующие в комнате, не сговариваясь, подняли его на смех.
- Ты, что-то, Мироныч, совсем за собой следить перестал, - сказал Пётр Леонтьевич соседу, - как Плюшкин, в юбке ходишь.
- Ты ничего не понимаешь, - заступился за старика Сотников, - твой сосед одет по последней моде. У нас модельеры Юдашкин и Зайцев ходят в юбках. Вот и Мироныч, решил от высокой моды не отставать. Правильно, дед?
- Да, чего вы к юбке пристали.  Штаны постирал, не в трусах же мне по квартире бродить.
- А чего плачешь?
- Нобелевскую премию получил за бальные танцы. Но ты же знаешь Нобелевский комитет, они мою премию по танцам безногому танцору отдали. Сказали: «Ему нужнее». Шутка. Внук сегодня к девкам в общежитие не взял.  Вот и плачу. Приревновал, дурак, меня. Хотя сам во всём виноват. В прошлый раз я в общежитие с гармошкой пришёл. Стал играть, девки вокруг меня и сгрудились. Эти два дурака, внук мой и товарищ его, Гоша, с горя напились. Им уже не до девок стало. Пришлось мне одному за троих отдуваться. Домой вернулся на трясущихся ногах.
- В каком смысле за троих? - поинтересовался ошарашенный Пётр Леонтьевич.
- Всех трёх девок, что в комнате живут, одному удовлетворять.
- Ну и как, удовлетворил?
- Бог помог, справился. Довольные остались.
- Ну, ты Мироныч, даёшь. Тут жене вторую палку кинешь, сердце уже болит. А ты троих «уделал».
- Так девки молодые, жаркие, не девки - огонь. Грех таких не приласкать. И им радость, и мне доход.
- В каком смысле доход?
- Да денег они мне дали, чтобы значит, я мясом питался, калории в себе имел.
- Ну, дед, ты меня совсем удивил. Так дальше пойдёт, станешь альфонсом, что своим «струментом» вправо - влево работает.
- А что? Времена теперь бесстыжие. Никто не упрекнёт. Это раньше стыдили, теперь только завидуют, как ты и озлобляются, как внучок. Ну, ничего. Я теперь в общежитие дорогу знаю и без них туда доберусь.
- Чудак человек. Зачем тебе общежитие? У нас полон подъезд вдов и одиноких баб. Дома работай на тех же условиях, чтобы за твои сексуальные услуги в щи тебе мясо клали, да чуток с собой, на чай и водку давали. Ты только Нинку мою не трогай.
- Ну, разве мы не понимаем политику партии. А, что она у тебя неудовлетворённая?
- Да, знаешь, как у них, у баб. Им всегда мало.
- Ну, такого доброго молодца, как ты, она на меня не променяет.
- Как знать.
- Тогда, Петя, подстрахуйся.
- В каком это смысле?
- Подкупи меня тремя банками тушёнки.
- Ты дед, знаешь, не наглей.
- Ну, как говорят в таких случаях в американский фильмах: «Это твой выбор».
Дед развернулся и демонстративно вышел из комнаты. Хоть и зарился на водку, но не осмелился напроситься.
- Мир сошёл с ума, - сказал Пётр Леонтьевич, - молодые девки старику за сексуальные услуги деньги платят. Пока кто-то ещё не пришёл, предлагаю налить и выпить. 
Выпили, закусили. Помолчали. Выпили по второй.
Пётр Леонтьевич достал из-под кровати три банки тушёнки и понёс их старику-шантажисту.
Анатолий Григорьевич налил себе водки, выпил и сказал:
- Вот ты, Владимир Николаевич, за что-то ненавидишь меня. А у меня ведь жизнь была страшнее, чем у этой старушки, Марины Матвеевны. В раннем детстве я имел прозвище Кукушонок. Отец с матерью развёлся. Та вышла замуж во второй раз и во второй раз развелась. Мыкались, с ней где-то год по родственникам, по знакомым. А затем, оставив меня у бывшего второго мужа, фактически в чужой семье, исчезла в неизвестном направлении. От неё, словно в насмешку, осталась только шляпка с перьями кукушки, которую я в детстве, играя в Робин Гуда, надевал на себя. Взрослые дяди и тёти, поглаживая меня по головке, говорили: «Кукушонок». Собственно, как стала меня жизнь с самого детства притеснять, так и до сих пор спокойно вздохнуть не даёт. Утешаю себя тем, что всем нелегко на белом свете живётся. У всех свои тяготы. Думаю, если б не это, было б что-то другое. Возможно, поэтому я ершист, неискренен и не доверяю женщинам. Избегаю долгих отношений с ними. А когда я слышу словосочетание «материнская любовь», то во мне поднимается негодование. В словаре столько хвалебных слов посвящено этому словосочетанию. «Самое светлое, чистое и бескорыстное чувство». «Безусловная любовь, приоритет которой заботиться о ребёнке и его потребностях». Вспоминаю, как ждал я выходного дня. Мать обещала, что мы вместе сходим в зоопарк. Много об этом говорили, мечтали. Накануне, в субботу, позвонил её начальник. Мать, слушая его, в лице переменилась: «Конечно, свободна!». Положила трубку и давай судорожно себе губы красить, наряжаться. Уехала на всю ночь. Домой вернулась утром, в воскресенье. В квартиру ввалилась бледная, невыспавшаяся, от неё пахло вином. «Какой зоопарк? Я так устала, мне б только до кровати добраться». И так было всегда. Только о себе она думала. В приоритете у неё была не забота о ребёнке, а исключительно забота о себе. Я же ей только мешал.
Пётр Леонтьевич всё не шёл. Видимо, развратный старик-сосед его заговорил.
Владимир Николаевич разлил водку по рюмкам и, выпив, сказал:
- Ты меня, Толя, прости. У тебя с матерью проблемы, а у меня с молодой женой, которую ты видел. Её зовут Виолетта Померанцева. Со стороны посмотреть, она действительно хороша. Осанка, плечи, бёдра, грудь. А волосы? А глаза? Хоть на конкурс красоты отправляй. Она настолько поразила меня своей красотой, что я голову потерял. Ради неё бросил семью с детьми, практически в чём был, ушёл из дома. Свадьбу сыграли мы год назад и стали жить у неё. Вместе с нами в квартире проживали её мать и бабка. В выходной день, смотрю, мать Виолетты, Клавдия Васильевна, голая бегает из ванной в туалет и обратно. Я с интересом разглядываю её не молодое уже, обнажённое тело, а она не стесняется, только пальцем грозит. Рассказал об этом жене. Говорю: «Что-то у тёщи с головой не в порядке». Жена  объяснила, что мать её, по выходным, делает себе клизму. И сказала, что я к этому должен относиться спокойно. Дальше - больше. Бабка Виолетты, Марфа Михайловна, поначалу приглядывалась ко мне, а как привыкла, стала по квартире нагишом разгуливать.
- Зачем? - не понял Анатолий Григорьевич.
- Затем, что сразу после туалета, она шла в ванную, где не только подмывалась, но и принимала душ. Так сказать, совмещая очищение с омовением. Как ты, наверное, уже догадался, жена по квартире тоже разгуливает голая. Непривычный к такому обилию нагого женского тела, я первое время робел. А потом из-за поголовного бесстыдства как-то и влечение к жене сошло на нет. К тому же, как очень скоро выяснилось, мы с ней совершенно разные люди. Она сторонница «здорового образа жизни». Мясо не ест и мне не разрешает. Пробовал с ней на эту тему говорить, плачет, лепечет: «Если благодаря мне хоть один лишний бычок, свинка или цыплёнок останутся живы, я буду считать, что жизнь прожила не зря».
- Да она ненормальная, - вырвалось у Сотникова.
- Вот я и думаю, не вернуться ли мне к жене и детям. Пока окончательно не сделался импотентом и не сошёл с ума, стараясь примирить свои взгляды с их ненормальной жизнью.
- Прости меня, Коля. Я грешным делом тебе позавидовал, а тут видишь какие дела. Мир?
- Мир.
Они ещё не разъединили поданные друг другу руки, когда в комнату вбежал возбуждённый Краснов.
- Без меня начали? Правильно сделали. Я со стариком обо всём договорился, можно теперь пировать.
Пётр Леонтьевич наполнил рюмки, поднял свою и сказал:
- С окончанием учебного года!

27.03.2025 год


Первое декабря

Он так много мечтал о ней, а случилось всё  буднично. Лежал с ней рядом и не мог заснуть. Она проснулась, посмотрела  сонными глазами, и сказала:
- Спи, будешь завтра носом клевать.
И  снова заснула.
«Это конец любви. - Подумал он. -  Ни что уже не вернёт её поэзию и красоту».
Лежать рядом становилось  нестерпимо. Он приподнялся на локтях,  и потянулся за вещами.
«Почему всё так нелепо  закончилось? - Терзал он себя и приговаривал. - Грустно терять самое дорогое».
Он рассматривал дверь, обои, потолок. Смотрел в сторону окна, на свои руки в темноте - всё было другим. И сам он теперь был другим.
Подходя к окну,  поёжился и решил, что уйдёт через пару минут, не прощаясь, воспользовавшись тем, что хозяйка дома спит.
Но, не ушёл. Простоял всю оставшуюся ночь у окна. Утром прилетели снегири, толстые, холёные, с красными грудками и сидели на голых ветках гордые, самоуверенные. Городские воробьи поглядывали на них с растерянностью.
- Сегодня первое декабря. - Сказала она, подходя  и,  прижимаясь  к его спине.
- Ну, и что?
- Девушка любит, и  любовь даёт ей право на дерзость. Глядя на супруга, мирно засыпает она, но сон у неё чуткий. Чего хотела она? Хотела принадлежать ему. А ещё, что бы он принадлежал ей. Что бы был общий дом, общий стол и общее ложе. Что бы лобзал он её лобзанием  уст  своих.
- Хочешь замуж?
- Как всякая смертная.
- Зачем?
- Супруга имеет право на честь.
- Предпочитаешь быть чтимой, но не любимой?
- А, хотя бы и так.
- Великое дело любовь. Хорошо, когда кроме чести называться женой у супруги есть любовь мужа.
- Кто ж спорит. - Грустно сказала она и заплакала.

1.12. 1996 г.


Первый учитель

Я  рано стал интересоваться тем, каким образом дети появляются на свет. Не было сестрёнки, и вдруг появилась. Как? Откуда?
Спросил отца, он ответил: «подрастёшь, узнаешь». У него на все мои важные вопросы была одна и та же отговорка. Спросил об этом у тётки, она улыбнулась, и  уклонилась от ответа. К матери я так пристал, что оставить меня без ответа она просто не могла. И она  всё подробно рассказала.
В тот же день я, как профессор студентам, рассказывал дворовой ребятне о том, каким образом дети появляются на свет. Меня слушали с открытыми ртами. Я говорил:
- Когда взрослые хотят завести ребёнка, они идут к врачу, и врач даёт им семечку. Если хотят сына, то врач даёт им семечку синего цвета, а если хотят дочь,  красного. Эту семечку мама проглатывает и ждёт, пока у неё в животе вырастет ребёнок. Когда ребёнок вырастает, мама идёт к врачу и говорит: «Пора вам принимать роды». Врач моет руки (начинал я на ходу сочинять подробности), надевает белые резиновые перчатки, разрезает маме живот, достаёт ребёнка, а живот зашивает. Так  дети на свет и появляются.
Рассказывая такие важные взрослые тайны, я ни как не ожидал, что буду поднят на смех. Сверстники, сидевшие на скамейке с открытыми ртами, конечно, не смеялись. Смеялась соседка, Зинка Шалункова, незаметно подкравшаяся ко мне со спины, и всё слышавшая.
Зинка была разбитной девчонкой с носом, усыпанным конопушками и  рыжими, как огонь,  волосами. Она была старше меня  на пять лет, но у неё под кроватью всё ещё стоял детский ночной горшок. На мой прямой вопрос: «Зачем тебе горшок?». Она, не смущаясь, ответила: «Если ночью проснусь, чтобы не бегать в туалет. Далеко и страшно».
Я по ночам спал, и ни в туалет, ни, тем более, в горшок не ходил. Но, подумав, согласился с тем, что коль скоро она по ночам встаёт, то ей, возможно, без горшка не обойтись. Хотя применительно к себе это казалось непонятным и позорным. Мне стукнуло уже пять лет, и я совсем забыл то время, когда пользовался горшком. Казалось,  это было давным-давно, и не со мной. А тут, такая кобыла, ходит уже не первый год в школу, а всё ведёт себя, как маленькая.
Эта Зинка, поднявшая на смех мою версию с семечкой, долго объясняла, что даже в белых резиновых перчатках резать живот человеку нельзя, что у него там желудок, кишки (я думал, пустое место), и что дети появляются на свет совершенно иначе.
Она популярно объяснила мне и всем присутствующим, откуда на свет выходят дети и каким образом зарождаются. Много спорного, нелепого и неприличного было в её рассказе. Мы отказывались ей верить.
Уверяла, что мой отец и моя мама, для того, что бы я появился на свет, занимались такими глупостями, за которые в нашем детском саду им непременно бы натёрли мылом глаза и поставили бы без трусов на подоконник. Так  воспитатели у нас наказывали непослушных.
Слушая Зинку, я краснел, плевался и после того, как она закончила своё выступление, решил, что не буду ей верить, а буду придерживаться версии с семечкой.
Родителям о новой гипотезе ничего не сказал. Я тогда уже знал, что можно говорить, а что нет. Соседку, так и запомнил, как первого учителя.

1997г.


Перекрёсток

В одной из тюремных камер, на пересылке, чудесным образом сошлись пути, форточника, Степки Скокова, юноши восемнадцати лет, попавшегося в руки  правосудия впервые и пятидесятилетнего вора в законе Харлампия Харитоновича  Матыгина, который практически всю свою сознательную жизнь провёл за решёткой. Между ними состоялся разговор.
- Извините, за дерзость, Харлампий Харитонович, - еле слышно начал  Стёпка. - Я  не решился бы  к вам лезть, но, боюсь, разойдутся вскоре наши дорожки, а если и сведёт судьба, то вокруг вас будет свита. Запросто  не подойдёшь. Я же, сколько живу на свете, не видел человека умнее и справедливее, чем вы.
- Не тяни, - перебил  Матыгин.
- Хочу задать  принципиальный вопрос. 
- Задавай.
- Разрешите мои недоумения. Сегодня ночью  приснился сон, что попал я в далёкое будущее. Там, узнав о моей статье, сказали, что ни судов, ни приговоров не будет. И,  направили в санаторий. Уверяли, что воровство не является преступлением и что их науке будущего давным давно известна эта болезнь. Обещали сделать укол, после которого мне  не захочется воровать. Какой-то профессор в очках, с огромной седой бородой, рассказывал  о своей диссертации. Пытался втолковать, что крадут только те люди, у которых имеются нарушения на генетическом уровне. Не то слишком много хромосом, не то слишком мало ритроцитов.
- Эритроцитов, - поправил Матыгин. - Чего задумался? Говори, я  слушаю.
- Я не понял профессора и не поверил ему. Но, как только они мне сделали укол, я сразу же внутренне переменился. Появилась какая-то неутолимая жажда к созидательному труду. Захотелось встать к токарному станку и точить болванку, наблюдая за тем, как вьётся радужными кольцами стружка, и появляется деталь. И они  поставили меня к станку. Я работал и испытывал наслаждение от своего труда. От того, что делаю общественно-полезную работу, являюсь одним из миллионов честных тружеников. Был горд сознанием того, что вношу свой вклад, свою частичку в то общее большое дело, которому и названия нет, но ради которого я готов работать  день и ночь. Готов умереть.
- Смотрю, после этого кошмара, у тебя до сих пор голова трухой набита, - раздражённо сказал вор. - Ну, и что ты  хотел спросить?
- Вот, проснулся  и стал думать о том, для чего мне всё это  снилось? И возможно ли это?
- Что именно?
- Ну, что делают укол и перестаёшь воровать. Ведь я во время кражи испытываю такие острые ощущения, такое наслаждение, какое не испытываю ни от чего другого. Однако ж, сосед мой, Толя - алкоголик, испытывал примерно то же самое от спиртного, а вот лечили же его и вылечили. Теперь не пьёт. Может, в будущем, действительно изобретут что-то такое, что будет лишать меня этого наслаждения, а точнее этой потребности его испытывать и наоборот, будет пробуждать во мне, как в этом сне, гражданское чувство причастности к общему делу. Тягу к общественно-полезному труду,  на благо других. А? Как вы считаете, Харлампий Харитонович, может такое быть?
- Не может. И мой тебе совет. Никому никогда ни здесь, ни на зоне не рассказывай свои бредовые сны. Запомни раз и навсегда. Воровство - это не болезнь. Строгого определения тому, что есть такое, на самом деле, воровство, просто не существует. Для нашего народа, на данный момент, это просто образ жизни. Условия необходимые для выживания. Коммунисты семьдесят лет делали людям уколы и ставили их к станку, научили нести с трибун тот самый бред про общественно-полезный труд, точить болванки, но воровать они людей так и не отучили. Возьмём Сталина, тот расстреливал миллионами, но человека изменить и ему не удалось. Потребность воровать у человека в крови. Она есть в каждом. Но, у большинства всё это в зачаточном  состоянии, совершенно не развито, заглушено сказками о совести, страхом понести наказание. Как только объявят, что за воровство человек не несёт уголовное наказание, люди разворуют не то что землю, но и  вселенную. И, никакие уколы не помогут. Так, что не верь, Степан, кошмарным снам.
 - Так всё же, что такое воровство?
 - В нашем с тобой случае, Стёпа, это профессия. Осознанная необходимость. Даже более, чем просто профессия, это идеология. Ты пойми, идёт постоянная война между государством и личностью, и в свою очередь война между этими самыми личностями. Тут, кто кого. Каждый за себя. Есть, конечно, в этой жизни и настоящие друзья, не те хлебные, которые, как ты правильно подметил, станут окружать меня на зоне ради своей выгоды, а такие что готовы жизнь  за тебя отдать. Вот они-то и составляют то настоящее воровское братство, ради которого можно и нужно жить. Хорошенько запомни одно. Вор - это аристократ, это король уголовного мира. Не смей и думать о том, чтобы встать к станку. Там, где ты будешь сидеть, за тебя будут работать другие. Нас слишком мало, чтобы разбрасываться. Я пошлю с этапом весточку и тебя повсюду, куда б  не пригнали, примут как своего. И запомни ещё вот что. У тебя богатый внутренний мир, наивная и чистая душа. Спрячь всё это, затаись, не показывай на зоне никому этих  сокровищ. Не поймут. Самые лучшие движения души примут за слабость. И не сомневайся в идее, в том что принадлежишь к высшей касте. Ведь только подумай, какую смелость, какое мужество надо иметь, чтобы бросить вызов общественному мнению. А ты наплевал на них. Ты им бросил в лицо перчатку. Этим гордись. Ну? Что опять  голову повесил? 
- Да, меня эта мысль поразила. Неужели же, Харлампий Харитонович, в душе каждый вор?
- Наивный ты, Степан, человек. Кто-то крадёт чужую жену, кто-то деньги доверчивых вкладчиков, кто-то чужую рукопись. Все люди - воры. Нет такого, который  хоть раз да не украл. Конечно, вор вору рознь. Есть такие, что с жиру бесятся, из баловства крадут у нищей слепой старухи последнюю копейку из кошелька. По мне, так их  ворами считать нельзя - обыкновенная крыса. Таким надо в ту же секунду головы отрывать. Только так. Настоящий, уважающий себя вор, выбирает себе, как правило, достойного противника. Жизнь интересна лишь тогда, когда на карту поставлено всё. Вот тогда весело.
Говорил Матыгин громко, с пафосом, явно рассчитывая на публику. И сидевшие в камере воры, слышавшие то, о чём он говорит, как бы поддерживая его, согласно кивали головами.
Ночью Скокову не спалось, он мысленно продолжал диалог с Харлампием Харитоновичем.
«Но если подумать. - рассуждал Скоков. - Никто не станет работать, сеять хлеб, затем его убирать, выпекать булки, все будут воровать. Умрём  с голоду. Скажешь ему, а у него на всё ответ готов. Скажет: не умрём. Изучай классику. Что Пушкин писал в своих маленьких трагедиях? Что там Моцарт у него говорит? «Нас мало избранных, счастливцев праздных». Скажешь, что смущает тюрьма. Что я в ней задыхаюсь. Ответит: в тюрьме сидели все  лучшие люди земли и даже Иисус Христос. Кто не был в тюрьме, тот зря прожил жизнь, тот не знает её изнанки, не может ни о чём судить правильно. Тюрьма -  школа жизни. Надо просто научиться философски относиться к ней».
За размышлениями Скоков не заметил, как с ним заговорил не вымышленный, а что ни на есть настоящий Матыгин, которому в эту ночь тоже не спалось.
- Чем я от тебя отличаюсь? - тихо спросил он.
- Вы, Харлампий Харитонович, авторитетный вор, а я молодой, начинающий, - испуганный столь неожиданным появлением своего давешнего собеседника, ответил Скоков.
- Нет, Стёпка, я не об этом. Говоришь, что любишь воровать? Это не хорошо. Действительно, похоже на болезнь. Смотри, не стань в лагере крысой. У тебя и так всё будет, но ты из-за этой болезненной привычки можешь начать лазить по тумбочкам. За это сразу лопатой голову отрубят. Это тебе моё предостережение. Я же от тебя, как раз, тем и отличаюсь, что воровать не любил, не хотел и более того, мне делать это было противно. А воровать  стал из-за нужды, да и окружение заставило, не оставив выбора. Родился я в тюрьме, за колючкой, и рос среди воров. Мать замёрзла на этапе, отец погиб в сучьей войне. Жизнь была тяжёлая, послевоенная, очистки картофельные и те за счастье было поесть. Я потом в лагерях многого насмотрелся, ели при мне от голода и мышей живьём и тараканов, но всё одно с той нуждой, с тем голодом послевоенным ничто не сравниться. Тётка в очереди за хлебом стояла, а дома, у меня на руках, брат от голода умирал и всё просил «хлебушка». Я побежал, сказал, что он доходит, тётку без очереди пропустили карточки отоварить, но не успела. Так и не дождался он нас, братишка Юра. Так-то вот. Ты, Степан, как отсидишь свой срок, давай, больше не воруй. Иди, лечись, устраивайся на завод и обязательно женись. Пойдёшь в церковь, помолишься, покаешься, и Бог тебя простит. Даст сладкие слёзы раскаяния, и станешь ты жить счастливо. Жить так, как живут сотни тысяч других, трудом рук своих, поливая потом святую русскую землю. А мне уже всё, поздно. Жизнь зря прошла. Пропала жизнь впустую. Родятся дети, ты их не бей, не кричи на них. Воспитывай в любви. Жене помогай. А за меня, как выйдешь, если не забудешь, в Храме свечку поставь.
Долго в ту ночь не мог заснуть Скоков, ворочался с боку на бок, обдумывая последние слова сказанные Харлампием Харитоновичем. Не спал и Матыгин, нервно куря одну папиросу за другой, вспоминая  юность, того старого вора на пересылке, который предостерегал его, Харламку, от соблазнов жизни воровской.
Солгал он сегодня Степану, что не было выбора. Всегда, сколько помнил себя, стоял он на перекрёстке двух дорог и всегда-то, по привычке ли или по слабости сворачивал на знакомую, проторенную. Хотел, очень хотел, но не получалось начать новую, честную жизнь, не смог завязать. Какая она будет, жизнь у Стёпки, те ли слова он нашёл для убеждения, да и мог ли он, всей своей жизнью утверждавший обратное, наставить мальчишку на праведный путь. Вот что мучило воровского авторитета на заре нарождающегося дня. И, пока эти терзания не оставляли его, он верил, он надеялся на то, что представится и ему ещё одна возможность для выбора, которую - то он не упустит. 

25.02. 2000г.


Перипетии

1

Занятия в институте закончились. В лаборантской, тесной комнате, больше похожей на пенал, Екатерина Фокина, лаборантка, неспешно скручивала электрические провода и прятала их в шкаф. Преподаватель физики Александр Николаевич Фрычков сидел на стуле у окна и спокойно курил. Вдруг, вспомнив что-то важное, он вскрикнул:
- Мне же декан звонил!
- Чего Михал Борисович от вас хотел? – поинтересовалась Фокина.
- К себе вызывал для «серьёзного разговора», - лениво, после короткого раздумья, ответил Александр Николаевич. – Да ну его! Басов из тех людей, которые любят говорить одни гадости. Когда он был учителем физики, а я студентом, то очень злился на него. А сейчас воспринимаю Михаила Борисовича легко и даже с юмором.
- А почему он вам гадости говорит?
- Если человек не найдёт, к чему придраться… Я, ещё будучи студентом, понял, что когда сдаёшь экзамен или лабораторки, преподаватель должен у тебя найти ошибку. Лучше три.
- Будучи ещё студентом, уже в душу учительскую проникли?
- Это у всех преподавателей без исключения. Они счастливы, когда находят ошибку.
- А вы её специально допускали?
- Я её специально допускал. Но такую ошибку, которую можно было бы сразу исправить. Поставить точку, либо запятую. Но преподаватели же нашли, они же молодцы, им приятно. Они каждому студенту говорили: «Найди у себя ошибку». Я находил, другие нет. Бедные студенты, однокурсники мои, всё делали искренно, не знали, где допустили промах. А я знал. «Ну, вот! Молодец! Нашёл. Исправил. Вот тебе – "пять"».
- В каком году Басов к вам придирался?
- Семьдесят девятый год. Я поступил в институт, и это была моя первая сессия.
- Может, восемьдесят девятый?
- Семьдесят девятый. В шестьдесят девятом я пошёл в школу. В семьдесят девятом школу окончил. И в том же году поступил в институт. И группа у меня была «ноль семьдесят девять».
- Вас не собьёшь.
- Память у меня плохая, но одновременно столько крючков. К тому же меня не взяли в семьдесят девятую школу и это тоже я запомнил. Поэтому ошибки быть не может. Как же Басов меня «душил»! Я тебе об этом когда-нибудь расскажу, не сегодня.
- Почему не сегодня?
- Михал Борисович ждёт для «серьёзного разговора». Хотя могу и сегодня. Ничего не случится, если подождёт.
- Давайте.
- Суть дела заключается вот в чём. Как я тебе уже говорил, абсолютно неправильно преподавали у нас в школе. И всё, что я знал, я знал из учебников и пытался выучиться самостоятельно. Фактически я самоучка. Я читал учебники и пользовался наставлением Эмилии Михайловны - «Учите формулы». Это моя школьная учительница по математике. И соответственно, я формулы учил, запоминал, зазубривал. И поэтому, когда Басов велел мне написать формулу…
- Михал Борисович был вашим учителем?
- Он не был моим учителем. Он у нас вёл лабораторные работы. Он даже лекции у нас не читал. Перед лабораторкой Басов попросил меня написать первый закон Ньютона. Я пишу формулу. Эф равняется масса на ускорение. Он говорит: «Неправильно. Два». Сразу - «два»! Ты понимаешь, в чём его отличие от других преподавателей? Он не объяснял, почему – «два». Другим преподавателям, если я не понимал, за что мне «два», я говорил: «Два. Всё замечательно. В чём? В чём моя ошибка? Скажите и хоть кол после этого ставьте». И мне рассказывали. Подчас я выкручивался: «Как вы правы! Абсолютно верно!». И начинал расписывать. Те слушали и умиляясь, меняли своё решение и ставили мне «пять».
- Михал Борисович по делу к вам придирался?
- У меня сейчас есть только предположение. Формулу-то я правильно писал, так, как в учебнике. Но ведь сила и ускорение - векторные величины, и мне надо было бы над ними поставить стрелочки. А я их не рисовал. В учебниках не было стрелочек, а я копировал ту формулу, что была в учебниках. Так что «Два, Фрычков, и к лабораторной ты не допускаешься. Приходи завтра или в другой раз». Одним словом, за четыре месяца, до декабря, я из семи лабораторных работ получил доступ только к двум.
- Он что же, пять раз вам двойки ставил?
- Сколько я приходил, столько раз он меня и прогонял. Задавал один и тот же вопрос и – всё. Я не мог найти причины его придирок. Я пересмотрел все учебники. Так вот. Лабораторки заканчиваются, и две недели даются на то, чтобы «хвосты» подтянуть. И я в эти две недели приходил ежедневно и пытался защитить лабораторки. Беда заключалась вот в чём. В течение двух недель я допустился и сделал лабораторки у других преподавателей, это не возбранялось. Но защищать их нужно было только у Басова. Поэтому я и пришёл к нему. Всё показал. А ему плевать. Он мне говорит: «Забирай документы, уходи из института! Я у тебя не буду принимать лабораторки». Сейчас я уже взрослый человек и научился держать удар, стоять на своём, стоять над душой до победного. Например, декан или ректор не хотят подписывать документ, что-то буровят обидное в мою сторону, я смиренно рядышком стою, ничего не отвечаю на оскорбления. На нервы действую своим присутствием. Не тороплюсь никуда.
- А тогда у вас такого опыта не было. Но что значит: «Бери документы и уходи!». Разве так можно? Ведь над ним был и деканат, и ректорат, и директор института, в конце концов. Или Михал Борисович вас просто пугал?
- Да нет. Он искренно хотел, чтобы я ушёл. Но у меня всегда на такие вещи в душе разгорается протест. Я себя спрашиваю: «А с какой стати? А с чего бы это? А почему?». Потом он мне говорит: «Иди, сдавай своему лектору».
- А лектором у вас кто был?
- Женщина. Считалась злой. Якобы мучила всех. Про её злость легенды ходили.
- А сразу нельзя было к ней напроситься?
- Должен был сдавать Басову, так как он вёл лабораторки. Ну, раз он сам отсылал меня к ней, говорю: «Тогда представьте меня. Должен же я объяснить, почему пришёл», - «Ладно. Пошли». Приходим, он ей говорит: «Этот идиот утверждает, что знает предмет в пределах курса», - «Да, знаю всё», - подтвердил я. А это был последний день. Она согласилась: «Ладно. Останься. У меня своих «хвостатых» полно, с ними разберусь и после них у тебя приму». Этот разговор состоялся в девять часов утра. Потому что я пришёл к Басову в восемь и до девяти стоял у него над душой. Он психанул и повёл меня к «злой женщине». Как я его ненавидел, ты не представляешь.
- Это понятно. Вот за что он вас возненавидел, остаётся только гадать. Может, в его отсутствие вы хвалились, что знаете весь курс, а Михал Борисович всё это подслушал и решил проучить?
- Не знаю. Но думаю, что скорее всего, судя по другим, он придрался к стрелкам. Я просто подумал и вспомнил, что стрелки я не ставил никогда. Почему? Потому что в учебниках их не было. А по правилам – да. Это векторные величины. И любая векторная величина должна иметь стрелку.
- Как сдавали «злой женщине»?
- Я стал дожидаться, пока она со своими «расправится». А там масса народа, несколько десятков человек. Аудитория забита, коридор забит. Она их волнами запускала, а главное, всем им дала задачи, чтобы решали. А я брожу среди этой массы народа, как неприкаянный. И некоторые стали ко мне обращаться за помощью. И я стал размышлять, решать. После того, как я решил тридцать задач…
- Не обманываете?
- ...я понял, что они повторяются. У неё оказалось ограниченное количество задач. И считай, с девяти утра, до пяти вечера, я всё решал эти задачи. Я их уже наизусть вызубрил. И в конце уже осталось два человека, парень и девушка. И я, разумеется. Она говорит: «Заходите». Мы заглянули. Даёт мне задачу. Смотрю и вижу, что эту задачу я уже раз пять или шесть решал. Не отходя готовиться, я сказал: «Она решается так». И пишу решение прямо у неё на столе. Она мне задала двадцать шесть задач. Весь свой арсенал. Всё, что было. И я, «не отходя от кассы», прямо у неё за столом, все эти задачи решил. Она своим глазам не верила. Как так? Не занимаясь, не раздумывая, щёлкает задачки, как белка орешки.
- Рок какой-то. Михал Борисович вас гнобил. «Злая женщина» двадцать шесть задач задала. Но это же нечеловеческие силы надо иметь, чтобы всё это выдержать. Возможно, если бы вы ошибались, то она бы вас так не мучила.
- Так вот. Она мне сказала: «Я не понимаю, за что вам Басов ставил "два"». Она пыталась найти, за что. Пыталась понять, что я не знаю. Она мне выдала задачи по всему курсу, по всем разделам. А я всё знаю, всё решаю. В конце концов, она мне на сообразительность стала задавать задачи. «Скажи, какими свойствами должна обладать верёвка, чтобы при приложении силы, груз сдвинулся мгновенно?». Я говорю: «Она не должна растягиваться и разрываться».
- Сказки какие-то рассказываете, - смеялась Фокина.
- И в заключение. У меня же было семь готовых лабораторок. Две я всё же при Басове кое-как защитил. Он дал допуск, и я защитил. Осталось пять, которые мне надо было защищать. Она говорит: «Две из пяти я тебе защищу, а с остальными приходи завтра».
- После такого испытания?
- А беда в том, что завтра у нас экзамен. А без защиты лабораторных не допускаешься к сдаче. И, откровенно говоря, я в этот момент не выдержал и расплакался. Есть всё же предел человеческому терпению.
- В такой ситуации каждый бы расплакался.
- Я ей говорю: «завтра экзамен». Она сжалилась и сказала: «По закону, за один раз можно защитить только две лабораторные работы». Но она взяла грех на себя.
- Не грех она взяла на себя, а как это сказать…Совесть в ней, наконец, проснулась. Она рассудила, что если её и придут душить коллеги по кафедре или из ректората, то она скажет так-то и так.
- Она мне пятёрки поставила, защитила все лабораторки.
- И все на пять?
- Конечно. Понимаешь ли, ведь я знал все формулы. Все!
- Таких-то и ненавидят, которые всё знают. «За что же вы меня возненавидели?», - «Да потому, что ты всё по моему предмету знаешь. Мы таких ненавидим!».
- В принципе – да. Я тебе говорил, что преподаватель должен найти ошибку. А если не находит, говорит: «Иди отсюда, - "два"!», - «А в чём ошибка?», - «Догадайся сам». Так слушай дальше. Вечером я возвращаюсь домой. Звонит наш староста и говорит, что экзамен по математике переносится на послезавтра. И у меня появился день, чтобы подготовиться к экзамену. И я этим воспользовался, успел написать шпаргалки.
- Потому что все силы бросили, чтобы сдать лабораторки?
- А к чему готовиться, если выгонят? Если экзамена не будет? Тем более я считал, что знаю математику.
- Вы сидели и шпаргалки писали весь день?
- А почему? Много формул, а у меня не хватало времени, чтобы их выучить. Мне бы не один, а хотя бы три дня для подготовки. Но судьба мне этих трёх дней не дала. Я исписал два маленьких листочка. И то написал только те формулы, которые не знал. Надел свой счастливый пиджак, в котором чувствовал себя комфортно. Положил в широкие накладные карманы пиджака шпаргалки и отправился на экзамен. Народа много. Преподаватели входят и выходят. Это первый курс, первый семестр. Беру билет и иду готовиться. А сдавать можно любому преподавателю. Их там было четверо. Я достал шпаргалку и сижу, переписываю те формулы, которые не знал. Меня залавливает преподавательница. Она отбирает мою шпаргалку и говорит: «Вон из аудитории». Ну, ладно. Беру билет, беру написанный наполовину ответ и иду на выход. Оглядываюсь и вижу, что она села и у кого-то начала принимать экзамен. А тут свободная парта. Я сел, достал вторую шпаргалку, быстро дописал всё, чего недоставало, и пошёл без раздумий сдавать экзамен. Там одна преподавательница только что освободилась. Я к ней. Она посмотрела, стала задавать вопросы, говорит: «На "четыре" ты отвечаешь. Если хочешь, я задам тебе ещё несколько вопросов и поставлю "пять"». - «Нет. Пусть будет "четыре"». Мне надо было поскорее убежать. Она мне ставит "четвёрку", я беру зачётку и выхожу из класса.
- А в спину крик: «Держите!».
- Не-не-не-не. Они же не звери. Если уж так получилось, то чего теперь.
- А какие ещё экзамены были?
- По физике, естественно. По-моему, это как раз был второй экзамен.
- Кому вы его сдавали?
- Ей же.
- «Злой женщине»?
- Да. А почему? Там тоже четыре преподавателя, она «самая страшная», к ней никто не хочет идти. Но когда другие заняты, то приходится идти к ней. А я-то её знаю, и она меня знает. Она меня уже гоняла, испытала. Соответственно, я пошёл к ней. Она меня увидела, взяла зачётку, раскрыла её, поставила «пять» и говорит: «Бери билет».
- Ну, она молодец. Вот тут она молодец, - вытирая платком брызнувшие из глаз слёзы, прокомментировала Екатерина. – До этого, конечно, она вела себя подло. Поэтому она и поставила вам «пятёрку» перед билетом. Ей совестно стало. Наверно, домашним стала о вас рассказывать и её пристыдили, сказали: «Что ж ты так себя повела?». И она им пообещала: «Я на экзамене исправлюсь».
- Так вот. Я взял билет, подготовился, ответил. Понимаешь, я шпаргалками пользовался редко. Когда не было времени подготовиться. Но готовил их всегда. Это была моя добрая традиция. Я могу тебе свои шпаргалки показать. Хочешь?
- Хочу, - засмеялась Фокина, - вы мне их уже показывали.
Дверь в лаборантскую приоткрылась, и в образовавшейся между дверью и дверным проёмом щели появилась голова студента Бедина.
- Можно войти? – поинтересовался студент.
- Лучшему ученику всё можно, - затушив сигарету и подмигнув лаборантке, сказал Фрычков. – Заходи, Борис. Выкладывай, какая у тебя проблема.
- У меня вопрос личного характера, - глянув на Фокину и покраснев, признался «лучший ученик».
- Пойду, нос попудрю, - пропела высоким голосом догадливая лаборантка.
Взяв со столика косметичку, она оставила студента с преподавателем секретничать.
В её отсутствие Бедин признался Фрычкову, что у него большие проблемы в общении с женщинами.
- А почему ты именно ко мне пришёл за советом? – удивился Александр Николаевич.
- Острота вопроса велика, а посоветоваться не с кем. Ни родни, ни друзей. В прошлом году остался сиротой, родители погибли в автокатастрофе. Если бы жил в коммуналке, расспросил бы соседей. А так как живу в отдельной квартире…
Дверь в лаборантскую резко открылась, вошла Фокина и с порога спросила:
- Александр Николаевич, мы будем сегодня обедать? Будем варить картошку?
- Конечно будем, Катенька. Но прежде мы должны решить вопрос вселенского масштаба. А потом уже все вместе пообедаем. Правильно, Боря? Одна голова хорошо, а две лучше. Я тебе сейчас изложу свои соображения, а Катенька, как человек опытный, нам тоже что-нибудь подскажет. Ты не стесняйся её присутствия. Вопрос житейский, а мы тут все свои. Я твою проблему освещу на своём примере.
Посмотрев на смазливую лаборантку и красуясь перед ней, Фрычков стал учить студента уму-разуму.
- Путь к сердцу женщины долог, полон опасностей и лишений, - говорил Александр Николаевич. - Я, например, сначала закончил институт, затем аспирантуру, в это же время работал на двух халтурах. Выгуливал собак за деньги и «бомбил» по ночам на ржавой «копейке», которую мне по случаю за умеренную плату уступил сосед. Разумеется, давал платные уроки. И только сколотив небольшой капиталец и находясь уже в довольно-таки зрелом возрасте, я рискнул предложить руку и сердце прекрасной даме, в которую был влюблён. Так что, Борис, готовься к длинной дороге.
- Вы до слёз его доведёте, Александр Николаевич, - заступилась за студента лаборантка. - К тому же квартира в Москве, насколько я слышала, стоя под дверью, у Бедина уже есть. Халтурить по ночам ему не надо. Сходите лучше к декану, он вас уже битый час дожидается. Руководство капризно и не любит, когда подчинённые им пренебрегают. А мы пока что с Борисом чай заварим и картошку для супа начистим.
Проводив Фрычкова, Фокина закрыла за ним дверь лаборантской на замок и, подмигнув Бедину, сказала:
- А теперь, мой друг, за дело.
Студент, находясь в полной растерянности, взял в одну руку нож, а в другую картофелину.
- Не торопись, - остановила его лаборантка, и силой усадила Бориса на стул.
Затем сама уселась к нему на колени и прошептала на ухо:
– Есть более короткий путь к сердцу женщины. Я тебе его покажу.

2

Комнатёнка в общежитии Комбината железобетонных конструкций, которую занимала Фокина, была чудовищной. Маленькая, с низким потолком и крохотным окошком. Через огромную щель под хлипкой дверью беспрепятственно заползал запах переваренных пельменей, смешанный с вонью от тараканьей отравы и душком от кипячёного белья. Из коридора доносилась бесконечно повторяемая песня «Снится мне деревня». По коридору, мимо Катиной двери, беспрестанно, то в шлёпанцах, то в сапогах кто-то бродил. Невидимые люди громко кричали, словно находились в лесу и заблудились. При этом они смеялись и ругались одновременно. Но несмотря на всё выше перечисленное, были и свои плюсы. В общежитии никто из института, в котором работала Катерина, не проживал. Учитель физики на досуге мог свободно навещать свою лаборантку, не опасаясь быть узнанным студентами или коллегами-преподавателями. Мог даже безбоязненно поваляться с ней на кровати, в те дни, когда Катина соседка по комнате уезжала к матери в деревню. Как было, например, в этот выходной.
Фрычков и Фокина лежали на продавленной общежитской койке, вплотную придвинутой к холодной стене с обшарпанными обоями. Надо было что-то приготовить, но ни ей, ни ему не хотелось вставать.
- А чего ты чай не хочешь вскипятить? – поинтересовался Александр Николаевич.
- Ну, если ты хочешь чай, флаг тебе в руки, - огрызнулась Катерина.
- Нуждаюсь.
- Ладно. Сколько нам варить сосисок? Одной пачки хватит на двоих? Ты очень голодный?
- Ну, как тебе сказать.
- Я думаю, открытую пачку сварю. Не такие мы сегодня голодные. Или ты голодный?
- Я сегодня не ел ничего, но пока что голода не испытываю.
- Двумя сосисками ты удовлетворишься?
- Удовлетворюсь.
- А если что, у нас есть бананы, они сытные. Хотя тебе обжираться нельзя. Ты же собирался снова стать стройным, как в юности, - похудеть, - засмеялась Екатерина.
- Не в этом дело, - сделал вид, что обиделся Фрычков, - Я могу обжираться. Для того, чтобы похудеть, надо всего-навсего знать, как механизм похудения работает. Откуда берётся в организме жир и так далее. Организм, если ты не знаешь, использует энергию. А энергию он берёт из расщепления углеводов. Но запасов углеводов у человека всего на сорок минут какой-либо деятельности. Бега, прыжков, занятий с лаборанткой и так далее. А дальше снова надо есть или углеводы доставать. Так вот, мы подходим к самому главному. Организм жир не просто накапливает, через сорок минут интенсивных занятий он этот жир начинает расщеплять на углеводы и воду. А вы смеётесь над нами, полными людьми. Как говорится, пока толстый сохнет, худой возьмёт и сдохнет. Одним словом, если я хочу похудеть, мне надо сорок минут бегать, не меньше. За сорок минут сжигаются все углеводы, а дальше я уже работаю на своё похудение. Но если я беру и ввожу в организм углеводы… Самое простое - это сахар. Например, марафонцы, когда бегут, где-то на тридцать пятом километре у них жира не остаётся. Они все худые, ты это знаешь. Так вот. Они всегда берут с собой кусочек рафинированного сахара. И на тридцать пятом километре они его заглатывают. Сахар – вроде и не допинг, чистый углевод. И им как раз хватает энергии, чтобы без приключений пробежать остающиеся семь километров. Это чисто физиологическая штука и относится ко всем живым существам.
- А если у американского марафонца вытрясти из трусов сахарок, то он проиграет? – начала дурачиться Екатерина, - Например, наш резидент говорит разведчику: «У тебя очень важное задание. Мы должны стать чемпионами мира. Тебя же учили воровать в разведшколе? Ты должен будешь у американского спортсмена из трусов украсть два кусочка сахара», - «Вы шутите?», - «Какие шутки! Два куска рафинада из трусов у того верзилы». Хороший анекдот может получиться. На воровской сходке воры хвастаются. Первый говорит: «Я обворовал дворец». Второй: «Я украл из музея Джоконду». А третий говорит: «Это что. Вот я украл из трусов у американского марафонца два куска сахара…». Над ним стали смеяться. «… и за это получил очередное воинское звание в разведке и боевой орден Красной Звезды». И смеявшиеся до этого над ним воры сразу притихли.
- А почему? – включился в игру Фрычков, - Потому что это было государственное задание.
- «Да. Меня вызвали в Кремль и Сам мне сказал: "Понимаете, такое дело. Нам сегодня никак нельзя проиграть. Вам всё объяснят в соседнем кабинете", - сочиняла на ходу Фокина, - И там я получил большое воинское звание и важное государственное задание».
- Кстати говоря, я не шучу. Но в твоём рассказе есть неточность. Американец, перед тем как бежать, проверил бы наличие у себя в трусах двух кусочков сахара. И твоему придуманному разведчику – вору должны бы были дать задание не украсть, а подменить сахар.
- Конечно! – восторженно закричала Екатерина, - Поэтому ему дали очень похожие по форме квадратики. Более того они и по вкусу были похожи на сахар. Но это был не сахар. А что это было?
- В магазинах сейчас молоко обезжиренное продают. Скоро станут продавать обезуглеводенный сахар.
- Безуглеводный сахар, - смеялась Фокина, - Это ты здорово придумал. Разведчик говорит бывшим приятелям-ворам: «По вкусу и внешнему виду рафинад не смог бы отличить от настоящего даже главный технолог сахарного завода имени Мантулина. Но когда на тридцать пятом километре марафона американец стал сосать сахарок и даже грызть его, а сил не прибавлялось, он впал в бешенство. Стал плеваться, кинулся к ларьку, торговавшем на тридцать пятом километре исключительно сахаром и приобрел там себе целую пачку. Но и в ларьке сидели наши люди и продали ему муляж коробки с рафинадом. Американец, конечно, прилично отстал от других спортсменов, но надеялся, подкрепившись, наверстать упущенное преимущество».
- И чем же всё закончилось для обманутого атлета? Сошёл с дистанции? – предположил Александр Николаевич.
- Да нет. Сошёл с ума. А наш спортсмен занял первое место.
- Откровенно говоря, когда у человека энергии нет, а он прёт, он просто умирает. С ума сойти не получится.
- С ума сходят от избытка углеводов, - смеялась Екатерина и вдруг, разом посерьёзнев, вся задрожала и взмолилась, - Женись на мне, я тебя очень прошу. Я тебе ребёночка рожу.
- Мне вон жена двоих родила. И тоже сначала всё смеялась. А теперь не то, что смеха, даже улыбки от неё не дождёшься. Волком смотрит, словно я и не муж ей, а чужой человек.
- Ну, пожалуйста. Я любить тебя буду до самой смерти. Сделаю для тебя всё-всё-всё. Буду тебе помощницей во всех твоих делах.
- Ты мне сейчас всё, что хочешь, пообещаешь, а как добьёшься своего, будешь вести себя так же, как моя жена. Был бы я учёным или философом, одним из тех подвижников, кто толкает вперёд прогресс или человеческую мысль, мне бы понадобилась помощница. Но я же ничтожество! Человек, не нашедший себя! Такому помощница не нужна.
- Не говори так! Ты красив, у тебя золотое сердце, я тебя безумно люблю.
- Я красив? – засмеявшись, спросил Фрычков.
- Да, - убеждённо ответила Фокина.
- Стоит мне только подняться с постели и подойти к зеркалу, висящему на стене, как ты будешь уличена в неискренности.
- Вы, мужики, ничего не понимаете в своей красоте. Вам невдомёк, почему одних любят, а другими пренебрегают. Мужчина не в состоянии на себя смотреть глазами женщины.
- Это точно. С этим я согласен. И всё же ты мне льстишь. Есть хочется ужасно. Сосисок будет мало, свари ещё и кашу.
Включили свет. Екатерина принялась перебирать гречневую крупу, а учитель физики стал её допрашивать.
- Что случилось? Почему ты избегала встреч со мной?
- Ничего не случилось, просто в меня влюбился один студент.
- Ого! Вот это новость. Что значит «студент влюбился»? – удивился Александр Николаевич. - Как это произошло?
- Подменяла на вахте Галину Михайловну. Вредная баба, но попросила – не откажешь. В-общем, дежурила. Закончилась лекция, у студентов перемена. Все бегают, ходят туда-сюда, а один студент стоит возле вахты и всё смотрит на меня.
- Выглядит он как?
- Ну, такой…
- В тот день как выглядел?
- Да так же, как и в следующий, и в остальные дни.
- Брючная пара, белая рубашка?
- Нет. Джинсы и свитер в полоску, самый обыкновенный.
- В какую полоску?
- В чёрно-серую. С портфелем ходит. В очках парень.
- Стрижётся коротко?
- Обыкновенно.
- Как «обыкновенно»? Я, например, волосы зачёсываю назад.
- Нет, он назад не зачёсывается. У него маленькая чёлочка. А сзади волосы сняты. Как обычно мужчины стригутся. Или женщины под мальчика. Ну, вот. И значит, я сижу на вахте…
- И улыбаешься ему.
- Нет, я занимаюсь своими делами. Беру с собой или журнал, или газету с кроссвордами.
- Чтобы скоротать время?
- Ну да. Значит, сижу на вахте. На перемене студенты бегают. Кто на улицу покурить, кто в ларёк за соком, за сырками, за кофе. Куда-то выходят, по своим делам. Отдыхают. Покурить и всё такое. А этот стоит и стоит. И смотрит на меня, в мою сторону. В-общем, я определила, что он смотрит на меня. Постоит и идёт дальше. В другую смену опять, стоит и смотрит. Он, конечно, ходит на свои занятия, всё это понятно. Не то, что вместо занятий стоит и смотрит.
- А кого ты ещё подменяла?
- Всех, кто в отпуске или заболел. Ну, слушай. Стоит студент день, второй день стоит. Я поняла, что он на меня смотрит, любуется.
- Стала позировать.
- Нет, не стала позировать. Веду себя совершенно естественно.
- Это как? Сидишь и ногти красишь?
- Нет. Я ногти крашу в общежитии.
- Ну, давай, говори.
- И когда никого не было, он подошёл, решился. По-моему, я сама к нему обратилась. Вежливо поинтересовалась: «Вы что-то хотели спросить?», - «Я бы хотел с вами встретиться за стенами института». Говорю: «Нет. Вы очень молодой для меня».
- Ты правильно его отшила. Это же неприлично! За такое обращение приличные девушки оплеухи дают.
- Что «неприлично»?
- «Хочу с вами встретиться».
- Это прилично. Но он на самом деле для меня молодой. Я ему так и сказала. Прямо, без обиняков: «Вы для меня очень молодой, мне нужно кого-то постарше. Годков пятидесяти пяти или хотя бы сорока». Он говорит: «Наверно не пятидесяти пяти и не сорока, а тридцати?». Я согласилась: «Тридцать подойдёт». Не помню, сказал он «извините» или не сказал, но мы разобрались с этим. А потом он у меня спросил телефон. Я говорю: «Знаете, – нет. Я не могу вам дать номер своего телефона. Потому, что мне просто неудобно. Самое большее, что могу вам дать, это адрес своей электронной почты. Можете мне туда что-то написать». Дала ему адрес почты, сказала: «Пишите». И он мне стал писать письма.
- Что пишет?
- «Только один вопрос. Дорогая Екатерина Эдуардовна, я хотел бы разъяснить для себя раз и навсегда, что именно препятствует вам согласиться на встречу со мной за пределами института. Каковы эти обстоятельства. Счастливый брак, от которого, может быть, даже есть дети? Другой поклонник? Скрытая неприязнь ко мне, неопытному и настырному, но чем-то отталкивающему? Или же вы сильно заняты на работе, для таких пустяков, как встреча со мной? Я уверен, что вы не станете придумывать причину только для того, чтобы отвадить меня, и ваш ответ будет правдивым. Если вас в самом деле связывают служебные, семейные или иные обязательства, то я смирюсь с этим и не стану вмешиваться в привычное течение вашей жизни. С любовью, Борис». Вот такое письмо он мне написал. Я читаю и думаю: «Что же такое? Пишет совершенно другой человек». То, что он из себя представляет в реальности, совершенно не соответствует тексту этого письма. Хотела письмо удалить. Но, жалко стало, оставила на память. Читаю, перечитываю. Думаю, надо ответить. Ответить вежливо, чтобы не обидеть человека. Всё-таки, он испытывает ко мне симпатию. Он же не нахамил мне, не нагрубил, а очень вежливо спросил. Я ему понравилась, хочет встречаться. Но… Так сложились обстоятельства – не тот человек. И я ему написала, ответила: «Здравствуйте Борис. Вы правы. Меня связывают романтические обязательства. Ну не то, чтобы обязательства… Вы правы. У меня есть другой поклонник. Нас с ним связывают романтические отношения. Дружба и любовь». Такие вот дружески-любовные отношения. Смешно?
- Нет.
- Он прислал мне новое письмо. Уточняет: «Речь идёт о дружбе или это нечто большее? Как вы понимаете, я задаю этот вопрос не из праздного любопытства». Я дала ему определённый ответ: «С другом меня связывают романтические отношения». Он присылает новое сообщение: «Екатерина Эдуардовна, честно признаться, мне сначала даже было жаль, что этому человеку так повезло с вами. Ведь он не одинок в своих нежных чувствах к вам. Но мне претит мысль, что я своим навязчивым желанием женской ласки, испорчу жизнь двум хорошим людям. Поэтому я сдержу своё слово и отказываюсь от всяких претензий на ваше сердце. Поздравляю с Днём рождения и желаю вам не увядать и не черстветь сердцем до конца дней. То есть ещё лет сто». Он через вахтёра передал мне цветы и шампанское. Цветы, очень красивый, большой букет я оставила на работе, - чего мне с ним по городу и в транспорте тащиться. А шампанское, если помнишь, мы выпили с тобой.
- Помню. Очень хорошее дорогое шампанское.
- Потом он прислал мне открытку с розой: «Дорогая Екатерина Эдуардовна, желаю вам ни в коем случае не чувствовать себя такой же одинокой, как эта роза на открытке. И чтобы всегда был рядом кто-то, на кого можно положиться». Потом, через какое-то время прислал ещё одно письмо с художественным описанием того, что видит. «Извините, если забиваю вам голову не интересными для вас вещами. Мне вдруг захотелось покрасоваться красноречием перед любимой женщиной». Такой вот парень Борис. В письмах один человек, в жизни другой.
- Дальше что?
- Всё. Приглашение в театр  отклонила. Звал в кафе – не пошла. Заманивал на экскурсию – отказалась.
- На какую ещё экскурсию?
- В Коломенское. Всё-таки поездка в Коломенское, предполагает романтические отношения.
- Или тёплую погоду.
- Это само собой. Или не обязательно тёплую погоду, главное, чтобы было с человеком девушке интересно. Ну, не знаю! Парень хороший, правильный. И обижать его не хочется. Но не мой это парень.
- Не твой?
- Не мой.
- Не тронул сердца красавицы?
- Ну почему же. Наоборот. Сердце тронул. Вот письма – одно, а человек совсем другой. Я не знаю, может эти письма не он писал, а кто-то написал по его просьбе.
- После того, как этот Борис с тобой разоткровенничался, ты стала как-то по-особенному смотреться в зеркало?
- Нет, не стала. Я всегда смотрюсь в зеркало одинаково и до, и после его откровений.
- Не думала ли ты: «А как это всё может быть у нас с Борисом? А если и будет, то чем кончится?».
- Думала. Ничем хорошим это не кончится. Он мне сказал, что девственник.
- А думала о том, как это может быть?
- Немножко думала.
- О том, что бельё новое придётся покупать? Куда его приводить, где встречаться?
- Ну, в принципе – да. Хотя о том, куда привести даму, мужчина должен заботиться. Но я не об этом думала. Я просто не представляю себя лежащей рядом с ним в постели. Я совершенно себе этот момент не представляю. И чего с ним делать, я тоже не представляю.
- Это после того, как он сказал, что девственник?
- Нет, - засмеялась Фокина и радостно улыбаясь, поправила себя, - да.
- Но всё-таки мысли лукавые посещали?
- Посещали. Но я пришла к выводу, что ничего хорошего из этого не получится.
- А не жалела, что не встретился тебе такой раньше?
- Если бы такой встретился, когда-то, давно, может, что-то хорошее и получилось бы.
- Не думала об этом?
- Думала. Но ведь он же мне попался сейчас, а не раньше.
- Не вспоминала, в связи с этим, всю свою жизнь?
- Я боюсь вспоминать прожитую жизнь. Я живу настоящим.
- А почему боишься вспоминать?
- Вспоминать? Нет. Много хорошего. С папкой много ходили, гуляли, фотографировались. Он меня очень любил.
- После встречи с Борисом ты стала на себя как-то по-другому смотреть?
- Нет. Прихорашиваться я не стала больше, чем обычно.
- На работе…
- Я всегда прихорашиваюсь на работе. Там не только Борис, ещё и другие мужчины мне улыбаются.
- Посоветовалась ли с мамой? Поделилась ли с ней?
- Нет. Ну зачем? Это же глупость! И так понятно, что ничего хорошего из этого не выйдет.
- И как тебе теперь быть?
- Да как-как? Жить, как жила.
- Да?
- Да. Вот Александр Николаевич со мной рядом.
- Почему сразу не решилась рассказать обо всём этом своему нежному другу?
- Потому что глупость.
- Месяц от меня скрывала, держала в тайне. Письма любовные от него собирала, коллекционировала. Хранила в тайне.
- Глупость потому что. Ничего хорошего из этого не получится, если какие-то шаги навстречу делать. И так понятно.
- Как ты это поняла?
- Нутром.
- «Нутром». Опытом прожитой жизни?
- У меня крупа кончилась, подай пакет.
- Давай пофантазируем. Стоишь ты у зеркала и думаешь о Борисе. Что тебе в нём нравится и что не нравится? Скажешь: «Цветы мне такие никто никогда не дарил. Только Борис».
- Почему? Цветы мне многие дарили. И букеты были не хуже, чем тот.
- Ну, вот. Хорошо бы мне такие цветы подарил… Кто?
- Хорошо бы мне вместо цветов денежный эквивалент, - уставшим голосом сообщила Екатерина. – Я подумала о том, что на цветы он потратил много денег. А на эти деньги он мог бы купить мне хорошие продукты. Например, мясо и фрукты. Или конфет, опять же. Хороших, шоколадных.
- А ты не думала написать ему ответное письмо и указать в послании все эти свои соображения?
- А я всё это сказала ему словами. «Борис, если вам уж очень хочется мне что-то подарить, не дарите мне таких огромных букетов. Мне их ставить некуда и негде. Ни в общежитии, ни на работе». Всё. Он понял.
- А что же не договариваешь?
- Я так и сказала: «Если вам хочется мне что-нибудь преподнести, дарите что-то маленькое, компактное. А уж что именно, это ваше дело».
- Шоколады? Или на духи французские намекала? А может, обручальное кольцо?
- Он разберётся. Он парень умный. Если захочет подарить, разберётся, что подарить.
- А как ты выяснила, что он девственник?
- Он сам сказал.
- При каких обстоятельствах?
- М-м. По-моему, когда я на вахте сидела, он сказал.
- Так ни разу он тебя и не подождал возле института?
- А зачем меня ждать? Меня не надо ждать.
- Как он тебе сказал, что он девственник?
- Он сказал, что ему всегда нравились девушки постарше. Сказал: «Я не целованный девственник».
- Что это за разговоры такие? Ты до этого говорила, что с ним не разговариваешь. Что он только письма тебе пишет. А тут такие интимные беседы, которые ведутся только в постели между любовниками.
- Разговаривает-то он, я сижу и слушаю. Улучил момент, сказал.
- Что он девственник?
- Да.
- Ну и как ты на это отреагировала?
- Ну как? Молча.
- Ухмыльнулась?
- Не ухмыльнулась.
- Сказала: «Это поправимо. Этот недостаток, Борис, мы с вами вместе исправим»?
- Нет, этого я не говорила. Девственниками все были когда-то. С этим он сам, без меня разберётся, я думаю.
- Значит, с мамой не советовалась?
- А чего советоваться?
- Только с кастеляншей посмеялись над ним.
- С какой кастеляншей?
- С той, что мыло, тряпки уборщицам выдаёт.
- Тамара Петровна?
- Да.
- И Тамара Петровна, и буфетчица, и все вахтёры. И весь институт, кроме тебя, знает.
- Они свою прожитую жизнь вспоминают, греясь в лучах вашей пылкой любви?
- Тамара Петровна вспоминала. Она когда-то работала в универмаге продавщицей. К ней подходили покупатели, что-то спрашивали, делали покупки. И к ней очень часто подходил парень. Он стоял рядом, неподалёку, чуть-чуть в стороне и смотрел на неё. И она поняла, что парень не просто стоит. А у него есть какой-то романтический умысел.
- А потом к Тамаре Петровне подошла его мама и сделала ей выговор. Сказала: «Что это вы с моим мальчиком сделали?», - «С каким мальчиком?», - «С моим сыном. Он не ест, не спит. Голову потерял парень». Знаю я эту историю наизусть. А студенты над Борисом не смеются?
- Кто-то смеётся, а кто-то и завидует.
- Кто же это такой? Как его фамилия?
- А ты не догадываешься?
- Нет.
- Святая ты простота. Это твой любимчик Бедин.

3

Через месяц после этого разговора Фрычков заехал в гости к Бедину и Фокиной, чтобы поздравить молодожёнов с прошедшим бракосочетанием и забрать приготовленную для него баночку абрикосового варенья.
Екатерина, совершенно освоившаяся в просторной квартире своего мужа, взяла из шкафа махровое полотенце и ушла в ванную комнату, оставив мужчин вдвоём.
Александру Николаевичу было заметно, что Борис любит жену и беззаветно ей предан. Молодой супруг мог говорить только о «Кате» и говорить бесконечно.
- Я знаю, что у неё до сих пор много воздыхателей, - глядя преподавателю физики прямо в глаза, начал студент. – Я с этим ничего не могу поделать. Она, вон, регистрируясь в ЗАГСе, даже фамилию мою взять отказалась. Я и с этим мирюсь. Возможно, со временем я стану любить её меньше, а сейчас хоть ноги об меня вытирай. Всё готов ей простить и она, по-моему, этим пользуется. Знаете, после свадьбы прошла уже неделя, а я всё ещё не верю своему счастью. Вы, я вижу, завидуете мне.
- Завидую, - искренно признался Фрычков.
- Я сам себе завидую, - восторженно продолжал Бедин. – Знаете, другие не верят себе, а я верю. Иду к своему чувству навстречу. А если себе изменять, то станешь инвалидом душевным.
- Вы это сейчас о чём говорите? – не понял преподаватель физики.
- Ну, например, советовали мне разные доброхоты сначала «опериться», человеком стать, деньжат подзаработать, как-то окрепнуть.
Александр Николаевич невольно глянул на жиденькую мускулатуру Бориса. Студент это заметил.
- Всё это можно накачать и увеличить, будучи уже женатым человеком. Правильно я рассуждаю?
- Можно, - согласился Фрычков. – Вот только женщины, как правило, не любят ждать, им тоже всё сразу подавай. И мужа любящего, готового на всё, даже на то, чтобы об него, как о тряпку, ноги вытирали. И любовника, человека состоявшегося, за которого, если повезёт, можно и замуж выйти, бросив «тряпку» и забыв о нём навсегда.
- Убеждены?
- Да, я действительно так считаю.
- Тогда вас можно только пожалеть. Но, это в любом случае не про нас с Катей. И, знаете, по-моему, вы человек в жизни сильно пострадавший и разуверившийся во всём. Так жить нельзя. Надо меняться. Стремиться к лучшему. Берите пример с меня и Кати, мы вас научим быть счастливым. Не обижайтесь, но вы утратили чувство времени, понимание прекрасного, веру в людей. Берите пример с меня. Я люблю свою жену, она любит меня и поэтому ничто не может помешать нашему семейному счастью.
Из ванной вернулась Екатерина и погнала мужа в институт учиться.
- Давай-давай, - приговаривала она, толкая его в спину, - а то пропустишь самое интересное.
Преподаватель физики попрощался с Фокиной и вышел на улицу вместе с Бединым.
- Наивный вы человек, - говорил он студенту, - доверчивый. А что, как я и являюсь любовником вашей жены? Как думаете, зачем я пришёл поздравить вас именно в тот день, когда у нас с Катенькой выходной, а вам надо ехать в институт?
- Не говорите глупостей, я хорошо разбираюсь в людях, - засмеялся Борис, - Во-первых, вы не из тех мужчин, что нравятся Фокиной. Вы, прошу прощения, старый, лысый, пузатый. А во-вторых, вы не станете гадить там, где вас принимают, как родного и любят всей душой. Извините, я действительно тороплюсь. Побегу. Да, вы забыли взять абрикосовое варенье, которое мы с женой для вас приготовили. Вернитесь немедленно и заберите, а то у нас оно долго не проживёт.
Когда Фрычков вернулся и подошёл к квартире Бедина, то он нашёл входную дверь не запертой и даже слегка приоткрытой. Екатерина, раздетая донага, лежала в постели и из озорства, раскинула ноги в стороны.
- Ты с ума сошла! Лежишь как раздавленная лягушка, - вырвалось у Александра Николаевича. - А если бы мы вернулись вдвоём?
- Я в окно видела, как он бежал к подходившему трамваю, - смеялась лаборантка, - иди ко мне, пузатик, я сильно по тебе соскучилась.
- Нет. Не могу обманывать хорошего парня. К тому же он сирота. Где тут у вас абрикосовое варенье? Я буду его поглощать. Твой муж меня считает порядочным человеком, и я не хочу, чтобы он обо мне думал плохо. Он у тебя славный.
- Что верно, то верно. Я иногда его сама не Борисом, а Славиком зову. Но, если сейчас же не ляжешь рядом, - полусерьёзно-полушутя приказала Екатерина, - то я позвоню этому замечательному человеку и заставлю его упрашивать тебя об этом на коленях. Ты этого добиваешься? Хочешь испортить настроение хорошему человеку?
- Ты сейчас о муже? – уточнил Фрычков.
- О ком же ещё. Меня, я знаю, ты считаешь стервой.
- Скорее, стервочкой, - поправил её Александр Николаевич, энергично снимая пиджак.

4

- Ах ты, старый чёрт, колдун, ты покусился на мою жену, - кричал сумасшедшим голосом студент Бедин, невесть откуда взявшийся во дворе дома, в котором жил Фрычков.
Студент бежал прямо на Александра Николаевича, возвращавшегося домой с дачи в сопровождении жены Раисы Романовны и детей, Вани и Маши. Борис отобрал у оказавшегося поблизости дворника метлу и ударил ей преподавателя физики по спине.
Фрычкову ничего не оставалось, как спасаться бегством. Александр Николаевич убежал от преследователя и из-за угла дома наблюдал за происходящим. Студент, эмоционально жестикулируя руками, с жаром рассказывал его жене и детям, какой у них муж и отец мерзавец.
Преподаватель физики позвонил лаборантке по мобильному телефону.
- Что случилось? – осведомился он у любовницы.
- А что случилось? – переспросила Екатерина.
- Брось эту дурацкую привычку отвечать вопросом на вопрос. Всё очень серьёзно. Твой муж меня огрел грязной метлой на глазах законной супруги и детей.
- Серьёзно? Ты знаешь, он и меня сегодня так отходил солдатским ремнём, откуда только взял его, что всё тело в синяках и кровоподтёках. Я считала его хлюпиком, слизняком, а у него, оказывается, есть характер.
- Оставь этот трёп. Скажи, откуда он узнал про наши отношения?
- Я хотела его позлить и сама рассказала, с твоего разрешения. Ты же сам в последний раз в постели обмолвился, что теперь тебе всё равно, узнает он о нас или нет.
- Впрочем, что я задаю глупые вопросы? Кто ещё мог дать ему мой адрес, если не ты?
- Да, и адрес твой ему дала.
- Но зачем?
- Ну, как же? Он сказал, что в противном случае убьёт меня. Он был страшен и убедителен во гневе. И потом, припугнул немедленным разводом. Что для меня страшнее смерти. Кому «разведёнка» нужна? Без жилья, без статуса замужней женщины в Москве пропадёшь. Пришлось сказать.
Заметив, что Бедин ушёл, Александр Николаевич прервал разговор с Екатериной и, выйдя из укрытия, пошёл домой.
Супруга, как правило, равнодушная ко всему, что не касалось ее работы, неумело играя роль обманутой жены, визгливо крикнула:
- Мерзавец, убирайся вон!
И дети встали на её сторону. Смотрели на него, как на врага.
Преподавателем физики овладело чувство отчаяния и безысходности.
«И зачем я с этой дурой Катькой связался?», - с горечью думал он.
С Фокиной они друг другу понравились и принимали свои отношения, как невинную шалость, как приятную авантюру. Ему она казалась серьёзной и осмотрительной, умудрённой в амурных делах, молодой женщиной. А оказалась сопливой девчонкой, дурой набитой.
Сказанное Раисой: «Убирайся вон» означало: «Езжай к матери». При этом, Фрычков это точно знал, жена непременно позвонит свекрови и наябедничает. А матушка будет всю ночь пилить ему шею «деревянной пилой», «полоскать мозги», вспоминать измены отца, «в которого он весь пошёл».
Александру Николаевичу вспомнились похороны родителя, который целый год перед смертью, всеми брошенный и отовсюду изгнанный, жил у них с женой в квартире.
На похоронах он шёл за гробом отца, поражённый ужасом его смерти и слушал приглушённую речь отцовского друга детства, шагавшего рядом.
- Я работал судьёй, свои обязанности исполнял добросовестно, - говорил ему Мстислав Орестович Бойко, - С приходом нового времени стал подвергаться давлению. Сначала это были дружеские намёки, затем меня попытались отстранить от рассмотрения дел запугиваниями и шантажом. Дело в том, что юриспруденция – это моя судьба, мой воздух, моя жизнь.
- Выгнали из судей? – бесцеремонно спросил Фрычков, надеясь на то, что закончив с этой темой, Бойко прекратит своё бормотание.
- Не из судей меня выгнали, а из жизни. С тех пор от меня осталась только тень того, кем я был. Я уже не живу, а только присутствую на этом свете. Мне всё безразлично.
- Так уж и всё? Сапожки-то зимние смотрю, новые, модные.
- Я о жизни души говорю, а не о теле. Покойный Николай Прокопьевич, в гробу тоже нарядный лежит, но это не делает его живым.
Следом за ними, в похоронной процессии, шагала жена с соседкой Инной Игнатьевной. Женщины беседовали о нём, о преподавателе физики. Фрычков невольно стал прислушиваться к их разговору.
- Как муж твой себя ведёт? Процесс оперения продолжается? Не расхотел ещё стать «духовным учителем»? – смеясь, интересовалась соседка, вспомнившая о религиозных его исканиях той поры.
- Нет, - сдержанно отвечала Раиса.
- Постелью, значит, пренебрегает? Как это? «Грех – это выход из чувства единства со Святым Духом»? Так, что ли?
- Так.
- Говорить так все умеют. Ты давай ему, Рая, перья-то повыщипывай. Ультиматум поставь, скажи: «Все пернатые своих баб топчут, а иначе пошёл вон. Хочешь, через форточку прямо в небо синее, а хочешь, через дверь входную в подъезд, кошками загаженный». Может, тогда задумается, скажет: «Бог далеко, а изгнание из Рая совсем рядом». Глядишь, и прижмётся к тебе небритой щекой.
- Спасибо, Инна Игнатьевна, что так заботитесь обо мне, - сдержанно поблагодарила жена, понимавшая, что муж всё слышит.
«Покойный отец любил баб, они его и сгубили, - думал Фрычков. - Бабы, да спирт дармовой. Был главврачом «самой плохой Московской больницы», если верить отцовским словам. В его больнице я с женой и познакомился. Рекомендовал мне её, как перспективного, молодого специалиста! Может, и с ней у него что-то было? Неужели и мне на роду написано волочиться за каждой юбкой? Сколько сил, сколько нервов на это уходит. Не удивительно, что я ничем и никем не стал. Ничтожество! Размазня! Нет во мне стержня, а бабам только того и надо. Пропаду я через них, как отец пропал. Спрятаться бы куда-нибудь! Зарыться зверем в нору или отшельником уйти в монастырь! И всё же где-то надо ночевать».
Преподаватель физики позвонил матери.
- А я ждала твоего звонка, Сашенька, - сразу же взяла инициативу в свои руки мама, - Сегодня готовила рагу, морковку с луком тушила. Звонок. Думала, ты звонишь, а это родительница ученицы. В-общем, она мне мозги заморочила, а потом я уже смотрю, - морковь с луком подгорели.
- Плохо, - вяло поддерживал разговор Александр Николаевич, не зная, как перейти к просьбе приехать переночевать.
- Я по новой нарезала лук, натёрла моркови, всё это в масло и давай тушить.
- С родительницей хоть с пользой поговорила?
- Да. Она хочет, чтобы я с её дочкой занималась. На моих условиях, пятьсот рублей за час. В субботу два часа, в воскресенье два часа. А у меня другая же девчонка ещё есть. Всё! Я их совмещаю в одно время и за четыре часа занятий у меня получается четыре тысячи. В месяц будет выходить шестнадцать. Я думаю это неплохо.
- Мам, ты же работаешь по своей специальности. В наше время об этом можно только мечтать.
- И сразу чувствую, как только дело появилось, организм настраивается, мобилизуется. Как я в школе до восьмидесяти лет работала? Думаю, плохая погода, льёт дождь, темнота, гололёд. Какого хрена, прости господи, несёт меня в школу? Думаю, да чего же мне не хватает? Что же я на пенсию свою не проживу? Куда я тащусь, зачем? Это я всё плачу, ругаюсь в дороге, а сама всё иду в школу. Пройду полквартала и думаю: «Господи, какая же благодать. Я на воздухе, иду на своих ногах, меня ждут, меня хотят. Я сейчас вот это им расскажу, вот это». Пришла в школу – всё! Я уже, как птичка, порхаю. Сама, вместе с учениками, забегаю на пятый этаж. Ни ревматизма, ни головокружения. Коллеги смотрят на меня, глаза выпучив. Я не кричу, хожу без палки, как говорится, при своём уме, при памяти, при своих знаниях. Они мне говорят: «Людмила Леонтьевна, мы перед вами преклоняемся, вы для нас пример».
- Мам, я тебе перезвоню. Тучи стоят прямо над головой, а я без зонта. Боюсь попасть под дождь.
- Ты не только звони, но и приезжай. А я денег заработаю и буду тебя поддерживать.
- Обязательно.
- Чтобы я тут одна не кисла.
- Непременно.
- Всё-таки я благодарна своим родителям, что они воспитали во мне, знаешь, что?
- Активность и ответственность.
- Правильно. «Вот, надо и - всё!». Отец мне говорил: «Что это такое: "Я не могу. Я не знаю". Научись, узнай и никогда ни на что не жалуйся!». Ну, давай, Сашенька, не намокни.
К матери Фрычков не поехал, не успел он сделать и двух шагов, как ему позвонил Андрей Акимов, школьный его дружок.
Акимов работал в озеленении. После школы он поступил в военное училище, служил в советской армии офицером, затем был бизнесменом и даже охранником, после смерти жены сошёлся с их одноклассницей Вероникой Луковой. Стал с некоторых пор набожным. Всякий раз, когда звонил, сообщал, какой церковный праздник на дворе. Говорил, что нужно делать, чтобы правильно жить.
Андрей звонил восторженный, задыхался, боялся что-то забыть, не сказать. Александр Николаевич решил напроситься к нему на ночлег, но перед этим следовало друга выслушать.
- Саня-Саня, ты слышишь меня?
- Слышу.
- Сегодня прощёное воскресение. Я хочу попросить у тебя прощение. Прости за всё.
- Прости и ты меня.
- Саня-Саня, не клади трубку! Ты слышишь меня?
- Слышу.
- Саня, проси прощения у всех. У матери, у покойных отца и брата Василия. А в первую очередь у Господа Бога. Слышишь? Обязательно у отца и брата не забудь прощения попросить. Ибо мы в гостях, а они уже дома. Слышишь?
- Да.
- Ой, Саня, столько событий. Вот, правильно говорят, деньги приходят и уходят. Меня же обокрали. Купил в ларьке какую-то мелочь, разложил бумажник. Вещи для постирушки взял. Хватился, а вместо бумажника пакетик с орешками. Ты мне помог, Вероника кормит, мир не без добрых людей. Но вот и обокрали. Я знаю, кто. Там есть одна продавщица, у неё сумасшедшие глаза. Я с бывшим зеком на работе посоветовался. Ну, в смысле, сходить-припугнуть. А он мне посоветовал: «Не ходи, не смеши людей. Поезд ушёл». Тут к нам новенький пришёл, в первый же день подрался с зеком. Я их разнял. Он, зек, после этого обнял меня, поцеловал, сел и закурил, сказал: «Спасибо. А то я себя не контролирую. Мог бы убить его». Зек загудел.
- В каком смысле «загудел»? Запил или его посадили?
- Ну да. Вошёл в полосу не совсем трезвого образа жизни. Саня-Саня, ты слышишь меня? Знай, что в любое время дня и ночи я на всё готов. Спасибо тебе за всё! Проси прощения, не забудь. У Господа Бога, у матери, у брата, у родителя покойного. У всех–у всех, кто с тобой рядом. А у тех, кто далеко, у тех мысленно проси. Спасибо тебе за всё!
- Андрей, могу я у тебя сегодня переночевать?
- Саня, о чём речь? Осчастливишь! Жду.
Акимов жил в родительской «двушке», знакомой Фрычкову до сантиметра. Ничего, кроме обоев в квартире, не поменялось. Холодильник «ЗИЛ» на кухне, старый комод в коридоре, - всё стояло на своих местах. Разве что появилось много домашних цветов в горшках и кадушках. Они были повсюду.
До прихода домой Вероники, с полчаса, а может, и целый час Александр Николаевич жаловался на жизнь, а Андрей слушал его и давал дельные советы. Но с приходом Луковой атмосфера в доме изменилась.
- Хорошо у вас, дома, по всей квартире деревья зелёные растут, - стал расхваливать Фрычков уют, созданный хозяйкой.
- Да, прямо-таки пальмы, - покраснела Вероника. – Давно не видела тебя. Изменился, похорошел, стал основательным.
- Не смущай. Я знаю, что сильно поправился. Когда появится возможность, обязательно себе такие же деревья посажу. Как они называются? – полюбопытствовал от смущения Александр Николаевич.
- Фикус Бенджамена, - просветила его Лукова.
- А кто такой Бенджамен?
- Наверное, тот, кто вывел этот фикус или привёз из джунглей в Европу. У фикусов листья в основном большие, а у этого маленькие.
- Да, в тропиках, должно быть, он как сорняк растёт. Там, наверное, целые рощи из них, непролазные, - вмешался в разговор Андрей, - А она, представляешь, заставляет меня каждый листочек тряпочкой протирать. Мне кажется, надо этому фикусу уже верхушку чирикнуть, чтобы шёл в стороны.
- Нет, пока до потолка не дорастёт, никаких «чирикнуть», - возразила Вероника.
- А у нас ещё и на окне красивые деревца цветут, глаз радуют, - напомнил Акимов.
- «Китайская роза» называются те деревца, - подсказала хозяйка.
- Они у вас все хорошие. И фикусы, похожие на берёзки, и «китайская роза», - нахваливал Фрычков.
- И на даче посадили пять грядок чеснока. В следующем году будем им на рынке торговать, - смеялась Лукова.
- Да, сядь, успокойся уже, - прикрикнул Андрей на раскрасневшуюся от возбуждения сожительницу, - преподаватель физики к нам за советом пришёл и будет у нас сегодня ночевать. Его жена, Раиса, на развод подаёт.
- Преподаватель физики, наверное, сам нашкодил? – пошутила Вероника.
- Не твоего ума дело, - одёрнул одноклассницу Акимов. – И вот я сейчас обо всём рассказываю. Учу его, что да как. Так вот, Александр, если сберкнижки у жены, то считай, ты деньги профукал. Как докажешь, что это ты делал денежные вклады? Ты же чеки не собирал, не хранил. Деньги – всё! Ты их профукал. Все ваши общие сбережения она себе заберёт. Считай, что деньги твои на детей идут и не переживай из-за них.
- Ну, она же, наверное, хитрая женщина, - желая подольститься, подсказала Лукова.
- А насчёт квартиры я его научил, - стал хвастаться Андрей, - Саня получил роскошную квартиру в хорошем доме.
- На кого он получил? – сразу же, по-деловому, подключилась Вероника.
- На себя.
- На одного?
- На семью. Он всю семью прописал, жену и двоих детей. Они все прописаны. То есть их четверо.
- Ну и чему ты его научил? – поинтересовалась Лукова.
- И получается так. Квартира приватизирована, у него в ней доля – одна четвёртая. Теперь так. Он живёт в хорошем доме, облицованным отделочным красным кирпичом. Там зелёный район, рядом метро, сообщение хорошее. И что же ты думаешь? Наш преподаватель физики загрустил. Пока тебя не было, сидел, плакался мне: «Ну, дадут мне деньги, и чего я с этими деньгами буду делать? Я же не смогу купить себе на них ни квартиру, ни даже комнату. Я остался без жилья, значит, я должен у мамочки жить. А мне это надо? Мама привыкла жить одна. В гости к ней ходим и всё. А тут я с мамой в двухкомнатной?». Хотя, когда-то они жили впятером в этой двухкомнатной. Я преклоняюсь перед этой женщиной. Почему? Она сумела в двухкомнатной квартире вырастить прекрасных двух сыновей и ужиться со свекровью.
- А муж у неё был?
- А как же! Николай Прокопьевич только в прошлом году умер, следом за своим старшим сыном Василием.
- Ну, ладно. И чему ты Сашку научил? В суд подать?
- Нет. Какой суд? А вот ты подумай.
- А я знаю, - догадалась было Вероника. - Ты его научил, чтобы жена ему квартиру однокомнатную купила.
- А очень ей надо. Рая скажет, что у неё и денег нет. А потом она скажет: «А с какой это стати? Вот, бери свою долю, одну четвёртую и выкидывайся со своим, как говорится, чемоданом. А здесь мы с тобой вместе проживать не будем».
- Ну, в принципе Рая права, - согласилась Вероника. – Потому что она может мужика к себе нового приведёт.
- Да она уже себе нашла, - уверенно заявил Андрей. - С двумя детьми не уходят в никуда, в «разведёнки». В её-то возрасте. Короче говоря, на кой нужна ему эта доля? Исходя из вышесказанного, какой шаг должен совершить преподаватель физики? Давай, думай.
- В суд подать или обратиться в Минобр?
- Зачем? И кому он там нужен?
- Тогда не знаю.
- Минобр скажет: «институт тебе квартиру дал, а дальше с этим имуществом распоряжайся сам».
- Подать на расширение в мэрию Москвы?
- Какое расширение? Что за глупость?
- Сдаюсь.
- Тут нужен ход.
- Какой ход?
- Я вот подсказал преподавателю физики. Саня мне спасибо сказал.
- «Берёшь кастет, в подъезде выкручиваешь лампочку...», - смеясь, предположила Вероника.
- Успокойся. Слушай. Когда я или Александр приватизировали жильё, это было наше личное желание или нас кто-то обязал? Это было личное желание. Он приватизировал. Дальше, какой мы шаг совершаем?
- Расприватизация. Расприватизируем квартиру?
- Правильно, - согласился Андрей.
- А он хозяин?
- Конечно. Он хозяин, на него ордер и всё остальное. Он ответственный квартиросъёмщик.
- А ему позволят сделать расприватизацию?
- Это его личное желание. Кто ему запретит?
- А не нужно ли согласие всех жителей квартиры для расприватизации? Наверное, нужно. Ведь когда приватизируешь, нужно согласие.
- Нет. По-моему, для того чтобы расприватизировать, – нет.
- Надо узнать.
- А тут и через суд можно. Почему? Смотри. Приватизировали по одним причинам, расприватизировать хотят по другим. Допустим, поссорились, не хотят платить высокие налоги. Пошёл в регистрационную палату, подал заявление и всё.
- Ну, хорошо. Не тяни.
- Дальше. Какие действия мы совершаем?
- После расприватизации?
- Да. Они в квартире все вместе проживают. Они что делают?
- Ну, комнату ему выделяют?
- Государство? Государство не выделит, ему бы только налоги драть.
- Подаёт на расширение? Ну, не знаю тогда.
- Короче говоря, он пишет: «Обмен».
- А сейчас нет обмена. Сейчас только купля-продажа.
- Есть. Купля-продажа - если квартиры приватизированы. А если не приватизированы, то идёт обмен.
- А что он менять будет? У него же даже комнаты своей нет.
- А вот слушай. Его замечательную квартиру, в замечательном районе разменять на две менее замечательные. Есть же люди, которые соединяются. Он идёт в муниципальное образование и говорит там: «Вот я развёлся. Значит, я вам отдаю трёхкомнатную, а вы мне дайте две квартиры поменьше». Даже если она не согласна, то её принудят через суд. Скажут: «Такие, милая моя, условия. Человеку жить негде. Или хочешь, чтобы после развода он продолжал с тобой в одной кровати спать? Мужику твоему новому это понравится? Да и он станет приводить других женщин, создастся криминальная обстановка». Короче говоря, в суд. И все будут на его стороне. Расприватизируют. Тем более, что ответчики в суде он и она, а дети несовершеннолетние, их не спросят. Главное, чтобы их без крыши над головой не оставили. Значит, он получает свою жилплощадь, квартиру. Не просто часть денег. Квартиру! И может он сделать так, чтобы дали две равноценные квартиры взамен его трёхкомнатной. В своей она с новым хахалем будет жить, а Саня в своей пропишется с детьми.
- В принципе и Раиса согласится, - поддержала сожителя Вероника, садясь к нему на колени, - Скинет с себя заботу. Скажет: «Пусть своим детям всё покупает сам». И сожитель её новый обрадуется.
- Таким образом, Саня остаётся не просто с деньгами, за которые нигде ничего не купит, - ликовал от своего замысла Андрей, - а с полноценной квартирой. И всё это я ему до твоего прихода объяснил и смотри, какой преподаватель физики теперь сидит одушевлённый. А то всё жаловался: «Ну, что за жизнь – одни проблемы. И где теперь я буду жить? Даже не знаю, что делать». Конечно, всё это нескоро сделается. Если Рая, к примеру, задумает не разъезжаться, а комнату сдавать, то Саня будет там жить и сделать этого ей не позволит. Александр там, в конце концов, прописан, он квартиросъёмщик.
- Так что преподаватель, побыстрее расприватизируй квартиру и на обмен подавай. А с голоду не умрёшь. Первое время я буду приезжать к тебе и супы готовить, - сделала смелое заявление Вероника. 
- Сам себе приготовит, - силком ссадив сожительницу с коленей, рявкнул Акимов, - А если не сможет, я ему подходящую бабу найду.
- Я тебе найду! Сам поедешь жить к нему! – пригрозила Лукова.
- Ну, успокойся! Я пошутил. Я Александру говорю: «Саня, знаешь, что? Перестань дёргаться, посмотри на себя. Ведь у тебя в жизни сейчас такой надлом, - квартиры нет, жены нет. Семьи лишился. Детей своих ты растил, воспитывал, теперь тебе изредка встречаться с ними будут позволять. Ты потерял всё, к чему привык, что любил. И сейчас у тебя начинается совершенно новая жизнь. Ты должен найти себе новую жену или, в крайнем случае, бабу какую-нибудь. Ты должен найти себе жильё, третье, пятое, десятое». Я, например, когда из армии меня «попросили», пошёл работать в баню массажистом, спины разминал всякой шушере.
- Это же приятно, - пошутила Вероника.
- Не очень, - вспоминая минувшее, серьёзно ответил Андрей, - Я преподавателю физики говорю: «Тебе тяжело, а будет ещё тяжелее. Единственно тебя умоляю – не пей. Знаешь, что? Всё в твоих руках. Ты образованный, ещё не старый, красивый».
- Просто принц! – согласилась Лукова, - Я даже в сказках про таких не читала, так ты его расхваливаешь.
После того, как Акимов стал Фрычкова умолять не запить, у непьющего Александра Николаевича появилось непреодолимое желание выпить.
- Пойду, прогуляюсь. Проветрюсь перед сном, - сказал преподаватель физики гостеприимным хозяевам.
- Смотри не пропади, «совсем пропащий». Это я в шутку, не бери в голову, - провожая друга в коридор, шутил Андрей.
- Я понял, - завязывая шнурки, успокоил возбуждённого Акимова Фрычков.
Александр Николаевич вышел из подъезда друга и направился в ближайшую пивную, над которой время было не властно. Столько событий произошло в стране, в судьбах людских. Сносились целые кварталы, как грибы после дождя, вырастали новые дома, а в «стекляшке», как и тридцать лет назад торговали в разлив разбавленным пивом.
Взяв пару кружек и устроившись за свободным столиком, Фрычков сделался внимательным слушателем беседы двух приятелей, громкая речь которых уводила его от собственных тягостных дум.
- Человека, который часто менял работу, в Советском союзе называли летуном, - просвещал своего собутыльника мужик с редкой седой бородой. С такими не церемонились, таких людей презирали. Я не был исключением, смотрел на них косо, исподлобья. Разве мог я предположить, что сам стану летуном? И кем только я не работал в современной России.
- В ней все разом стали летунами, - подсказал человек средних лет с мясистым красным носом, на котором росли волосы.
- Да. Я и хотел сказать, что не стал исключением. Работал мойщиком троллейбусов. График работы с восьми до семнадцати, сменный. Так обещали на словах. А на деле оказался бессменным. А объяснили просто: «Сам видишь, зарплата мизерная, работа тяжёлая, - никто не идёт. Будешь больше работать, больше денег заработаешь». Уволился. Устроился мойщиком окон в больницах. Не хочу даже вспоминать, ушёл, и недели не проработав. Со следующей работой сосед помог, взяли носильщиком в гостиницу.
- Взяли без опыта работы? – усомнился человек с волосатым носом.
- Да. Во-первых, по блату, а во-вторых, покорило их то, что я хорошо знаю английский язык. Собственно, за это потом и уволили. Оказалось, что все мои английские слова, - сплошь ненормативная лексика. Затем мать меня овощеводом устроила, через тётю Люсю Венгерову. Работал два месяца в теплице под Москвой, выращивал огурцы «Зозуля». После теплицы попробовал себя загрузчиком сырья на стекольном заводе, соду с речным песком загружал. Печи там днём и ночью горели и воздух такой, что сколько губы ни облизывай, всё равно остаются солёными. Пиво пьёшь и рыбу покупать не надо. После огнеупоров пошёл трудиться котломойщиком в ресторан. Сейчас вот зазывала в итальянской забегаловке. Стою на свежем воздухе и размышляю: «Ругали тиранию, хотели свободы. Так вот она, радуйся. Но что-то безрадостно на душе. Конечно, если вдуматься, нет ничего дороже жизни и свободы, все об этом говорят. Но отчего-то всё у нас так устроено, что эта жизнь никем ни во что не ставится. Ни государством, оно и понятно, у него свои интересы, ни обществом, которого как не было, так и нет. Ни теми же людьми, которые остаются советскими, и на словах ты у них товарищ и брат, а на деле - человек человеку волк. Но ведь штука в том, что и сам человек жизнь свою ни во что не ставит. Взять меня. Сам свою жизнь калечу и гроблю. На кой мне такая свобода? Откровенно говоря, таким ленивым людям как я, она совсем ни к чему. Не нужна мне ни свобода личности, ни свобода выбора. Что мне свобода дала? Хочешь, работай мойщиком в троллейбусном парке, хочешь, зазывалой. Не хочу ни тем, ни другим. Хочу царя - отца родного, чтобы позаботился обо мне. Люди смыслами живут. Старики своими, люди среднего возраста своими, молодёжь и дети – своими. Да ещё и у каждого свой смысл.
- Кто-то смыслами, а кто-то и бессмыслицей.
- Правильно. Но бессмыслица – это не жизнь. Человек, находясь в бессмыслице, если и не понимает, то ощущает, что это состояние, эта жизнь противоестественна и пытается как-то выбраться.
- А мой дед был герой, генерал, - отхлебнув пива, предался воспоминаниям человек с волосатым носом. - В Отечественную командовал седьмой танковой армией.
- Их было шесть.
- Серьёзно? Или дали генерала ему за то, что он разгромил седьмую фашистскую, танковую. Что-то вертится семёрка в голове.
- У немцев тоже шесть танковых армий было. Твой дед где геройствовал? Не на Ташкентском ли фронте? Там очень ожесточённые и кровопролитные бои шли. Кто на том фронте воевал, все герои, все до генералов дослужились.
- Вот ты смеёшься надо мной, а мне хочется плакать.
- В чём дело?
- Да как подумаю, что живут на свете люди, у которых кроме зависти, ничего нет, так слёзы сами наворачиваются.
- Сейчас будешь смеяться, слёзы высохнут на твоих щеках. Хочешь, открою тайну?
- Открой.
- Есть на свете такие люди, у которых нет даже зависти.
- Что же это за люди? Получается, у них нет ничего?
- Вот. А ты переживаешь. В мире всё связано, надо только быть наблюдательным и делать правильные выводы из увиденного и услышанного. Была у меня баба. Обратил я своё внимание на то, что шевелюра моя стала редеть. Вспомнил, фамилия-то у неё Лысикова. Нет, думаю, надо от неё держаться подальше. С другой познакомился, вроде ничего, даже жениться подумывал. Глядь в паспорт, а у неё фамилия Плешак. Даже не Плешакова, а Плешак. Я ей сразу же сказал: «Ступай своей дорогой». И теперь доволен, живу себе один, хлопот не знаю. Но всегда начеку. Во всём ищу подвох, ловушку.
«Счастливый человек», - мелькнула завистливая мысль в голове преподавателя физики, - «голова полна волос, может всех послать и оставаться весёлым. Смыслами живёт. А тут мучаешься, не в состоянии разобраться, что к чему».
Вернувшись к Акимову, Фрычков в грязных ботинках прошёл на кухню и поставил на стол украденную в пивной кружку и пластиковую двухлитровую бутылку пива. Александр Николаевич был пьян и ругал последними словами своего покойного брата Василия.
Акимов, как друг и гостеприимный хозяин, стал ему поддакивать.
– Видимо, чайник на плиту надо поставить? – предложил Александр Николаевич Андрею и зачем-то пошёл к Веронике.
Он постучал в её дверь и тут же заглянул к ней в комнату. Раздался возмущённый крик Луковой, застигнутой врасплох. Александр Николаевич хохотнул и вернулся на кухню.
- Голая? – шкодливым голосом поинтересовался Акимов. - Кстати говоря, от своего прежнего она съехала из-за того, что он много пил. Видимо, пьяницы все заканчивают одиночеством.
- Некоторые могилой, - поправил его Фрычков. - Люди алкоголиками становятся не от того, что любят водку. А потому, что хотят водкой горе своё залить. А горе водкой залить невозможно. Всё одно, что тушить костёр бензином. Если бы вернуть время, я бы пил и с отцом, и с братом. И прежде всего, со сверстником-соседом, Гешей Карповым. Они в школе постоянно лопали портвейн и меня приглашали. Но я же человек правильный, хороший. Я от алкоголиков всегда держался подальше. Геша в свой ансамбль меня приглашал. Это нормально. Но я-то, господи... Злиться приходится только на самого себя. Я себе говорю: «Идиот!». Почему я идиот? Потому что вроде бы правильные мысли оказались безумными и абсолютно неправильными. Ты себе не представляешь, в какой обстановке я жил. Любой мой шаг в сторону, - морально раздавливали, полностью уничтожали. Понимаешь ли, я потом не говорил родителям: «Что ж вы мне наврали? Меня обманули?». Мне плохело бешено, но я никогда не упрекал родителей. Они думали, что всё это враньё – нормально. Что всё это бесследно прошло. Когда я учился в институте, к нам в группу пришла настоящая красавица. Не помню, как её звали, но красавица была неимоверная. Уж насколько я девушек сторонился, весь был в учёбе, в мечтах о научных открытиях, - а тут взял её за руку всюду водил, всё показывал. Рассказывал, объяснял. Ты не представляешь. Боже, такой красивой девушки я в жизни своей не видел. Я был от неё без ума. Всё, что я делал, было помимо моей воли. И все мне завидовали, что я первый её ухватил. Уже на другой день в нашей группе её не было. Все мы спрашивали: «Где?». Оказывается, наши девочки пошли в деканат и заявили: «Она совращает наших мальчиков». Я потом у них интересовался: «Зачем?», - «А что? А остальным что делать?». А остальные, прошу прощения… Диабет у людей, гипертония. Это вот у девочек. Пухлые, больные. Ну, куда? Либо толстые и больные, либо худые, как это самое... Вот. А я тогда не понимал, что все они хотят внимания.
- Хотят, - подтвердил Акимов со знанием дела.
- А я… А у меня… Идиотом всегда был. Единственная девушка, от которой у меня «снесло крышу», и я забыл все свои установки: «Быть хорошим. Оставаться девственником. До свадьбы нельзя». Встретив её, я как-то сразу забыл обо всём этом. Но не судьба. И вот она исчезла, а я не телефона, ни адреса у неё не узнал. Странно, мне пиво стало нравиться. Раньше я его не мог пить. Оно мне казалось кислым, прогорклым.
- Оно раньше и было такое.
- У меня столько комплексов. Я с детства злился, мне казалось, что от родителей я унаследовал одни недостатки. Именно так. Моя мама жаловалась на склероз. Она говорила: «Я забываю это, это...». А я думал: «А я и не помнил». К великому сожалению, у меня это было чуть ли не с рождения. Я забывал всё, везде и всюду. Понимаешь ли, это такой бич судьбы, - всё забывать. Единственно я знал, что надо пойти в школу. Знал, что надо. А вот, например, сделал я уроки или не сделал, этого я уже не помнил. Мне надо было пойти, посмотреть. «Да! Написано! Сделал!». Здорово? – смеясь над самим собой, вопрошал Александр Николаевич, - А писал, не писал… И ты видел мой почерк. Почерк абсолютно больного человека. Эти закорючки и загогулины даже почерком нельзя назвать. И постоянно взбешена, взбудоражена психика. Мне так хотелось спокойствия. Я нигде этого спокойствия так и не смог найти. Всю жизнь его искал!
- И нашёл на дне кружки пива. Пьёшь пиво и получаешь спокойствие и наслаждение.
- Дело в том, что если бы я в детстве, со сверстниками, мог бы беседовать, - это было бы одно. Как только я пытался им рассказать, что у меня имеются определённые проблемы, они начинали смеяться по этому поводу. Ну и я тут же мгновенно замолкал. Я так и не нашёл… В компании с тобой я впервые… С единственным человеком, с которым вот так рассказываю. Ведь ты заметь. Все эти психотерапевты для того и созданы, чтобы человек мог пойти и поделиться. Чтобы человек не держал в себе проблему. А я всю жизнь держал в себе. Тем самым сжигал себе и мозг, и память, и психику. Сходил с ума, занимался йогой. Я занимался йогой почему? Потому что меня слушали, мной восхищались, мной любовались. Я чувствовал, что каким-то образом, вроде как и нужен, и прекрасен. И куда-то иду. И надежда на будущее, и вечная молодость, и так далее. Потому что я смотрел на ребят, они и седели, и толстели, и лысели. На них противно было смотреть. Кстати, когда выпиваешь, человек видится тебе другим.
- Преображается?
- Странно. Ты сейчас, прямо на моих глазах молодеешь. Я сижу, смотрю на тебя и думаю: «Этого не может быть!».
- Этот эффект известен. Давно замечено, что бутылочка примиряет нас с действительностью. Выпиваешь, смотришь по сторонам. Как замечательно! Расцвели кругом сады весенние!
- Практически – да. Например, когда к нам в дом приходила Майя, жена моего брата… Блондинка, длинноволосая. Волосы до попы. Я выпивал коньячку. Думаю: «Господи, я хочу жену брата». Я выходил из-за стола и уходил, забивался в тёмный угол. И хотел я её только после выпивки. Сейчас, между прочим, она коротко стрижётся. Но всё равно, в свои годы, очень неплохо выглядит.
- На кой она тебе сейчас?
- Не нужна. Она для меня старенькая. Весьма старенькая. Но брат мой всю жизнь был паразитом. Откровенным паразитом. Хамский, наглый, матершинник! Паразит! В шестнадцать лет я не выдержал, стукнул его, чтобы он заткнулся. Не стеснялся родителей. Я не понимал, почему отец ему в рожу не даст?
- Не знаю.
- Зато родители на мне отыгрывались. Но тебе, Андрюха, сейчас даже пива нельзя. Потому что ты если пить начнёшь, то скатишься мгновенно в алкоголизм, в зависимость.
- Нет. Не то, чтобы скачусь. Как бы объяснить?
- Хочешь сказать, что уже напился, свою долю выпил?
- Не выпил. Но сейчас, мне это ни в каком качестве не нужно. Скажем так. Нецелесообразно. Другим живу. Другими источниками подпитываюсь. Пьянство, - это своя религия. Река без берегов. Течением тебя несёт к погибели и ни за что не зацепиться, ни к какому островку не пристать. Сначала пугаешься, а затем смиряешься, начинаешь философствовать, обо всём насущном забываешь. А у человека должна быть хоть какая-то цель в жизни.
- Обязательно! Мне настолько паршиво. У меня нет цели в жизни. Пока я беседую с тобой, мне замечательно. Видишь ли, и пью, и веселюсь. Я сейчас прекрасно понимаю маму… Господи, я бы в жизни никогда йогой бы не занимался. Всеми этими дурями. Ведь по большому счёту я с раннего детства придумывал себе разные способы уйти, спрятаться от действительности. И занятия йогой были всего-навсего очередным фокусом. Это ж надо было уверить себя в том, что гимнастика является вершиной мироздания, истиной, к которой нужно стремиться. Целью моего земного существования. Это аналог того, как я в детстве молился на шоколадного зайца за тридцать три копейки. Тогда ещё он стоил тридцать три. Чуть позже стал стоить пятьдесят пять. Шоколадный заяц, - и тот меня обманул. Я-то думал, он цельный, состоит весь из шоколада. А оказывается, шоколадной была только тонкая оболочка, а внутри у зайца была пустота. Это было моим первым серьёзным разочарованием. Узнав про такой обман, я на него молиться перестал. И даже стыдно стало, что обманывался. То бишь, как бы лучше выразиться? Это чувство безысходности было у меня чуть ли не с рождения. Я не понимал. Почему? Зачем? Что? И я всё время придумывал способы, чтобы уйти от действительности. На самом деле всё же очень просто. Ну, поговорите вы спокойно с ребёнком, ответьте на его вопросы. И всё! Больше ведь ничего не требовалось. Спокойствия не было у меня с самого детства. Почему? Потому что, сколько себя помню, мама говорила: «Я до весны не доживу». Васька устраивал скандалы, а я, маленький, стою и на это всё смотрю. И мама говорит: «Я до весны не доживу». При мне, вслух! Ну, разве же можно такие вещи говорить при маленьком ребёнке, который верит каждому слову родителей? Я помню, как Василий маму отшвырнул, и она на пол упала. Жуткая картина! А он ушёл и даже не оглянулся на упавшую мать. Подонок! И, несмотря на всё это: «Василёк, любимый мальчик мой!». На месте отца, в присутствии которого всё это происходило, я бы убил Ваську. Я бы его догнал, избил бы его, выпорол. Потому что за такое надо убивать.
- Видишь, у тебя правильный отцовский взгляд на такие вещи. Между тем, ты сам, как я знаю, своего сына пороть не торопишься.
- Дружок, я не хочу уродовать ребёнка.
- Вот и отец твой, возможно, так подумал. Хотя, конечно, розог следовало бы дать за это.
- Ваську следовало бы изуродовать, откровенно говоря. А отец с ним пил пиво, смеялся и курил. Нормально? Да? Блоки «Явы» Васе покупал. Нормально! Замечательно!
- Ну, это для того, чтобы он не курил махорку или берёзовые листья. Не травил себя.
- Зато я в такой домашней атмосфере подыхал. И всем на меня было плевать. Разве, что только вслух не говорили: «Сдохни».
- Почему так с тобой родители обходились?
- Необъяснимо. «Сдохни!». Ведь именно мне, а не Васе требовалась помощь. Он же и здоровый, и со слухом, и красивый, и талантливый, и учился в спецшколе. А мне требовалась помощь. Мне, а не ему. «А Васеньке нужнее отдельная комната». Мне требовалось уединение! Мне требовалось спокойствие! А меня положили у окна, выходящего на оживлённое шоссе, - днём и ночью носились неугомонные машины. Взревёт мотор или раздастся хлопок, - я просыпаюсь и всю ночь потом не могу заснуть. Сквозняком меня постоянно губили, отит хронический заработал. Ещё и плюшевый медведь, сидевший на подоконнике, от света фар начинал шевелить лапами, оживал. «А-а-а!». Нормально? Да? И потом от Васи мама не отворачивалась никогда. Никогда! В каком бы виде он домой ни приходил. И пьяный, и ободранный, весь в синяках и ссадинах, после драки. Помнишь Тихонова? Не пил, не курил, умер молодым. А ты четырнадцать раз лежал под капельницей в Пятнадцатой психиатрической, лечился от алкоголизма. Валялся в блевотине, зато жив остался. Именно поэтому надо жить и плевать на всё. Мы не знаем, от чего умрём! - убеждённо завопил Александр Николаевич. - Почему я сейчас взвыл? Потому что у меня мозги прочистились. Это сознание мне надо было изначально иметь. Всё было бы со мной замечательно. Господи, я ещё никогда не был таким пьяным.

5

Утром Фрычкову позвонила жена и попросила прощения. Приходил к ней чуть свет Бедин, с жаром извинялся и за себя, и за свою взбалмошную, лживую жену. Сказал, что супруга его обманула, хотела заставить ревновать, посмотреть, как сильно он её любит и насколько она ему дорога.
- А у тебя что, языка нет? – упрекала преподавателя физики жена Раиса, - Ты что, не мог мне всё объяснить по-человечески?
- А ты в таком состоянии стала бы меня слушать? – вопросом на вопрос ответил Фрычков.
- Прости меня. Возвращайся домой. Я и дети, мы любим тебя. Свекрови я звонила, искала тебя, но ничего не сказала. Ждём.
Жена положила трубку и тотчас позвонила Фокина.
- Ну, что, старый Дон Жуан, перепугался? Всё утряслось, устоялось? Приезжай. Мой «вчерашний герой» в институте.
- Знаешь, Катька, нам лучше расстаться, - еле сдерживая себя, произнёс Александр Николаевич.
- Вы с Борюсиком меняетесь местами. Бедин вчера показал свою силу, а ты на глазах превращаешься в тряпку. Но я тебя всё равно люблю. Давай, не задерживайся, я уже «раздавленная лягушка». Жду с нетерпением.
- Серьёзно. Не жди. Я - взрослый человек с лысой головой, все эти игры в «пинг-понг» не для меня. Что тут поделаешь? Проболталась мужу, надо с амурами заканчивать. Сама говоришь, что Борис исправился, обрёл недостающие ранее качества - мужество и силу. Так и живи с ним в радости.
- Не будь жестокосердным и злопамятным. Тебе это не к лицу. Не занудствуй. Если не приедешь, я, чтобы не умирать одной, опять открою мужу глаза на правду. Пусть он тебя убьёт, тогда уж я со спокойным сердцем наложу на себя руки, и мы воссоединимся на небесах.
- Давай погуляем в парке, - взмолился Фрычков.
- Там сыро. Послушай, я честное слово не знала, что ты такой трус. Общаясь с тобой, я открываю в себе всё новые и новые качества. Оказывается, я способна любить труса. Это для меня неожиданно.
- А я не знал, что ты такая болтливая и легкомысленная.
- Брось ты, «не знал». Тебе это во мне и понравилось. Серьёзная разве стала бы крутить с тобой роман? Тебе именно моя болтливость и моя легкомысленность нравятся.
- Честное слово, сегодня не могу. В другой раз.
- Перестань дуться, нам же с тобой хорошо вместе. Ну, я пошутила, больше не буду. Я же не предполагала, что ты такой нервный. Ну, что мне сделать, чтобы загладить свою вину? Я на всё заранее согласна. Если не приедешь, мужу всё расскажу.
- Перестань! Это уже не смешно. Я заеду на пять минут. Но не потому, что твоего мужа испугался, а затем, чтобы серьёзно поговорить.
- Жжж-ду, - дурачась, пропела Фокина и прервала разговор.
«А я ведь и в самом деле у неё на крючке. Она меня шантажирует. В общении с другими мы действительно открываем в себе новое. Я и сам не знал, что я трус. Как же мне всё это исправить? - Размышлял Александр Николаевич. - Пойти, сказать Рае правду, попросить прощения? Похоже, это единственный выход».
Жена ему не поверила.
- Перестань, - говорила супруга. – А ты, оказывается, злопамятный. Я догадывалась об этом, выходя за тебя замуж. Но надо всё же тебе научиться прощать. Я же перед тобой извинилась. Хочешь, считай меня набитою дурой. Теперь тебе стало легче?
- Нет, легче не стало, - искренно признался Фрычков.
Он купил бутылку водки в магазине и поехал на кладбище, прибраться на могиле отца.

4. 08. 2019 год


По статусу или по сути

Третий день наша компания, то заметно редея, то пополняясь новыми лицами, гуляет «в берлоге» художника Эрика Мазурина на Старом Арбате.
Лето, окна открыты, картины Эрика выставлены на улице. Сам художник следит за покупателями со второго этажа. Мы пьём уже бессчётную рюмку, под нами дрожит пол. Это носятся электропоезда метрополитена. Сначала было не по себе. Казалось, что того и гляди вместе с домом провалишься в туннель. Но страшно было до первой рюмки, затем мысли переключились на другое.
Тёплая компания собралась у Мазурина. В большинстве своём актёры и художники. Но были и гримёры, костюмеры, музыканты, певцы, циркачи. Хороводил всем этим шалманом режиссёр старой формации, которого согнали с театрального Олимпа современные выскочки с их бредовыми постановками. Оставшийся не при делах, Калина Климович Кукушкин, так звали режиссёра, председательствовал за нашим столом. На третий день сабантуя он предложил игру под названием «по статусу и по сути». Объяснил правила и привёл пример.
- Вот жена моя. По статусу - законная супруга, хранительница очага, блюстительница семейных традиций и нравственности, пример добродетели. А по сути - женщина с пониженной социальной ответственностью, со всеми вытекающими из этого определения характеристиками. Но только давайте не будем трогать сегодня государственных мужей. Всех тех губернаторов и судий, по статусу являющихся уважаемыми людьми и опорой государства, а по сути своей оказавшимися казнокрадами и врагами народа. Давайте отдохнём от политики.
Но видимо у всех накипело. Только и говорили о казнокрадах и продажных судьях, приводя ужасающие по своему цинизму примеры.
Тут подал голос известный и всеми любимый актёр Александр Аминьевский.
- У меня есть подходящая история, - сказал он. - В своё время я чуть было не наложил на себя руки  из-за безответной любви к свой бабушке.
- Тю-тю-тю-тю, - оборвал его режиссёр, - вот только извращений нам не хватало.
- Никаких извращений, разговор по теме. По статусу - она моя законная бабушка, супруга деда. А по сути - она была молодая девушка, моя сверстница. В которую и я, и мой старший брат, и даже наш отец, - все были влюблены.
- Вот так поворот. Это действительно интересно, - смягчаясь, сказал председатель застолья. - Требуем подробностей.
- Дед мой, в свои семьдесят восемь лет, был уже старым, если не сказать, дряхлым человеком. Из радостей жизни у него оставалось только благополучно сходить в туалет. Скис, захирел. Одним словом, совсем уже помирал. Сбагрили мы его на лето в деревню. Положа руку на сердце, каждый день ожидали телеграммы: «Иван Тимофеевич скончался такого-то, приезжайте». Если быть совсем откровенным, мы на это надеялись. Квартира принадлежала деду, а мы хотели после его смерти её продать и разъехаться. Надоели друг другу хуже горькой редьки. Квартира в самом центре города, дорогая, нам хорошую цену за неё предлагали, да дед упёрся  - ни в какую. Одним словом, ждали его кончины, чтобы начать новую, счастливую жизнь. Все наши планы и надежды замыкались на продажу квартиры. А дед в деревне напился парного молока. Наелся овощей и фруктов. Побродил по лесу с лукошком, собирая грибы. Поудил рыбку на местной речке. Подышал свежим воздухом, окреп телом, воспрял духом. И пришла ему в голову мысль, что жизнь его не заканчивается, а только начинается. Поскольку встретил он там девушку-сироту невиданной красоты, в которую влюбился. Время зря не терял. Объяснился с ней и, получив согласье, зарегистрировал в ЗАГСе законный брак. Успел ещё и обвенчаться в местной церкви.
Мы ждём его синим, усопшим стариком, лежащим в еловом гробу. А он вернулся в город загоревшим добрым молодцем, с молодой женой под ручку. Да ещё какую жену привёз! Не женщина, а солнце. «Любовь Ивановна», - представил он её. - «Прошу любить и жаловать. Будет с нами жить». Что там немая сцена в финале гоголевского «Ревизора». Посмотрели бы вы в этот момент на нас. С нами, в полном смысле этого слова, случился столбняк, культурный шок. А если точнее выразиться, то шок бескультурный. Поскольку мы битых минут пять смотрели то на деда, то на его избранницу, не в состоянии слова вымолвить.  И в течение всего вечера не проронили ни слова. Каждый думал о том, как он теперь будет жить, лишившись мечты продать квартиру.
Отец с братом не работали, завод их закрыли, они остались на улице. Пробовали работать в охране, торговать на вещевом рынке, но из этих затей у них ничего не вышло. Я окончил ГИТИС, ни в один театр меня не взяли. Пришлось переквалифицироваться из актёров в театральные барышники. Мать, выпускница фортепианного факультета Московской консерватории, перебивалась временными заработками. То куриными яйцами торговала на улице с лотка, то пирожками с утиным мясом на Курском вокзале.
За нашу квартиру нам предлагали миллион долларов. Продав её, мы бы решили все финансовые проблемы, а главное, отдохнули бы друг от друга. А с появлением в квартире молодой, девятнадцатилетней женщины это стало просто необходимо. Поскольку у мужской части нашей семьи началось броженье и шатание моральных устоев. Отец подрался со старшим братом. Брат выгнал жену из дома. Мать ревновала отца, они стали ругаться.
Люба, на мой взгляд, никаких поводов для ревности не давала. Вела себя хорошо. С её появлением, словно и в самом деле солнце вошло в наш дом. У всех в голове был только один вопрос: «Почему эта прекрасная, молодая женщина не моя жена?».
Чтобы на супругу дед не напяливал, скрыть её красивое тело не получалось. Длинное до пят бабушкино платье из ситца на Любе сидело, как для неё сшитое. Высокая грудь, выпуклая задняя часть. Всё выдавалось и соблазняло. Люба к тому же, принялась ещё и делать всё по дому. До неё мамка с женой брата ругались, кто должен готовить, стирать, убираться. Все были уставшие, всем было не до быта. Тут в доме появилась молодая «бабушка» и взяла на себя все хозяйственные обязанности. Да так ловко и легко она со всем этим управлялась, что женщины наши пребывали в растерянности. Готовила она вкусно. Одним словом, на всех фронтах она побеждала. У мужчин и у женщин был постоянный невроз.
Тут надо ещё заметить, что мы привыкли жить на приличную пенсию деда. Ею распоряжалась мамка, а теперь все деньги с пенсии были в руках молодой бабушки.
Не скрою, и отец, и брат, и я, подкатывали к Любе с желанием подменить старика, хотя бы в постели. Она оставалась непреклонна. И я вскоре понял почему, случай подсказал. Мы приехали на выходные в гости к дяде Косте, маминому брату. Он живёт в Крылатском. Он выделил каждому из нас по велосипеду. И мы, четверо мужчин нашей семьи и Люба, отправились на велосипедную прогулку. Заасфальтированная дорога спускалась к реке под углом сорок пять градусов. Стоял знак, запрещающий спуск на велосипеде. Мы все спешились со своих металлических коней, кроме деда и Любы. Молодожёны переглянулись и помчались с горы вниз быстрее ветра. В глазах отца и брата затеплились нехорошие огоньки, мелькнула надежда на то, что квартира ещё не совсем потеряна. Вот он шанс, - безмозглая девка сама выбрала себе погибель и выжившего из ума старика увлекла за собой на тот свет. Эти адские огоньки не угасали у них в глазах до самого опасного поворота, который пройти на скорости не смог бы никто, даже опытный спортсмен, поднаторевший в горных спусках. Но случилось чудо, влюблённые на зависть легко миновали опасный поворот и скрылись с наших глаз за зеленью деревьев. Когда мы их нашли, спешившимися и ожидающими нас, они целовались. И я поймал себя на мысли, что мне не противно смотреть, как они целуются. Это была не притворная, а самая настоящая любовь, то высокое чувство, о котором я, будучи юношей, читал в книгах. К тому же дед был хозяином квартиры, единственным из мужчин, который зарабатывал и был в состоянии содержать семью. И их семья зажила нормальной, полнокровной жизнью. Люба занималась хозяйством, каждый год стала рожать детей. Дед забыл о том, что собирался умирать. Омолодился. Стал хорошо и опрятно одеваться. Каждое утро брился, от него приятно пахло каким-то удивительным одеколоном. В прошлом году деду стукнуло девяносто пять лет, мы всей семьёй сдали кровь в медицинском центре. Врач сказал, что у старика анализы лучше, чем у брата и отца, которые намного его младше.
Уроки из столь поразившего нас поступка, имею в виду женитьбу старика на молодой, все мы извлекли разные. Отец и брат окончательно сдались, опустили руки. А я, наоборот, мобилизовал все свои силы и принялся бороться. Бросил торговлю билетами и своими стараниями добился того, что меня взяли в один из лучших театров Москвы, в котором сейчас служу и играю почти все главные роли. С успехом снимаюсь в кино. Какой тут может быть вывод? Я думаю, самое положительное в моём рассказе то, что в каждом возрасте у человека остаётся шанс добиться всего на свете.
- А на мой взгляд, самое положительное в твоём рассказе то, что ты не наложил на себя руки, от безответной любви к своей бабушке, - подытожил режиссёр, под дружный смех честной компании.

28.07.2026 год


Подвела инструкция

Женщина-предприниматель, Виктория Карповна Евнухова, на совершеннолетие дочке-студентке Светлане купила квартиру. Сделала это, чтобы та привыкала к самостоятельной жизни и могла при случае залучить завидного жениха.
В субботний день дочь пришла к матери за советом.
- Ну, что, мам, твоя квартира мне помогла. Кажется, крупная «рыба» клюнула. Учитель русского языка и литературы, Григорий Анатольевич Чердаков, узнав, что я обладательница отдельной квартиры, стал за мной ухаживать. Человек он солидный, но можно сказать, бездомный. Развёлся с женой, живёт вместе с иногородними студентами в общежитии. Одевается в строгие костюмы, выглядит безупречно. Обходительный, мне нравится. Два раза встречались с ним в городе, гуляли по бульварам и набережным. Читал мне стихи, до дома провожал. Завтра в театр идём. Думаю после театра пригласить его в гости на чашечку чая. Как думаешь, если полезет, позволить ему или нет?
- Если к себе зовёшь, будь к этому готова, - рассудительно начала Виктория Карповна. - Сама на близость не напрашивайся, а будет приставать - не кривляйся, не отталкивай. От первого раза если и не всё, то очень многое зависит. Мужик, ведь он как линолеум, если его с первого раза правильно уложить, то потом всю жизнь можно топтать ногами. Запомни одно. В антрактах придётся о чём-то говорить. Не ударь в грязь лицом. Я говорю не про театр, а про постель. После первого акта, твой Чердаков ляжет рядом с тобой в изнеможении и будет ждать, пока силы восстановятся. И надо будет с ним о чём-то говорить. Раз он интеллигентный человек, спроси: «А вы знаете, откуда взялось слово "лодырь"»? Если не знает, скажи: «При царе Александре Первом, был такой врач в Москве, Христиан Иванович Лодер. Он имел свою клинику. Практиковал целебное воздействие пеших прогулок и лечение минеральными водами. А непонятливые горожане, глядя на бесцельно прогуливающихся господ, переиначив фамилию хозяина клиники, называли их лодырями».
- А если он знает, откуда взялось слово «лодырь»? - поинтересовалась Светлана.
- Тогда спроси, откуда взялось слово «сволочь». Он этого точно не знает. И расскажи, что по сёлам в царское время, ходили-побирались нищие, поясняя: «мы погорельцы с Волочи». Крестьяне, глядя и на других попрошаек, говорили: «вон, опять, сволочи пришли». Так и закрепилось это слово в лексиконе.
В понедельник Светлана снова заглянула к матери. Виктории Карповне не терпелось узнать, чем закончилось дочкино вчерашнее рандеву. Студентка долго отмалчивалась, а потом рассказала, как всё было.
- Первый акт нашего постельного действия больше походил на короткий эпизод из плохого фильма, - начала Светлана. - Герой засопел и забрался на героиню. Заработала его швейная машинка «Зингер» и тут же сломалась. Обессиленный герой отвалился от героини, как насосавшаяся крови пиявка от своей жертвы. Пока он лежал и ждал, когда у него восстановятся силы, я по твоему наущению, спросила:
- А вы знаете Григорий Анатольевич, значение слова «лодырь»?
Что тут началось! Чердаков заплакал и стал меня умолять:
- Дай мне, хоть пять минут отдышаться. А если ты имеешь в виду, что меня отстранили от работы в институте, так это положение временное. Это недоразумение будет скоро улажено.
Наблюдая его беспомощность, мне бы помолчать. Но ваши, мама, инструкции заставили мой язык говорить. Спрашиваю:
- А знаете, Григорий Анатольевич, кого называют «сволочью»?
Он покраснел, весь сжался и ответил:
- Простите, Светлана, всё произошло так быстро. Я не успел у вас спросить, можно или нет. Надеюсь, вы предохранялись.
После чего педагог слез с дивана, на котором мы лежали, быстро оделся и, не прощаясь, ушёл.
- А ты предохранялась? - с беспокойством в голосе, поинтересовалась Виктория Карповна.
- На этот счёт ты мне никаких инструкций не давала, - ответила Светлана.

18.04.2025 год


Поезд мечты

Летом, ближе к отпуску, все поезда идут на Юг. Согласитесь, хорошо куда-нибудь ехать на поезде. Ещё лучше если не куда-нибудь, а в тёплые края. В вагоне суета, кто-то ест курицу, кто-то ходит по вагону. Продают газеты и шоколад. Взволнованная проводница  разносит чай, держа по пять стаканов в подстаканниках,  в каждой руке.
И прекрасная попутчица по имени Галя смотрит ласково. Ей весело, ей  интересно жить. Мы молоды, нам нет преград ни в море, ни на суше. Мы улыбаемся, глядя на отягощённых  заботами людей, впереди у нас приключения.
За окнами проносятся полустанки. На станциях, где поезд останавливается,  предлагают варёных раков и кукурузу. И много новых запахов,  людей,  ощущений.
Совсем недавно мы были с Галей незнакомы. А теперь я сижу рядом, пью пиво, ем  раков и слушаю её. А она, отламывая маленькие кусочки от шоколадки, подаренной мной, рассказывает  интимные  подробности своей жизни.
Никакому духовнику не исповедуются с такой охотой, как незнакомому человеку, попутчику. При других обстоятельствах я бы встречался с ней месяц и вынужден был бы водить её в театры и рестораны, прежде чем она позволила бы взять себя за руку, но в дороге, в поезде, всё происходит стремительно.
Не прошло и часа, как заплакала она на моём плече в тамбуре, куда мы вышли покурить. Стала уверять, что мечтала обо мне, нескладном, нелепом, но уже таком дорогом. И чувства её были искренни. Как  это объяснить? Чем? Не возьмусь, не в силах.
Пусть учёные умы, психологи, чей мозг затвердел от перечтений Юнга и Фрэйда, ломают над этим головы. А мы целовались, не обращая внимания на шмыгающих туда-сюда пассажиров, и не было в ту минуту на земле никого счастливее нас.    
Что это за прелесть, железные дороги! Кто их выдумал? Был бы я поэт, какие бы я строки посвятил перестуку колёс, чайной ложечке дребезжащей в пустом стакане, прелестной попутчице. Это колдовство! Это магия!    
И не надо продолжения. Продолжение всё испортит. На тёплом Юге будут новые встречи, новые страсти, новая любовь. Вернёшься в Москву, встретит  скверный дождь или же снег, величественно падающий хлопьями  - всё уже не то. Закружат дела, замучают заботы, не останется времени даже для того чтобы улыбнуться. Тем более на то, чтобы заводить романы. Нет, Москва осенью не для романов, не для нежных чувств. На каждом шагу суета, колкий взгляд, гримаса усталости.
Только Юг с его неспешностью, мягкостью, сладким ветром, подлечивает раненую душу. Только там уставшее, закрепощённое тело отдохнёт и расслабится. Не жалейте денег на отдых! Весь год в холодных московских квартирах вас будут согревать тёплые воспоминания.
И не только вас, но и ваших друзей, мечтающих, страдающих, но так и не получивших того, что получили вы.
Их «Поезд мечты» безвозвратно ушёл, а у вас всё впереди.
До следующего лета!

7.09.2000 г.


Пожалела

Студенту Эдуарду Канарейкину этим летом исполнилось восемнадцать. Подойдя во дворе к взрослым ребятам, он презентовал им бутылку водки и сказал:
- Хочу стать во всех смыслах мужчиной. Какую мне для этого посоветуете?
- Приударь за Лолитой Засыхиной, - посоветовал ему Борис Безбородко, - Эта профурсетка точно не откажет. Но перед этим поухаживай. Цветы подари, своди в кафе или ресторан. Если из кокетства станет ломаться, скажи волшебные слова. Дескать, если после встречи с женщиной мужчина в половом вопросе остаётся неудовлетворенным, то это в лучшем случае может вызвать у него импотенцию, а в худшем случае образование камней в почках. После этих слов тебя любая «пожалеет».
Эдуард послушался совета. Всю неделю он дарил девушке букеты, в субботу поужинал с Засыхиной в ресторане. Провожал Лолиту с надеждой на продолжение. Вечер был тёплый, звёзды с августовского неба подмигивали ему ободряюще. Сам себе он твердил: «будь настойчив, не робей».
Дойдя до подъезда Лолита вспомнила, что не прошло и недели, как она начала курс лечения от гонореи и, вздохнув, принялась прощаться с ухажёром. Но это не входило в планы Канарейкина.  Из книг он знал, что в обращении с женским полом необходимо проявлять инициативу, настаивать на соитии, только тогда добьёшься результата. Студент поправил очки, вспомнил «волшебные слова», и забубнил:
- Если после встречи с женщиной мужчина в половом вопросе остаётся неудовлетворенным, то это в лучшем случае может вызвать у него камни в почках, а в худшем случае импотенцию.
Подумал и поправил себя.
- Наоборот. В лучшем случае импотенцию, а в худшем...
Лолита посмотрела на студента с состраданием и отрезала:
- Мой ответ - нет.
Канарейкин сжался, силясь не заплакать и стал умолять:
- Лола, ну что тебе стоит. Прошу тебя, пожалей меня. На твоём месте меня пожалела бы каждая.
Засыхина усмехнулась, погладила студента по голове и доверительно прошептала:
- Эдик, иди домой. Я ещё от триппера не излечилась. 

24.07.2024 год


Поздравили

Двухтысячный год, Москва. В ресторане «Корабль» за столиком под пальмами сидели ветеран Великой Отечественной войны Пётр Кононович Незовибатько, его внук Василий Грешнов и кинорежиссёр Георгий Трипостопулос. Выпивали, закусывали. Пётр Кононович хотел поделиться забавным случаем из богатой приключениями жизни, но его перебил внук.
- Дед, расскажи, как любовь побеждает смерть. То есть страх смерти, - поправился Василий и сам принялся пересказывать понравившуюся ему историю. - Берлин сорок пятого года, бомбёжка, союзники «утюжат» город. А дед с боевым товарищем Ваней Петровым двух немок по согласию на их квартире «полируют». Дед первым закончил дело, забегает в комнату к Петрову, на ходу застёгивая штаны, кричит: «Полундра!». А тот весь в процессе. Соседние дома рушатся, падают, как песочные. Чашки на блюдцах прыгают как живые, с потолка штукатурка сыпется. Всё ходит ходуном. А Ваня знай своё, старается. Дед, глядя, как Петров своим усердием и преданностью партнёрше попирает страх смерти и сам приободрился. Выругался матерно, захохотал и тотчас поборол в себе труса. Дед, расскажи.
- Ты уже всё рассказал. У меня случай интересней. Было это в восемьдесят четвёртом году на День победы. Ездил я на встречу друзей-ветеранов к Большому театру, выпил там фронтовые сто грамм. В Парке культуры имени Горького с однополчанами добавил. Одним словом, прилично в тот день нагрузился. Думал, как бы быстрее до койки добраться, да у самого подъезда остановила молодёжь. Попросили задержаться. Поздравили, угостили портвейном. Уже лишнее было портвейн пить, но такой день, как откажешь. Молодёжь поинтересовалась, за что я получил медаль «За отвагу». Стал я им рассказывать, как в окопе остался один, на меня прут вражеские танки. А в голове приказ «Ни шагу назад». Я со связкой гранат встаю из окопа и в полный рост иду на танк. Думаю, срежет с пулемёта, ну что ж, знать судьба у меня такая. Иду, значит, вперёд на ватных ногах. А танк огромный, жёлтый, прямо из Африки их к нам сюда в снежное Подмосковье перебросили, прёт на меня. На том танке сидит рыжий фриц, по пояс раздетый. Знать, шнапса своего выкушал, жарко ему. Смеётся, манит руками к себе, кричит на ломанном русском: «Тафай, тафай, Ванья, потхоти». Рассказываю я ребятам про фрица, а мимо проходит сосед по коммунальной квартире, Колька Кобелев. Да не один идёт, бабу ведёт к себе на растление. А это, скажу я вам, такая баба - царь-девка. Капитан милиции в форме. В чёрненьких туфельках на каблучках, в кителе при погонах, в форменной юбке, в пилоточке. Знать, с праздника домой возвращаются. Колька, он в райкоме инструктором работал, языкастый. Такую девку уболтал, заманил. Я за ними следом в квартиру. Прошёл на кухню, сел за свой стол. Они, что ты будешь делать, поздравили меня, ещё полстакана водки налили. И саму бутылку презентовали, там ещё больше половины оставалось. Выпил я эти полстакана и меня прямо там, на кухне, за столом сморило. Стал засыпать. Нет, думаю, не пойдёт. Взял себя в руки, проявил волю. Принял душ, набросил на себя банное полотенце. Иду к себе, ни о чём не подозревая. А в комнате сюрприз. Кровать застелена алой шёлковой простынёй, а на ней под светом оранжевого абажура лежит та самая царь-девка. Сама рыжая, лицо круглое, разрумянилось. Ляжки белые раскинула, бесстыдница. Одним словом, ад смотрит на меня во все глаза. Колени круглые, груди налитые, торчат, как две дыни, соски с напёрсток. Вся в родинках, словно маковыми зёрнами для вкуса посыпана. Сквозняк гуляет в комнате, абажур качается, мысли в голове путаются, меня бьёт озноб. Думаю, то ли Колька из озорства решил надо мной подшутить, то ли из уважения решил так поздравить. Девка, та поднялась, села на край койки и манит меня к себе руками. Тут хмель догнал, в голову ударили воспоминания. Окоп, танк, рыжий фашист с голым торсом на танке. Я иду к девке на ватных ногах и временами проваливаюсь в воспоминания. И то девка передо мной, то фашист. Я понимаю, что это мой последний и решительный бой. И мне надо идти до конца. Будь то девка, - нельзя опозориться, надо показать себя молодцом. Будь то фашист, надо бросить гранату под танк, пока гусеницы вражеские на меня не наехали, не раздавили. А сил уж нет. Большой театр, Парк культуры, портвейн у подъезда. Колькино подношение. Думаю, и под душем зря долго стоял, упарился, только хуже стало. А картинки сменяют одна другую, как в калейдоскопе, в синематографе. То улыбающаяся девица, то скалящийся фашист. Размахнулся я из последних сил и махнул рукою. Думал, что кинул гранату, а на деле девице по зубам со всего маху заехал. Она с кровати кувырк и в слёзы, заголосила. Тут я опомнился, осмотрелся. Оказывается, когда вышел из ванной, то по ошибке не к себе, а в комнату к Кобелеву вошёл. Кольки нет, должно быть, до ветру побежал. 
- Умеете вы, москвичи, красиво рассказать, - задыхаясь от хохота, кричал Трипостопулос и в запале стучал кулаком по столу, отчего бутылки и бокалы звенели.
- Погоди ты, - радуясь произведённому эффекту, в тон ему кричал  Петр Кононович. - Я ещё не всё рассказал. Кинулся я девку поднимать, да головой о спинку кровати шарахнулся. Проснулся. Сижу один на кухне за столом. Передо мной, кроме недопитой бутылки водки стоит ещё и бутылка шампанского и лежат три гвоздички. Огляделся. Колька уже бабу провожать идёт. Заметили они, что я проснулся и в один голос говорят: «С Днем победы, дядя Петя!».
И так мне на душе стало светло, радостно, будто сам я эту девку угрел, утешил. И за это вторую медаль «За отвагу» получил. Как говорится, - поздравили, так поздравили!


Показалось

Весной это было. Зашёл Михаил Обиходов в Зоологический музей. Походил у касс, посмотрел картину, на которой два белых медведя рычали над умерщвленным ими же морским котиком. Окинул взглядом гардероб, скамейки стоящие у стен - и всё не мог сообразить, за каким лешим его туда занесло.
В музее было много детей. Они бегали, кричали, смеялись, вели себя так, точно пришли на новогоднюю ёлку. Обиходову захотелось вместе с ними бродить по залам, смеяться, кричать, но он вовремя вспомнил, что под курткой, которую придётся сдавать в гардероб, не свежая рубашка, с разводами от пота. Ему бы выйти из музея и идти своей дорогой. Туда, куда он шёл, на Тверской бульвар, фланировать после обеда. Он же всё слонялся по предбаннику Зоологического музея, словно на что-то надеясь и чего-то ожидая.
Ждал и дождался. Заметил сидевшую на скамейке девушку с инвалидной палочкой в руках. Поймав на себе его  пристальный взгляд, девушка покраснела. Михаил тотчас влюбился. Представил  её тяжёлую жизнь, страдания и муки. Принял решение подойти, познакомиться, а если получится, то сразу же и объясниться. Решил всё это сделать сразу же, как только оденутся и отойдут маячившие перед ней люди.
«Сейчас подойду и представлюсь, - размышлял он, - или лучше извинюсь и присяду. С чего бы начать? Как заговорить с такой молодой, но уже так много пострадавшей?». Он терялся в догадках. «Необыкновенная! Любимая!» - Кричало сердце из  груди. Но, вдруг... Что это? Девушка встала и отдала  инвалидную палочку старушке. «А-а, понял, - твердил про себя Обиходов, - стесняется, хорошая моя, хочет понравиться, а у самой больные ножки. Без палки то, наверное, как тяжело».
Он рассматривал её ноги и всё более убеждал себя в том, что они хоть и молодые,  стройные, но непременно больные. Однако девушка на больных ногах ходила очень бойко. Старушка же, принявшая от неё палочку, напротив, еле передвигалась, из чего выходило, что больные ноги, конечно, у неё.
Михаил отказывался верить собственным глазам. Он не желал такого простого разрешения своей любовной страсти. Здоровую отчего-то любить  не хотелось. Здоровая, не заслуживала его страстной любви.
Сомнений быть не могло, девушка взяла бабушкину палку на время, пока та надевала пальто и сделала это конечно произвольно и никак не умышленно.
- Вот тебе и - на! - Сказал Обиходов, выходя из музея, и направляясь в сторону Тверского бульвара. - Как, однако ж,  быстро любовь проходит. 

1995 г.


Половой вопрос

Директор школы Дмитрий Савватиевич Мешков отмечал день рождения в кругу семьи. Из гостей был только приятель, тоже директор школы, Иван Иванович Кузьмин.
«Капитаны народного просвещения» хорошенько выпили, закусили и, побеседовав на общие темы, незаметно перешли к профессиональным.
Кузьмин посетовал, что у него даже такие предметы, как труд и физкультуру для мальчиков, ведут женщины. А ведь в его годы в школе было много преподавателей-мужчин. Сам того не желая, он задел чувствительную для Мешкова «струну».
- Не то беда, что бабы в школе, а то беда, что своих предметов ни одна из них не знает, - с неожиданным жаром заговорил именинник, - У меня ведь тоже был сугубо женский коллектив. Я присматривался, прислушивался к тому, что они говорят ученикам на уроках и меня оторопь взяла. Представляешь, математичка, вместо синусов-косинусов, тангенсов-котангенсов ребят учила пироги печь, готовить печенье. Учитель русского языка на своих уроках песни пела. Географичка рассказывала весёлые истории из своей личной жизни. Другие педагоги оказались не лучше. О чём угодно они рассуждали, только не о том, чему должны были учить подрастающее поколение. Признаюсь, сначала я проявил мягкотелость. Полгода терпел это безобразие. Вёл с ними душеспасительные беседы. Уговаривал, грозил, дело дошло даже до штрафов, - всё было напрасно. А потом терпению моему пришёл конец. Взял, да и разогнал это бабье царство ко всем чертям. Теперь в моей школе работают одни преподаватели-мужчины.
- Завидую тебе, - поддержал товарища Кузьмин. - Школе нужны преподаватели-мужчины.
- Именно! И прости меня за хвастовство, это не просто педагоги, а каждый в своей области высочайший профессионал. Не такие, знаешь, выскочки, что воду в ступе толкут, а настоящие специалисты в своём деле. У меня они все такие. Штучный товар, люди калиброванные. Один лучше другого.
- Смотри, не перехвали, - попробовала остудить пыл Дмитрия Савватиевича супруга, вставая из-за стола.
- Ни, боже мой. Даже плевать через плечо не стану. Сглазить не боюсь.
Когда жена и дети разошлись по своим делам, Мешков открыл новую бутылку.
- Давай-ка ещё заправимся, - предложил он Кузьмину, - и я тебе сделаю предложение, от которого ты не захочешь отказаться.
- Мне хватит. Я уже так заправился, что вижу, как твой хомяк из своей клетки начинает грозить  мне пальцем.
- Это не страшно, вот когда он рядом с нами за столом будет сидеть и тосты произносить, - вот тогда мы и остановимся.
- Как бы не было поздно, - поднимая наполненную рюмку, прокомментировал услышанное Иван Иванович, - Ну, так что за предложение?
- Ага! Заинтриговал? Сначала выпьем.
Приятели «опрокинули» и Мешков сказал:
- Значит, у тебя в школе, педагоги - сплошь одни бабы. Это нехорошо. Я тебе, как другу, уступлю одного учителя-мужика, на развод. В понедельник придёшь ко мне и выберешь любого. Какой понравится, - будет твой. Договорились? Цени моё дружеское расположение.
- Давай попробуем.
В понедельник Кузьмин не смог, приехал во вторник и, не отвлекая приятеля от учебного процесса, стал прохаживаться по рекреациям, подходить к дверям, ведущим в классы. Вслушиваться в то, что говорят учителя-мужчины, ведущие уроки.
Биологию вёл пожилой мужчина с бледным, вытянутым лицом. С седыми, длинными, аккуратно зачёсанными назад волосами. Щёки и подбородок были небриты, поросли серебристой щетиной. Одет он был в чёрную пиджачную пару, белую рубашку с воротником стоечкой и остроносые чёрные туфли.
- У Дарвина борьба за жизнь - главный фактор эволюции. Но это глупость, - вещал педагог грудным, искренним голосом, - Среди животных, принадлежащих одному и тому же виду, нет борьбы за средства существования. А если и бывают исключения, то это ведёт к деградации, а не к эволюции. То же самое касается и людей. Когда сегодняшний капитализм переродится в каннибализм и станет нормой нашей жизни, вас станут уверять, что мы, наконец, вышли на прямую дорогу, ведущую к прогрессу и светлому завтра человечества. На самом деле выйдем мы, как разбойники и воры на «большую дорогу». И дорога эта приведёт нас к погибели.
- Пётр Петрович, что за речи мы от вас слышим? - заговорил с «галёрки» нахальный ученик, - Не надо засорять наши неокрепшие умы вашими отвлечёнными измышлениями. У вас есть учебник биологии, утверждённый комиссией Минобра. Придерживайтесь программы обучения.
- Зачем я живу? - не обращая внимания на крикуна, продолжал педагог, - Только вера в бессмертие может ответить на этот вопрос. Коммунисты глупостей наговорили и, в конце концов, опозорились, сгинули. Только веря в своё бессмертие, вы можете постигнуть цель своего пребывания на земле. А после смерти тела душа человека переходит в мир вечности.
- А что это за вечность такая? - поинтересовалась девочка с волосами, убранными в косу.
- Своими временными категориями мы не можем определить понятия вечность. Что бы я ни сказал, - будет неверным.
- Говорят, после смерти десять дней ангелы душе усопшего показывают рай, а тридцать дней ад?
- Мытарства с девятого по сороковой день, - подтвердил предположения девочки педагог, - это следствие земной жизни человека. В эти дни особенно усердно молиться надо, помогать душе умершего. Запомните, в теории любой социализм прекрасен, а на практике ужасен. Только в тюрьме всё устроено по Марксу. Ликвидирована частная собственность, люди обеспечены всем необходимым для жизни и работа им гарантирована. Тюрьма – это идеал, к которому стремится любое марксистское государство. Маркс понимал, что коммунизм может существовать при одном условии, - если захватит власть во всём мире. Не хватит силёнок, - погибнет. Что, собственно, в нашей стране и произошло.
- А вы вольнодумец, - сказал всё тот же ученик с «галёрки», - но такой же никчёмный учитель биологии, как и советские, которых я застал.
- Не мудрено тебе было их застать, Белов. Коммунистов только два года как отменили, а ты третий год в седьмом классе торчишь. И потом, запомни, школа, в которую берут всех без разбора, не для того создана, чтобы я тебя тут биологии обучал.
- А для чего тогда?
- Чтобы ты, шалопай, как можно меньше шатался по улице. Только и исключительно для этого. А если тебе нужна биология, пожалуйста, получай. Звери и птицы домашние, когда понимают, что их держат не для того, чтобы убить и съесть, начинают вести себя разумно. Фактически становятся людьми. Я это к тому, что страх сковывает, а любовь возвышает. Даёт перспективы для развития не только людям, но и животным, и птицам.
- Вы, учитель, нам такие вещи рассказываете, - стал говорить, притворно всхлипывая, поднявшийся из-за парты хулиган Белов, - что возвращается вера в добрых людей. Если бы я был девушкой, я б вам отдался.
- Ценю, Александр, садись. Меня, конечно, за такие философские отступления по головке не погладят. Но я, рискуя быть уволенным, всё же буду утверждать на своих уроках позиции правды, веры и любви.
Кузьмин отпрянул от двери. «Это католический пастор какой-то. Мне такой учитель биологии не нужен», - мысленно решил он и подался к кабинету математики.
Полный лысый мужчина в синем свитере, выпачканном мелом и серых брюках с пузырями в области колен, сиплым голосом вещал:
- Нужно иметь в себе много мужества, чтобы поступать так, как думаешь и чувствуешь. Окружающие тебя коллеги, так называемые товарищи по работе, навязывают «общее мнение», с которым ты должен соглашаться. Стоишь в учительской и слышишь, как директор Дмитрий Савватиевич говорит: «Всякий человек по сути своей - собака, скотина, свинья». И кто-то поддакивает, кто-то помалкивает. Те, что помалкивают, может, и думают иначе… Может, даже не согласны с подобной характеристикой применительно к себе, но молчат. И тут встал физрук Лёша Сарычев и сказал: «Ты это, собака, скотина, свинья, какого человека имеешь в виду?». Его выгнали за это из школы, и он теперь работает в охране. Но для такого смелого поступка надо быть Сарычевым. А все остальные молчали. И я молчал вместе со всеми.
И от этой двери Кузьмин отшатнулся.
«Хоть кто-то среди них найдётся, нормальный и занятый делом, а не проповедями и самокопанием?», - размышлял Иван Иванович, приоткрывая дверь кабинета физики.
Учитель, молодой человек, в толстовке, джинсах и кроссовках, объяснял тему и в заключении произнёс:
- Энергия превращается в пар.
В классе все засмеялись.
- Ага! Значит, всё-таки слушаете, что я говорю, а не спите. Разумеется, пар превращается в энергию. Всё в природе имеет начало. В основе всякого начала лежит мысль. Мысль является отражением необходимости. Необходимость продиктована обстоятельствами. Обстоятельства - следствие неподвластных процессов. Процессы это иные начала иных идей из-за иных обстоятельств.
- И всё-то вы врёте, Сергей Алексеевич. Пётр Петрович нам объяснил, что вначале было Слово.
- Елисеев, выйди вон из класса.
- Я-то выйду, а вы прекращайте нам мозги полоскать.
Разочарованный Кузьмин отправился в кабинет директора. Но его приятель был занят. У Мешкова в кабинете стоял навытяжку очередной педагог- мужчина, которыми так гордился Дмитрий Савватиевич.
Директор школы распекал учителя русского языка и литературы:
- Вы Евгений Андреевич, часто прибегаете к нравственным унижениям по отношению к нерадивым ученикам, а это непозволительно, - говорил он, - Вы высмеиваете перед классом их физические особенности, превращая их в недостатки. При этом сами кривляетесь, как клоун в цирке, чему я сам случайно стал свидетелем. И доложу вам, так увлекаетесь кривлянием и насмешничаньем, что это напрямую наносит ущерб вашему авторитету и учебному процессу. Скажите, когда вы в последнее время изучали новый материал?
- Дмитрий Савватиевич, вы же знаете, как я вас уважаю.
- Я тоже вас уважаю, но речь сейчас не об этом.
- Я считаю, что задача педагога - дать отечеству нашему прежде всего человека и гражданина, а вопросы о безударных гласных решать уже во вторую очередь.
- А совместить это никак нельзя?
- Не получается.
- Ну, а эти кривляния ваши, они хоть идут на пользу?
- Обязательно. Небезызвестный вам Сидоров, приговорённый к исключению из школы, высмеянный мною, стал на глазах исправляться. Говорит, выучусь на директора и выгоню вас.
- Смотрите, не перегните палку.
- Будьте спокойны.
Не дожидаясь окончания беседы, Кузьмин выбежал из школы.
- Самообман - распространенная болезнь. Никто от неё не застрахован, - шептал себе под нос взволнованный Иван Иванович, - И всё же, через какие розовые очки надо смотреть на мир, чтобы не замечать, что шило на мыло поменял? «Штучный товар, люди калиброванные». Получается, если нет у меня музыкального слуха, но на мне брюки, я имею право напроситься к приятелю учителем пения? И ведь, примет, возьмёт. Я же педагог-мужчина.
Мысль про учителя пения рассмешила Кузьмина. Он остановился, успокоился и перешёл  на размеренный шаг.

23.06.2024 г.


Положительный настрой

- Ноет и ноет, всё у неё плохо, - отчитывал отец взрослую дочь, лежащую на диване со смартфоном в руках, - «В тридцать лет никуда не берут». А я тебе так скажу, всё от человека зависит. Я знаю много уже далеко немолодых людей с положительным настроем, так сказать, с пробивной силой. Им и в девяносто лет хорошую работу предлагают.
- Например, - не отрываясь от смартфона, огрызнулась дочь.
- Да далеко ходить не надо. Взять хотя бы первую женщину-космонавта Валентину Терешкову. Ей восемьдесят девять лет, если не ошибаюсь, но она опять идёт на выборы в Государственную думу. И я уверен, что несмотря на сопротивление общественности, её снова изберут депутатом.
- Это точно. А она нам в благодарность преподнесёт сюрприз. На пенсию с восьмидесяти.
- А ты работать не хочешь, а на пенсию хочешь с пятидесяти пяти. Но это уже другой вопрос. А почему её выберут?
- Потому что охотно озвучивает непопулярные решения властей.
- Не только. А ещё и потому, что у человека есть положительный настрой и пробивная сила.
- А другие примеры у тебя в запасе есть?
- Да сколько угодно.
- Ну, хоть ещё один.
- Пожалуйста. Вот великолепная и замечательная, почти сказочная история. Впервые я увидел её в подвале у дворника Рашида. Сейчас-то дворы убирают всё больше таджики и узбеки, а тогда в метельщиках не гнушались числиться и русские с татарами. Вовсю по стране гуляли девяностые годы. Дармовой спирт «Рояль» лился рекой, Россия упивалась алкоголем и свободой. Рашид был дворником в восемнадцатом дворе. Удобно. Из магазина вышел, дорогу перешёл, - она у нас неширокая, две полосы, - и вот уже торец восемнадцатого дома и вход в подвал, где располагалась каморка Рашида. Каморка - это говоря с юмором. Старики и старухи тогда пачками умирали. Дети и внуки весь хрусталь из сервантов и ковры со стен на помойку сносили. А Рашид, по-хозяйски, все хорошие ковры к себе в подвал затаскивал и у него там стало, как во дворце падишаха. И на стенах, и на полу, и на потолке - везде были ковры. Красота. Ну и хрусталя было много. Одно дело пить из горла в подворотне. Другое дело из хрустального бокала, сидя на коврах. Плюс его восточное гостеприимство, он гостям всегда был искренно рад. Выпьешь, бывало, у Рашида, зарядишься его оптимизмом и можно снова идти на постылую работу. А постылой она сделалась потому, что за неё не платили. Зарплату тогда нигде никому не выплачивали. Ни врачам, ни учителям. Оно и сейчас в некоторых городах, им платят меньше, чем уборщицам и курьерам, а тогда вообще - ноль. Я ни учителем, ни врачом не был, был токарем на военном заводе - нам тоже не платили. Потом и завод закрыли. Но я всё никак не подступлюсь к главному, то есть к главной героине своего повествования. Звали её Анфиса Багрянская. Сама родом из Вологды, волосы пепельные, светлые, глаза не то синие, не то серые. Но во взгляде что-то демоническое, сила недюжинная заключена. Анфиса и в самом деле оказалась сильной натурой, но обо всём по порядку. Она окончила Школу-студию МХАТ, актёрский факультет и два года училась в Сорбонне, в Москве. На французском языке. Чему училась, так и не узнал. И вот судьба. Работы нет, жить негде. Рашид, добрая душа, пустил её к себе. А девушка была интересная, контактная. Всё это, про Школу-студию и Сорбонну она мне при первом же знакомстве рассказала. А мне-то не до неё, своих проблем вагон. Выпил я у Рашида, посидел, послушал её и на завод. Он тогда ещё работал. Потом видел её уже с метлой, но не в руках, а приделанной к раме велосипеда на котором она куда-то неслась, сломя голову. Волосы развеваются, пригнулась, словно очаровательная валькирия на метле летит. Ну, думаю, знать, Рашиду убираться помогает. Дальше больше. Куда-то Рашид исчез. Может, спился, может, на родину в Казань уехал, он всё грозился. Дело было зимой, зима тогда была снежная. Я на электричку спешил, бежал со всех ног, слышу голос знакомый, остановился. Смотрю и глазам не верю. Стоит Анфиса в дублёнке дорогущей, командует дворниками, объясняет, что не только с проезжей части и тротуаров снег надо убирать, но и сбивать с ветвей деревьев. Так как снег с деревьев упадёт и снова будет не пройти. Да так бойко она командовала ими. Вспомнил я, что она с Вологды. Припомнились рассказы деда, политического зека, про лютый вологодский конвой. Но мне опять было не до неё. Постоял я, посмотрел и бегом на электричку. Завод наш тогда уже закрыли, я в охране на Китай-городе работал. Ну, думаю, поднялась Багрянская по карьерной лестнице. Над дворниками, кто там у нас командует? Техник-смотритель? Что-то такое. Летом встретил Анфису у магазина, поинтересовался, где она, как. Я, говорит, теперь соцработник. Три старичка у меня. За продуктами им хожу, за справками езжу. Если надо, полы в квартире помою или газовую плиту. Такая же разговорчивая, ни грамма чванства. Похвасталась, что один из её подопечных старичков, после смерти ей свою квартиру завещал. Этот дедушка, кстати, в нашем дворе проживал. Поговорили - разошлись. Осенью иду домой, во двор «Мерседес» шикарный закатывает. Из него выпорхнула Анфиса, похожая на стрекозу. В облегающем тело блестящем кожаном наряде, красного цвета. Туфли красные на высоких шпильках, прозрачный плащ в крапинку. И с ней солидный мужик, по внешнему, холёному виду, крупный государственный чиновник. Знать, думаю, старичок умер, Анфиса стала хозяйкой квартиры и сразу притащила в гости жирного карася. Дальше больше. Узнаю, что Багрянская работает в Государственной думе помощником депутата. Ого! Вот, думаю, девочка, широко шагаешь. Теперь мне до тебя уже и не дотянуться. А была-то, вот, казалось, под рукой. А теперь главное. Включил я через год телевизор и вижу.
- Неужели, твою Анфису депутатом уже выбрали?
- Бери выше. Наш корреспондент в Париже берёт интервью у французского миллиардера, тот женился на русской. И корреспондент жалуется миллиардеру на его жену, говорит: «Она же вас по миру пустит, каждый день покупает новое платье по двести-триста тысяч долларов». А миллиардер улыбается и отвечает: «Пусть покупает, я по миллиону в день зарабатываю». И показали его русскую жену. Анфиса Багрянская! Я чуть со стула не упал.
- Ты это не про мать ли мою сейчас рассказал, которая меня в младенчестве бросила?
- А что если и так? Ты вылитая её копия. Вот только положительного настроя в тебе нет, веры в собственные силы. Только с ними можно горы свернуть. Давай, проснись, наконец. Вспомни, чья ты дочь. Иди, устройся на приличную работу.

26.042026 год


Помог

Муж с женой Смекалкины, собираясь в гости, толкались в прихожей.
- Его, не сегодня-завтра, отчислят, - кричала Нина Васильевна, впопыхах накидывая на себя плащ. – С таким трудом его в этот математический лицей устроила. А у него уже четыре двойки по главному предмету. В лучшем случае разрешат перевестись, а то просто вышвырнут с позором.
- Выгонят, пойдет в другую школу, - спокойно отвечал ей муж. – Поторапливайся. Мы уже прилично опаздываем. Дед с внуком позанимается и «хвостов» не будет. Правильно я говорю, Василь Игнатьевич?
- Идите. Начальство ждать не любит, - выпроваживая зятя за дверь, сказал «дед».
- Хвосты, хвосты, - поправляя кончиком мизинца заломившуюся ресницу, мурлыкала Нина Васильевна. – Учти, оболтус, еще один «лебедь» и поплывешь вместе с ним к тем, по кому колония плачет. Пойдешь к наркоманам в обычную школу. Убьют тебя там. Плакать не стану.
- Еще как станешь, - приглушенно процедил лицеист, закрывая дверь за матерью и, обернувшись к деду, дал волю эмоциям. – Училка – дура, говорит, прими на веру. А я ей: «Вы советскую власть на веру приняли, а теперь историк уверяет, что она – порождение дьявола. Если вы настоящий учитель, то объясните, своему ученику. Я пойму. На всю жизнь запомню. Да, и вас добрым словом вспоминать буду». Сама ничего толком объяснить не может. Как  на веру принимать математику? Это же не Господь Бог. Правильно  рассуждаю?
- Давай, успокойся. Принц скорби. Расскажи без эмоций, что учительница не смогла или не захотела тебе объяснить.
- Она уверяет, что минус, помноженный на минус, в результате дает плюс. А разве такое возможно? Я понимаю так. Если плохое умножается, то хорошего не жди. Хорошо от этого может стать только мерзавцу, да и то, если он за всем этим наблюдает со стороны. Разве я не прав? Если плохое умножать на плохое, то уж хорошего из этого точно не получится.
- У тебя, Василек, гуманитарный склад ума. У Пушкина в «Маленьких трагедиях» поверяли алгеброй гармонию. Что же, нелегкая у меня задача. Придется при помощи гармонии объяснить тебе законы математики. Лет эдак, сорок назад работал я в одном научно-исследовательском институте и был у нас там директор – Галактион Андреевич Рубль. Да, да. Такая фамилия была. Среди нас, молодых специалистов, он пользовался исключительно дурной славой. Поговаривали, что в молодости у него была безумная взаимная любовь, которую он предал ради карьеры. С тех пор достиг заоблачных чиновничьих высот, но печать предательства своего истинного чувства раз и навсегда закрыла ему двери в храм высоких отношений с женщинами. Я не слишком высокопарно говорю? И поэтому житья от него, упыря,  никакого не было. В особенности доставалось женатым и замужним. Ненавидел. Придирался. Житья не давал в самом прямом смысле этих слов. Вычеркивал семейных из очереди на жилплощадь и вписывал на их место холостых. Считая, что семья и наука вещи несовместимые. И была в  институте младшая научная сотрудница Полина Полушкина. В молодости болела, врачи и родные были уверены, что умрет, но  выздоровела и сразу после школы пришла в  институт. Работала лаборанткой, затем…  Но, все это не важно. Важно то, как себя вела, а также и то, что между нами, сотрудниками, сложилось твердое убеждение на ее счет, что лучше бы она… Таво-с. Ну, ты меня понял. Настолько вредная была барышня, что словами не передать. В институте, таким образом, образовалось два центра зла. Два абсолютных минуса. Галактион Андреевич и Полина. Два демона, два монстра, которые рано или поздно должны были встретиться в смертельной схватке, только затем, чтобы перегрызть друг другу глотку. Тут необходимо уточнить, что друг друга они ненавидели больше, чем всех остальных институтских. Дело в том, что у Полины отец был начальником отдела. Эдакий современный Кулибин. Внешне неповоротливый, медлительный, но имел на плечах золотую голову и, конечно, не мог не раздражать завистников. С него все и началось. Он-то и сделался камнем преткновения. Чтобы не забивать тебе голову ненужными подробностями, поясню просто. Изобрел он «Важную вещь». Все это сразу поняли и захотели примазаться. Когда  не получилось, решили попросту  оттеснить, а эту «Важную вещь» выдать за свою. И у них почти получилось. «Кулибин» от схватки самоустранился.  Как с гениями это часто бывает, вся энергия ушла на открытие, на то, чтобы бороться с подлецами, не осталось сил. И вот, тут на авансцену вышла его доченька. Уже известная тебе Полина. Полагаю, ей просто причина была нужна для скандала, а уж о правах отца она в последнюю очередь думала. Как бы там ни было, это был поступок. Возможно, первое и единственное в ее тогдашней жизни доброе дело. Ворвалась она в директорский кабинет, как Советская армия в Вену, и давай бушевать и скандалить. Замечу, что с Галактионом Андреевичем и тихо разговаривать в институте никто не смел. Все только указания получали и безропотно, беспрекословно их исполняли. А тут такое! Все слышавшие, что в директорском кабинете творилось, думали, убивают друг друга. Ор стоял такой, что стекла в рамах дрожали. Блокадница баба Маня бросила тряпку с ведром, убежала, спряталась, вспомнила  бомбежки. Долго кричали, а потом затихли. И все. Все в институте изменилось. Все произошло молчком. Догадываться стали после того, как ИРЧ, так мы сокращенно звали нашего Галактиона, Изверг Рода Человеческого, разрешил Полушкину свои идеи воплощать. И Полина как-то подозрительно стала потише, помягче себя вести. И ИРЧ утратил свой «взгляд Василиска», которым всеобязательно сверкал на подчинённых при общении. И только тогда наши недоумения разрешились окончательно, когда они объявили о своей свадьбе. Все это более походило на сюжет для романа, нежели на правду. А что касательно нас, институтских, то просто радуга появилась над ратным полем. В начале никто не поверил, а когда поверили, уже и не знали, радоваться этому событию или горевать. Ей двадцать восемь, ему семьдесят два. Вместе – сотня. И тут угадал Рубль, ничего не скажешь. Полина вскоре родила ребенка. Материнство пошло ей на пользу. Совершенно переменилась. Сияющие любовью глаза, улыбка, которую невозможно спрятать. Счастливый смех. И «наш» опростел. Джинсы на нем увидели, курточку с футболочкой веселого цвета. Виноватая, но от этого не мене счастливая улыбка. Ни дать, ни взять, ковбой Клинт Иствуд, получивший Оскара. И ребенок – куколка, загляденье. Бывают же такие чудеса. А ты говоришь: «Не верю».  Вот! Сама жизнь показывает. Жили порознь два злодея, два «абсолютных минуса», а соединившись, преумножившись, стали стопроцентно положительной парой. Хорошими, добрыми людьми. Не знаю, помог я тебе или нет, но других примеров не припомню.
На следующий день Василий Смекалкин оставил математический лицей и перевелся в лицей с гуманитарным уклоном.

9. 10. 2010 г.


Помощник волокиты

Приехала ко мне в гости сестра из Саранска. Считается троюродной, но она мне ближе родной. Мы всегда с ней много и задушевно беседовали. Была она неисправимой оптимисткой. А тут вдруг, осталась вдовой в сорок лет и приуныла. Я ей посоветовал не ставить на себе крест и второй раз выйти замуж.
- Легко сказать, «выйти замуж». А как это осуществить? Двадцатилетних и тридцатилетних замуж не берут, - возражала она.
- Дело не в годах, - убеждал я сестру, - надо проявлять инициативу. Женщины, оставшиеся без мужа, ходят на танцы «кому за тридцать». Или вон, взять хотя бы соседку мою, Людмилу Прокопьевну. Ей шестьдесят, но она не унывает. Сейчас по телевизору идёт чемпионат мира по футболу. Так она всех мужиков со двора приглашает к себе в гости, на просмотр матчей. Кормит их, поит водкой. Они смотрят футбол, и кто-то из них обязательно у неё на ночь остаётся. Я сам тут чуть было не устроился помощником волокиты.
- Что это за история? Расскажи.
- Ты моего друга-актёра, Пашу Пистонова, помнишь? Это он меня сосватал. У самого был инфаркт, да ещё спьяну упал грудью на унитаз и сломал себе три ребра.
- Ужас какой.
- Говорит, сразу сердце перестало болеть, рубец затянулся. В том смысле, что нет худа без добра. Так вот он мне предложил работу, а точнее, подработку, дал телефон работодателя. Я встретился с этим человеком в кафе и услышал от него интересное предложение. А именно поработать помощником волокиты. Волокитой, без ложной скромности, он именовал сам себя. Я заинтересовался столь необычным предложением, попросил очертить круг моих обязанностей. И пояснить, что значит волокита в его понимании.
- В СССР волокитчиками называли лентяев, не выполняющих план работ, - пояснял он. - В Советском Союзе всё переиначили, понятия извратили, первоначальное значение слов поменяли, выхолостили. Я волокита в прямом и нормальном смысле этого слова. Человек ухаживающий, волочащийся за женщинами. Я специализируюсь на вдовушках от тридцати до пятидесяти лет.
- А в чём проблема? Зачем вам помощник? Вы мужественны, красивы, должно быть, и так нравитесь женщинам.
- В том-то и беда, что красивый. Это, как ни странно, многих женщин отпугивает. Особенно богатых и неуверенных в себе. Их надо успокоить. Собственно, этим вы и должны будете заниматься. Если я стану рассказывать, что глуховат, в быту, как ребёнок, беспомощен, они во мне могут заподозрить хитрость и корысть. Другое дело, когда об этом расскажет человек, на их взгляд, посторонний. Надо пробудить в женщине материнский инстинкт, сделать так, чтобы она меня пожалела. А от жалости до любви, как говорится, один шаг. И только в таком случае моя мужественность и красота не оттолкнёт, а станет притягивать женщину. Работа ваша не пыльная. Расскажете женщине, что я спас тонущего в реке мальчика, достал из силосной ямы провалившегося в неё лося.
- Защитили девушку от хулиганов, - подсказал я.
- Сразу видно, что вы в нашем деле не специалист. Никаких девушек. Даже с дерева снял я не кошечку, а котика. Никакого женского пола.
- А зачем все эти рассказы?
- Чем больше геройств и хороших поступков, тем покладистей жертва обольщения.
- Вы, смотрю, на поприще волокитства «собаку съели». В своём деле профессор.
- Профессор-то я профессор. Но знаете, и на старуху бывает проруха. Есть вдовушки, которым всё нравится, всё нахваливают. Кормлю, - говорят «вкусно». Раздеваю, - восхищаются, «какой сервис». Сделал «дело», - благодарные слёзы на глазах. Руку целуют. А попадаются и недовольные. Всё им не эдак и не так. Ругаются, проклинают и себя, и меня. Кричат: «Зачем я сюда пришла! С кем я? Где я? На что своё драгоценное время трачу!». Насмотрелся и наслушался я всего этого за свои сорок лет. Взял помощника из актёрской братии. Сами-то они ни на что не годны, природа у мужчин-актёров женская. Но похвалить меня Павел умел. Рассказывал обо мне сказки, героизировал. Жаль, что потерял я его в самый ответственный момент. На моём горизонте появилась богиня, соблазнительная до умопомрачения цель, которую не осилить без специальной подготовки. Сами понимаете, тут без помощника не обойтись. Вы мне кажетесь способным в этом смысле кандидатом. Оплата за проведённую работу, сдельная, хорошая. Не гнушайтесь. Работа, как работа. Мы ведь не вдов и сирот раздеваем. Не у стариков забираем последнее. Думайте о том, что делаете святое дело, помогаете другу довести полюбившуюся ему женщину до нужной кондиции. Вы моя, так сказать, прелюдия. Оплата по факту. То есть после установления с намеченным объектом прямого и непосредственного контакта.
Я выслушал работодателя и попросил день на раздумье. Трудился я тогда в охране автобусного парка. Работа тяжёлая, неблагодарная, зарплата мизерная. Посоветовался с женой. Она отрезала: «Сиди в своём автобусном парке и не рыпайся».
Послушав мой рассказ, сестра повеселела.
- На танцы «кому за тридцать» я, пожалуй, схожу, - сказала она, - а на футбол зазывать пока не готова.

8.07.2026 год


Помощница

Была в моей жизни такая женщина – Александра Теплякова, с которой постоянно, в течение трех лет  играл в шашки.
В шашки я играл хорошо, всех обыгрывал. Играть научил меня отец, он относительно неплохо играл. К десяти годам я стал его обыгрывать. Обыгрывал всех во дворе, в пионерлагере. В четырнадцать лет записался во дворец пионеров на Ленинских горах. Преподавал мне Носков Анатолий Алексеевич, который на чемпионатах мира постоянно занимал второе место. Ему тогда было двадцать семь лет. Он мне казался старым дядей. В три часа дня я туда приезжал, в девять вечера возвращался домой. Я сознательно уезжал со двора, чтобы не нарываться.
К тому времени я уже состоял на учете в детской комнате милиции, колонией пугали. Раза два мне нос разбивали, я кому-то что-то разбивал. И всегда это заканчивалось милицией. У других как-то обходилось, а я как вмешаюсь в драку, так закончу день в отделении. Маму вызывали, в школу бумагу отправляли. Так что шашки для меня стали спасением.
Чем мы там занимались? Сидели и играли в шашки. Нам рассказывали теорию, показывали комбинации, разъясняли законы шашек. В шашки я проиграл с четырнадцати до шестнадцати лет.
 Жизнь, она как шашечная партия. Мой тренер по шашкам говорил: «Чтобы правильно сыграть партию, надо правильно начать». Он прав. Надо правильно сыграть дебют, развить  наступление, все подготовить. И вот в конце, когда у тебя правильная позиция, правильно расставлены шашки, ты делаешь блестящий эндшпиль и выигрываешь партию.
И вся прелесть игры проявляется только тогда, когда у тебя сильный соперник. Если  слабый,  не сможешь показать красоту игры. Раз, и - все. Раздавил, выиграл. А если  сильный, такой же, как и ты, то это уже танец, красота, полет мысли.
Ты развертываешь  наступление своё, он своё. Вы понимаете друг друга. Идет противостояние. Думаете, оно заканчивается блестящей победой? Нет, ничьей. В девяносто девяти случаях из ста - всегда ничья. Да. Но, зато удовольствие получили и вы, и противник. Потому что главное в шашках это не победа, а наслаждение от высокой игры. Точнее сказать, когда есть хорошая игра, то не важна даже победа.
Каждую субботу, ровно в семь часов вечера к Сане приезжал и ровно в десять часов утра, в воскресенье, я от нее уходил.
Утром завтракал один, она любила в  выходные поспать до полудня. Сознаюсь, в шашки играли на деньги. Тут надо пояснить, что и игру и денежные выигрыши и весь дальнейший распорядок наших с  ней взаимоотношений - все придумала она. Я  не противился.
В шашки я Сашку постоянно обыгрывал. Она от этого получала немыслимое удовольствие. Деньги проигрывала по юношеским меркам большие, и чем больше проигрывала, тем сильнее радовалась. Возможно, таким образом пыталась помочь,  поддержать.
Уехала в Германию. Там вышла замуж. Я вспоминаю её с благодарностью.

2001 г.


Понедельник - день тяжёлый

Москва. Утро понедельника. Высотное здание с зеркальными окнами, в котором полным-полно офисов и служащих разного профиля и калибра. Тем временем, на самом верху здания, в помещении группы подъёмных механизмов разыгрывалась немая сцена. Начальник группы, старший инженер Анатолий Васильевич Голубков, красными, как у окуня, глазами смотрел на  подчинённых и молчал. Подчинённые, с такими же красными глазами, в свою очередь преданно смотрели на начальника и молчали в ответ.
Наконец Голубков, тихо заговорил.
- Звонил главный инженер, сказал, что после обеда бригада мойщиков окон прибудет. А у нас этот внешний подъёмник, то бишь люлька, на которой они катаются, в этом году испытания не проходил. С главным инженером я договорился, людей, чтобы груз; таскали, нам дадут. Но кто-то из вас должен прямо сейчас пойти, эту люльку испытать. Ко мне вчера брат из Донецка приехал. И сами понимаете, хорошенько отметили это дело. Спать лёг в четыре часа утра. Поэтому я сам в испытаниях участия принять не смогу. Как ты, Максимыч, смотришь на то, чтобы прогуляться, испытать наш фасадный подъёмник?
- Прости, Васильич, не в состоянии, - жалобным голосом заверещал пожилой сотрудник. - Сам знаешь, какая на улице жара стоит, а у меня дома кондиционера нет. Окна, из-за кошек не открываем. Духотища стоит такая, что нет слов, чтобы передать. А нам ещё подарок сделали, до срока воду горячую отключили. И старуху мою, то ли от жары, то ли от новых таблеток, прослабило. Несло её жутко. Я за ней, как нянька, всю прошедшую ночь ходил. Подмывал, стирал, убирался. Еле на ногах стою. Мне бы до обеда прикурнуть малёк, в себя прийти.
- Понятно, - сказал Голубков и посмотрел с надеждой на молодого сотрудника, Константина Коршунова.
- Костя, как? Сходишь? - попросил начальник.
- Побойтесь бога, Анатолий Васильевич, - взмолился Константин, - У меня же «медовый месяц». Сами неделю назад на свадьбе моей гуляли. Жена на вид тихая, субтильная, на деле оказалась настоящим животным, ненасытной тигрицей. Какую уж ночь подряд ни минуты спать не даёт. Выжала, как лимон, всего до последней капельки. Мне бы соснуть часиков пять, чтобы в себя прийти.
Голубков слабым голосом обратился к своему последнему подчинённому, Ивану Петровичу Батюшкину.
- Иван Петрович, знаю, ты мастер оправдательные истории рассказывать, но сегодня тебе не отвертеться, - угрожающе предупредил он.
- Сначала выслушайте меня, - попросил Батюшкин, - а потом решайте.
- Ну, давай свою сказку, - наливая себе воды в стакан, - разрешил начальник.
- Вы знаете, - стал неспешно рассказывать Иван Петрович, - что я легко схожусь с людьми. Но так получилось, что со своим соседом, Капитоном Бляхиным за прошедшие двадцать лет пиво пил впервые. В благодарность за оказанную ему услугу он пригласил меня в гости. Услуга, скажу сразу, была для меня пустяшная, а для Капитона неоценимая. Короче, тётку его я помог определить в бесплатную элитную клинику в обход общей очереди. Брат у меня врач-невропатолог, заведующий отделением в этой клинике. Ну, так мой рассказ не об этом. Во дворе Капитона Бляхина за глаза, а то и прямо в глаза называли Бляхой-Мухой. Бляхин его собственная фамилия, а девичья фамилия его жены, от народа ничего не утаишь, Мухина. Как было упустить острословам такое сочетание. Вот и стал Капитон Бляхой-Мухой. Впрочем, он к своему прозвищу относится философски. Года уже не те, чтобы из-за какого-то прозвища переживать.
Расположились мы с Бляхой-Мухой в единственной его комнате, водрузили на круглый стол двухлитровые пластиковые бутылки пива «Очаково» и принялись пировать. Он познакомил меня с женой и дочерью, показал семейные фотографии.
Дочка у Капитона больная, всё ходила, как заведённая, молча вокруг нашего стола, словно исполняя какой-то магический обряд. При этом носила на руках старую белую кошку по прозвищу Дора. Дочку зовут Вероника. Она всё загадочно мне улыбалась, но при этом глаза у неё были грустные и улыбка не сказать, чтобы уж очень весёлая. Поначалу её поведение и само присутствие Вероники в комнате, где мы пили, меня раздражало, но добрая порция холодного пива примирила меня с ребёнком.
Жена Капитона, Ирина, выглядит, как огурчик. Глаза смеются той задорной весёлостью, которую так любили демонстрировать герои советских фильмов тридцатых–пятидесятых годов. Они, словно прозорливцы, сквозь годы видели светлое коммунистическое будущее, и от этого сердца их переполнялись радостью. Такой же был взгляд и у Ирины. У неё своя кошечка. Пушистая, сибирская, зовут Муркой. Но при мне она её на руки не брала. Хотя на фотографиях Ирина всегда с кошечкой на руках. Фотографию в их доме любят, все стены ими завешены. На самом почётном месте фотография самого Капитона. Ему на ней годков восемь не больше. Обритая наголо голова, чубчик, белая мятая рубашка, октябрятская звёздочка, скупая улыбка.
Рядом фотография деда Бляхина в мундире, с круглыми очками в проволочной оправе, с усиками старорежимными. Генерал, но наград мало. Орден Ленина, Орден Трудового Красного Знамени и две медали. Был военным строителем, мосты строил. Капитон о нём мало говорил. Дед, разумеется, пострадал в тридцать седьмом, но Бляхин не в претензии. «Такое время было, все порядочные люди сидели».
На видном месте фотография, сделанная с грузинской открытки. На ней Сталин с сыном Василием. Эдакий коллаж. Иосиф Виссарионович бодрый, в мундире генералиссимуса, Василий в мундире генерал-лейтенанта. И их имена через всё фото на грузинском языке.
Рядом красовалась фотография деда Ирины. Гвардии рядовой Мухин. Одна медаль «За победу над Японией». Гимнастёрка на нём сидит мешковато, нестиранная. Пилотка велика, закрывает уши. Налицо все признаки сугубо гражданского человека.
- Я на одно ухо глухой, безотцовщина, - спровадив домочадцев гулять, говорил мне Бляхин, - учился в лесной школе полгода, заика, дразнили «кипятком», Тоней, Капой. Всё потому, что родитель, которого я никогда в глаза не видел, дал своему сыну имя Капитон. Я рано начал лысеть, имею кучу комплексов и вполне естественно, что меня тянет к совершенным, на мой взгляд, людям. И мне хотелось видеть рядом с собой не просто красивую, а самую красивую девушку, совершенство женской красоты. И это во мне было как болезнь – поиск совершенства. Я во всём искал совершенства, будучи сам несовершенен. Я Ирке так и говорил: «У меня уйма комплексов, не добавляй их мне, не ревнуй, не мучай меня». И она помалкивает.
Тут дёрнула меня нелёгкая рассказать Капитону про сумасшедшую старуху, подошедшую ко мне в метро и брякнувшую: «Пётр Первый, спаси Россию». Бляхин сразу сел, как впоследствии я понял, на любимого конька.
- А что? Она права. А ты только и знаешь, что работа и дача. Выше этого голову не поднимаешь. Дальше этого не смотришь. Политикой не интересуешься. А ещё Бисмарк сказал: «Если ты не занимаешься политикой, политика займётся тобой».
- Я не Бисмарк, - говорю ему. - Я трус, слабый человек. Посади меня во власть, скоро принялся бы, как и те чиновники, которых все ругают, брать взятки. Плыть по течению. Потом, я тщеславен и люблю женщин. Узнав мои слабости, враги бы не преминули воспользоваться этим и я бы очень скоро попал или в тюрьму или к ним в кабалу.
- Ну, ты же не станешь отрицать тот факт, - горячился Капитон, - что все мы рабы. Живём в самой богатой ресурсами стране. Мы не можем, не должны жить так бедно, как живём. Ведь живём хуже некуда. Чего народ на забастовки не выходит, чего не протестует? И надо уже забыть и не праздновать каждый год тот факт, что мы когда-то кого-то победили. Сейчас, сегодня ежеминутно побеждают нас. Чего нам не хватает? У нас гигантский творческий потенциал, мы способны горы свернуть.
- Кто враги?
- Сырьевая мафия. Не пускают в ход изобретения, открытия. У нас миллион изобретений лежит под сукном, либо вывозится в ту же Европу, Америку, Японию. А мусоросжигательные заводы? Ещё Лужков двадцать заводов построить обещал, до сих пор ни одного не построили. Как сваливали мусор в канавы, так и сваливают. Корабли и самолёты не строят. Только делают вид, что поднимают Россию с колен. А на самом деле, душат всё хорошее и прогрессивное на корню. Но так бесконечно продолжаться не может. И тут соболезнование всем нынешним чиновникам с их семьями, депутатам всех уровней, власть имущим. Особенно плачевная участь ждёт сегодняшних олигархов с их домочадцами. Им даже за границей не будет покоя. Участи Троцкого позавидуют. Всё награбленное ими имущество до копейки заставим вернуть.
Как ни пытался я сдвинуть собутыльника с политической темы, он не сдвигался.
- Когда-нибудь, на мой взгляд, очень скоро, это сегодняшнее, переходное время закончится, - пророчил он. - Когда не пойми, в какой стране живём. Наполовину Россия, наполовину Советский Союз. Да нам ещё про какие-то Кремлёвские башни толкуют, что мешают нам жить, про какие-то пятые колонны. Всему этому должен прийти конец. Мы должны вернуться к твёрдому рублю, жёлтого цвета, к зелёной трёшке, синей пятёрке и красному червонцу. Нам, то есть нашей стране, чтобы выжить и конкурировать с Америкой и Китаем, необходимо ещё сто пятьдесят миллионов народа. Нужна Финляндия и Польша, большая часть Германии, Румыния. И, само собой разумеется, все бывшие наши республики. Все должны в новом государстве чувствовать себя, как дома, ощущать себя полноправными гражданами.
Капитон разгорячился, стал приводить мне цифры, резоны. И через какое-то время я стал смотреть на него уже другими глазами. В моей хмельной голове даже мелькнула мысль: «А не станет ли Бляха-Муха нашим следующим президентом?». Он, конечно, мал ростом, неказист и тщедушен, но и Ленин со Сталиным не были красавцами и великанами, а сколько дел понаделали. А Капитон так же, как и они, одержим. Вон, как глаза горят, когда говорит о власти. Этот может при случае добиться своего.
Всю ночь после этого разговора с Бляхиным я не мог заснуть. Размышлял над его словами. Много было в них рационального, но как добиться всего этого на практике. Опять делать революцию, лить кровь? С какими лозунгами? Ну, «грабь награбленное» пожалуй, ещё пройдёт. Финляндия и Польша, для безопасности страны, конечно, необходимы. А Румыния и Германия нам зачем?
Повторяю, всю ночь я не спал, думал над словами Капитона, да и сейчас, рассказывая всё это, не могу успокоиться. А спать при этом хочется так, что за час сна готов полжизни отдать.
- Я предполагал, что и вы, Иван Петрович, выкрутитесь, - уставшим голосом резюмировал Голубков. - Ладно, лентяи, я вас запру на ключ, спите до обеда. А самому придётся идти испытывать фасадный подъёмник. Ох, и тяжела ж ты шапка Мономаха.   

17.06.2026 год


Попутчики

Катаясь в Москву и из Москвы в пригородной электричке, чего только не наслушаешься. Вот и сегодня, сев в свою электричку до Монино, стал я невольным слушателем занимательной беседы. Напротив меня разместились немолодые, нарядные, можно смело сказать, импозантные мужчина и женщина. Я сначала решил, что это муж и жена, настолько они внешне подходили друг другу. Но из их разговора выяснилось, что я ошибся. Я так понял, что они совсем недавно познакомились и ещё очень мало знали друг друга. Но уже вместе куда-то ехали. Мужчина был похож на артиста или театрального режиссёра. Породист, манерен. Его шею обвивало шёлковое алое кашне. От него пахло дорогим парфюмом. В этом смысле и женщина от него не отставала. Красивые, нарядные, приятно было на них смотреть.
Отогревшись в вагоне, мужчина с жаром заговорил.
- О чём пишет неверующий писатель? - спрашивал он у женщины и тут же сам себе отвечал. - О том же, что и верующий. Но только в каждой строчке не забывает приписывать «бога нет». Читаешь, такого горемыку и слёзы наворачиваются. Вспоминается поговорка о свинье, которой бог не дал на звёзды смотреть. Волей неволей приходит на ум такая аналогия. Не подумайте только, что всех безбожников и атеистов я причисляю к слугам дьявола. В абсолютном своём большинстве они ему не нужны. Так как являются серой, тёпленькой массой. Не поднимаются их литературные головы выше однолетней травы и вянут вместе с травой их таланты при первых же неудачах, при первых заморозках. И сколько ни сеют «разумного, доброго, вечного», - не прорастает. Спросил у соседа о Достоевском, он говорит: «Читал. Ахинея». Неверующему, конечно, трудно понять, чего хотел автор. Он смотрит на всё обезбоженным взором. А что тут увидишь? Ведь вся классическая литература на боге, как на фундаменте, стоит. А это всё одно, как Ленин Гегеля читал: «Стараюсь читать материалистически, выкидывая боженьку, абсолют, чистую идею». Это всё одно, что отбросив в сторону курицу, достать из неё, простите, дерьмо и съесть его. И сказать: «Курица невкусная». Так человек, не имеющий понятия о боге, судит о классической, сплошь христианской литературе. Она вся для него «ахинея». «До того тёмен, что ничего не поймёшь», - говорил Ленин, читая Гегеля, - «на девять десятых шелуха». Пометки делал на полях: «Вздор. Ложь. Клевета. Ха-ха. Слепота. Однобокость. Болтовня. Пошло. Мерзко. Вонюче. Чушь». У Ленина, если верить писателю Куприну, глаза были золото-красного цвета. Как у лемура. Ещё он сравнивал этот цвет со зрелой ягодой шиповника. «Густо и ярко-оранжевого цвета». А ещё Куприн писал так о Ленине: «Нет у него ни чувств, ни желаний, ни инстинктов. Мыслящий камень, который стремительно катится вниз, уничтожая всё на своём пути. Человек простой, вежливый, здоровый, но страшнее Нерона, Тиберия и Иоанна Грозного». У моего соседа-коммуниста пятьдесят пять томов ленинских трудов пылятся в шкафу, он не прочитал ни строчки. Человек по природе своей ленив и не любит учиться. Впрочем, есть такие, которые в молодости любознательны. Но и эти к тридцати годам слабеют, а к сорока совершенно теряют интерес ко всему новому. А те единицы, что после сорока пяти ещё чем-то интересуются, это люди особенные. Природой человеку положен предел любознательности. Он научается есть, оправляться, размножаться и погребать себе подобных. Всё! Больше ему ничего не интересно.
- Строги вы к человечеству, - осторожно заметила женщина.
- А что, я не прав? Ваш муж, часом не писатель-атеист?
- Нет. Мой муж чиновник, «великий человек нашего времени». Он носит на своём лице печать скуки, спеси, забот и глупости. В театр ходить с ним одна пытка. Посидеть на очередной премьере в первом или седьмом ряду партера, для него скорее обязанность, чем отдохновение. Как там у Пушкина? Он хмурится в комедиях, зевает в трагедиях, дремлет в опере и интерес на короткое время проявляет только в балете. Но сейчас мы даже в театры с ним не ходим. Ветры подули новые. С тёплых, насиженных мест они сдувают его коллег и покровителей. И муж сейчас больше читает.
- Что читает? - оживился мужчина.
- Читает он не художественную, а узко специальную литературу. Можно сказать, книги-инструкции. «Как вести себя на следствии», «Как правильно входить в хату». Готовится к новой жизни.
- Из вашего разговора могу заключить, что вы не жена декабриста. На каторгу за мужем не поедите.
- Так ведь и он не декабрист. Он меня, можно сказать, купил, когда я была юной, глупой, нищей девчонкой. Так, что считаю, ничего зазорного нет в том, что повзрослев, поумнев и скопив энную сумму, я готова продать его со всеми потрохами. По-моему, я поступаю честно.
- Вы со мной откровенны.
- Так ведь влюблённая женщина всегда откровенна, даже в ущерб себе. Хочешь взаимности - откройся предмету своего обожания. Как в своё время говорили коммунисты - разоружись перед партией.
Оба засмеялись и вышли в Мытищах.

4.02.2026 год


Последний романтик

Студенты МГУ, Семён Елдырин и Юрий Жмуркин, будущие философы, прогуливались по Воробьёвым горам и беседовали.
- Мне необходимо в кого-то быть влюблённым, - говорил Елдырин. - Я без состояния влюблённости чахну и умираю, как растение без воды. Как думаешь, пойдёт Амалия Дыркина за меня замуж?
- Я в твоих бабах, Семён, уже запутался. Кто это такая?
- Официантка из шашлычной «Молодой барашек», вспомни, она нас обслуживала.
- Тебе надо с ней об этом говорить. Она уже не девочка, у неё, как мне помниться, десятилетняя дочь. То есть женщина уже обжигалась. А ты её только раз видел и уже собрался жениться на ней. Разумно ли это?
- Ты, Юра, даёшь мне советы свысока. Как говорится, тем, кто не влюблён, влюблённый кажется смешён. Тебе меня не понять, я неисправимый романтик. Слышал песню, популярную в шестидесятые «А я еду за туманом и за запахом тайги»? Так вот это песня про меня.
- У тебя на голове шрамов сто. Сколько шишек тебе ещё надо набить, чтобы прекратить кидаться на первую встречную?
- Пока буду жив, - не изменю своей привычке влюбляться и любить.
- Ну, так я тебе, как друг скажу, что ты плохо кончишь. С балкона ты прыгал, в Москве - реке тебя топили, по тебе стреляли из охотничьего ружья, били сковородкой по голове. Тебе всё мало?
- Да мне мало. Мне нужно всё.
- Это «всё» уже не за горами. Помяни моё слово. Да и выбор у тебя, сказать по совести, не ахти какой. У твоей официантки чулки были забрызганы грязью. Мне бы и в голову не пришло подойти к такой, познакомиться.
- Однако ж на ножки её ты внимание обратил. Рассмотрел, что чулки замызгала. Понимаешь, я ещё сам ничего не решил. Я говорю себе: «я люблю Амалию». Но так ли это на самом деле? Я стараюсь как можно честнее ответить сам себе на вопрос, что же я подразумеваю под этими словами. И первое, что для меня ясно, как день, что каждое из этих трёх слов для меня загадка. Кто такой, прежде всего этот «я», который говорит, что любит Амалию? «Я»! Но я сам-то в себе знаю и осознаю множество этих «я». И теперь вопрос: «Которое из них любит Амалию?». И как? И когда? И насколько долго я буду любить её? Сколько часов и, если точнее, то сколько минут в день действительно живёт Амалией моё я? Вот именно, несколькими минутами. А остальное время моё «я» это заботы по дому, мысли о родных и близких, друзьях. Это мои интересы: литература, кино и театр. В конце концов, это большая, огромная, интересная  жизнь, идущая мне прямо навстречу. И оказывается, я вспоминаю об Амалии только тогда, когда она почему-то мне нужна, чтобы удовлетворить мою похоть. Но она выпадает из моей жизни, когда что-то другое оказывается мне нужнее и интереснее. Однако тогда, по существу это уже никакая не любовь, а что-то другое. Похоть, желание потешить своё самолюбие сознанием обладания красивой женщиной? Я говорю об этом потому, что глубоко убеждён, что для такой, иногда вспоминаемой, иногда вспыхивающейся любви, скоро места в моём сердце не останется. Сердце моё всегда было охвачено влюблённостями, но это не значит, что оно было наполнено любовью. Эти влюблённости были нужны мне, как защита, как помощь, как утешения, как что-то, на чём можно хоть на день, на час, на мгновенье утвердиться и успокоиться в этом страшном, таинственном и всяческими опасностями наполненном мире. Но разве о таких увлечениях тоскует сердце моё и вместе с ним я? Посмотрим правде в глаза. Я не хочу от своей любви эгоистического искания пользы. Я должен быть уверен, что «я», которое любит Амалию, является не только самым глубоким, главным, сердцевинным всех моих «я». Но и объединяющим их всех и за всех них ответственным. Сказать: «я люблю Амалию» - это значит свободно и ответственно выбрать то, что отныне будет главным в моей жизни. Сказав «я люблю Амалию», я переступил черту, быть может, самую важную в моей жизни. Самую ответственную из всех. Ибо любовь моя к ней, это не то, что прежде всего даёт мне что-то, а то, что сначала отдаёт меня. Что сразу делает всего меня и всю мою жизнь чем-то бесконечно важным. И я уже не могу жить так, как если бы я этих слов «Я люблю Амалию» не произнёс. В моей жизни уже не может, не должно быть ничего нейтрального, неважного, несущественного. Всё в свете моего решения, моего выбора озарено новым светом. Всё становится либо верностью Амалии, либо же изменяет ей. И всё это так, потому что моя любовь к Дыркиной, которую я принимаю этим необратимым утверждением «я люблю Амалию» и есть в первую очередь некий свет, направленный на всю жизнь. Некое новое её понимание.
- Ох, боюсь я за тебя, Сема, - тяжело вздохнув, сказал Жмуркин. - Ты только официантке это всё в постели не говори. А не то она сдаст тебя в сумасшедший дом, прежде чем ты штаны успеешь надеть.

9.04.2026 год


Поспешные выводы

Молодую жену Тамару Юрий Онуфриевич Коржиков ни к кому не ревновал. Но вот в понедельник её до дома подвёз на машине кудрявый молодой человек. И спокойствие Юрия Онуфриевича оставило, на сердце лёг тяжёлый камень.
Промаявшись остаток дня, он, наконец, решился. Уже ложась в постель, поинтересовался:
- Кто это прямо к подъезду тебя подбросил?
- Наш новый директор, Григорий Алексеевич, - равнодушно ответила супруга, устраиваясь у мужа на груди.
- Директор? Сколько ж ему лет?
- Тридцать три года.
- Вот времена, вот нравы. Раньше у нас директорами были старики семидесяти-восьмидесяти лет. Последнему, помнится, было шестьдесят, когда его со скандалом выгнали. А тут молодого назначили. Он же себе из секретарш и лаборанток целый гарем заведёт.
- По себе судишь, - рассердилась жена и отвернулась, давая понять, что разговор на эту тему закончен.
Юрий Онуфриевич с Тамарой работали в одном институте. Она ему всегда нравилась, но никаких планов насчёт неё он не строил. Слишком велика была разница в возрасте, двадцать пять лет. Но судьба распорядилась так, что стали они мужем и женой. А случилось вот что. Сын Юрия Онуфриевича Игорь заехал к отцу на работу, увидел красивую девушку, влюбился и стал за ней ухаживать. Дошло до того, что Тамара переехала к ним в большую трёхкомнатную квартиру на Проспект Мира и стала жить с Игорем, как жена с мужем. Но это длилось недолго. Не заладилась у них совместная жизнь. Слишком разными были людьми. Тамара по природе замкнутая, малоразговорчивая. А Игорь - непоседа, любитель весёлых, шумных компаний, заводила. Стал он дома не ночевать, ударился в загулы. Когда отец сказал сыну, что он ведёт себя непорядочно по отношению к доверившейся ему девушке, тот ему ответил: «Она мне не жена. Не гоню, пусть за это скажет спасибо». Вышло так, что Тамара слышала разговор, и попросила Юрия Онуфриевича помочь ей с собранными вещами добраться до дома. Так он в первый раз оказался в этой коммунальной квартире. Тогда ещё и не думал, что придётся в ней жить. Затем Тамара просила его заменить шпингалет на оконной раме, помочь заклеить малярным скотчем окно. Сделать другие, мелкие хозяйственные дела. И так шаг за шагом. За чашечкой чая в длинные зимние вечера, за неспешными разговорами, он и сам не заметил, как влюбился и сделал Тамаре предложение выйти за него замуж. Девушка, к его радости, предложение приняла. Но жить «молодожёнам» пришлось не в просторной квартире на Проспекте Мира, а в маленькой, девятиметровой комнатке коммунальной квартиры на Рабочем посёлке. С беспокойными соседями и бытовыми неудобствами.
Женившись на молоденькой, надо было как-то зарабатывать, зарплаты научного сотрудника на жизнь не хватало. Коржиков вспомнил, что в своё время два года проучился в Суриковском художественном училище. Он уволился из института, приобрёл этюдник, бумагу, краски и вышел на Арбат. Стал рисовать портреты прохожих и хорошо на этом зарабатывать.
Появилось много новых знакомых. Приятели звали пива выпить. Женщины предлагали прогуляться. Он не соблазнялся и вот, за верность чем жена ему отплатила.
«Ох, тяжело быть старым влюблённым мужем молодой, красивой девушки», - размышлял Коржиков, - «Сколько через это страданий». Невидимое жало вонзилось в его сердце и зудело, не давая успокоиться.
На ум лезли стихи:
Если женщина изменит
Я о ней грустить не буду.
Закурю я сигарету
И о женщине забуду
Но забыть не получалось. Всю жизнь он прожил, не влюбляясь, не мучаясь сомнениями, не переживая. Полюбил на старости лет и узнал, что такое муки ревности.
Во вторник, как только Тамара ушла на работу, Юрий Онуфриевич подошёл к зеркалу, висевшему в их крохотной комнатке и принялся рассматривать своё отражение. «Волос на голове уже нет, но зубы целы, крепкие как орешки. Свои, не вставные. А у сверстников, в лучшем случае, искусственные, а в худшем, дырка во рту. Телосложение атлетическое. Не всякий молодой человек может таким похвастаться. Но годы есть годы. Жену можно понять».
Коржиков снял со стены копию картины Лукаса Кранаха Старшего «Влюблённый старик», висевшую рядом с зеркалом и спрятал её за диван, стоящий у стены. В своё время, когда Юрий Онуфриевич был уверен в себе, он приобрёл и повесил эту картину на стену в качестве самоиронии. Теперь ему было не до смеха.
На Арбат он в этот день не пошёл. Нельзя полноценно работать, когда на душе кошки скребут, а халтурить он не умел. Но на улицу он вышел. Дошёл до ближайшего ларька у железнодорожной станции, купил литровую бутылку водки и вернулся домой. Пить в одиночку он не привык. Спрятав бутылку во внутренний карман пиджака, направился к соседу.
Заглянул к Владимиру Серафимовичу Калачову, полковнику в отставке, работавшему дворником. Тот наотрез отказался от водки и угостил гостя чаем с вареньем. При этом не забыв поинтересоваться, отчего тот такой смурной.
Коржиков рассказал, что не в духе из-за того, что жену вчера подвёз домой молодой директор института. Бывший замполит сразу ухватил суть дела.
- Можешь, как Позднышев, герой повести Льва Толстого «Крейцерова соната» только за одно подозрение убить её, - отхлёбывая из кружки горячий чай, рассуждал Калачов. -  Но лично во мне нет звериного чувства ревности, несущего в себе страдания и толкающего на преступление. Я давно умерил внебрачные связи. Да и брачные половые сношения тоже.
- Как же это тебе удалось? 
- Очень просто, мой друг. Человек в нашем возрасте должен вести естественный образ жизни. Не упиваться, не объедаться, не избегать физического труда. Ты думаешь, из нужды я на старости лет в дворники подался? Нет. Пошёл я двор убирать для того, чтобы как можно дольше пребывать в хорошей физической форме. Намахаешься летом метлой, зимой лопатой да скребком, - станет не до баб, до постели б скорее добраться. А главный секрет моего воздержания - я даже в мыслях не допускаю возможности соития с чужими жёнами и своей собственной. И мне кажется, неправильно мы делаем, что придаём большое значение плотской любви. Следовало бы воспринимать её, как унизительное для человека, скотское, состояние. Но при этом за измену мужу государство должно наказывать неверную жену, как за уголовное преступление. Это моё с годами выношенное и выстраданное убеждение. Вот тогда и будет в стране порядок. Да-да, ты не ослышался, давать изменницам срока. Посидит такая на нарах три, а лучше пять лет. Может, тогда задумается: «А стоило ли из-за этого изменять?». А то что же получается? У нас измена мужу воспевается в песнях, романтизируется. На эту тему сочиняются стихи. Измена представляется, как возвышенная игра чувств. А ведь это всего-навсего обычное предательство. Не зря в советской армии, если офицер разводился, то его или гнали взашей, или не давали очередного звания за его половую распущенность.
- Ты всё-таки и про мужские измены вспомнил.
- А как же, наш брат тоже не святой. Изменил жене, залазь на нары. Поразмышляй над своим поведением.
- Архаизмом попахивают твои слова. Каменным веком. Всё это далеко от реальностей сегодняшнего дня.
- Не хочешь воспринимать умных, спасительных для человечества, идей, тебе же хуже, - обидевшись, замкнулся Владимир Серафимович.
Коржиков поблагодарил за чай и поплёлся к Серёге Пожалостину.
Сергей, работавший когда-то врачом в поликлинике, теперь по будням торговал на автомобильном рынке запчастями. А по выходным пропадал на рыбалке. О чём красноречиво говорили многочисленные фотографии, развешанные по стенам. На них счастливый рыболов красовался с очередной пойманной большой рыбой.
Пожалостин так же от водки отказался. Он собирался на работу. На авторынке понедельник выходной и бывший врач вчера с приятелями хорошенько назюзюкался. Поэтому на водку глаза у него не смотрели. Обошлись тоже  чаем.
- Жену я на работу не пускаю, - пододвигая Коржикову тарелку с овсяным печеньем, излагал философию своей семейной жизни Сергей. - Пусть дома сидит, за детьми смотрит. Вон, у меня их сколько. На работе, на любой, я это знаю по своему опыту, к хорошенькой бабёнке всегда кто-то клеится. И какой бы строгий нрав у неё не был, слабая женская натура поддастся на уговоры. Сначала разрешит поцеловать себе ручку, затем привыкнет к товарищеским в кавычках поглаживаниям по спине. А там, не успеет заметить, как окажется беременной. Нет, лучший способ предохранить жену от измен, - не соблазнять. Домашнее хозяйство, быт, - это та крепость для нравственной женщины, за которой она всегда может спрятаться и сохранить верность мужу. Согласен, сосед?
Не дав «соседу» ответить, жена Пожалостина, Лариса, бесцеремонно уселась на колени к Юрию Онуфриевичу и обняв его рукой за шею, сказала мужу:
- Я тебе при свидетеле говорю. Хватит рыбачить! Четверо детей и все не от тебя!
Коржиков пригляделся. Лариса была хоть и не молода, но ещё красива, весела. И дети, бегавшие вокруг круглого стола, за которым они сидели, были не похожи на отца.
- Она шутит, - попытался оправдаться Пожалостин. - Моя не такая, как твоя.
«И этот уже знает», - мелькнуло в голове у Юрия Онуфриевича.
Он ссадил с колен Ларису и, выйдя в коридор, поплёлся на общую кухню.
За огромным столом, стоявшим в центре кухни, трое молодых людей играли в домино. Коржиков извлёк из-за пазухи литровую бутылку «Московской особой».
Игра сразу закончилась. Игроки записали счёт, убрали костяшки. На столе появились стопки, чёрный хлеб и порезанные солёные огурцы.
Через какие-то десять минут всё было готово для дружеской попойки.
- Да брось ты печальные думы, - сказал ему Максим Иванов, монтировщик из Малого театра, - мы видели, как твою стрекозу Томку к подъезду хмырь на машине подвёз. Ничего уже не стесняются современные хозяева жизни. Я хочу, чтобы ты знал. Мы много чего видим, но среди нас нет злопыхателей. Правду я говорю?
- Да-да, - охотно подтвердили  Семён с Петькой.
- Что там у вас, как, - продолжал Иванов, - это вы уж разбирайтесь сами. Ты к нам пришёл, как человек. И мы тебя встретили, как люди. Так я говорю?
- Так, - согласился Юрий Онуфриевич.
- А раз так, тогда разливай, - предложил разом повеселевший Максим.
Коржиков разлил водку по стопкам. Выпили, закусили. Он сразу налил по второй. Снова выпили, закусили и Иванов сказал:
- Понимаю, что у тебя на душе кошки скребут. Но ты не гони. Давай посидим, поговорим.
- И то правда, - защебетал Семён Мокроусов, - Сразу видно настоящего художника. Простой человек с поллитрой бы пришёл, а Онуфриевич думает о коллективе, чтобы живительного напитка всем хватило.
- Цыц! - прикрикнул на него Максим и, обращаясь к Коржикову, с состраданием в голосе поинтересовался, - кто он, не узнавал?
- Тамарка говорит, новый директор, - упавшим голосом ответил Юрий Онуфриевич.
- Это к бабке не ходи, он её турзучит, - заверил всех захмелевший Петька Петухов, - ты, Онуфрич, шибко не огорчайся. Мы здесь все такие. Как говорится, милости просим в наше общество рогоносцев. Меня моя, перед тем, как лечь под Валерку Купцова, мороженым палтусом по морде била. Кричала, что я алкоголик и не могу приласкать её, как это делал в первый год после свадьбы. Нашла, что вспомнить.
- А может, и не спала она с директором, - успокоил было Коржикова Мокроусов, - Накинулись на человека. Может, этот директор её чисто по-человечески подвёз. Может же такое быть. Хотя, если честно... Прости, Онуфрич, но под директора института любая ляжет. Даже такая честная, как твоя. Сам понимаешь, с руководством шутки плохи. Не ублажишь его, выгонит с работы. Придерётся, гад, к какой-нибудь мелочи. К какому-нибудь пустяку. Из мухи раздует слона и уволит. Это в его власти.
Юрий Онуфриевич уже пожалел, что разоткровенничался. Он ещё какое-то время, для приличия, посидел с собутыльниками, а затем, оставив им водку, ретировался в свою комнату, где и улёгся на сложенный диван.
Вспомнил, как в первый раз три года назад вышел на эту общую кухню.
За кухонным столом, за которым они только что пили водку, тогда сидела по пояс голая Лариса Пожалостина. В литровую банку она сцеживала молоко, не стесняясь соседей. Вокруг стола неспешно прогуливался её тесть, сошедший с ума. Из одежды на нём была лишь майка. Его гардероб тоже ни у кого из присутствующих на кухне протеста не вызывал. Под столом лежали три огромные дворовые собаки, которых привёл в квартиру дворник Владимир Серафимович. Собаки за ним бегали повсюду, как привязанные. Прогнать их ни у кого не хватало духу. Старухи, Тамаркина бабка Аксинья и тёща Калачова, Федора Егоровна, сплетничали. Егоровна рассказывала про зятя:
- Говорит, я полковник. Пьянь он, а не полковник. Ему девятого мая на параде надо было академию за собой вести, так он напился и его слушатели несли на носилках по Красной площади. Сам идти не мог. Ну, не стыдобища?
- Это, наверное, уже при Ельцине было. Раньше не позволили бы такое безобразие, - со знанием дела отвечала Тамаркина бабушка.
Словобрёх, Петька Петухов, тогда только что вернувшийся из тюрьмы, отвечал на назойливые вопросы Костика, старшего сына Пожалостина.
- А в тюрьме есть тихий час, как в детском саду? - интересовался Костик.
- Нет, - устало отвечал Петька.
- Здоровско. А масло на завтрак дают?
- Обязательно. И чёрную икру на масло мажут.
- Фу, какая гадость, - искренно возмущался Костик, понятия не имеющий о чёрной икре.
Мимо них, виляя задом, шла рыжая Янка, дочь Калачова.
- Привет, - поздоровался с ней Петька и поинтересовался, - Ну что, нашла себе принца?
 - Тридцать восемь мужиков уже в игноре, - остановившись, ответила девушка.
- Где? - не понял Петухов.
- Игнорировала. Все больны на голову. Всем только секса подавай.
- Ну, ты же у нас принцесса.
- Пусть в ноль три звонят, может, там им помогут. Или представительницам «древнейшей».
- Кто же тебе нужен?
- Я знаю, кто мне не нужен. Не нужны мне пионеры и пенсионеры.
- Янка, не задавайся, пойдём со мной.
- Ты не достоин моего внимания.
- Ты что забыла? У нас же с тобой было. 
- Каждый мужчина достоин любви, но не каждый её достоин дважды.
- Так ты что же, коварная?
- Разборчивая, Петя. Разборчивая. Пробую всё, - выбираю лучшее.
- Всё же ты коварная.
Девушка ушла и больше никогда её Коржиков не видел. Её отец Владимир Серафимович, сказал, что Яна к кому-то переехала, с ним куда-то уехала, затерялась в огромной Москве. Родителям о себе не давала знать, а те её и не искали.
Исчезла из квартиры не только коварная девица Янка, но и собаки и старухи. Остались Костик и Лариса Пожалостины, Петька Петухов, работавший теперь в бригаде сопровождения. Гробы с покойниками носил из морга в транспорт и из транспорта в крематорий или на кладбище.
Юрию Онуфриевичу тогда показалось, что он попал в сумасшедший дом, где не сможет просуществовать и часа. Но со временем притерпелся и жил в этой квартире уже третий год.
За ужином Коржиков долго смотрел на жену, не вытерпел и спросил:
- Скажи честно, Тамара, ты мне с новым директором изменяешь?
- Не надо задавать мне глупые вопросы, - ответила Тамара, - Мне надо верить и меня надо любить. Подруги у меня. Одна девушкой родила в семнадцать лет. Парень запил, она его прогнала и с тех пор у неё никого. Ни одного мужика не было. В парикмахерской, в мужском зале работает. И - никого! Другая подруга сидит дома, растолстела. Ни в один прежний наряд не влезает. То худой была, сорок четвёртый размер носила, а сейчас у неё пятьдесят восьмой. Тоже без мужика. Я такая же. Хорошо, что ты меня пожалел, взял замуж. Я это ценю и счастье своё на интрижку не променяю. Брось переживать и повесь на место картину Кранаха.
Юрий Онуфриевич поцеловал Тамару и положил свою голову на её высокую грудь.

19.12.2024 год


Почувствуй себя королём

Мой племянник, студент, Вадим Денисов какое-то время снимал комнату у тридцатилетней вдовы, певицы и актрисы Сусанны Самсоновны Сабуровой. Влюбился в неё, но она его как мужчину не воспринимала. О чём с актёрской прямотой ему и сказала. Тогда Вадька принялся ей сватать меня. Говорил, какой я умный, красивый, мужественный. Рассказывая обо мне небылицы, заинтересовал вдову.
Сабурова решила со мной познакомиться, пригласила нас с Вадькой на именины.
За столом у молодой красивой хозяйки собралось много гостей. Все, как один, мужчины. «Женихи» были разных возрастов и всевозможного достатка. О чём можно было судить по нарядам, причёскам, татуировкам и перстням с цепочками. Гости спорили друг с другом до хрипоты. Из кожи вон лезли, стараясь понравиться хозяйке.
- Что же вы молчите? – приставал ко мне племянник,  - покажите своё красноречие, откройте изумруды души своей.
- Дай спокойно поесть, - отнекивался я.
- Значит наше дело дрянь, - впадал в отчаяние Вадька.
Не мог же я ему сказать, что Сусанна Самсоновна, улучив момент, на ушко мне шепнула: «Потерпите эту болтовню. Через полчаса я балаболов провожу, а вас попрошу остаться и помочь мне убрать со стола».
За полчаса она не управилась, но ближе к часу ночи гости разошлись. Ушёл и племянник, не верящий в мой успех. Он и в самом деле был ещё мальчишка, ничего не понимающий во взаимоотношении полов.
До двух часов ночи мы с Сабуровой мыли посуду и приводили в порядок её квартиру. Когда с уборкой было покончено, она предложила:
- Оставайтесь. У меня полно свободного места. Куда вы пойдёте на ночь глядя?
Разумеется, я остался, собственно, для этого и пришёл. Но сколько мороки, какая прелюдия. Видимо без этого порядочной женщине отдаться нравящемуся, но малознакомому мужчине затруднительно.
В ту ночь у меня с Сусанной Самсоновной, что называется, «случился роман». Не банальная, пошлая, половая связь двух взрослых людей. А именно роман с большой буквы, с часовыми исповедями, слезами, врастанием друг в друга. В книгах это описывается так - «на них внезапно снизошла любовь». Сначала мы притирались, отношения были робкие, трепетные. Встречались один-два раза в неделю то у неё, то у меня. А кончилось тем, что уже и дня не могли провести друг без друга. И вот, в назначенный день я к ней не приехал и не позвонил. Была для этого веская причина.
Племянник Вадька, будучи в неведении о наших с Сусанной отношениях, сообщил мне между делом, что у Сабуровой появился «новый хахаль». Внутри у меня всё оборвалось.
На следующий день позвонила Сусанна.
- Куда пропал? В чём причина? - интересовалась она.
- Я думаю, о причинах ты догадываешься сама.
- Совершенно в неведении. Подскажи.
- Вадька сказал, что у тебя новый воздыхатель.
– Ах, вот оно что. А знаешь что, миленький... Ты мне противен! - закричала в трубку Сабурова. - И ты, и твой косоглазый племянник. Ты как шпион, - живёшь не своей жизнью. Только и знаешь, что ходишь, вынюхиваешь, подслушиваешь, высматриваешь, как там другие люди живут, какие слова говорят, о чём думают. И человек для тебя ничто, материал. Губка, которую нужно выжать и выбросить. Ты и со мной так поступишь, я знаю. Как только я тебе надоем, как только перестану будоражить твоё воображение, - так сразу и бросишь. Для тебя нет таких понятий, как долг, честь. Любовь ты тоже не признаёшь и не понимаешь. Ты кичишься тем, что ты православный, что ты христианин, но это тоже ложь! Какой ты православный? Какой ты христианин? Они другие, не такие, как ты. Они умеют прощать, не бросают и не предают. Они подают руку утопающему, они верят в лучшее, верят в Бога. А ты? Ты же ни во что не веришь! Ты мерзкий, противный лжец! Я тебя никогда не любила и не могла любить. Ты мне не нужен и не интересен. Давай, иди к своей белобрысой соседке докторше, пусть она тебя подлечит. У неё и мама доктор, и папа, и брат. От всех болезней тебя вылечат. И от зазнайства, и от скупости, и от самомнения. Иди, иди! Ты мне не нужен!
- Хорошо, - воспользовавшись паузой, сказал я, - если станешь завтра звонить, то звони не слишком рано. Хочу выспаться.
- Ты меня не понял? - продолжала она, - Я же тебе объяснила, что всё кончено!
- Повторяю, не слишком рано. Ни в шесть, ни в пять.
Сабурова грязно, по-мужски выругавшись, бросила трубку.
«Однако ж, Вадька трепач, интриган, дубина стоеросовая», - ругался я про себя. - «Сначала созвонился с Сусанной, сообщил ей, что видел меня мило беседующим с новой соседкой. Видимо, высказал ей своё предположение, что я ухлёстываю за ней. А затем позвонил мне и доложил, что Сабурову сопроводил домой настоящий щёголь и ловелас. И в кого только пошёл такой. Откуда у балбеса такой длинный язык. Скорее всего, после рассказа про соседку, с которой я якобы мило беседовал, Сусанна и пустилась во все тяжкие».
В четыре часа утра зазвонил телефон. Я машинально поднял трубку, а потом уже было неловко класть её на рычаги. Я сел на край кровати, закурил, так как знал, что разговор затянется.
Сабурова плакала в трубку и извинялась за вчерашнее, валила всё на выпитое вино. Разговор продолжался около трёх часов. Сообщив, что опоздаю на работу, я прервал разговор и пошёл бриться.
Вечером раздался звонок в дверь, на пороге стояла Сусанна. Пришла наобум, без предупреждения. Красивая, решительная, желанная. Я сидел с ней рядом на диване и не мог на неё насмотреться. Какую же им силу над мужчинами даёт Господь Бог. «В раба мужчину превращает красота». Но это сладкое рабство, добровольное, взаимное.
- Прощать тебя не стану, - опустив глаза, нерешительно сказал я, - И ты меня не заболтаешь.
- Не торопись. Ведь я ж люблю тебя, ты это знаешь. Послушай, хочешь почувствовать себя королём?
- Не прощу, - упорствовал я.
- Прощать не надо, - помилуй. Ощущение, я тебе доложу, неописуемое.
- Так ты хочешь, чтобы я тебя помиловал или простил?
- Мне без разницы. Прости дуру, помилуй в последний раз. Королём станешь.
- В твоих глазах? - смеясь, уточнил я.
- И в моих, и в своих. И окружающие это, конечно же, отметят. Только Господь и его святые угодники способны простить человеку всё. И только король может помиловать за такое, что простому смертному и в голову не придёт.
- Ну и болтушка же ты, Сусанна, - примирительно произнёс я.
Она кинулась мне на шею, чмокнула в губы и спросила:
- Будешь королём или тебе нравится быть рабом слепой ревности? Ты кому больше веришь, мне или сплетникам, завидующим нашей любви?
Почувствовав себя королём, я окончательно растаял.

27.09.2024 год


Поэзия и проза

Как все чудесно, Таня, в этом мире  устроено. Ты младше меня на девять месяцев и могла бы быть моей младшей сестрой, но как хорошо, что ты мне не сестра и я смело могу любить тебя и мечтать о том, что у нас будут дети. Непременно хочу, чтобы был и мальчик,  и девочка. Чтобы росли они, как и мы, в деревне, чтобы восхищались дети наши полями в цветах, высоким небом в ватных облаках, сладким воздухом, ласковым ветром и пением жаворонка.
Помнишь, как детьми мы ходили собирать на лесных опушках землянику? Ты ягоды собирала в кружечку, а я ползал по полянке на четвереньках и обирал ягоды губами? Помнишь, как разыгрывал тебя? Говорил, что заяц вышел из леса на задних ногах, ты искала, высматривала его, а я тем временем отправлял всю собранную тобой землянику к себе в рот? Ты на меня не сердилась. Ты звонко смеялась, глядя на меня, на то, как у меня раздулись щеки. Как можно было не влюбиться в тебя?
Помнишь, возвращались из леса и заметили огромного шмелика в полосатой маечке. Я тогда сказал: «Смотри, он сейчас  влюбится в какой-нибудь цветок, подлетит, обнимет и поцелует». И шмелик обнял и поцеловал самый красивый цветок. И поцелуй был такой крепкий, такой долгий, что  стебель склонился  до самой земли.
А потом что было, помнишь? Я попросил разрешения тебя поцеловать. Ты зажмурилась так сильно, что губы расползлись, и в результате я поцеловал твои зубы. А помнишь, как после дождя  вышли на улицу, встали под рябину и хорошенько тряханули ее?  На нас посыпались огромные, холодные капли. А потом подошли и тряханули яблоню, и вместе с каплями на голову посыпались яблоки. А помнишь, как листьями осоки стреляли, кто дальше?
Помнишь, как спасли слепых котят, которых закопала тетя Катя? В детстве все это кажется диким, непонятным. Она с такой любовью кормила беременную кошку, приговаривала: «Кушай, милая, тебе теперь за семерых питаться надо, ты теперь не одна». А потом взяла и с легкостью новорожденных котят закопала. Необъяснимая  жестокость, особенно в глазах маленьких детей.
А помнишь, зимой, мы лежали на снегу, и нам на лицо падали снежинки? Тихо  падали, медленно. И таяли. Каждое время года – настоящее чудо! Летом зелень, яркое солнце, осенью красная и желтая листва. Помнишь, любили гулять под дождем, шлепая по лужам. Следили за прозрачными извивающимися змейками на оконных стёклах. Чья быстрее скатится. Даже спорили, чья капля победит. А вспомни зиму. Горки снежные, снеговиков, лед на озере. Как сначала палки швыряли, чтобы проверить, крепок ли лед, а затем потихоньку выходили на него кататься. Весною сосульки, капель, прозрачный воздух. Кровь бродит, ходишь, как пьяный. Ручьи журчат и полная вера в неизбежность немедленного счастья. Вот-вот, оно рядом, обязательно будет. И было. Ты мое счастье, Танька.
А помнишь, как мы били Славку Никишина за то, что он надул лягушку, и она, как пузырь, плавала по озеру и не могла нырнуть, попасть к своим детям. Я держал ему руки за спиной, а ты пробивала щелбаны ему в нос и  лоб. Он сначала грозил нам, а потом плакал и умолял, но мы, пока сто щелбанов  не пробили, не отпустили. Неприятный тип, этот Славка. Одни гадости у него на уме. Прости, что в таком дорогом для меня  письме упомянул о нем, что-то вспомнился.
Я хотел сказать тебе главное. Ты – моя надежда и свет мой. Ты нужна мне сейчас, как воздух. Я люблю тебя сильнее матери, сильнее всех. Ты у меня единственная.
До встречи через три месяца, самый дорогой мой человек.
Прочитав письмо, Славка Никишин отдал его беременной жене.
-  Ну, и зачем ты дала  его мне прочитать? – Спросил он.
- Затем. Надо было год назад написать, дескать, вышла замуж. Прости. Не мучай ни себя, ни меня.
- А, что как после такого известия он там руки на себя наложит? Греха-то не боишься? Пусть воротится, а  тут  уж все решим.
- Ну, коли ума нет, пусть накладывает. Я ему не нянька, - ответила мужу Татьяна, топившая,  в ведре с водой,  слепых котят.

22.01.2001 г.


Правда без ошибки

Два старика оказались в парке на одной скамейке и разговорились.
- В этот день, десять лет назад, жена у меня умерла, - сказал невысокий толстяк в малиновом женском берете. - А ваша супруга, если будет прилично поинтересоваться, как поживает?
- У меня нет жены, и никогда не было, - ответил худощавый в фетровой шляпе и с вызовом глянул на собеседника. - Вы имеете что-то против холостяцкой жизни?
- Что такое холостая жизнь? - неспешно заговорил толстяк, - Вот вам правда, без ошибки. В четверг с друзьями в баню сходишь, в субботу в футбол поиграешь. В воскресенье, если на дворе лето, - съездишь на спортивную арену, поболеешь за железнодорожников. Это правда, без ошибки. Раньше свадьбы, дни рождения, праздники. Был говорлив, любил посмеяться. Теперь годы уже не те. Всё больше похороны, поминки. Лишнюю рюмку стараешься не выпить. Дети зовут стариком. Я не обижаюсь. Это правда, без ошибки. Сам сколько раз ловил себя на мысли, что всё стоящее давно уже случилось и ушло от меня далеко и безвозвратно. Хотите верьте, хотите нет, но это правда без ошибки. А вы почему холостой? Не встретили своей единственной?
- Из-за принципов.
- Это как же?
- В подростковом возрасте, не скрою, мне нравились женщины. Любой праздник воспринимался, как повод для мужской охоты. Перед этим, само собой, дешёвое вино со сверстниками пил. Ни ума, ни смелости от этого не прибавлялось. Дерзости хватало только на разговоры, в лучшем случае на танцы со слабым полом. Что говорить про взрослых женщин, даже сверстницы на меня, подростка, внимания не обращали. Обидно было до слёз, но я терпел. Старшие ребята, более успешные в амурных делах, говорили в утешение, что всё у меня ещё впереди. В это, при моей заурядной внешности, верилось с трудом. Но я взрослел, ставил перед собой трудные задачи и шёл к их решению. Это самый верный путь к совершенству и развитию личности, кто бы что ни говорил. Наконец приобрёл я уверенность в себе. И не только смазливые сверстницы, но даже и красивые женщины, стали поглядывать на меня с интересом. Да так, что мне, прежнему аутсайдеру, представилась возможность выбирать. Я как человек современный и развитой, мог многое простить слабому полу. Но у меня есть принципы. Воровок - терпеть не могу. Лежал я в больнице. Молодой был, влюбчивый. Обратил внимание на медсестру. Она мне улыбалась, согласна была на всё. И я ей улыбался, обещая взглядами наложить свои грешные руки на её, так сказать, прелести.
- Всего-то?
- Не перебивайте. Так вот. Как заметил я свою зазнобу, беззастенчиво вылавливающую кусок варёного мяса из больничного котла, - так вся любовь у меня к ней и закончилась. Обкрадывала больных. Представляете? Разве можно такое простить? Потребность в правде и честности, она у меня в крови.
- У всех правда в крови.
- Значит, вы меня поймёте. Надо же любить человека не столько за внешнюю, сколько за внутреннюю красоту. А если твоя возлюбленная воровка, - то какая уж тут красота? Сплошное безобразие.
- Понятно. А других попыток влюбиться и жениться не делали?
- Нет.
- Почему?
- Боялся разочароваться в предмете обожания. Уж сильно та медсестра меня расстроила. Сказать по правде, потерял я веру в женскую честность. Влюбляться-то я, влюблялся. И, признаюсь, много блудил. Но вот, как без веры жениться?
- Без веры нельзя, - согласился толстяк и подумав, добавил, - Это правда без ошибки.


Пределы

Была у меня Жанна по фамилии Школьник, не готовила, не стирала, не убиралась - все делал я. Она просила подать, принести, я выполнял ее просьбы. «Дай вилку, подай телефон». Делала это не для того, чтобы как-то унизить, а просто потому, что была так воспитана. Она не умела  иначе.
Уезжая в командировку, я варил ей огромную кастрюлю щей, и она их ела. Тарелки не мыла. Я приезжал и находил в раковине гору грязной посуды. Жанна, тем временем, сидела в комнате, укутавшись в одеяло, и мечтала. И это не вызывало раздражения,  только смех или улыбку, в зависимости от степени усталости, с которой я возвращался.
 Такой уж она была. Мы говорили с ней о браке. Я хотел на ней жениться, мечтал  о детях.
- Куда мне рожать? – Отвечала Жанна. – Я сама еще ребенок. И потом, размножаться  должен тот, кто  умеет хотя бы себя обслуживать. А я видишь, какая?
От разговоров о браке и вовсе уклонялась под любым предлогом.
Не поверите, но я стирал за ней даже нижнее белье. Случалось, что и её саму купал, как малого ребенка. Ничего не хотела делать. Но, как, ни странно, не только ее, но и меня  всё это  устраивало.
Жанна задавала тысячу вопросов, широко раскрывала глаза, удивляясь самым обыкновенным вещам, а главное, была тихая, спокойная. Мне с ней было уютно. По мне бы, так и жил с ней сто лет, даже не имея детей, не расписываясь. Готовя, стирая и убираясь. Но, видимо, всему есть свой срок, всему в нашей жизни земной поставлен  предел.
Она сама от меня ушла, и, когда просилась назад, я сказал ей  «нет».
А ушла оттого, что я готовил, убирался и все делал по дому. Был немужественным, как ей казалось. Не курил, пил в меру, грязно не ругался, ее не бил. Ее старшие сестры жаловались ей по телефону на своих мужей, а ей в свою очередь нечего было рассказать. Она завидовала им.
Лучшую ее подругу муж, находящийся в приступе белой горячки, загнал на балкон и, приставив столовый нож к горлу, спрашивал: «Ну, что, сама прыгнешь, или тебе помочь?».
- Представляешь, какие эмоции она испытала? – Говорила мне Жанна, с глазами, горящими от восторга и зависти. – Разбежаться, что ли и нам в стороны? Пожить, какое-то время,  в состоянии неопределенности? Все-таки,  что-то новое.
Так она при мне рассуждала. И «разбежались».
Недолго она «бегала», запросилась назад. Недели две звонила через каждые пять минут, на работу ко мне приезжала. Ну, кто еще так, как я, стал бы готовить ей, мыть посуду, убираться? Кто стал бы слушать ее вздор, не забывая при этом зарабатывать на жизнь, то есть на тряпки и  житье-бытье? Никто. Не нашла такого.
Она была, конечно, миленькая, непосредственная и мне очень нравилась. Влекло меня к ней физически. Ну, да и она отвечала взаимностью. Был у нее вкус, то есть знала, как вести себя с мужчиной. Вот, чего-чего, а это умела.
Умела без притворства краснеть, стесняться. Умела приоткрыть тайные двери и, не дав насытиться, тот час захлопнуть. Всегда оставляла полуголодным, с тем, чтобы не надоела, не приелась, чтобы оставаться желанной. В этом заключена большая женская мудрость. Этим Жанна владела. А больше ничем.
Не за плотские утехи я ей все прощал, а за ее наивность, открытость, детскость. Да, и что значит прощал? Встретились, полюбили друг друга, стали жить. Так и жили. И ее, и меня  какое-то время такая жизнь устраивала. А, что случилось потом – вы знаете.
После Жанны по фамилии Школьник, по странному стечению обстоятельств, я познакомился и жил с Жанной по фамилии Учитель. От Жанны Школьника ушел, к Жанне Учителю прибился.
С ней ситуация была прямо противоположная. Все делала она. И готовила, и убиралась, и даже в стену гвозди забивала. Я, в кратчайшее время, так обленился, что, снимая с себя рубашку, был не в состоянии повесить ее на вешалку, кидал на пол. Жанна подбирала, ни слова не говоря, и несла стирать.
За четыре месяца такой жизни я поправился на двадцать килограмм. У меня появилась одышка.
Сейчас противно вспоминать себя того, но это было. И чтобы полностью не деградировать и не разложиться, я от Жанны Учителя ушел. Она говорила: «Готовь, стирай, забивай». Но, я не мог. Был, как парализованный. Страшная апатия ко всему была, опускались руки. Ничего не хотел делать из того, что раньше делал, и главное, делать любил. Стал настоящим паразитом, трутнем. Даже на работу ходить перестал.
Простились мы с Жанной Учителем по-доброму. Остались хорошими друзьями.

2001 г.


Предлагаемые обстоятельства

По-моему, это было у Роберта Льюиса Стивенсона. Перескажу прочитанное своими словами. «Написать рассказ, даже хороший, может каждый человек. Написать роман, даже плохой, под силу немногим. Поскольку для этого требуется время». Писать свою первую книгу я начал в двадцать пять лет. Это было и несказанной радостью, и настоящим проклятьем. Дело в том, что не хватало ни времени, ни сил. А сознание подсказывало, - не закончишь начатое дело, умрёшь. Несмотря на столь грозное предупреждение я, по немощи, несколько раз оставлял это жизненно важное для меня занятие. Но через какое-то время, с божьей помощью, возобновлял, вплоть до тех пор, пока не поставил в конце произведения точку. Хороший или плохой получился роман, судить не мне.
В данном рассказе я хочу ещё раз вспомнить о том, как разговор с братом-актёром подвигнул меня на то, чтобы в очередной раз бросить всё и засесть за письменный стол дописывать книгу.
Работал я охранником в автобусном парке, приехал в гости к брату, недовольный собой и обессиленный. Уселись мы на его маленькой кухоньке, пили чай с овсяным печеньем. Я стал интересоваться актёрской кухней, спросил, что такое «предлагаемые обстоятельства».
- Вера в предлагаемые обстоятельства - самое главное кредо актёра, - оживился Витька. - «Здесь и сейчас». Если ты не способен забиться в истерике, как параноик, в одну секунду по приказу режиссёра, то ты не актёр, а половая тряпка.
- Я не про веру спрашиваю. Что такое предлагаемые обстоятельства?
- Ты должен знать, как твой герой жил, в какой местности, сколько у него было баб. Когда подходит время играть этого паренька в разных ситуациях, все эти обстоятельства, которые ты набирал, все эти закаты, как он охотился, мочился или ходил по бабам, должны работать, «выстреливать». Если они не работают, их либо надо менять, либо, что называется, происходит отбор предлагаемых обстоятельств. Отбираются только те обстоятельства, которые тебя заводят. Это великое искусство. Это насчёт того, что актёр должен быть ещё и сам себе режиссёром. Ты должен точно щёлкать на своём «компьютере» и выдавать сразу ту эмоцию, те подтексты, те глубины айсберга чувств, которые бьют в десятку. Поэтому умные актёры владеют этим филигранно. А смысл этого - «здесь и сейчас». Вот здесь и сейчас – есть объект предлагаемых обстоятельств. То есть ты можешь рассказывать: «А вот, вы знаете, сквозное действие…». Нет, парень. Тебе говорят: «Твоя мать… Ты не успел буквально две секунды». И «здесь и сейчас» ты должен показать. Даже не показать, а прожить. У нас же искусство переживания. Ты должен прожить этот «укол в сердце». Как ты его проживёшь? Давай! А смысл в том, возвращаясь к напечатанному, в актёры идут для того, чтоб… Не только верят, это диагноз, а потому что выбирают переход от одушевления, перевоплощения в хорошем смысле, в героев, как вход в иную, феноменальную реальность, которая презирает эту пошлую жизнь. У Чехова об этом сто раз написано. В «Чайке» Нина Заречная говорит: «Если бы я была писателем, я бы летала». Только многие понимают, что они не могут летать или что они летают, а рядом дядя бьёт жену скалкой. Или летают, но понимают, что летают наполовину. Ты знаешь, есть циклы возрастов. В шестнадцать-семнадцать-восемнадцать-девятнадцать лет – это цикл ветра и огня, когда нас несут огромные стихии, и мы летаем, чисто биологически летаем. Потом, в тридцать, мы не летаем. Не то, что мы не можем летать. Ты можешь летать, но идут уже другие вещи. То есть ты можешь вызывать это состояние, но при этом биологически, по возрасту, по мудрости, ты переживаешь уже другие периоды своей жизни. Поэтому и набирают на все эти шоу, как зрителей, либо женщин летучих, либо малолеток четырнадцати-пятнадцати лет. Они самые рьяные, безумные поклонницы. Либо старых, но так и не повзрослевших, сумасшедших: «Я так плакала… Вы такой…». Понимаешь? А придёт такой, как Пороховщиков, сядет в зал. Посмотрит и скажет: «Со своими судьбами не могут разобраться, а нас учат со сцены. Со своими судьбами разберитесь, а потом учите». В институте театральном первый-второй курс – абсолютное расширение своих актёрских возможностей. Чем дальше ты идёшь, чем на большее ты замахиваешься, тебя сразу макают носом в грязь. «У вас диапазон между этим и этим. Вы не можете взять седьмую октаву». Студент пробует, не получается, он болеет, это, то, сё, пьянство. Он понимает, что он может. Герой-любовник красит ресницы. Ему говорит режиссёр: «Нет-нет, не убедительно». Пробует, меняет партнёрш, доказывает. Ищет на стороне, влюбляется на стороне, то есть постоянно идёт поиск, работа. Если ты хочешь меняться, перевоплощаться, быть этим и этим, идёт постоянная притирка между миром феноменальным, театральным, условным, где ты перескакиваешь и реальным подтверждением, то есть насколько образ с тобой живёт дольше. Сможешь, например, ты быть храбрым на охоте или сексуально привлекательным объектом для женщины. Это всегда рядом. Поэтому все эти мифы, раздуваемые голливудскими звёздами, они подогревают публику, и их самих эта ложь заводит. Вон, Никита Михалков говорит: «Меня еще никто не перепил». Хотелось ему сказать: «А ты пил с настоящими мужиками? Выпьешь две бутылки водки и считаешь, что сильно пьёшь?».
- Да и две бутылки, наверно, не выпьет, - предположил я.
- Нет, две выпьет. Ну и всё! А четыре уже не выпьет. А если выпьет, то его надо будет искать. Да ещё плохой водки, не хорошей. А назавтра у него в голове разорвётся ядерная бомба. Смысл в чём? Чем ты больше замахиваешься, тем ты больше понимаешь свою ограниченность в росте, в весе, в своём тембре голоса. Ты уже сужаешь круг. Гамлет – мой, Король Лир – мой. А это – не моё. То есть я не сыграю смешную старуху, как бы я этого не хотел. А потом ты уже смотришь, если ты тратишь на это время, под какими идеями и чувственными аспектами ты можешь подписаться. Потому что нельзя же врать постоянно, ну, то есть жизнь бросать на фу-фу.
- Нельзя, - согласился я.
Последняя фраза брата меня задела за живое. Через неделю я уволился из охраны автобусного парка и, сев на хлеб и воду, принялся дописывать свой роман.

10.08.2026 год


Привычка

Накануне собственной свадьбы Аркадий Петраков встретил девушку своей мечты. Тотчас помчался к другу, брату невесты, и упал перед ним на колени. 
- Серёжа, - плакал он, - можешь считать меня негодяем. Но свадьбы не будет. Встретил настоящую любовь, свою вторую половинку. Ударь. Ты, имеешь на это право. Поскольку я нанёс тебе и сестре твоей величайшее оскорбление. Мне и самому станет легче.   
- Как это случилось? - Поинтересовался друг.
- Самым естественным образом. Поехал к портному за свадебным костюмом и увидел в метро, на станции. Подошёл. Объяснился. Сказал: «Не знаю кто вы, да это и не важно. Чувствую, что дышать без вас не могу. Жизнь моя в ваших руках, распоряжайтесь ею». Рассказал о себе всё. И о том, что завтра свадьба,  и то, что свадьбы не будет. Учится  в первом меде, на фармаколога. Не из Москвы. Поехала домой, к маме. Пригласила, в сентябре, к себе в институт. Сказала: «Если намерения у вас серьёзные - то увидимся. Я вас тоже сразу заметила».
Она славная! Сердце моё поёт. Теперь дни, часы, минуты буду считать до первого месяца осени. Порхаю, как мотылёк. Ну не смотри ты на меня так. С твоей сестрой у нас была любовь с первого класса. Первая, детская, на смену к которой неизбежно приходит настоящее зрелое чувство. Влюблённого судить нельзя. Я не виноват, что любовь случилась за день до свадьбы. Хорошо ещё, что так, накануне. Поверь, всем будет лучше, честнее. Родственникам всё сам объясню и надеюсь, поймут правильно. Осуждаешь? Имеешь на это право. 
- Завидую. Я бы никогда не решился. Ты, Аркаша,  молодец. Мужик. Личность. Но,  вопрос. Где гарантия, что через год  не встретишь другую любимую, затем третью?
- Хоть миллион. Жить без любви подло. Я не буду жить так, как  отец с матерью. Не стану мучиться в постылом браке, заставляя страдать  жену и детей. 
- Прав. Не красиво уходить от невесты накануне свадьбы, но и жениться на человеке, которого не любишь, просто безумие. Я не сержусь,  горжусь тобой. Пусть это и странно тебе слышать от брата покинутой девушки, но это так.
В тот же день невеста Аркадия Петракова, ещё не зная, что покинута, встретилась с подругой и отправилась с ней в ресторан. А поскольку столик в ресторане  достался четырёхместный то, волевым решением метрдотеля, к ним были подсажены два молодых человека.
Сначала такой порядок не понравился, хотелось поговорить о своём,  девичьем, но коль скоро выбора не оставили,  то они смирились с существующим положением и уже через несколько минут их прекрасные плечики подрагивали от непрекращающегося смеха.
Один, из молодых людей, был очень весёлым и разговорчивым,  весь вечер корчил рожицы, вышучивал и передразнивал людей сидящих за соседними столиками, рассказывал не совсем приличные анекдоты и декламировал непристойные стихи. После застолья вызвался проводить до дома подругу нашей героини.
Второй, молчаливый, пошёл провожать покинутую невесту. И на беду  пристали  хулиганы. То ли  внешность кавалера  не понравилась, то ли спутница его приглянулась. В общем, прицепились, как в народе говорят. Да так, что слов не слушали, на просьбы не реагировали, угроз не боялись.
Стало ясно, без драки не обойтись. А как драться, когда трое на одного? Но, молчаливый провожатый, вдруг, так профессионально с ними разделался, что теперь уже не скоро хулиганы смогут встать с больничных коек и приставать к прохожим. Досталось им на орехи.
После драки молчаливый молодой человек словно ожил, стал рассказывать о себе. И с каждым новым словом, покинутая невеста всё сильнее понимала, что любит его так, как не любила никогда  и никого. Что вся предыдущая  жизнь была лишь ожиданием этой встречи.
От  станции метро Октябрьская, они пешком дошли до станции метро Парк Культуры. Затем, так же незаметно, за разговорами, дошли до станции метро Спортивная. Дмитрий, так звали молчуна, жил у этой станции. Из окна кухни видна была станция метро. Обои в комнате были смешные,  детские, клоуны на парашютах. Когда-то  у Дмитрия была семья, теперь  жил один.
Верочке, так звали покинутую невесту, всё нравилось. И  Дмитрий, и его рассказы о службе, и клоуны на парашютах, и то что он был женат, и что теперь разведён, и даже необычный свисток в носике у чайника,  тоже  нравился.
И тут вдруг вспомнила, что завтра выходит замуж, что у неё свадьба. В четыре часа ночи она сняла телефонную трубку и набрала номер брата.
- Сержик, прости, что разбудила, - залепетала она, - я должна сказать тебе  важную вещь. Знаю Аркадий твой лучший друг, но... Но, истина дороже. Не знаю, как это лучше выразить? Я не хочу ему говорить неправду, то есть лгать. Это будет подло с моей стороны, поэтому я решилась. Решилась, но чего мне это стоило, даже не догадываешься.
- Так ты уже говорила с ним? - Сонным голосом спросил брат.
- Ради Бога молчи и слушай,  не перебивай, а то  спутаюсь и ничего не смогу  объяснить, а объяснить обязательно нужно. Так вот, начала я о своих чувствах.
 Человеческие чувства сравнивают с природой, например, вулкан, когда только «просыпается», не опасен, но когда начинает извергать лаву, он на своём пути никого не жалеет и не щадит. Так и моё чувство, сначала  просыпалось и, наконец, захватило  меня всю, и бьёт ключом. Извини, что так подробно говорю. Хотела сказать, что свадьбы завтра не будет.
Я полюбила другого человека. Можешь презирать меня, обзывать  грязными словами. Возможно, в твоих глазах, я такой на данный момент и выгляжу. Только прошу об одном, сейчас ничего не говори. Пойми, это просто выше моих сил. Это стихия, река, которая как щепку подхватила меня и несёт. И я очень счастлива,  быть  щепкой, и  рада нестись по течению к неведомым берегам.
Аркашка замечательный человек, преданный друг. Уверена, что и мужем для какой-нибудь девушки будет превосходным. Для какой-то, но только, не для меня.
 Сегодня я поняла, что совершенно его не люблю. Да, скорее всего, никогда и не любила. Суди меня, как подсказывает тебе  совесть, но я не хочу губить  жизнь с молода, живя с человеком к которому не испытываю тех самых чувств, без которых семья не семья, а бессрочная каторга. До свидания.
- Не вешай трубку, - взмолился брат, - я не осуждаю. Не переживай. Я, горжусь тобой. Повторяю, не переживай. Всё уладится самым наилучшим образом.
- Ты так убеждённо всё это говоришь, что мне уже и самой верится, что всё будет хорошо. Передашь? Скажешь, что свадьбы не будет?
- Нет. Сама  скажи. Увидишь,  он воспримет спокойно. Пойми, такие вещи нельзя передоверять кому-то, даже ближайшей родне.  Успехов в настоящей любви.
На следующий день играли свадьбу. Ресторан был шикарный, большое количество гостей. Аркадий Петраков сочетался законным браком с Верочкой.
Вспоминая прошедшую ночь, в особенности драку, из которой Дмитрий вышел победителем, Верочка подумала: «А мой бы, тряпка, не защитил. Под юбку бы спрятался».  Встала, подняла бокал шампанского, выше головы, и сказала:
- Я знаю Аркадия с первого класса. С того самого дня, как  сели первого сентября за одну парту. Как сели рядом, так потом ни на один день и не расставались. Он носил мой портфель в школу и из школы, мальчишки одноклассники дразнили, подсмеивались, но он  тогда  уже был выше этого, был настоящей личностью. И сегодня мне выпала честь стать его женой. Прошу всех поднять бокалы и выпить за моего мужа. Самого дорогого для меня человека. И самого замечательного.
Выпивая бокал за себя замечательного, Аркадий подумал о том, насколько жена  проигрывает девушке, что встретилась  вчера. «Просто обезьяна какая-то».
Испугавшись этой мысли, он встал с бокалом шампанского и так же, подняв его выше головы, сказал:
- Прошу всех выпить за мою жену, самую красивую девушку на свете!
Много было тостов, гости выпивали, веселились. Лишь свидетель жениха, он же брат невесты, сидел печален и трезвёхонек. Пьяные гости  стыдили его за это и понуждали сказать тост. Он всё отнекивался. А тут, вдруг, встал и сказал:
- Предлагаю выпить за Пушкина Александра Сергеевича. За его бессмертные строки: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она».
Свидетеля толкали в спину и подсказывали:
- Скажи «горько». Какого лешего нам Пушкин твой.
- Да, да, - соглашался свидетель - Если б только знали вы, как горько мне.
Жених с невестой, вместо ожидаемого всеми поцелуя, вдруг не сговариваясь, навзрыд заплакали. Он о своей, а она о своём.
- Меньше пить нужно было, - говорили родители, - позорите перед роднёй.

22.09.2002 г.


Признание
 
Фирсовы ужинали в узком семейном кругу. Андрей, его жена Ирина и их шестилетняя дочка Машенька.
- Город мёртвых? – спросила Ирина, не отрывая глаз от газеты.
- Некрополь! – выкрикнула Машенька, поднаторевшая вслед за матерью в разгадывании кроссвордов. - Пап, хочешь, расскажу страшилку? Старая бабка ловит такси и просит возить её по кладбищам. И таксист её возит весь день и всю ночь. Она все кладбища объехала, выходит из последнего кладбища и несёт мешок, из которого торчит человеческая нога. Водитель спрашивает: «Бабушка, ты что, людей ешь?». А она ему: «Да-а-а!».
Девочка расхохоталась. Последнее «Да» она крикнула отцу прямо в ухо, для чего специально поднялась со своего стула и подошла к нему. Хотела напугать и развеселить. Напугать получилось, а развеселить – нет. Фирсов схватил дочку, и шлёпнул её ладонью чуть ниже спины. Заплакав, Маша выбежала из комнаты. Впрочем, тотчас из-за двери показалась её рука, сжатая в кулачок и дочка совсем не по-детски сказала отцу явно чужие слова:
- Сегодня же вспомнишь меня.
- Не из пугливых, - самонадеянно заявил таксист и перед тем, как отправиться на работу, стал ругаться с женой, - Брось ты, Ирка, свой театр. Денег там не заработаешь, да и между нами говоря, актриса ты никакая. Так и будешь до старости лет в массовке бегать?
- Меня ценят в театре. Я хорошая драматическая актриса и обязательно дождусь хорошей роли.
- Чтобы хорошую роль получить, инициативу проявлять надо. Того, кто не верит в тебя, - необходимо убедить. Доказать, что ты на самом деле - можешь, способна на большее.
- Будем над этим работать, - смиренно согласилась супруга, привычно убирая пустые тарелки со стола.
Работал Фирсов без напарника, - приходилось «пахать» днём и ночью. И только он завёл машину, только поехал, смотрит - стоит на тротуаре старуха в чёрном с букетом бордовых роз и «голосует». Андрей хотел проехать мимо, но устыдившись того, что испугался дочкиной страшилки, -  затормозил.
Старушка бесцеремонно села и сказала, слабым, бесцветным голосом:
- На Ваганьковское кладбище.
- В один конец? – не удержался от шутки Фирсов.
- Будешь смеяться над бабушкой, останешься без чаевых.
Старушка представилась Верой Кузьминичной Горской и заметив нежелание Фирсова ехать на кладбище, стала его стыдить:
- Напрасно вы пренебрегаете погостами, молодой человек. Кстати, вы мне так и не представились.
- Андреем меня зовут. Андрей Васильевич Фирсов.
- Очень приятно, Андрей Васильевич. Так вот. Напрасно. Кладбища – это памятники истории, памятники культуры, памятники народа. Они помогают воспитывать чувства любви к отечеству. Это особенно вас, молодёжь, касается.
- С вами покатаешься, за один день стариком сделаешься, - грубо, по-хамски, ответил Фирсов.
- День? Какой день? Давно уже ночь на дворе.
Андрей выглянул из машины и удивился, - действительно, незаметно для него наступили сумерки.
- Вспомните, как вдохновенно писал Александр Сергеевич Пушкин о «любви к отеческим гробам», - просвещала Фирсова Вера Кузьминична. - Толстой Лев Николаевич советовал почаще посещать кладбища, чтобы «отрешившись от суеты, задуматься над смыслом бытия». Некрасов Николай Алексеевич говорил: «Нам нужны великие могилы».
- Какого рожна, на ночь глядя, ехать на кладбище? – не выдержал Фирсов.
- Дело в том, что завтра утром я надолго, быть может, навсегда улетаю к дочке в Мюнхен. Не могу же я улететь, не навестив своих любимых и родных. Они мне этого не простят.
- Кто не простит? Мертвецы? Но они же мёртвые.
- Ошибаетесь. Они живые. Я это точно знаю и за время нашей поездки попытаюсь вас в этом убедить.
- Меня не надо, - искренно взмолился Андрей Васильевич, включая счётчик и трогаясь.
- Надо, - убеждённо сказала Вера Кузьминична.
И пока машина двигалась, Горская считала своим долгом водителя просвещать.
- Введенское кладбище, - говорила она, - Оно же немецкое. Я обычно до него или трамваем от Автозаводской добиралась, или трамваем от Авиамоторной. По-моему, пятидесятый идёт туда. Там Алла Тарасова – великая актриса МХАТа. Завещала, чтобы её отпевали. В ЦК все так и обалдели. А муж у неё был лётчик Пронин. Как у киноактрисы Серовой, муж Серов также был летчиком. Тогда это было модно. Ираклий Андроников – специалист по Лермонтову. Очень крупный специалист. Братья Озеровы, Юрий и Николай. Юрий Николаевич - кинорежиссёр, снял фильм-эпопею «Освобождение». А Николай Николаевич - артист МХАТа и спортивный комментатор. А отец у них был оперный певец. Спортсмен Николай Королёв, боксёр. Попенченко – боксёр, тоже там похоронен. Он окончил аспирантуру и преподавал. Хорошо соображал в математике. Вадим Бироев, исполнитель главной роли в четырёхсерийном фильме «Майор Вихрь».
- Так мы куда едем? – возмутился таксист, - Вы же сказали - «Ваганьковское»?
- Да-да, Ваганьковское. Это я отвлеклась. На Ваганьковское конечно же, к Петеньке. Там вместе с ним лежит Юрий Завадский, муж Веры Марецкой. Архитектор Фёдор Шехтель. Эраст Гарин – артист. Виталий Доронин – артист малого театра. Юрий Ракша – художник. Анатолий Солоницин. Борис Владимиров, известный, как Авдотья Никитична. Николай Литвинов – радиосказочник. Андрей Миронов. Зоя Фёдорова – киноактриса. Юрий Гуляев. Владимир Высоцкий. Сергей Есенин. Сергей Столяров. Щёлоков Николай Анисимович. Лев Яшин. Игорь Тальков. Булат Окуджава. Станислав Жук, тренер по фигурному катанию. Гелена Великанова. Владимир Мигуля. Виталий Соломин. Марис Лиепа. Гоголева Елена Николаевна. Руфина Нифонтова. Николай Сергеев. Борис Андреев. Олег Даль. Леонид Енгибаров. Людмила Пахомова. Георгий Юматов. Анатолий Тарасов и Аркадий Иванович Чернышёв, - тренеры известные. Цветаев Иван Владимирович, основатель Пушкинского музея, отец Марины Цветаевой. Композитор, автор «Прощания Славянки» Агапкин. Георгий Бурков. Юрий Богатырёв. Инга Артамонова, конькобежка, убиенная мужем. Артисты-чечёточники Усановы. Один из них там захоронен. В фильме «Карнавальная ночь» танцевали. Переводчик Сталина на Тегеранской и Ялтинской конференциях Валентин Бережнов. Эдуард Стрельцов. Старостин Николай Петрович, футболист. Сергей Гринько, фигурист.
Посетив Ваганьковское кладбище, отправились на Новодевичье. Старуха в дороге не унималась. Готовя себя к встрече с «живыми» мертвецами, она словно заклинала Фирсова, произнося вслух великие имена.
- Прах шофёра Ленина Гиля, в стене замурован, - говорила Вера Кузьминична. - Конёнков Сергей Тимофеевич, скульптор. Себя изобразил, за это получил Ленинскую премию. Скамейка у него на могиле в виде лебедя. Алексей Маресьев похоронен, который без ног танцевал. Береговой Георгий Тимофеевич, космонавт. Много военных. Первый комендант Берлина Берзарин Николай Эрастович. Или Эрнестович, точно уже не помню. Сын Горького похоронен. Лемешев. Козловский. Михаил Жаров. Яблочкина – актриса Малого театра. Борис Ливанов – МХАТовец. Станиславский. Немирович-Данченко. Маршак. Макаренко Антон Семёнович. Автор «Педагогической поэмы». Личный врач Ленина – Очкин. Похоронен великий клоун Дуров Анатолий Владимирович. Исаак Осипович Дунаевский. Шостакович. Ян Френкель. Патологоанатом Сбарский, что бальзамировал тело Ленина. Николай Хмелёв и его жена Ляля Чёрная. Сергей Анохин – лётчик с одним глазом. Трижды герои Кожедуб и Покрышкин. Валерий Чкалов в Кремлёвской стене замурован, а его экипаж - Александр Васильевич Беляков и Георгий Байдуков - на Новодевичьем. И Громов Михаил Михайлович, лётчик великий. Валентина Гризодубова – лётчица. Из космонавтов Борис Егоров. Беляев. Береговой. И космонавт номер два Герман Титов. Из конструкторов ракет - Челомей Владимир Николаевич, Исаев Александр Михайлович, Бабакин Георгий Николаевич. Авиоконструкторы. Туполев. Поликарпов. Лавочкин. Там покоится актёр Сергей Лукьянов, муж Клары Лучко. Пётр Алейников. Евгений Урбанский. Николай Мордвинов. Григорий Ярон, артист оперетты. Артист эстрады Смирнов-Сокольский. Ролан Быков. Иннокентий Смоктуновский. Олег Борисов. Евгений Евстигнеев. Николай Крючков. Всеволод Санаев. Сергей Бондарчук. Борис Чирков. Александр Петрович Довженко. Всеволод Пудовкин. Братья Васильевы. Марк Донской. Сергей Герасимов. Татьяна Макарова. Григорий Александров и Любовь Орлова. Рыжов Николай Иванович, артист малого театра, в могиле матери похоронен. Чичерин, министр иностранных дел. Трояновский Александр Александрович, первый посол Советского Союза в США. Коллонтай Александра Михайловна – первый посол-женщина. Николай Островский, - «Как закалялась сталь». Фурманов. Алексей Толстой. Маяковский. Твардовский. Конструктор Останкинской телебашни Никитин. Вся семья Микояна. Из актёров, опять же Борис Щукин, Николай Баталов и его жена Андровская. И в этой же могиле похоронен Пётр Чернов. Уж кто он ей? Брат ли, сват? Анатолий Горюнов. В фильме «Вратарь» Карасика играл. Михаил Державин. Отец Михаила Михайловича Державина. Борис Бабочкин, - «Чапаев». Вера Марецкая. Артист МХАТа. Массальский. Михаил Яншин. Сумбатов-Южный. Евгений Вахтангов. Иван Москвин и его брат Тарханов. Певица Обухова. Дирижёры Большого театра Малик-Пашаев и Юрий Файер. Из политиков. Хрущёв, Молотов. Гришин – первый секретарь Московского горкома партии. Артист Михаил Геловани, игравший Сталина в «Падении Берлина». Клавдия Шульженко. Сергей Эйзенштейн. Из скульпторов - Евгений Вучетич, Конёнков. Из музыкантов - пианист Святослав Рихтер, певица Лидия Русланова, Вертинский. Из художников - Пётр Кончаловский. Там и Шаляпин перезахоронен. И писатели - Юлиан Семёнов, Гоголь, Чехов. Свиридов. Райкин. Альфред Шнитке. Давид Ойстрах. Коган – отец. Архитектор МГУ Лев Руднев. Архитектор Иван Фомин. Архитектор Алексей Щусев. Михаил Ромм. Марк Бернес. Ян Френкель. Евгений Милаев – артист цирка, зять Брежнева. Диктор Всесоюзного радио Юрий Левитан. Самый молодой командующий фронтом Черняховский Иван Данилович.
Вера Кузьминична ушла, побыла на кладбище недолго, принесла с погоста пакет, из которого торчала человеческая рука, сделанная из пластика. Скелет руки, пособие для изучения анатомии.
- Видимо, шутники оставили. Должно быть, людей пугали. Оставлю в подарок внучке, она у меня в Первом медицинском учится. Эти пособия сейчас такие дорогие, что не подступишься, - объяснила, садясь в машину, Горская и распорядилась, - а теперь на Кунцевское и Троекуровское.
Не успела Вера Кузьминична удобно устроиться, как снова заработало «радио».
- На Кунцевском. Ким Филби. Валерий Харламов. Всеволод Бобров. Борис Кулагин, главный тренер сборной СССР по хоккею. Писатель Николай Носов, «Незнайку» написал. Лагин, автор «Старика Хоттабыча». Анатолий Рыбаков. Алексей Арбузов. Зиновий Герд. Композитор Евгений Птичкин. Александр Кайдановский. Дмитрий Волкогонов. Владимир Басов. Леонид Гайдай. Лариса Шепитько. Валентин Филатов – дрессировщик медведей. Олег Комов – скульптор. Михаил Шульгин – напарник Никулина по цирку. Сергей Волков – первый советский мужчина-фигурист, который стал чемпионом мира. Георгий Менглет. Евгений Моргунов. Дмитрий Полянский – политический деятель. Лев Кулиджанов – «Когда деревья были большими». Эдмонд Киосоян – «Неуловимые мстители». Александр Каверзнев – политический обозреватель. Румянцев Михаил Николаевич – клоун. Известный всем «Карандаш». Леонид Трауберг.
- Так мы на Кунцевское сначала или на Троекуровское? – поинтересовался Фирсов.
- Давайте на Троекуровское. Там два мужа Зыкиной были похоронены. Правда, могилу Шелаева, первого мужа Людмилы Георгиевны, потом перенесли. Крылов остался. Карацупа, пограничник. Четыреста шестьдесят нарушителей поймал. Маршал Ахрамеев. Актёр Владимир Дружников. Алла Ларионова с Рыбниковым. Валерий Носик – актёр Малого театра. Юлий Ройзман – «А если это любовь?». Много военных, как и на Кунцевском кладбище. Забыла вам сказать, что на Новодевичьем Русланова со своим мужем, генералом. Академик Харитон, трижды герой социалистического труда.
- А мы все Московские кладбища объезжать будем?
- Что вы, все не объехать.
- Жаль, очень жаль. Я-то думал, что и сельские погосты мы не обойдём своим вниманием. И даже представил себе, как еду по буеракам, а вы мне в ухо шепчите: «Тракторист Семёнов, был женат на заслуженной доярке Костиной. Племянник председателя колхоза Скоков, трагически погиб. Будучи пьяным, взялся управлять трактором и низвергнулся на нём с моста в реку».
- Вы бы, услышав подобное, сразу остановили меня. Сказали бы, что вам это не интересно. А то молчите. Я признаться, думала «на ус мотаете». Хотите узнать, какая моя любимая пища? Картофель в «мундире». Но его неправильно едят. Картофель надо есть с кожицей, в ней все витамины.
Андрей Васильевич пришёл домой утром, дочка только проснулась. Он встал перед ней на колени и попросил прощения за то, что накануне не сдержался и распустил руки. После бесконечных некрополей, живые люди стали ему дороги, как никогда.
Заметив объятия мужа с дочерью, Ирина прослезилась и сказала:
- За твоё неверие в мои актёрские возможности хотела тебя и сегодня наказать, но не стану этого делать. Сегодня у нас все прощают всех.
- Как это понимать? – поинтересовался Фирсов.
- Да вот собиралась в образе Горской ещё и по сельским погостам тебя погонять, - смеясь, саморазоблачилась супруга-актриса.
- Как? Это ты? – не поверил Андрей, глаза у которого округлились, - Постой! Ты… Ты… Ты гениальная актриса.

30.05.2019 год.


Прилежный ученик

Субботним утром Арона Моисеевича разбудил стук в дверь. Стучали кулаками, да с такой силой, что было ясно, промедли он с открытием ещё несколько мгновений, и в ход пойдёт кувалда. В том, что это ломятся сотрудники милиции с внезапным обыском, сомнений быть не могло, поэтому хозяин квартиры очень удивился, увидев на пороге не бравого ОМОНовца, наряженного в сферу (специальная каска из свинца ) и бронежилет, а тщедушного молодого человека с переломанным носом, одетого в костюм, выдававший глухую его провинциальность.
 - Вы из прокуратуры? - Машинально спросил Арон Моисеевич и тут же поинтересовался. - Чем могу служить?
 - Нет. Я не из прокуратуры. Я сынок ваш, Илюша Кагалов. - Медленно, с расстановкой, ответил нежданный гость. - Вы с моей мамой, Зинаидой Владимировной Артемьевой, вместе в Университете учились. Потом Вы нас бросили, и мы  уехали в Сибирь к её родителям. А неделю назад, когда исполнилось мне тридцать, мама сказала: «Езжай в Москву, посмотри  на отца. Может нуждается  в чём, помоги».
- Заходите в квартиру. - Холодно пригласил Арон Моисеевич человека отрекомендовавшегося его сыном. - Проходите на кухню.
Неловко ступая, гость прошёл на кухню. Поставил на стол сумку с банками, закатанными собственноручно, в которых было  варенье  и консервированные овощи.
- В следующий раз не стучите,  звоните. Рядом с дверью,  розовый звонок. - Не зная, о чём говорить, сказал Арон Моисеевич и, отводя глаза в сторону, спросил. - У вас паспорт есть?
- А как же. Здесь. Во внутреннем кармане.
Гость похлопал себя по груди.
- Покажите, пожалуйста.
Досадуя на недогадливость гостя, Арон Моисеевич взял в руки паспорт, машинально достал из него фотографию, чтобы она не мешала проверке личности и вдруг вскрикнул:
- Что это?
- Фотография. - Спокойно ответил гость.
- Ясно, что не утюг. На ней кто?
- Вы вместе с мамой  на Ленинских горах.
Арон Моисеевич и без подсказок знал, что это он, но боялся, что всё это ему только кажется  и от страха перед этой, возвращающейся к нему, давно забытой жизнью, требовал подтверждения, очевидным вещам. Попросту,  поддержки.
Он поднёс фотографию близко к глазам и увидел рядом с собой, молодым, ту самую, несмышлёную девочку, которой овладел когда-то в главном здании Университета, в секторе «Г», на пятом этаже, прямо в телефонной будке.
Сразу вспомнилось всё. Словно, не тридцать лет прошло, а три дня. Вернулось то лето, Воробьёвы горы (тогда Ленинские), травянистый пляж реки Москва, купания, обжимания, сладкие поцелуи. Катание на речном трамвайчике и дырявые карманы, в которых не было ни гроша.            
«Да. Время, было  другое. - Думал он, разглядывая фотографию. - Ходили мы с этой  наивной девочкой воровать яблоки в Университетский сад. Затем шалили. Кидались огрызками в прохожих, а сами прятались в  кустарнике. Было смешно и страшно. Какое же это было блаженство. И жизнь казалась лёгкой, простой. А главное понятной на века. А что теперь?».            
Неожиданно, для себя самого, Арон Моисеевич грязно выматерил вслух действующего президента, политический курс и все те демократические перемены, которые стали возможны только при новом укладе жизни.             
- Правителя ругать нельзя. - Убеждённо сказал гость.            
- Кто тебе сказал? Теперь у нас всё можно. Демократия.            
- Всякая власть от Бога.            
- Ты ещё мне Гитлера в пример  приведи. Так ты у нас, значит, верующий? Веришь в Бога, в бессмертие. Конечно, за реформы. А ты видел, что за окном творится? Как сейчас люди живут? Когда твоя мать забеременела, у меня и мысли не возникло послать её на аборт или ещё куда подальше. Сказать: «Живи, как знаешь. Меня не трожь». Я, как честный человек и законопослушный гражданин, пошёл с ней в ЗАГС и оформил  отношения. И никакой поп, никакой раввин меня этому не учил. Для того, что бы быть порядочным, не обязательно называть себя верующим. Это моё глубочайшее убеждение и даже ничего мне на это не говори. А про бессмертие я тебе расскажу. Жил я когда-то в самой лучшей на свете стране. Учился, в самом лучшем на свете Университете. Строил, светлое будущее для всех людей на земле. Сомнения меня не терзали. Я был по-настоящему счастлив. И вот тогда, все мы, считали себя совершенно искренне бессмертными. Бессмертными, в своих делах. Бессмертными, в идее всеобщего равенства и братства. А, что теперь? Теперь мне говорят: «Ты еврей, убирайся в Израиль или прибивайся к еврейской общине». А я спрашиваю себя, зачем? Зачем мне всё это? Все эти общины, Синагоги. Другой подходит и учит: «Иди, окрестись, Богу не важно, эллин ты или иудей.». Спрашиваю: зачем? Ничего вразумительного ответить не может. Всё так же, как ты, бормочет затверженные фразы: «Всякая власть от Бога. Ругать её нельзя». Да как же мне её не ругать, если она мне всю жизнь испоганила. Знаешь девиз новой власти? Воруйте, убивайте, насилуйте! Точно говорю, не улыбайся. Сейчас, куда ни глянь, все воруют, все друг друга ненавидят, хотят убить. И скажи, кому при этой власти стало лучше? Никому. Все проиграли. Да, ты мне можешь возразить. Имеешь полное право сказать, женится-то ты женился, но через год развёлся, фактически нас бросил. Что тебе на это ответить? Ты сам мужчина и должен понимать, что в жизни зачастую обстоятельства сильнее нас. Влюбился, думал, нашёл то, что искал. Но, ошибся. Так бывает. Ты меня пойми. Я  пять раз был женат, а ребёнок  только один. Ты, у меня,  единственный сын.               
Арон Моисеевич произнёс слово «сын» и вздрогнул, словно обжёгся. Замолчал и стал разглядывать лицо стоящего перед ним молодого человека,  в надежде отыскать что-то своё, родное.
Сын ему не нравился. Был простоват, совершенно на него не похож и что отвратительнее всего, через всё лицо, через кривой переломанный нос, проходил огромный, уродующий внешность, шрам.             
- Это у тебя откуда? - Спросил Арон Моисеевич, не в силах скрыть  брезгливой гримасы.             
- Дерево упало на голову, во время лесоповала.               
- Был в заключении?               
- Зачем? Просто работал в Леспромхозе. Валил лес, зазевался,  дерево меня зацепило. Сотрясение мозга было, швы накладывали.             
- Ну, ты даёшь. Тебя, наверное, куда ни пошли, всё будешь делать. И дерьмо черпать и что ещё похуже.             
- А куда деваться? Работы нет. - Без лукавства ответил Илья Аронович.
Умилённый искренностью молодого человека, а главное, всё же тем, что это его единственный сын, которого он не видел тридцать лет, Арон Моисеевич достал из запасов бутылку коллекционного вина и велел своей молодой жене Анжеле, собрать на стол  изысканные закуски. Отец захотел блеснуть, удивить. Показать сыну, что такое настоящая жизнь.               
Сидя за столом, Арон Моисеевич кокетливо улыбнулся и спросил:             
- Ты знаешь, сынок, сколько стоит это вино? Не морщи лоб, всё равно не угадаешь. За эту бутылку я отдал тысячу долларов.             
- Ух, ты! Зачем же мы её пьём? Выгоднее продать и купить на вырученные деньги несколько ящиков водки. По-моему, на этот раз я прав.               
- Глупец. Ты, конечно, прав, со своей, с далёкой, с сибирской стороны. Но я,  как человек, обладающий изысканным вкусом и наконец, как твой отец, скажу, что нельзя жить примитивно. Надо стремиться к изящной, возвышенной жизни. Поверь мне, мы этого стоим. Я покажу тебе настоящую жизнь, а уж ты сравнишь её со своей тюремнокаторжанской, которую только и видел. И коей раболепно подчинялся, даже без предписания суда. Подумать только, человек десять лет в тайге  валил лес и думал, что так надо.             
После домашнего застолья Арон Моисеевич взял такси и повёз сына в центр столицы. Показал дорогие магазины, в которых торговали костюмами прославленных мировых мастеров. Ему нравилось наблюдать за Ильёй, всякий раз впадавшего в состояние шока, после того как ему объявлялись их цены. Он чувствовал себя генералиссимусом, наблюдавшим с мавзолея за парадом победы.
Они гуляли по Арбату, курили гаванские сигары, всю ночь провели в дорогом ресторане, где худощавые длинноногие существа, отдалённо напоминающие женщин, прямо на сцене снимали с себя нижнее бельё. Домой вернулись  под утро. Выспавшись, Арон Моисеевич посадил сына в свою машину, и они поехали на «охоту». Охотой называлось смотреть, где что в городе плохо лежит. Надо же было учить сына уму разуму, а то, ишь ты, « Может отец нуждается в чём, помоги».
Они медленно объезжали улицы и переулки, внимательно глядели по сторонам.
- Смотри! - Говорил Арон Моисеевич. - Это же труба из нержавейки! Как стемнеет, мы её заберём. Пригодится на даче. И эту бочку железную загрузим. И это бельё, что сохнет, тоже возьмём. Пустим на ветошь. Ты куда  смотришь?             
- Да, вон. На  бабу, что с сумками идёт.            
- Сначала дело сделаем, а затем, постараемся уговорить и бабу. Не получится уговорить, купим с потрохами. Они все, продажные, до одной. Гляди, словно почувствовала, что о ней говорим. К нам кормой повернулась. Демонстрирует свой товар, суконка.             
Они долго ездили по городу и всё, что попадалось на глаза, Арон Моисеевич записывал в своё имущество. Сын подумал, что отец только этим и живёт, но тот признался, что имеет сеть магазинов, торгующих бытовой химией, приличный капитал и очень скоро намерен сменить несовершенную Москву на Калифорнию с пляжами и уютом.            
Вечером пили водку. Арон Моисеевич сделал сыну подарок, купил целый ящик. Напившись пьяным, Кагалов старший запел:            
- Дорога, дорога, ты знаешь так много о жизни моей непростой.             
Сын прослезился и, спросил у отца:             
- Почему люди сочиняют песни и поют их? И почему от этого так хорошо?            
- А потому, что всё это наслаждение. И сочинять, и петь, и слушать. Человек,  он вообще только ради наслаждений и живёт. И всё то, что мешает ему получать наслаждение должно быть сметено. Если ты силён, умён, богат и энергичен, то  всегда будешь прав и  добьёшься своего. Вот я свою молодую жену отбил у грузина. Он её очень любил, плакал, просил вернуть, предлагал мне пять тысяч долларов. Но, по-моему, блефовал. Откуда у него такие деньги? Они, эти грузины,  до эффектов охочи. Так он назад и не получил её. А почему? Потому что это - моё! Я - хозяин! Я - господин! А он не смог, не сумел её взнуздать. Пусть торгует теперь своею фасолью на Даниловском рынке и утирает слюньку.            
- Неужели было бы хорошо, если бы я отбил у Вас вашу жену? Разве это правильно?            
- А как же. Это было бы и хорошо и правильно. Вся беда только в том, что ума и силёнок у тебя для этого не хватит. А ещё, прости за прямоту, рожей ты не вышел. Тебе сначала надо миллион долларов накопить на пластическую операцию, а затем помышлять об этом.          
- А мораль?          
- Мораль? Это, что за птица? Кто её видел? Покажи мне её. Всё это глупость. Нет ни морали, ни Бога. Всё это сказочки твоей тёмной матушки. Она обманывала тебя для того, чтобы держать при себе. Держать, в повиновении. Для того, чтобы сковать твою волю, твой энергетический потенциал. Чтобы ты до тридцати лет горбился на лесоповале и даже писку не издавал. А вот если бы ты не слушал её, за это время  мог бы стать и генералом и банкиром и кем угодно. С деньгами, с девками, с положением в обществе. А кто ты сейчас? Кто ты, на данный момент? Ты жалкий уродец. Человек, без имени и без судьбы. Человек в костюме прошлого века, без средств к существованию. Кому ты нужен такой? Никому. Поэтому, чтобы эти сказки о Боге, милосердии и прочей... Чтобы всего этого в моём доме не звучало! Хочешь жить, как король? Я тебя научу.          
Сын сидел раскрыв рот и растерянно моргал глазами.            
- Я тебя ещё раз спрашиваю. Хочешь жить по человечески?            
Илья Аронович кивнул.            
- Вот. Слушай тогда меня, отца своего. Слушай и мотай на ус. Убивай. Воруй. Спи с жёнами, с дочками, с мамками, с папками. С самим ближним, наконец. И тогда станешь тем, к чьему мнению станут прислушиваться. Потому, что о тебе скажут: человек видел виды и знает что почём.          
- Что значит, убивай? Брать нож и идти на улицу, резать?          
- Зачем. Вот тебе, к примеру, понравилась моя жена, а силёнок на то, чтобы меня отодвинуть маловато. Что тогда делаешь? Берёшь такое средство (Арон Моисеевич достал из внутреннего кармана пиджака пузырёк с изображением черепа и буквами ЯД) и капаешь две капли сопернику в стакан. Он этот стакан выпивает, и на утро врачи констатируют у него обширный инфаркт. Дорога свободна. Никаких ножей, судов и присяжных. Ты не забывай, сынок, что у нас двадцать первый век на носу и про то, что наука на службе у человека.            
У Кагалова младшего от всего услышанного даже хмель из головы выветрился. Когда все заснули, он лежал с открытыми глазами и обдумывал то, что говорил отец. В конце концов,  разволновался до того, что не в состоянии был даже лежать, встал и пошёл курить на кухню.
Под утро, в коротенькой ночной рубашке, на кухню заявилась Анжела.            
- У мужа в горле пересохло. Просит холодненькой водички. - Объяснила она своё появление. - А тебе, если не спится на новом месте,  могу снотворное предложить.          
- Я слишком уродлив? - Спросил, неожиданно для себя самого, Илья.          
Анжела подошла к нему, поцеловала его в губы, и шёпотом сказала:            
- Ты самый красивый из всех  мужчин, которых я знала.            
Утром, проснувшись в десять часов, Арон Моисеевич почувствовал себя очень плохо. Его тошнило, голова кружилась, руки и ноги онемели, не слушались.          
- Плохо мне, сынок, вызови неотложку. - Сказал он Илье Ароновичу, стоящему у кровати в модном, дорогом костюме.          
- Нет, батя, подыхай. Умей проигрывать. - Неожиданно циничным тоном ответил ему сын.            
- Что? Что, ты сказал? Откуда у тебя этот костюм?          
- Купил в том  магазине, в который ты  водил.            
- На что ты мог его купить?            
-  На твои гроши.          
- Я тебе  денег не давал.            
- Пришлось  взять самому.            
- Зачем, ты это сделал?            
- Чтобы жену твою покорить. На кой чёрт я ей  рваный, да нищий. Спасибо, подсказал. У меня  глаза открылись.            
- Ты же вор. Как, ты этого не понимаешь. Ты не взял, ты украл мои деньги.            
- До вчерашнего разговора я сказал бы  так. Мне отец тридцать лет недоплачивал, и я взял только то, что  причитается. А после вчерашнего разговора я  вот что скажу. Да, я вор. Деньги  украл и буду этим  гордиться.            
- Ладно. Оставим. Где жена?            
- Она со мной.            
- Анжела тебе отдалась?            
- Со всей страстью и  искренностью.            
- Врёшь.            
В соседней комнате заплакала жена Арона Моисеевича.            
- Зачем ты выдал меня, это подло. Он теперь меня вышвырнет на улицу. Знал бы, как тяжело в мороз на рынке стоять. - Причитала она, плача.             
- Не вышвырнет. Его песенка спета. Я ему в стакан с водой утром яду налил. Долго не протянет.            
- Какой же ты гад, сынулька. - Прошептал Арон Моисеевич и от бессилия закрыл глаза.            
- Какой учитель, таков и ученик.            
Услышав о том, что Илья отравил мужа, Анжела, не медля, вызвала реанимационную машину и наряд милиции. Вопреки традициям, они приехали очень скоро. Кагалова старшего увезли в больницу, а Кагалова младшего в участок.            
Уже через неделю Арон Моисеевич был дома, побаливала печень, почки, но в целом состояние было удовлетворительное. Заплатив оговоренную сумму милицейским чиновникам, он без суда и следствия вызволил сына из-за решётки.
Провожать Илью Ароновича, на вокзал, пошёл один, без жены. Посадив сына в фирменный поезд с цветастыми табличками «Сибирь», он с перрона его напутствовал:
- Плохой из тебя ученик, Илюша. Если уж встал ты на эту дорожку, то нужно было ни перед чем не останавливаться. Надо было и жену травить. Ведь я же их, дешёвок, знаю. Думаешь, меня пожалела? Обо мне беспокоилась? За себя испугалась. Я нарочно составил завещание так, что бы ей ничего не досталось, если умру, случайно, раньше семидесяти. Не впрок тебе пошла моя наука.            
Поезд тронулся, сын многозначительно подмигнул отцу и крикнул:          
- Ещё вернусь!               

8.07.2000 г.   


Примерный семьянин

На рыбалке за костерком, хорошенько выпив и отведав ухи, мужики принялись хвастаться победами над слабым полом. Очередь дошла до сухощавого, лысого старичка, одетого в камуфляжный костюм.
- Агей Ильич, - обратился к нему парень в тельняшке, - Глаза у тебя  масленые. Знать, не раз «оступался на левую ногу». Давай-ка, разоружайся перед товарищами.
- Вот вам, как на духу. Ни разу жене не изменил, - перекрестившись, поклялся старичок, -  в отличие от вас, я примерный семьянин.
- Но мысли-то на этот счёт были? - не унимался «моряк».
- Что мысли. Было три попытки и все вхолостую, - рассмеявшись, признался Агей Ильич и стал делиться воспоминаниями. - Бог хранит мои семейные узы. Женился я рано, ещё до армии. А проходя «срочную», на втором году, пошёл вместе с сослуживцами в женскую общагу. Залезли мы через балкон, что располагался на первом этаже, в торце здания. Сидели в просторной комнате, выпивали, не шумели. Две бутылки самогона мы с собой принесли. Но фабричные девки бойкие, их двумя бутылками не упоишь. Выпили всю нашу самогонку и ни в одном глазу. Говорят: «Мало вы, солдатики, принесли. Ещё бы надо». Делать нечего, послали меня за добавкой. Мосластая, Антонина, выпустила меня через балкон и говорит: «Через час подойду и открою. Задержусь, - не ломись, подожди. Не вздумай идти через главный вход. Там сегодня дежурит Неопрятный. Бывший милиционер. Этот «козёл», как собака на сене, и сам девок не трясёт, и другим не даёт. Попадёшься ему, не пощадит». Так получилось, что обернулся я раньше отпущенного мне часа. И про все предостережения Антонины забыл. Меня-то, в отличие от девок, хорошенько взял самогон. В голове шум стоит, помню только, что в общежитие можно попасть ещё и через главный вход. Толкнул дверь, вхожу, пошатываясь. В каждой руке по бутылке самогона. На вахте свирепый мужик с жиденькой, длинной, бородёнкой, как у дедушки Калинина. Говорю: «Здравствуйте, «козёл» Неопрятный. Пустите к ткачихам. Мне нужно самогон доставить, иначе не дадут». Пьяным был, не понимал, что говорил, не думал о последствиях. Вахтер отобрал у меня бутылки, а затем сильно поколотил. Помогала ему в этом уборщица. Она, можно сказать, неистовствовала. Мокрой половой тряпкой по лицу мне хлестала. И от сослуживцев потом в воинской части досталось. Так в первый раз я сходил от жены налево. Показалось мало.
Второй раз было, когда миновало мне сорок лет. Знаете, как это случается? Зашёл к коллеге по работе Боре Бестыжеву, на пять минут. А он собирался в гости, на день рождения к однокласснику Шуре Черникину, живущему в доме напротив. Их окна вровень, глядят друг на дружку. Бестыжев потащил меня с собой. Семья Черникиных оказалась хлебосольной, гостеприимной, компания весёлая. «Выпил рюмку, выпил две, зашумело в голове». В гостях, кроме нас, были актёры. Они пели, шутили, рассказывали анекдоты. Много смеха, веселья. Разумеется, танцы. Пришла соседка, Бэлла Николаевна. Нарядная, серьёзная. Артисты попробовали за ней приударить, не получилось. Не их поля ягодка. Станцевал я с ней раз, другой. Затем, каким-то образом оказались мы с ней вдвоём на кухне, и принялся я перед ней исповедоваться. Да какая там исповедь, врал, нёс чепуху несусветную. Говорю: «В молодости я был ходок. Бывало, дня не проходило, чтобы за юбкой не бежал. Когда женился по любви, остепенился. Появились дети. К жене привык, красота её не померкла, но примелькалась. Не загоралось уже в груди, как прежде, пламя страсти. Да что там пламя, даже маленький фитилёк, и тот потух. Жизнь перешла в новое качество. Стал я навроде прислужника в своей семье. Сделай то, сделай сё, подай, принеси. Получалось, что своей жизнью уже и не живу. То у Сашеньки температура, то у Машеньки опять двойка. Летом на дачу отвези, продуктами снабжай. Мотайся, как челнок, из города в деревню и обратно. Осенью к школе детей подготовь. Юбилеи, праздники, дни рождения, новый год, - крутишься, как белка в колесе. Подруги жены, её родня, ко всем привык, все надоели, хуже горькой редьки. Всё одно и то же. И работа постылая, притерпелся. Даёт доход и слава богу. А тут, как только вы вошли, Бэлла Николаевна, и наши глаза встретились, сладкая истома разлилась у меня внутри. И я не торопился, не спешил. Не ревновал, когда вокруг вас вертелись артисты, тащили танцевать. Знал, что вы моя. И вот кухня, мы одни, держимся за руки. У вас руки горячие, говорящие. Ваша улыбка, глаза, - это прямая дорога в рай или в ад, мне с вами всё равно. Но что-то новое, неизведанное, главное входит вместе с вами в мою жизнь. Я это сразу почувствовал. И не надо бы слов, но я не в силах молчать».
Полез целоваться, она отвернулась. Поцелуй мой пришёлся ей в щёчку. «Ну, что вы делаете», - пристыдила Бэлла Николаевна.
Я вместо того, чтобы остановиться, говорю: «Пригласите к себе в гости». - «Потом станете жалеть», - жарко зашептала она, опустив глаза, - «У вас семья, жена, дети. Подумайте о них. Вы жизнь свою семейную можете разом пустить под откос».
Она отговаривала и тем самым опутывала ещё сильней.
«Пойдём к тебе, - настаивал я, перейдя на «ты» и подталкивая её к входной двери. «Опомнись», - строго сказала Бэлла Николаевна и дала мне пощёчину.
Но меня словно черти несли, ничего не мог с собой поделать. Услышал, что и она со мной уже на «ты», вроде как срослись уже душами, осталось только склеить тела. Смело полез после оплеухи целоваться, и она не отвернулась, как в первый раз. А губы мягкие, сладкие, как малина. Небезответные, зовущие, обещающие впереди ещё большие наслаждения. Поплёлся к ней в тапках Черникина, жила она и впрямь по соседству. В квартире было уютно, и всё мне там нравилось. Под розовым светом специальной лампы орхидеи в горшках. Красивый толстый кот лежал на бархатном диване, жмурился и приветливо поглядывал на меня. На стене ковёр-картина «Иван-царевич на сером волке».
Не успели мы сесть на диван, как из кухни в комнату вошёл атлетического вида мужчина в майке и тренировочных штанах. Это был её муж. Не обращая внимания на меня, он стал спокойно разговаривать с женой. Говорил-то он тихо, но слова его были ругательные.
«Ну, что ты за дрянь, Бэлла», - стыдил её он, - «Мне завтра в рейс. Хотел в последний выходной день отдохнуть, спокойно посидеть, попить пивка. Тебе не терпится, мужика привела», - «Ваша жена не виновата, - решил я заступиться за Бэллу Николаевну, - «Это я настоял, чтобы она мне показала свои орхидеи», - «Да ты-то молчи», - даже как-то с ленцою произнёс её супруг и ткнул меня кулаком в нос.
Кровь из носа не потекла, но что-то там хрустнуло. Позднее нос сильно распух и приобрёл цвет спелой сливы.
Не солоно хлебавши, вернулся я к Черникиным, умылся и всё ни как не мог взять в толк, зачем Бэлла Николаевна поддалась моим уговорам и повела к себе, если дома был муж? И пришёл к простому выводу, что женщин умом не понять. И что верить им никогда не стоит. Когда возвращались из гостей домой, пьяный Бестыжев у меня спросил: «Что-то нос у тебя вроде как распух и посинел. Уж не простудился ли ты?». Что ему на это было ответить?
В третий раз было совсем недавно. Облысел я окончательно, надел на себя парик жены и он так ладно мне подошёл, что я на своё отражение в зеркале залюбовался. Пошёл в парике за продуктами. А в магазине, на кассе, девица сидит молодая, увидела меня и говорит: «Вы чем-то на Мика Джаггера похожи. А он мой кумир. Приходите сегодня ко мне вечером в гости». Не сказать, чтобы девица очень уж была красива, сама из себя такая же, как я, обезжиренная, кожа да кости, волос на голове мало, пучок на затылке не больше редиски. Но смелая, откровенная. Думаю: «Не беда, что костлявая. Сухие дрова жарче горят». Взял с собой разные медицинские средства, что называется, на все случаи жизни и в тот же вечер явился по указанному адресу с цветами, шампанским и тортом. Жила девица, звали её Ариадна, в старой коммуналке. Знаете, из тех, в которых много комнат и один туалет в конце длинного коридора. Весь коридор в таких квартирах, как водится, захламлён барахлом. Стояли шкафы, коробки, бутыли, велосипеды, детские прогулочные коляски. На стенах висели тазы, корыта, даже похоронные венки. За бокалом шампанского она мне рассказала про соседей. В особенности посмеялись мы над бывшим баскетболистом, штудировавшим Книгу Экклезиаста, а при этом боящегося замкнутых пространств. Фамилия его была Берендеев-Левицкий, а звали его Аполлон. До того он боялся замкнутых пространств, что даже дверь в уборную не закрывал, держал приоткрытой. А чтобы ему не мешали отправлять естественные надобности, свою собаку - немецкого боксёра по кличке Клык у приоткрытой двери держал. Все знали, раз рыжий огромный пёс в конце коридора бродит, значит, уборная занята Берендеевым-Левицким.
Слово за слово, шампанское выпили, торт съели, пощебетали, дело к ночи. Она стала постель стелить, а я украдкой от неё принял таблетку и жду, когда таблетка подействует. Ариадна уже разделась, легла, к себе зовёт. Неудобно мешкать. Стал и я раздеваться, остался в одних трусах и тут таблетка заработала. Да. Почувствовал я её воздействие очень сильно. Дело в том, что я, как в том анекдоте, волнуясь и скрываясь, перепутал таблетки. Вместо таблетки, поднимающей мужскую потенцию, проглотил слабительное. И что особенно обидно. На старости лет стали мучить меня запоры и таблетки эти, я их лопал горстями, как правило, не действовали. Результат - ноль. А тут одна таблетка - и в кишечнике революция. Да не одна, а все три. Французская, февральская и октябрьская вместе взятые. Сливаются они в один ураган и несутся на выход. Я из постели выскочил, как ошпаренный и босиком понёсся по тёмному коридору в его конец. Бегу и чувствую, что парик сполз на затылок, а внутри у меня проснулся вулкан Везувий. В голове одна мысль, только бы добежать, только бы успеть. В ушах звон, вслед за мной несётся чья-то брань, впереди встречает рычание и собачий лай. А мне и невдомёк, что если немецкий боксёр шатается в коридоре, то уборная занята. Несусь вперёд, как спринтер к финишу. Клык набросился на меня, стал кусать. Я не чувствую ни страха, ни боли. Скорее бы добраться до спасительного керамического сооружения. Тут вожделенная дверь открывается и в ореоле электрического света мне навстречу выходит двухметровый Аполлон. Он поправил на моей голове парик, снял с моих плеч похоронный венок и умиротворённо так говорит: «Всё суета сует». И точно, чувствую, что бежать-суетиться мне уже никуда не надо. Сразу наступило облегчение. Опозорился, одним словом.
С тех пор я зарёкся по бабам ходить. Было три неудачных попытки - хватит. Впрочем, жизнь продолжается. Всякое может случиться.
Все сидевшие у костра и внимательно слушавшие рассказ неудачливого ловеласа, рассмеялись.

5.12.2023


Принципиальный разговор

Только с третьей попытки ключ Бориса Перепелкина попал в замочную скважину. В прихожей его встретила визжащая от счастья собачонка. Встав на колени и поцеловав ее слюнявую мордочку, Перепелкин сказал:
- Алиса, хорошая моя, успокойся. Дождалась,  своего папочку.
- Меня даже в щечку не целуешь, а собаку в грязные зубы готов лобызать. – Проворчала жена, появившаяся  в прихожей.
- Ишь, приревновала! – Возмутился Борис. – Ты же не встречаешь меня так, как она. Все ругаешься: «Пьяница, сволочь». А Алиске я в любом виде дорог. Вот за это  ее и люблю.
- Была бы Алиса твоей женой, посмотрела бы…
- Я бы тоже хотел посмотреть, какой ты была б на ее месте. Но, увы,  невозможно. Ругаться хочешь? Пожалуйста. Давай.
- Кушать будешь?
- Все свое, на сегодня, я уже выкушал. Иду спать.
- Как спать? Ты же обещал Андрюшке сделать выволочку. На сынулю, нашего ненаглядного, жалуются все учителя. Того и гляди из школы попрут. А ты второй месяц не можешь выделить каких-то жалких пятнадцать минут, чтобы с ним по-отцовски строго поговорить.
- Что значит «выволочку»? Выражай свои мысли яснее. Ты хочешь, чтобы я его выпорол? Не буду. Не стану бить кровиночку свою, своего наследника. Сама во всем виновата. Сама разбирайся. Это плоды твоего воспитания.
Перепелкин, заметно качаясь, прошел в свою комнату, с большим трудом снял с себя брюки и прямо в рубашке и пиджаке бухнулся на диван. В голове появилось приятное гудение. Это  было похоже на работу двигателя самолета, готовившегося лететь в страну грез. Да, без всяких сомнений, это был тот самый, такой желанный в этот момент, самолет. И вот они уже выруливают на взлетную полосу, слышатся слова стюардессы, которая просит пристегнуть ремни и вдруг происходит что-то неладное, неправильное. Стюардесса, вместо того, чтобы, мило улыбаясь, пожелать приятного полета, противным голосом его жены говорит:
- Борис, ну я прошу тебя, поговори с сыном. Андрея выгонят из школы, если он не исправится.
Ой, как не вовремя стюардесса все это сказала. Двигатель у самолета мгновенно заглох и на смену приятным ощущениям пришла та самая гнетущая  тоска, которая всякий раз посещала Перепелкина по утрам в первый день  рабочей недели. С трудом сдерживая матерную брань, он приподнял голову и знаком дал понять супруге, чтобы та вела их нерадивого отпрыска на «выволочку». Через мгновение, гордо ступая, в комнату вошел десятилетний Андрей. Не желая, чтобы мать слышала, как его отчитывают, сын демонстративно закрыл дверь прямо перед ее носом.
- Ну, что там у тебя в школе? – Миролюбиво спросил Перепелкин старший, не открывая глаз. – Рассказывай суть конфликта.
- Наша классная руководительница Тигра Львовна, то есть Таисия Львовна, сказала перед всем классом, что я подлец, лжец и трус. Я ответил, что до ее лжи, трусости и  подлости мне еще расти и расти. Она обиделась, выгнала из класса и на свои уроки не пускает.
- Понятно. А чего ты ее так? – Продолжал допрос отец,  не открывая глаз.
- За дело. Пришла она к нам в школу год назад, в конце второго полугодия и невзлюбила Балалайкину из десятого «А». В последней четверти, по своему предмету,  три двойки к ряду ей поставила. У Балалайкиной нервный срыв. Заболела. Слегла. И провалялась в постели два месяца. Так и не оклемавшись, с хрипами в груди и  кашлем, пришла на заключительный урок. А за тот срок, пока болела, с Таисией Львовной  поработали. Директор провел разъяснительную беседу, завуч. Сказали: «Что ты, вытворяешь? Отец Балалайкиной – крупная шишка. Столько пользы для школы сделал, столько денег на нас потратил, а ты хочешь, чтобы дочка его золотой медали лишилась?». И Таисия Львовна образумилась.
Весь десятый «А» собрался, чтобы понаблюдать за этим спектаклем. Ведь на этом, заключительном, уроке учительница должна была объявить оценку за последнюю четверть и итоговую, за год. Балалайкину, вызвали к доске, та, разумеется, готовилась, но от волнения так и не смогла ничего сказать. Таисия Львовна сама за нее урок ответила,  и говорит: « Балалайкиной  ставлю «пять», за четверть у нее выходит  «четвёрка», а за год, суммируя оценки всех четвертей, Танечка получает  «пятерку».
Весь десятый «А» так и взревел от негодования.
А поставь она еще одну двойку Балалайкиной, если уж ты принципиальная и готова идти до конца. Скажи себе и  классу: «Да, меня ломали, уговаривали поставить ей отличную оценку, но как я могу на такое пойти у вас на глазах. Ведь вы же видите, что она дура». Её бы зауважали.
Конечно, классным руководителем, после такого поступка, она бы уже не была. Возможно и на всей педагогической  карьере пришлось бы поставить крест. Но, сколько бы сердец зажгла, огнем правды и справедливости. Сколько бы юных душ спасла от цинизма и неверия.
Подростки потянулись бы к ней. Молодежь уверовала бы, что не все в этом мире продается и покупается. Что есть по-настоящему взрослые и по-настоящему смелые люди,  готовые подлецу сказать - подлец, предателю –  предатель. Да, была у нее великая и единственная возможность стать кумиром учащихся нашей школы, а там, глядишь, и всего района, а может быть, и целого поколения. Ведь известно, слухами земля полнится. Ну, что теперь из пустого в порожнее переливать, не случилось, не произошло. Не смогла она подняться выше кучи дерьма, в которой все вы, умные и расчетливые, так называемые, взрослые люди, как жуки навозные, копошитесь. А жаль.
Была бы она пустышкой, фальшивкой, как прочие, разве б я спрашивал с нее что-то? Разве ругался бы с ней? Она же другая, не такая, как все остальные наши учителя. Вот что обидно, вот, собственно, за что я ее презираю. Да и она все это прекрасно понимает. Если бы чувствовала свою правоту, разве выгнала бы из класса?
- Красиво излагаешь. – Сказал Перепелкин старший, вставая с дивана и надевая брюки. – Одного понять не могу. Какое тебе дело до Балалайкиной, которая даже в школе уже не учится? Или это первая любовь?
- Все ты прекрасно понял. Просто хитришь, как обычно, и виляешь. Я тебе о человеческой подлости рассказал, о взлетах и падениях духа, а ты хочешь свести все к пошленькой интрижке, к симпатиям и антипатиям ученика младших классов.
- Симпатии, антипатии, я не пойму, в чем твои претензии? Что ты хочешь от этой… Как ее… Смешно ты, которую тигрой..? За урок поставила пять, за четверть четыре. Чем ты недоволен? Может, так положено.
- Да, нет. Если даже всю моральную сторону оставить в стороне. Ну, что незаслуженно пятерку получила. Допустим, что заслуженно… Мы с Колькой Алферовым, еще до того, как я поругался с Таисией, подошли к директору и поинтересовались. Что выйдет за четверть, если ты получил три двойки, а затем одну пятерку. Выйдет ли четверка?
- Очень интересно, что же вам ответили?
- В том-то и дело, что директор про случай с Балалайкиной уже забыл, да и, наверное, представить себе не мог, что учащиеся четвертого класса всё об этом в подробностях знают. Нет, говорит, никогда четверки при таких оценках не будет. Будет двойка, в лучшем случае, если учитель очень сжалится, то может поставить и троечку. Так, что когда я говорил нашей классной руководительнице, что она труслива, лжива и подловата, то знал, о чем и кому говорю.
- Да, она по-своему, конечно, виновата. Но ты не прав. И знаешь, почему? Во-первых, потому, что ты еще сосунок, и не тебе судить поступки взрослых людей, так как просто  можешь не знать всех мотивов, толкнувших ее на это. А во-вторых, и в главных, ты не прав потому, что пока что, на сегодняшний день, ты полностью от нее зависишь. Твоей любимой Балалайкиной, после трех двоек она вывела пятерку, а тебе, после трех пятерок выведет двойку, и ничего не поделаешь, никто не спасет, не поможет, не выручит. Так устроен наш мир, в котором кошка всегда съедает мышку и никогда наоборот. Понятно?
- По-твоему получается, что человек должен лизать интимные, плохо пахнущие места всем тем, от кого он зависит?
- Это не по-моему, а по-общечеловечески.
- То есть, я правильно понял? Ты говоришь мне: «Я – алкаш, лицемер, блудливая сволочь, плохой муж, плохой отец, но я тебя кормлю, мой мальчик, ты от меня зависишь и поэтому должен держать язык за зубами». Правильно?
- Я б и сам лучше не сформулировал.
- А если мне все это противно? Если я не хочу так жить?
- Заставят, Андрюша. Заставят. Поверь, сначала сломают, а затем…
- И ты мне поверь. Тот, кто думает, что заставит, сам сто раз потом об этом пожалеет.
- Это что же, угрозы пошли?
- Нет. Это та самая правда, которую все вы боитесь.
- Кто это все?
- Все – это учительница Таисия Львовна, мать, ты.
- Так и знал, что начнешь с учительницы, а закончишь родным отцом.
- Конечно, ты знал, а иначе зачем бы ты кинулся ее оправдывать и защищать? Ты не ее, ты себя защищал. Ведь вы же с ней схожи, как  два ужа, рожденные только ползать. Все то, что я ей на уроке высказал, все это и  тебе подходит.
- В чем же моя трусость, ложь и подлость?
- Ну, во-первых, в том, что мать не любишь, а говоришь «люблю». Вот тебе и ложь, и подлость, и трусость вместе взятые. Во-вторых…
Борис Перепелкин не дал сыну договорить. Сильным ударом кулака он сбил его с ног и стал жестоко избивать. Его давно уже трясло от сыновьих нравоучений, но он старался сдерживаться. Он слушал сына и не верил ушам своим. Позвал для того, чтобы устроить выволочку, а тот пришел и как совесть, явившаяся в человеческом облике, стал выворачивать  душу наизнанку.
Утром, проснувшись с больной головой, Перепелкин старший ужаснулся, вспомнив, что вчера натворил. На дрожащих, подгибающихся, ногах он засеменил в комнату сына.
- Какая Тигра Львовна? Какая Балалайкина? – Андрей никак не мог понять, что от него хочет отец, про кого спрашивает. – Пап, дай поспать.
- Так значит, мы вчера не говорили? – Все не унимался глава семейства, с нездоровым любопытством щупая и осматривая лицо и тело Андрея.
- Я не виноват. Ты, как пришел, сразу в кровать бухнулся. Хочешь, сегодня поговорим.
- Нет-нет, что ты. Мне вчерашнего разговора на всю жизнь хватит, - смеясь, сказал Перепелкин, заботливо укрывая сына.

7.03.2003 г.


Приятели

В кафе, за чаем с бисквитами, сидели два приятеля, Баракин и Щербатов.
- Уверяю тебя, - говорил Баракин, - за деньги, даже самый безобразный, купит  самую прекрасную. Возьмём двух претендентов на сердце красавицы, Любимого и Постылого. У Постылого деньги, у Любимого ветер в карманах. Посмотрим, кто победит.
Вижу, как наяву, что будет происходить. Постылый, станет дарить букеты, влюблённые над ним  подсмеиваться. Но у Любимого, со временем, в сердце зашевелится змейка. Ведь и он был бы не прочь  дарить цветы. Красавица, почувствовав печаль, станет успокаивать, уверять, что сам факт его существования для неё наилучший подарок. Ей удастся, на какое-то время, отвлечь желанного от грустных мыслей, убедить  избранника, что ей ничего не надо, кроме его любви. И снова воцарится мир и спокойствие.
Но, Постылый, меняет тактику. Говорит влюбленным о том, что глядя на их гармонию, перестает искать своего и отступается. Более того,  покупает молодой паре  квартиру, за свой счет её меблирует. Девушке дарит свадебное платье немыслимой красоты, счастливому сопернику –  костюм и автомобиль. Но, и это не всё. Жертвует, крупные суммы во все мыслимые и немыслимые благотворительные фонды, во имя их великой любви. Влюблённым открывает счёт в банке. Как говорится, живи да радуйся.
Но, у Любимого свой взгляд на  подарки, он от всего отказывается. Не желает жить в подаренной квартире, не хочет, чтобы его краса ненаглядная носила изумительной красоты платье. Не хочет, чтобы во имя их великой любви, какое-то третье лицо, жертвовало сумасшедшие деньги вдовам и сиротам.
И тут, в девичьем сердце, появляются первые признаки недовольства Любимым, не способным, как ей это видится, оценить чужое благородство. Но в угоду  избраннику, ради мира и спокойствия, допустим невозможное, отказывается от всего, и они продолжают жить, как жили, то есть в любви и согласии. Любимый и Любимая.
Живут, время проходит, и вдруг  оба понимают, что жизнь  безнадёжно омрачена. Говорить об этом, копаться в причинах, ни ей, ни ему не хочется. Он начинает прикладываться к рюмочке, она его пытается лечить. Нуждается в средствах. И тут, Постылый наносит, последний, сокрушительный удар. За которым, полная победа. Предлагает.. Нет. Ни деньги, а лечение в хорошей клинике. И в тот  момент, когда алкоголику в больнице, ставя капельницу ржавой иглой продырявят вену. Поверь мне, Любимый с Постылым,  в сознании девушки, поменяются местами.
Прижимаясь, в постельке, к расчетливому проходимцу, красавица с негодованием в голосе, скажет о прежнем: «Сопляк! Сам во всём виноват».
И попробуй мне  возразить.
Щербатов не ответил. Пил чай, ел бисквит, и с состраданием смотрел на Баракина.

2008 г.


Приятная беседа

Брезгунов с братом, сидя за бутылочкой на кухне, обсуждали начальника жены.   
- Говоришь и фамилия кошачья? - Интересовался брат.    
- Собачья. - Смеясь, отвечал Брезгунов. - Тузиков.    
- Постой. Уже и не собачья, а это... Как его? Литературная. Для юмористов, что  хохмы пишут.   
- Нет. Они бы не взяли. Там другие нужны. Тузиков, Мурзиков - мелковато. Это даже для жизни позорно, а тем более для литературы. Хуже всего то, что человеку с такой фамилией невозможно мечтать о знакомстве с красивой девушкой.
Ну, как это взять и представиться Тузиковым? Да, какая ж вытерпит, что б не улыбнуться, а, где насмешка, там презрение и отвращение. Ты уж мне поверь, если отношения начинаются с улыбки, то они непременно заканчиваются слезами.
Ну, был бы я Тузиков, разве смог бы познакомиться с женой? Да, ни когда и ни за что.    
- Значит, в мире существует  несправедливость? - Подмигнул брат,  и ловко опрокинул  внеочередную рюмку.    
- Существует. Вот ты, к примеру, уже вторую пьёшь без меня. - Сделал Брезгунов замечание и, задумавшись, повторил. - Да. Несправедливость существует.   
- Если ты  про водку? Наливай и пей, я пропущу.    
- Я о Тузикове. И почему, действительно, так происходит. У одних фамилии Барсов, Тузов, а у других Барсиков, Тузиков. Нет, не хочу об этом больше говорить. Меня убей, но никогда бы  Тузиковым не был. А человек, ты только представь себе, живёт  с такой фамилией и ничего. Будто, так и надо.      
И ещё долго  Брезгунов с братом поминали Тузикова, так и эдак, разливая водку по рюмкам.
А его жена, мывшая плиту и всё это время находившаяся на кухне, думала о своём.
«Само собой ты Тузиковым не был,  и быть им не мог, - как бы отвечала она Брезгунову. - Он делом занят, а ты только и знаешь, что водку пить, да людей за глаза ругать. Сказать или не сказать, что я второй год живу с Тузиковым, а в понедельник ухожу к нему навсегда?».   
Она хорошенько подумала, и решила промолчать. Не портить себе воскресного вечера, а мужу приятной беседы.               

1995 г. 


Прокурор в юбке

Слыша это женское имя, Дагмара. Вспоминаю не принцессу датскую, невесту нашего царя-миротворца, а слова мудреца: «Вкус пищи знает тот, кто ест», «Давать совет глупцу, только злить его», «Беспричинная ссора – признак глупости». Все это любимые  изречения Дагмары Васильевны Хромовой, которые она, однажды зазубрив, бездумно повторяла по любому поводу.
Работала она, или как правильно сказать? Служила городским прокурором. Городок был небольшой, да и сама она была «не большая». В том смысле, что лет  немного. Молодая была. Только из института. Вся мужская часть выпуска пошла в адвокатуру, а вся женская в прокуратуру.
На предплечье сделала себе татуировку – скрученная колючая проволока. Я этим уже и не смущался. Повальное увлечение татуировками –  примета времени.
Имя у нее, как мне казалось, было неудобное. Язык ломался пополам, когда его произносил.  Как-то попробовал заговорить я с прокурором Хромовой на эту тему.
- Дагмара Васильевна, разрешите обратиться, - сказал я вкрадчивым интимным шепотом, - позвольте называть вас просто Марой.
Размякшая в моих руках, убаюканная сладкоголосым обращением, как же она в один миг взбесилась. Отпихнула  от себя,  побагровела, стала кричать:
- Так только ворье на малинах называет своих шлюх. Марами, Шмарами, Марухами.
- Успокойся, - говорю, -  понятно.
- Что тебе понятно?
- Что надо или вором стать, или так тебя не называть.
Ох, и намаялся же я с Дагмарой. Все-то искала для себя каких-то идолов, какие-то догмы. Не было в ней ничего живого, человеческого.
- Если женщина встречается с любимым и встречается законно, - говорила она, - то совесть ее чиста и поутру женщина хорошеет, выглядит на пять лет моложе. Если же встречается с нелюбимым, да еще и незаконно, так сказать, просто для здоровья, то такая женщина утром очень плохо выглядит. Выглядит на пять лет старше своего возраста.
- А если с любимым, но незаконно? – Спросил я.
Я за язык её не тянул, сама меня называла любимым. В браке с ней не состоял, - именно это она имела в виду, называя «беззаконием» во взаимоотношении полов.
-А если с любимым, но незаконно, - начинала Дагмара придумывать, - то в таком случае женщина начинает меняться на глазах. Вспомнит, что была с любимым, улыбнется, расцветет. Вспомнит, что их взаимоотношения юридически не оформлены и проходят украдкой, урывками и исподтишка, и тут же нахмурится. Станет вялой, растерянной.
Я не стал ее мучить, спрашивать, какой результат в данном случае получится: плюс пять лет или минус пять. Посчитала бы за издевательство.
Все учила какой-то немыслимой книжной правде, а сама была при этом неискренна. В сущности ребенок, вчерашняя школьница, а ей доверили судьбы людей. И она старалась. Запрашивала самые максимальные сроки из тех, что позволяла статья Уголовного Кодекса. Считала, больше станут уважать. Ведь она государственный обвинитель, а обвинитель должен обвинять.
Не о человеке думала, чья судьба решалась, а о том, чтобы в чужих глазах выглядеть взрослой, строгой и серьезной. На бумаге  пять,  десять, обычные цифры. А, что это не просто цифры, а годы заключения, об этом и знать не хотела. Не ей же, в конце концов, за колючей проволокой сидеть. У нее «колючка» в виде модной татуировки на предплечье была - и совсем не страшная. «Повышает сексуальный настрой партнера», - как сама она говорила.
И вспомнил я слова друга.
- У тебя такой характер, - говорил он мне, - что ты с любой уживешься. И со змеей, и с голубем.
Уживался какое-то время и с прокурором в юбке, а потом устал. Надоела.

2001 г.


Пророчество цыганки

Глеб Григорьевич Папирусов был когда-то молод и холост и был у него в те  времена друг, Костя Никифоров. Гуляли  они как-то по рынку, и Костя окликнул  цыганку.
- Как теперь её вижу, - говорил мне Глеб Григорьевич, - веришь ли, прямо перед глазами стоит. Настоящей красавицей была. Высокая, стройная, породистая. Костя, подошёл к ней и говорит: «Погадай, чернявая».
Блеснула она глазами. «Этим не занимаюсь. Но, если хочешь знать будущее. Давай, скажу». Костя, видным парнем был, может, через то и пропал. Спрашивает: «Что тебе давать? Какую руку, правую или левую?».
Он к ней, видишь, сразу в наступление, а цыганка своё: «Рука не нужна, всё  по глазам скажу».
Спокойно так говорила, уверенно, и в самые глаза его смотрела. Тут, надо признаться, я оробел. Ну, думаю, добра не жди. А она смотрит ему в глаза и  говорит: «Если хочешь, красивый, подари три рубля». Дословно запомнил. А глядит, проклятая, так, словно воду с  глаз пьёт.
«Нет. Не дам я тебе три рубля, -  отвечает Костя. - Мы на них лучше бутылочку купим. Да,  пойдём в лес, соловья послушаем. Если увидела что, говори  даром».
 И она сказала.
Говорит: «Ладно. Скажу главное. Умрёшь ты в тот день, когда у тебя сын родится. Твой первый и единственный».
Сказала эти страшные слова и словно туман напустила. Мы и не заметили, как ушла. Опомнились, а её, как говорится, уже и след простыл. Тут-то Костя и призадумался. Даже, помниться, стал жалеть, что три рубля не отдал. Я, конечно, утешать, успокаивать. Напомнил, что жениться мы не собираемся, и что с нашими подругами он смерти себе не наживёт.
Чистую правду говорил. С такими  встречались, которых озолоти, рожать  не станут. Он взвесил все мои резоны, успокоился. Стал улыбаться, даже повеселел. Предложил выпить за его счёт. Я согласился.
Затем пили и за мой. Был и лес,  и соловей. После чего все  цыганские угрозы стали казаться  чем-то далёким, несуществующим - как болезни, перенесённые в детстве.
 Родители тебе рассказывают о скарлатине и, слушая их, кажется, что действительно были какие-то недомогания, и даже  начинаешь припоминать неприятные ощущения, с болезнью этой связанные, но проходит минута, другая, и ты  себе говоришь: «Всё это блажь. Не болел я никогда никакой скарлатиной. Всё это придумали родители для того, чтобы лишний раз показать, как они обо мне заботились».
Точно так же, под водочку и соловьёв, померкли в лесу пророчества цыганки. Всё, снова пошло на лад.
Но, как же мы просчитались. Не прошло и года, как Костя познакомился с девушкой, не похожей на наших подруг. Милая, свежая, с чистыми помыслами. Доверилась она Косте, и очень скоро под сердцем своим, стала носить плод их взаимной любви.
И тут, надо отдать должное её упорству. От преждевременных хирургических вмешательств отказалась наотрез. Как ни любила друга моего, об этом, и слушать не хотела. А может, именно потому и не хотела слушать, что любила.
В осенний, хмурый, день ей выпал срок рожать. Костя мой впал в безумие. Напившись пьяным, полез по водосточной трубе на второй этаж родильного дома. Сорвался, упал  и сломал себе шею. Погиб в тот самый день, когда у него родился сын. Первый и единственный.

1994г.


Проститутка

Впервые я услышал это слово в семь лет. Учился в первом классе  и, как-то в воскресенье,  пошёл в кинотеатр на фильм «Три мушкетёра».
Для того, чтобы на девятичасовой сеанс купить билет, встал пораньше и был у касс за полтора часа до открытия. Очереди, как ни странно, не было. Был сверстник, первоклашка Серёжа, в разговорах с ним  время и скоротал.
Билеты  купили первыми, места оказались рядом. Он этот фильм уже смотрел, и когда на экране появилась Миледи, Серёжа склонился над моим ухом и шепнул: «Миледи проститутка». Переспрашивать, что это значит, я не стал. Выходило, что сверстник умнее меня и знает больше. Но, слово запомнил и решил  опробовать его в школе на соседке по парте. Когда в очередной раз мы с ней поругались, а ругались мы постоянно. В ответ на её претензии, я тихо сказал: «ты – проститутка». Одноклассница заплакала и убежала в туалет. Ей, как оказалось, было  известно значение этого слова. Лишь я  оставался в неведении.
Во дворе, у третьего подъезда, стояла длинная удобная скамейка, на которой собиралась  наша молодёжь. Был и я в тот день среди них. Кто пел, кто галдел, кто говорил о всякой всячине и вдруг, все, как по команде, замолчали. Я сначала не понял причины, стал крутить головой по сторонам. Смотрю, идёт Галя, молодая красивая женщина из третьего подъезда, и кто-то из старших ребят, проводив её жадным взглядом, вдохновенно сообщил, что она проститутка. Тут уж я не выдержал и спросил, что означает это слово.  Меня подняли на смех, но потом растолковали, как смогли.
Учился я всё ещё в первом классе. Со сверстниками играл в фантики, в подъезде на подоконнике. Вдруг слышим, входная дверь хлопнула, и кто-то поднимается на  лестничную площадку. Мы быстро свернули игру и встали к подоконнику спиной. Дело в том, что нас гоняли. Не разрешали собираться и играть, даже не смотря на то, что я в этом подъезде жил.
Увидев Сашку Королёва, все облегчённо вздохнули и заулыбались. Это был мой сосед по коммунальной квартире, он хорошо ко мне относился, не задирал нос, хотя и был совсем взрослый. Мама ему как-то сказала: «Саша, у тебя глаза, как у вора». Он рассвирепел  и ответил:  «Никогда больше так не говори».
Это был, пожалуй, единственный раз, когда я видел его сердитым, всегда в любое время он был весёлым и ласковым. Впоследствии за ним пришли трое МУРовцев, одетых для маскарада в телогрейки, и увели его навсегда. Он, как оказалось, действительно был вором.
Тогда же, на лестничной площадке, он предстал перед нами в новеньком чёрном костюме, в белой рубашке, в лакированных чёрных туфельках и не один, а с подругой. Молодая женщина, стоявшая рядом с ним, была очень весёлая. Сашка, заметив нас, к каждому подошёл, с каждым, как со взрослым, поздоровался за руку. Что-то озорное задумал, улыбнулся и сказал, обращаясь к спутнице: «Покажи им».
Женщина засмеялась и задрала юбку. Мы, все, сколько нас было, не сговариваясь, с криками и хохотом кинулись бегом на выход. Поскорее прочь из подъезда.
Отдышавшись, друг другу рассказывали в красках, кто чего успел рассмотреть. Я ничего не успел заметить, ужаса  своего ни понять, ни объяснить не мог. И тогда, как эксперт, суммируя все разрозненные детали, я своим товарищам сказал:
«Знаете, а ведь это была проститутка». Товарищи мои пораскрывали рты и стали спрашивать, что это такое. Оказалось, не я один был отсталым в этом вопросе.
И я, с видом знатока, припоминая о том, что говорилось мне взрослыми ребятами на скамейке,  стал их просвещать.

3.02.1996 г.


Против правил

Лето. Алушта. Жаркий пляж. Два немолодых отдыхающих москвича познакомились и, воспользовавшись тем, что их жёны плавали в море, затеяли неспешный разговор.
- Какая у вас красивая, серьёзная, жена, - сказал низкорослый, пузатый мужчина, высокому, сухощавому собеседнику. - Осанка королевы, взгляд императрицы. Я по профессии психолог и хороший физиономист. Позвольте, угадаю, кто она такая и как вам удалось её завоёвывать.
- Что ж, попытайте счастье.
- Уверен, на сто процентов, что ваша жена - дочь маршала или академика. Это женщина из семьи известных, высокопоставленных, родителей. Вы - провинциал, приехали в Москву из глуши, откуда-нибудь из Саратова. Благодаря уму и упорству, а скорее всего, чудом, без всякого блата поступили в университет, где преподавал её папенька и где, разумеется, училась она. Первое время вокруг неё вертелись столичные франты, не давая вам возможности к ней приблизиться. Но постепенно вы их оттёрли и обратили на себя её внимание. Возможно, стали первым учеником на курсе, и её папаша указал дочке на вас, как на целеустремлённого и многообещающего студента. Вы сделались частым гостем в профессорском доме. Но она серьёзно к вам не относилась, держала на расстоянии. Затем у вас в жизни случилась перемена. То ли дядя разбогател и подбросил деньжат, то ли произошло что-то похожее. У вас в кармане зашуршали купюры. Имея средства, вы прилично оделись, стали пользоваться дорогим парфюмом. Появилась возможность купить букет роз, покатать девушку на такси, пригласить её в ресторан. Почувствовав себя уверенно, вы осмелели. Я думаю, перемена произошла на третьем курсе. Вы в первый раз, так сказать с налёта, сделали ей предложение руки и сердца. Она над вами жестоко посмеялась. Дала понять, что вы человек не их круга и надеяться вам не на что. И как бы в подтверждение своих слов выскочила замуж за студента-красавца, учившегося на курс старше, у которого отец был в ранге министра. Но жизнь у неё с ним не задалась. Он и до свадьбы попивал «горькую», а женившись, и вовсе стал зашибать так, что перестал выходить из запоев.  При этом, напиваясь, давал волю рукам. Не прожив с ним и года, она расторгла брак. Тут у вас появился шанс. Но на этот раз вы не торопились, вам нельзя было во второй раз ошибиться. Вы, как человек разумный, решили действовать наверняка. Ни на что не претендуя, вы стали её слугой, её, так сказать, тенью. Сопровождали из дома в университет, из университета домой. На чашку чая не напрашивались, были, что называется, сама деликатность. Но этого мало, вы сделались её конфидентом, наперсником всех её мыслей. Она поверяла вам душу. Вы терпели и ждали. Не выдали себя ни словом, ни жестом даже тогда, когда она открыла вам тайну своего сердца, сказав, что до сих пор любит бывшего мужа и мечтает вернуться к нему и родить от него ребёнка. Более того, вы предложили себя в посредники для примирения и добились в этой любовной дипломатии большого успеха. Её бывший муж остепенился, у них снова наладились отношения, как тут вдруг вмешался случай. Этот красавец, сын министра внезапно, трагически погибает. Его, как стёклышко трезвого, с букетом алых роз, предназначенных для неё, на пешеходном переходе сбивает насмерть пьяный водитель-лихач. Она слегла и врачи оказались бессильны, не знали, что с ней произошло и как ей помочь. Девушка угасала на глазах. И тут-то вы не упустили своего шанса. Вы забросили учёбу, сидели с ней денно и нощно, и вам удалось то, что не удалось Орфею, - вытащили её с того света. Вы не просили её руки, но этого и не требовалось. Ваше чувство было написано у вас на лице. Она согласилась стать вашей женой, с условием, что первые два года, вы не станете настаивать на физической близости. Она наложила на себя обет, в память о трагически ушедшем возлюбленном. Любовью, нежностью и терпением, вы все эти два года пытались растопить лёд, сковавший её сердце. И у вас получилось. Она снова расцвела, как майская роза под тёплым дождём, сделалась ещё прекрасней  и стала целиком принадлежать вам. Да, мой друг, досталась она вам дорогой ценой. По вашему мужскому самолюбию всё это время гусеницами «ездил бульдозер». Но всё это в прошлом. Теперь уже ничто не омрачает вашего супружества. Разве что, иной раз она вспомнит о той, далёкой, ушедшей первой любви и проронит слезинку. Ну, что, угадал? Мне кажется, процентов на восемьдесят, а то и девяносто я попал в точку.
- Насчёт процентов не берусь судить. Давайте расскажу, как было на самом деле. А вы уж подобьёте дебит и кредит.
- Весь внимание, - сказал пузатый, с плавками, задранными до груди.
- Сам я коренной москвич, а жена - приезжая из Кишинёва. В университете я не учился. Учился в ГИТИСе восемь лет. Сначала четыре года на актёра, потом столько же на режиссёра. Какое-то время работал в театре Гоголя, затем в Московском областном театре. Ничего путного не сыграл, не поставил. Было время, читал со сцены Зелёного театра в ЦПКиО имени Горького стихи Николая Некрасова: «Идёт, гудёт зелёный шум», - рассказчик горько усмехнулся и продолжил. - Жена, приехав в Москву, торговала в магазине «Копейка» сырами и оливками, пирожками с лотка у станции метро «Смоленская». Продавала свитера на вещевом рынке в Лужниках. Есть мнение, что в транспорте знакомиться не следует. Ничего путного из этих знакомств не выходит. А с Катей, своей женой, я познакомился в автобусе. И это случайное знакомство вылилось в сильное чувство и привело нас к крепкому и нерушимому союзу. До Кати я дважды был женат. Сначала на сокурснице, затем на искусствоведке. Оба брака были неудачными. Теперь о том, как я с ней познакомился и добился её расположения. Я возвращался домой, после смены. Жил я на Проспекте Мира, а работал тогда охранником в магазине «Магнолия», на улице Артамонова. А случилось всё в девяносто первом автобусе, на конечной остановке. Людей в салон набилось много, лето, духота, а водитель задерживался в автобусной конторе. Пассажиры стали потихоньку роптать. 
- Что это вы меня всё локтем пихаете? - возмутилась красивая девушка, стоявшая рядом со мной.
- Пионерская привычка, - очень вежливо, воркующим голосом пояснил я, - привык в строю локтём соседа ощущать.
- Так вы уже лет двадцать, как вышли из пионерского возраста, - распекала она меня.
- Я-то, - говорю, - вышел, а вот привычка из меня выходить не хочет.
Всё это спокойно, почти благостно произнёс.
Девушка рассмеялась, отдавая должное моей находчивости, и посмотрела на меня тёплым взглядом. 
- Кто вы такой? - был задан с её стороны не праздный вопрос.
Я ей рассказал всё тоже, что и вам. И про ГИТИС и про «Зелёный шум».
- Давайте выйдем на воздух, - сказала она и, взяв меня за руку, вывела из продолжавшего стоять автобуса.
На улице мы хорошенько рассмотрели друг друга, и как бы сказать это поделикатнее, друг другу понравились.
Затем было вино, если не ошибаюсь, портвейн розовый, за номером семьдесят два. Сосед Юрка дал ключи от своей голубятни. Поскольку я тогда был ещё женат на искусствоведке и пригласить к себе в квартиру Катю не мог. В голубятне, прямо на полу, густо усыпанном свежими опилками, мы с ней и провели свою первую ночь.
- Как-то это несерьёзно, - краснея, как барышня, отреагировал толстяк, - На таких, как правило, не женятся.
- На каких, таких?
- На случайных знакомых. С которыми в голубятне, после портвейна. Протрезвеет обычно такой сорви-голова, и образумится.
- А я вот не образумился. Наоборот, голову потерял. Взял да и записался с ней. И живём уже не первый год в любви, уважении и согласии. А правила в любви только для дураков написаны. Любовь выше правил, шире схем. Она не укладывается в привычные рамки. Нам повезло, мы, как в яблочко, оба попали в любовь. Возможно, у девяти из десяти пар, всё это закончилось бы так, как вы говорите. Но у нас, против правил, всё сложилось хорошо. И я этому рад.

11.02.2025 год


Психотерапия

Москва большая. Авенир Николаевич Русанов, не уезжая из города, умудрился отсутствовать в районе, где родился и вырос, четырнадцать лет. Все до неузнаваемости изменилось. Он стоял напротив здания, в котором, на его памяти одновременно располагались: аптека, сосисочная, и зубоврачебный кабинет. Теперь это помещение занимал ресторан  «Корабль». Неоновая реклама. У входа пират в замызганном бушлате и треуголке. С повязкой на здоровом глазу и грязной птицей,  отдаленно напоминавшей попугая, сидящей на покатом плече.
«Должно быть, заведение третьего сорта», - подумал Авенир Николаевич, вздыхая.
Сказать, что Русанов не любил рестораны. Ничего не сказать. Ненавидел. Терпеть не мог. Не посещал. Но, в последние два дня, с тех пор, как получил известие о смерти отца,  он совершал такие поступки, которых прежде никогда не делал.
«Завтра похороны, - размышлял он. - Зачем приехал сегодня? Деньги сестре привез? Это, не к спеху. И, что я буду делать у нее ночью? Спать? Не смогу. С мужем ее водку пить? Не желаю».
Страшно было Авениру Николаевичу. Очень страшно. Ему было сорок девять лет. Полтинник без одного года, но это ничего не меняло, он чувствовал себя сиротой. Маленьким беззащитным ребенком, оставшимся без опеки в чужом злобном мире. А главное, об этом страхе нельзя было рассказать ни жене, ни детям, ни сестре. Состояние ужаснейшее. Он сходил с ума.
Авенир Николаевич был уверен, что  и сам умрет в ближайшее время. А если и не умрет, то с ним непременно случится что-то страшное, непоправимое. И негде было от всего этого спрятаться, спастись. Страхи не оставляли ни на мгновение, он места себе не находил.
С таким настроением, оставив за спиной человека  с птицей на плече, он вошел в двери ресторана.
Ветром с моря в заведении не пахло, стоял запах перегара и чего-то пригоревшего на кухне. При ресторане был бар. Туда-то Авенир Николаевич и направил стопы свои. Забрался на крутящийся  табурет, стоящий в ряду подобных у стойки, и у бармена, наряженного в тельняшку и бандану, спросил  коньяка.
Справа от него, на таких же крутящихся табуретах, сидели два пьяных мужика, слева две подвыпившие женщины. Каждая компания, мужская и женская, о чем-то своем тихо беседовала и, как это бывает только в сказке, когда поваренок, съев кусочек рыбьего хвоста, начинал слышать и понимать о чем говорят звери и птицы, так и Авенир Николаевич, после выпитого спиртного, стал очень хорошо разбирать то, о чем шептались  соседи. Их шепот сделался неприлично громким, и он тотчас превратился в невольного слушателя чужих секретов.
- Хорошо в Тайланде, - говорил сухощавый смуглый дядька, сидевший с приятелем по правую руку, - взял рикшу, поехал к гейше. А у нас что? Где культура проведения выходного дня?
- Я за культуру отвечал, - признался его собеседник, маленький, толстенький, лысенький.  Я же был депутатом. Такая хорошая профессия была. А, я ее просморкал.
- Так ты – сморкач?
- Да. Я сморкач.
Авенир Николаевич отвернулся от приятелей в другую сторону, там беседовали женщины. Нервная, истеричная дама говорила подруге:
- Мой сейчас на речном трамвайчике калымит. По городской реке возит пьяниц и гуляк. Они его корыто арендуют. Будут всю ночь кутить, веселиться. Ну, и ему с барского стола перепадет. Блюда за ними долизывает, рюмки допивает. Сыт, пьян, а главное, доволен. А меня воротит от такой жизни.
Приняла его за принца в свое время. Я девочка была с идеалами, хотелось чего-то настоящего. Думала, вот-вот и станет королем, а я при нем королевой. Но он вместо короны выбрал колпак, а вместо трона должность шута. Решил, что объедки на заднем дворе вкуснее, чем изысканные блюда на пиру во дворце. Сплетничать о жизни других ему интереснее, чем жить самому.
Отдал предпочтение скотской жизни, решил, что она спокойнее и удобнее жизни героя. На реке ни штормов, ни айсбергов, и при этом всем можно лгать, что ты капитан трансатлантического лайнера. К тому же вымышленный океан рядом с домом и жена под присмотром. А я прямо тебе говорю, изменяю ему назло. Я бы по полгода, по году его ждала, терпела бы и голод и лишения. А вот теперь – назло. Если говорит: «Отправляюсь в кругосветку», значит, их арендовали на сутки. Он в «кругосветку», я в ресторан. Так и живем. Откувыркаюсь ночку с чужим мужичком и на какое-то время успокоюсь. А про себя приговариваю: «Чтобы знал, что за все надо платить. Предал свою высокую мечту, за которую  тебя полюбила. Так, и я  предам тебя. Обманул мои надежды, так и я твою веру в меня обману». А как же иначе?
- Иначе никак, - поддержала подругу дама в рыжем парике. – Я и дочке своей всегда об этом говорю. Не слушает. В дом чужого человека привела. Зять-то пришел, гол как сокол. С собой принес старого кота по имени Мохнаткин. Имя на фамилию похоже, но у котов же не бывает фамилий. Так, перво-наперво коту постелил постельку, а потом уже стал с нами знакомиться.
Сказал: «Вижу, вы люди простые, добрые, значит, будем жить дружно, в мире и согласии». В тот же день напился, и бить нас принялся. Когда стали защищаться, заорал: «Да, вы на кого руку подняли? Вы, что,  рамсы попутали?». А утром плачет: «Ничего не помню, был куклой в руках  сатаны. Служу». Спрашиваю: «Где?». «Не где, а кому. Сатане лукавому». Все, говорю, ему служим, это не оправдание тому, чтобы бить жену и ее родителей. Если уж невмоготу и кулаки чешутся, бей своего кота Мохнаткина. «Да, что вы за люди такие? Разве это мыслимо?». Кота, стало быть, жалко, а жену и родителей ее не жалко.
Авенир Николаевич крутанулся, соскочил с табурета и пошел в зал ресторана.
Белый кот, с отрубленным хвостом, медленно прохаживающийся по дубовому паркету, картинки с изображением  фрегатов и корветов, развешенные по стенам, по углам зала  пальмы в кадках, высокий потолок с массивной люстрой под хрусталь, белые матерчатые скатерти.
Атмосфера, в целом, была располагающая. Были свободные столики.
Не успел он сесть за один из них, тотчас подбежал официант в тельняшке.
- Что прикажете? – Театрально  спросил он,  льстиво улыбаясь.
- Куриную котлету, салат и водки хорошей грамм полкило, - выпалил Авенир Николаевич фразу из какого-то плохого фильма.
- Только ром. За нарушение морских законов нашего брата немедленно отправляют за борт. Котлету не советую, попробуйте солянку.
- Несите солянку и  ром. Тысяча чертей!
«Морячок» быстро убежал и столь же быстро вернулся. Был очень проворным.
Не успел Авенир Николаевич выпить и закусить, как к его столику подошел невысокий плотный мужчина приятной наружности. Темные волосы, зачесанные назад, одесские усики, белая рубашка с отложным воротничком, костюм с иголочки, туфли по последней моде, ласковый взгляд, бархатный голос.
- Позволите ли присесть за ваш столик? – Вежливо поинтересовался он.
Авенир Николаевич беглым взглядом окинул зал, свободных мест не было. Приходилось мириться с соседством.
Импозантному молодому человеку, наплевав на морские законы, тот же самый официант принес и водку, и закуску, о которой можно было только мечтать, и зажженную свечу в бронзовом подсвечнике.
Когда официант ушел, сотрапезник представился:
- Роман Амуров. Я здесь завсегдатай. Не удивляйтесь, если обращаясь ко мне, станут называть Рамоном, Альваресом, Мартинесом или Ларго. Это все мои псевдонимы. Разрешите вас угостить. Не побрезгуйте.
Амуров угостил Авенира Николаевича явствами, выпили за знакомство, а далее как-то вполне обыденно, естественно, Роман стал рассказывать о своих женщинах.
 Авенир Николаевич поймал себя на мысли, что при всем том, что альфонсов и ловеласов терпеть не мог, откровения Амурова слушал с интересом и воспринимал услышанное с благосклонностью.
- Вспоминая раннее детство свое, - говорил Амуров, - тот период жизни, когда  при помощи кусочка золотца и осколка стеклышка я делал «секрет», спрашиваю себя: «Неужели уже тогда, в том нежном возрасте, я был обречен на беспокойную, неуютную «матросскую» жизнь?».  «Матросскую» в смысле «поматросил и бросил». Конечно, не всегда было так, что я бросал, случалось, бросали и меня. И чаще всего со мной расставались  именно тогда, когда я начинал заговаривать о браке.
Говорят, что каждая женщина втайне мечтает выйти замуж. Слышал и такое: «Сначала женись, а потом уже все остальное». Дескать, так они говорят ухажерам. Не знаю. Возможно, тридцать лет назад так оно и было, а сейчас, поверьте, все обстоит иначе. Говорят: «Все, что хочешь, со мной делай и как хочешь, но только о браке не заговаривай, - и, как бы в оправдание, добавляют, - мне об этом думать еще рано. Жизнь проходит, нужно торопиться жить». То есть замужество для них, все одно, что могила.
Жизнь, она, как известно, проходит, дни мелькаю, бегут года. И я, представьте, в последнее время все чаще стал задавать себе одни и те же проклятые вопросы: «Кто я такой? Кто мы такие? Являемся ли мы представителями касты вечных женихов и вечных невест, живущих только ради плотских утех и сомнительного рода удовольствия?».  И, подумав, всякий раз отвечаю себе: «Да. Это так».
Горько признаваться, но этот заколдованный круг был и есть круг моего общения, так сказать, среда моего обитания. И мне уже не разорвать его, из него не вырваться.
Они выпили ещё по одной,  и Амуров продолжил.
Этот Рамон Альварес Мартинес Ларго рассказал Авениру Николаевичу всю  свою биографию, через призму своих взаимоотношений с женщинами. С ранних лет и юных дев, до настоящего времени и опытных вдовушек включительно.
В его увлекательные истории Русанов погружался с головой. Смеялся и плакал над рекордами и курьёзами, не замечал, как пил, и как обновлялся стол. Опомнился,  услышав слова Амурова:
- Здесь бы поставить точку и попрощаться, но хочу сказать еще пару слов. Поверьте, меня никогда не прельщала слава Казановы или Дон Жуана. В ранней юности такие «гусары», как я, которые, как вошь лобковая, скачут с одной на другую, кажутся героями, счастливчиками, победителями. Но это обман. Никакой я не счастливчик и не герой. Я слабый человек и именно поэтому так много женщин было в моей жизни. Было много, да ни одна не стала моей. И мне ни одной не удалось удержать, чем-то заинтересовать. Не победитель я, а проигравший.
С этими словами Роман встал из-за стола, откланялся и, обняв за талию рыжеволосую подвыпившую женщину, давно уже вертевшуюся у их столика, пошел с ней на выход.
«Психотерапевт! - закричал в Русанове внутренний голос, - настоящая психотерапия! И все это его вранье, все эти выдуманные, а, может быть, и всамделишные бабы спасли меня! Я был, как тот официант сказал: «выброшенным за борт, в открытое море», и что же случилось, что произошло? В открытом море меня подобрал корабль. И Рома-морячок со своими баснями, и кот бесхвостый, может быть, Мохнаткин,  и официант - прохвост, и Одиссей с речного трамвайчика, о котором подруге говорила в баре ресторана блудливая жена. Они, все вместе, сделали невозможное. Они совершили великое божеское дело – вернули  к  жизни».
Авенир Николаевич совершенно уже излечившийся от недавних страхов, не твердой, но уверенной походкой замаршировал к выходу, вслед за Рамоном Альваресом Мартинесом Ларго. Он теперь точно знал, что со смертью отца собственная жизнь не заканчивается, что впереди еще много интересного и увлекательного.
Хотелось  только двух вещей. Приобрести как можно скорее тельняшку и во весь голос крикнуть: «Полундра!». Если же с ним что и случится, то на этот случай всегда есть корабль, тот, что обязательно подберет, есть спасательный круг в лице приятного собеседника, который не даст утонуть, захлебнуться горем.
Авенир Николаевич Русанов вновь обрел самого себя.

10.10.2010 г.


Путь к спасению

- Дедушка, а какая самая высшая добродетель? - спросил внук.
- Умение прощать.
- А смертный грех? Если его совершил, то уже всё? Обязательно в ад попадёшь?
- Если не покаешься в нем, то попадёшь. А если покаешься, то он тебе сразу же простится.
- Так это же очень легко и просто. Совершил смертный грех, потом взял, покаялся, и гуляй себе, посвистывай.
- Да. Так все безбожники думают и ошибаются. Для верующего человека покаяться в смертном грехе очень непросто.
- А ты совершал смертные грехи?
- Совершал.
- Покаялся?
- Покаялся, миленький. До сих пор помню, как дрожал на исповеди.
- Боялся, что не простят?
- Нет. Этого не боялся. Никогда не приступай к исповеди если не имеешь твёрдой надежды на то, что искренно покаявшись и приняв епитимью, будешь прощён. Тяжесть содеянного замыкала уста, препятствуя высказать все то, от чего моя душа умирала.
- Покаялся, простили и душа ожила?
- Да, миленький, ожила.

1995 г.


Пьяный на остановке

Промозглая осень. Москва. Центр города. Поздним вечером к остановке городского транспорта подошёл подвыпивший мужчина.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно намереваясь справить малую нужду. Вместо этого он вдруг заговорил с женщиной, ожидающей автобус.
- За кого вы меня воспринимаете? - спросил он.
- Не «воспринимаете», а принимаете, - наставительно поправила его она.
- Кто принимает? Я принимаю? - зашёлся мужчина в негодовании. - Да ты сама пьёшь, не просыхаешь. От тебя и сейчас тройным одеколоном разит.
- Это не тройной одеколон, а духи. Причем дорогие. «Шанель номер пять».
- Мне плевать, какого размера у тебя шинель. Но и тут ты врёшь. Она у тебя не пятьдесят пятого, а пятьдесят восьмого размера, если не больше.
- Оставьте мое пальто в покое.
- А вот этого не надо.
- Чего не надо?
- Матом ругаться не надо. Когда женщина ругается матом - это верх неприличия. И даже непристойно для такой красивой женщины, как вы.
- А когда я ругалась матом?
- Ну, как «когда»? Только что вот сказала «х..  моё».
- Да не говорила я этого. Я и слов-то таких не знаю.
- А я могу вас научить.
- Не надо меня учить. Я учёная.
- А вот учёностью гордиться некрасиво. Я тоже в школе учился, в средней, и в этом, как его… В ПТУ. На слесаря-инструментальщика. Вот вы знаете, между прочим, какая это ответственная работа? У меня «зазор» микронами мерился. Знаете, что такое микрон? Он в сто раз тоньше вашего волоса. Простите, вот я с вами, как с нормальной говорю, а волосы-то у вас свои или фальшивые? Я имею в виду парик.
- Я не собираюсь, не стану на эту тему говорить.
- Хорошо. А на какую тему станем говорить?
- Ни на какую.
- Во-от. Вы опять выругались. А говорите, что культурная. А культурная - когда она не ругается матом.
- Слушайте, отстаньте от меня. Я автобус жду и мне совсем не хочется с вами разговаривать.
- А с кем хочется?
- С кем хочется, вам не скажу.
- А кому скажете?
- Никому.
- О! Значит, это секрет. А муж знает, чем вы занимаетесь?
- Ничем я не занимаюсь. Стою, жду автобус.
- Вы это мне уже рассказывали. Я не дурак, и память у меня хорошая. А потом, вы сказали, что никому не скажете о том, с кем вам хочется разговаривать. Потому, что это секрет.
- Слушайте, я сейчас полицию вызову.
- Вызывайте. А я вызову скорую помощь и пожарную команду.
- Чего вам от меня надо?
- Мне? От Вас? Что может мне от вас… Вы сами ко мне пристали, как банный лист. Вы, наверно, из тех неприличных женщин, что мужичков себе клеют на остановке, а потом с них за ночь наслаждений деньги берут. Да? Поняли, кто вы такая?
- Поняли.
- С кем это вы поняли? С сутенером своим? А где он? Прячется? Я чего-то никого не вижу. Где он у вас? В засаде сидит? Сутенер, где ты?
Подошел автобус, и женщина уехала. А подвыпивший мужчина остался стоять на остановке и всё оглядывался по сторонам. То ли искал мифического сутенера, то ли укромное местечко и момент, чтобы справить нужду.


Пять запендю

К театроведу Игорю Бертольдову в два часа ночи заявился сокурсник по ГИТИСу, Денис Лампадкин, сын известного в советское время драматурга, Кирилла Корнеевича Крикливого.
- С женой разругался, можно у тебя поживу? - после третьего стакана чая поинтересовался гость.
- У меня тесновато. Да и соседи, как выпьют, сходят с ума, - попробовал в завуалированной форме отказать Бертольдов.
- Можешь мне постелить на полу. Всё лучше, чем у жены,  - настаивал Лампадкин.
- А чего не поехал к отцу? У Кирилла Корнеевича огромная двухкомнатная квартира в фешенебельном доме в центре Москвы. К тому же ты там прописан.
- У Крикливого, по его же выражению, там «пять запендю».
- Что за пять запендю?
- Начнём с туалета. Там проходят две трубы с холодной и горячей водой. Стояк с холодной водой не герметичен, с него вода подкапывает. Он взял кастрюльку, алюминиевую, маленькую и на верёвочках её подвесил. И сделал так, чтобы вода точно в эту кастрюльку капала. Чтобы спокойно в магазин ходить, не опасаясь оставлять квартиру. Кастрюлька не очень быстро наполняется, но надолго, например, к матери съездить в Пушкино, он не рискует. Зато у него есть отговорка, почему он не может навестить престарелую родительницу. «Нахожусь на передовой. Всех вас прикрываю», - говорит он и, возможно, вполне серьёзно так думает. Итак. Первое запендю - текущий стояк. Из туалета не выходим. Второе запендю - унитаз. В своё время я привёл к Кириллу Корнеевичу мастера, Вадима Павловича. Он поменял отцу унитаз. Был белый, стал голубой. Но там надо было его как-то укрепить. Или дощечкой как-то прижать, привинтить или раствором зацементировать, чтобы не двигался. Люди плитку дополнительно кладут. Специалисты знают, как делать. Тут ничего не было. Вадим Павлович сказал отцу: «потом сделаешь, пока так». Как говорится, нет ничего постояннее временных сооружений. И унитаз этот голубой хоть и функционировал в отличие от прежнего, но шатался. Был шатким-валким. К тому же у него скоро сломался механизм в сливном бачке и приходилось наливать воду в таз и им сливать нечистоты. Но это не главная беда, а главная в том, что унитаз стал качаться. На него не сядешь, потому, что можно было упасть. Что-то там произошло. Может, часть основания отломилась, и он стал неустойчив. Не могу точно сказать, не знаю. И что сделал отец? Починить же невозможно.
- Почему?
- Ты что. Надо снова какого-то мастера вызывать. Это целое дело. В деревне люди как-то же живут без унитаза. Ведро в сени ставят. Ночью на ведро «сходили», утром вынесли. И что сделал Крикливый. Купил два пластиковых ведра. Одно себе, другое мне из соображений гигиены. Налил туда чуть-чуть холодной воды. Писай, потом выливай в унитаз. Далее идём в ванну. Ну, то, что там плитка везде отлетела - это ладно. Повесил верёвку под потолок, а на неё плёнку в виде защиты от воды. Это не самое страшное. Третье запендю. Проблемы с водой. Помыться совершенно невозможно. Такое понятие, как душ, в квартире отца не существует. Лейка давно оторвана от шланга. Хотя и сама лейка и вместе со шлангом легко меняются, но это не для него. То есть, лейки нет. Поливаешь на себя воду, словно из игрушечной детской леечки. Это у отца называлось «принять душ». Более того, он постоянно отключал воду, на всякий случай. «Чтобы напором не прорвало трубу и не испортить систему водоснабжения». Случалось, я вечером приходил с учёбы и стоял ещё час у окна на этаже, рядом с мусоропроводом, ждал, пока он меня пустит в квартиру. Потому что он «работает». Мешки и коробки с написанным ставит у двери, в мою комнату, на мою кровать. То есть мне в квартиру не зайти. Разнесёт мешки и коробки, сделает проход, тогда только пускает. Четвёртое запендю - свет. Пришёл я как-то домой, - тьма египетская. Спрашиваю: «Что случилось?», - «Знаешь, я почувствовал какой-то запах в квартире. Кажется, наша проводка стала гореть». В результате он вывернул в квартире все лампочки, а выключатели заклеил скотчем, чтобы случайно не включить. Без света вечером тоже не посидишь, включали настольную лампу. Естественно, сидели в полутьме. Яркий свет только в дневное время можно было увидеть. Пятое запендю - газовая плита на кухне. Конфорки на ней уже старые. Когда надо было их менять, он не поменял. Из всех  работает только одна, самая маленькая. И то в полсилы. Честно говоря, я не представляю, как он всем этим пользуется. В основном питается гречневой и овсяной кашами, консервами и капустой. Холодильник на кухне стоит, но он не работает. Используется, как шкаф. И весь в наклеенных бумажках-памятках. «Закрывая, придерживать дверцу». К кому эти памятки обращены? Всё пространство двух комнат и кухни заставлено старой мебелью-рухлядью и мешками с одеждой от покойной родни и его записями. Дело в том, что он до сих пор много пишет. Слушает радиоприёмник днём и ночью и все свои мысли об услышанном заносит на бумагу. Листы складывает в «картофельные» мешки и тут же забывает, где что лежит.
Ты думаешь, почему я женился на первом курсе? Только для того, чтобы вырваться из этого ада в малогабаритную, но чистую и уютную квартиру жены. Причём, я тогда уже объяснял Кириллу Корнеевичу, что мы достойны того, чтобы не мучиться, от нищеты и всех этих запендю, а жить в комфорте и достатке. Отец надо мной только подсмеивался и вспоминал, как его сначала ограбили коммунисты Горбачёв с Павловым, а потом демократы Ельцин с Черномырдиным. Когда я ему говорил, что каменный дом, о котором он мечтает, совсем не мираж, а реальность, которую надо только захотеть. Он смеялся в голос. Я ему напоминал, что у нас есть в Подмосковье участок в СНТ, заросший бурьяном. Там можно построить каменный дом со всеми коммуникациями. С водой, электричеством и газом. При этом останутся ещё огромные деньги и на однокомнатную квартиру в Москве и на хорошее житьё-бытьё. Как только я его не убеждал. Говорил: «Хорошо. Не хочешь дом, можно разменять наше жильё на две приличные квартиры в Москве. И опять же, ещё останется куча денег». Ведь платит за две комнаты, а живёт в невыносимых условиях, хуже бомжа. Спит на кухне, сидя на сломанном стуле, облокотясь спиной на неработающий холодильник. Или прямо на холодном полу, умножая хронические болезни.
- Может, ты с ним не убедительно говорил? - предположил Бертольдов.
- Убедительно. Он заслушивался меня. Вспоминал молодость, первую любовь. Красавицу Таисию Погонову, молодую жену старого генерала. Размечтался: «Вставлю зубы, обновлю гардеробчик и пойду с красавицей в ресторан. А что? Ведь я ещё ничего, только надо будет седую бороду сбрить, а волосы на голове покрасить». Я обрадовался, что сдвинулась гора с места. Вторю ему: «Конечно! Чего ты себя заживо похоронил. Ведь молодой ещё, тебе ещё наслаждаться жизнью лет десять, а то и двадцать». Увлёкся. Глаза закатил, бормочет: «Да, да». И вдруг в лице переменился, и зло так шепчет: «Ан, нет. Я им дам деньги, блудницам этим. А они потом мне изменять с молодыми кобелями станут. Я сам молодым был, знаю, что говорю. Не смогу пережить второй раз измену! Убью! Не позволю такому случиться!». Я задрожал всем телом, ведь вот, совсем чуть-чуть оставалось дожать, вернуть старика к здравому смыслу. Не теряя надежды, жалобно стал умолять: «В твоём возрасте можно хорошо жить и без Таисий Погоновых. Спокойно, размеренно», - «Точно. Заведу кота, а то и двух. Если буду жить в своём доме, то можно и голубятню устроить на чердаке. Вон, граф Григорий Орлов, на старости лет, когда уже шея его голову не держала, через таз с водой наблюдал за голубями, парящими в небе. В детстве на своей голубятне я сорок минут стоял и смотрел на голубей парящих в небе. И шея не затекала, не болела. С котами и голубями все болезни от меня уйдут». И всё-таки деньги у него неразрывно связаны со слабым полом. От котов и голубей, в рассуждениях вернулся к женщинам. Поведал, размечтавшись, что небезответно влюблён в кассиршу из магазина «Перекрёсток», точную копию Таисии Погоновой. И вдруг снова заорал: «Как попробует вкус больших денег, тоже будет мне изменять! Я их породу знаю!». И на этом замкнулся, разговор о размене квартиры закончился. Я в слёзы. В отчаянии ему говорю: «Давай, тогда хоть мусор в квартире уберём», - «Какой мусор? Где мусор? Это всё нужные вещи! Что же это такое делается? Коммунисты меня ограбили, демократы ограбили. Теперь сын родной пытается с меня последнюю рубашку снять». Его не переубедить. Сидит в своей «помойке», днём и ночью слушает радио. Вся квартира от пола до потолка завалена коробками и мешками. Из дома выходит только в магазин за продуктами, да в Сбербанк, платить за квартиру. Иногда доходит до «Библио-Глобуса», на Мясницкой. Если деньги от пенсии, после покупки продуктов, остаются, он их не копит, уверен, что украдут. Покупает на них какие-нибудь ненужные лекарства, о которых мошенники ему рассказывают по радио. Вот вся его жизнь. Живёт, как отшельник, но только пользы от этого никому. И признаюсь, меня уже не раз посещали мысли о том, что было бы неплохо, если бы отец вдруг взял, да и скоропостижно скончался.
- Ну, это уж ты хватил. У него, что, и мечты никакой нет?
- Мечты у него есть, они сравнимы с мечтами фараона. Но при этом совершенная неспособность пошевелить для этого хотя бы пальцем. Я по злобе, когда он был в «Библио-Глобусе», вынес из квартиры на помойку шесть или семь его мешков, лежавших в коридоре, и мешавших ходить. Так он этого даже не заметил.
- Надо было и все остальные вынести.
- Надо было. Чего теперь говорить. Стережёт квартиру, чтобы не затопить соседей. Всего боится, делать ничего не хочет. И я, признаюсь, прилип навязчивыми мыслями к разделу его квартиры. Ни о чём другом уже и думать не могу. С женой на этой почве поругался. Я от неё скрываю, что у отца настолько плохо с головой. Думает, я сам не желаю квартиру разменивать. Не могу же я ей сообщить всё то, что изложил тебе.
- Почему? - удивился Игорь, - Не любишь? Не веришь в силу её любви?
- Именно потому, что люблю и боюсь потерять. Ведь это ж позор какой, отец, сошедший с ума.
- Да брось ты сцены закатывать. Мы ведь театроведы, а не актёры. Я тебе не верю, здесь что-то другое.
- Боюсь, подумает, что женился на ней из корысти. Только для того, чтобы из сумасшедшего дома убежать. А это только отчасти правда.
- Так и скажи.
- Шутишь?
- Правда всегда лучше недомолвок.
- Ох, не знаешь ты женщин.
- Это слова твоего отца. Ты мне ответь - любишь жену?
- Люблю.
- Доверься ей.
- Попробую.
Утром Денис позвонил жене и помирился с ней.

9.04.2025 год


Распавшийся дуэт

В «хрущёвке» за кухонным столом сидели мужчина и женщина. Мужчина, склонившись над тарелкой, жадно ел борщ, возвращаясь к жизни после похмелья. Женщина смотрела на него с состраданьем. Вспомнила, как в прежние времена любила этого человека и с душевным трепетом призналась себе в том, что до сих пор к нему неравнодушна.
Мужчина, перехватив её взгляд, со слабой надеждой в голосе, поинтересовался:
- Тань, может, начнём всё сначала?
- Нет, Серёжа, - подумав, ответила Татьяна. - Только-только в моей жизни наступил покой, затишье. Вот тебе ещё яичница с беконом. Подкрепись и иди своей дорогой.
- Ты же не любишь мужа, - с вызовом в голосе сказал Сергей.
Татьяне хотелось ему на это сказать: «Ты Милку горбатую тоже не любишь. Да вот ходишь к ней». Но сдержавшись она  спокойно ответила:
- С возрастом понимаешь, что любовь в семейной жизни не самое главное. Чего скрывать, я тебя люблю. Но жить с тобой невозможно. Ты превратился в слабого, никчёмного человека. Ты себя не способен содержать, не то, что семью. Мы уже далеко не дети. Нашему с тобой ребёнку в пятницу исполнилось двадцать лет. А Александр Иванович, он за матерью моей больной, как за своей, ухаживает. Таблетки даёт, кормит, горшки за ней выносит. Он ей и врач, и санитар, и сиделка. Кроме того, он мне опора.
Пять лет я с тобой жила, ребёнка от тебя родила. А как только заговорила о браке, так ты сразу меня бросил. Теперь вот сидишь, старательно подбираешь корочкой чёрного хлеба остатки яичницы. Говоришь, начнём сначала, но про брак опять ни словом не обмолвился.
- Пожалуйста. Я готов. Выходи за меня замуж, - исправился Сергей, при этом тщательно вылизывая тарелку.
- Я этих слов от тебя двадцать лет назад ждала. Всему своё время. Свой шанс, любимый, ты безвозвратно упустил.
- Вот только не надо строить из себя пушкинскую Татьяну. «Другому отдана и буду век ему верна». В другое время живём. Лучше вспомни, как нам с тобой вдвоём было хорошо. Как на праздничных вечерах в нашем КБ мы славно танцевали и пели дуэтом. Нас все называли Рузавина и Таюшев.
- Мне не надо этого вспоминать. Я это прекрасно помню. Только вот что я тебе на это скажу. Было, да прошло.
Оба замолчали.
Татьяна смотрела на обшарпанный, замызганный, кнопочный телефон Сергея, безнадёжно отставшего от жизни. И думала о том, что вот он спит с Милкой, когда-то весёлой жизнерадостной девушкой, спившейся, опустившейся, детей отдавшей в детский дом. Эта Милка отдала детей и душа у неё не болит. К себе водит каждый день опустившихся алкашей-собутыльников. Вот и Сергея тащила за ручку, а тот шёл как бычок, которого ведут за верёвочку. Татьяна видела это своими глазами. Да не это главное. Сил на то, чтобы ежемесячно доставать Сергея из ямы беспробудного пьянства, у неё не было. Внешне он ещё оставался тем же самым Сергеем, но внутренне это был совершенно другой человек. Бутылка водки поработила его полностью. Приходя, всякий раз просит сто рублей, якобы на телефон. Но она-то знает, что эти деньги ни на какой не на телефон, а на бутылку. Знает, но не может ему в ста рублях отказать. Возможно, этим самым ему вредит. Отказала бы, за голову скорее б взялся. Прежние то его друзья-собутыльники все уже в могиле. Да и он, - она это знала, - идёт их дорогой. При слове «лечиться» Сергей впадает в бешенство. Алкоголиком себя не считает, хотя давно уже живёт от запоя до запоя. Её муж, Александр Иванович, снисходительно смотрит на её милосердие по отношению к бывшему сожителю. Она хорошо знала, что в душе он не одобряет ни эти кормления, ни сто рублей на телефон. Но муж хороший, мудрый человек, с ним легко и надёжно. А главное, он живёт настоящим, как и она. А Сергей пребывает в своём вымышленном мире, к реальности не имеющем никакого отношения. То он живописные картины будет рисовать и продавать их на вернисаже. То музыку напишет для современных знаменитых исполнителей. То обещает выиграть в рулетку, якобы есть у него свой проверенный метод. И верующим притворяется. А на самом деле вера в Бога у него фальшивая. Богом для него давно уже стала бутылка. Есть распространённое заблужденье, что женщинам нравятся несчастненькие. Говорят, что они их любят спасать. Научили бы те, кто так думает и говорит, как можно поднять из болота эту пятипудовую, живую гирю. Человек из прошлого. Что тут можно ещё добавить. По старой памяти жалко, но не более того. Даже если и люблю, то менять свою жизнь не стану.
- А ты помнишь «Осеннюю мелодию»? Как мы её с тобой пели, - прервал молчание Сергей и зашептал, - «Слеза, осенняя примета...». Дальше забыл.
- «Росой холодной потекла», - напомнила Татьяна.
- «И журавли уносят лето, раскинув серые крыла», - запел было Сергей, но его голос сорвался. Он сначала кашлял, а потом заплакал.
Татьяна его не успокаивала. А потом сказала:
- Помнишь, как в песне «Обида»? «Обида горькая пришла. Затмила небо голубое. И тонкий провод пережгла, что был меж мною и тобою». На сто рублей и иди своей дорогой, посуду я сама помою.

9.06.2026 год


Расстроили

В тихом омуте черти водятся. Сказано про Таню Орешкину. Была у меня такая невеста. И умница, и хозяйка хорошая, и сама по себе добрейшей души человек. Тихая, кроткая, никогда никому грубого слова не скажет, никогда ни на кого голоса не повысит.
 А услышит грубое слово в свой адрес - смолчит, стерпит, или тихо заплачет. И все. Все! Вот какая она была. Конечно, я хотел на такой жениться. Все меня устраивало в Тане Орешкиной. Не стану скрывать, что мы с ней сошлись, и какое-то время уже жили вместе. Все разговоры были только о предстоящей свадьбе, о свадебном путешествии, о том, кто какой себе подарок на свадьбу хочет получить. Самые наиприятнейшие беседы вели. В самом безоблачном, в самом благодушном,  настроении пребывали.
Омрачало одно. Сволочь и подлец, её начальник. Таня его ненавидела, но вынуждена была терпеть, так как  не истек срок заключенного ею контракта. Я предлагал ей  разорвать контракт и бросить постылую работу. Всей душой, всем сердцем своим она к этому решению склонялась, но до окончания срока, оговоренного в контракте, оставался всего один месяц. Она решила потерпеть. «Месяц май отмаюсь и уйду», - говорила Таня. Я был этому безумно рад. Не ходил, а летал. Был счастлив.
И тут, на девятое мая, я приехал к ней ночевать. Хотел сделать сюрприз. Приехал, а Тани дома нет. Перед этим звонил ей от друзей, сказал, что заночую у них, в их загородном доме. Ну, думаю, празднует с сослуживцами. Ключи от квартиры у меня были. С Таней жили то у нее, то у меня, то порознь. Порознь жили не потому, что ругались, а по работе, по делам.
Я вошел, принял душ, погасил свет и лег в постель. Лежу, жду хозяйку. Ожидаю ее уставшей, замученной. И вдруг входная дверь с грохотом раскрывается, слышится громкий пьяный смех. Я даже не сразу догадался, что это смех Тани. При мне она никогда так громко, так развязно не смеялась. Затем мужской фальшивый гогот, чмоканье, звук влажного страстного поцелуя и, словно в насмешку надо мной, Танины слова:
- А я в тебя с первого взгляда влюбилась, начальничек мой. Как только пришла устраиваться на работу, как только увидела тебя, так сразу же голову и потеряла.
- А я это заметил, - говорил самодовольный мужской голос.
И снова чмоканье, возня. Я от такой наглости, от такого неожиданного признания просто стал хохотать. И хохот был такой сильный, что ему мог бы позавидовать оперный бас,  исполняющий  арию Мефистофеля в опере «Фауст».
Хозяйка и гость сразу притихли, да так и остались стоять в прихожей, не решаясь войти в комнату.
Я включил свет, оделся и, не глядя на них, ушел.
Я современный человек, всё понимаю. Но, всему есть предел. Вела бы  сразу такой образ жизни, я бы к закидонам  относился спокойно. Так заявила же себя совершенно другой. Я на другой хотел жениться. Не на такой. Уже настроился, а тут…Расстроили.
С Таней я расстался.

2000 г.


Рассуждения

- Странная штука жизнь, - говорил мне Ефрем, - дети рождаются и вынуждены жить среди тех, с кем, может быть, и жить не желают. Лично я с самого детства испытывал неловкость оттого, что мне называться следует именем Ефрем, а фамилией – Горюнов. Все это мне казалось неестественным.
Не ощущал я себя ни Ефремом, ни Горюновым. И потом такая ситуация. Тебе говорят. Это твои братья,  дяди и тети. Все люди неприятные, чужие и непонятно, за что они от меня требовали любви. И почему я их, мне неприятных, чужих, должен был любить. «Ближе них у тебя нет никого, - втолковывала мать, - подрастешь, поймешь».
Чего мне подрастать, если я и так вижу, что они мне чужие? Ну, и подрос, все подтвердилось так, как это я еще в раннем детстве понимал. Что к братьям, дядькам, теткам? Я и к родителям любви не имел. Впрочем, родители любви  не требовали.
Лет в пять я серьезно стал задумываться о том, почему мои родители именно эти, а не другие? И мог бы я родиться в другой семье, с другим именем  и фамилией?
В детстве много мыслей, много вопросов. Подрастая, человек ни на один из главнейших вопросов ответов не находит. Он просто перестает их себе и другим задавать. Это называется – поумнел. Называется – пришла мудрость. А ведь все неясно, буквально все. Почему в детстве время летит медленнее, почему больше пространства вокруг тебя?
Мудрец скажет: «Потому, что ты был маленьким, вот тебе и казалось, что все вокруг большое, а время бесконечное». Нет, я не могу принять такой ответ. А ответь мне, что там, за гробом? Откуда мы приходим и куда уходим? Почему миримся с тем, с чем мириться нельзя, и в то же время мирно жить не умеем? Почему живем хуже скотов бессловесных, ненавидя друг друга?
Ну, что я мог ему на все это ответить? Что один дурак может задать столько вопросов, что и сто мудрецов не ответят? Обидится. Я молчал. Я сам на многое не нахожу ответа. И так же, как Ефрем, все еще продолжаю себе и другим задавать вопросы.

2001 год


Реализованный шанс

Молодой продавец разговорился с, задержавшейся у витрины, юной покупательницей. Обнаружив взаимную симпатию, незаметно переходя на «Ты», он спросил:
- Хочешь историю о том, как мой отец стал директором этого магазина?
- А что? Давай, - подумав, ответила покупательница, и представилась, - Меня Таней зовут.
- Очень приятно. Богдан. Понимаешь, отец мой  честный человек. Собственно, только поэтому его директором и назначили.
- За честность и порядочность? – Рассмеялась Таня. – Нет. Такого не бывает.
- Слушай. Это стопроцентная сказка, со счастливым концом. Хозяина магазина зовут Черноусом. Он в семье самый младший. Их, в семье, три брата. Когда его отец умер, оставив огромное состояние, то старшие братья всё забрали себе, с ним не поделились. На  бедность, кинули этот магазин. Он сейчас, как новенький, а лежал в руинах, как после  бомбёжки.
Черноус стал магазин восстанавливать, братья на бирже играть. Ни копейки на ремонт, ни какой поддержки. Он в долги залез, проценты платил огромные, но магазин поднял из руин. А они проигрались в пух и прах. Остались ни с чем. Пошли на поклон к младшему брату. Попросились на должность содиректоров, в его магазине.
Не на улице же их оставлять. Всё же братья родные. Хоть и обошлись с ним по скотски, решил дать им, как говорят в американских фильмах «Ещё один шанс».
В это время учителям в школах зарплату платить перестали. Чтобы как-то кормить семью, решил мой отец устроиться продавцом. Но он сразу предупредил, что врать и воровать не умеет. Братья Черноуса над ним посмеялись и поставили торговать гнилым мясом. 
Подошла старушка, спросила:
- Мясо свежее?
- Нет. Не свежее. С душком, - сказал отец.
- Спасибо, миленький, - похвалила старушка, но мясо покупать не стала. А кошелек, вместе с пенсией,  на прилавке  забыла.
Братья Черноуса кошелек взяли. Отцу сказали, что найдут ее и кошелек отдадут. А тут  старушка сама  возвращается. Спрашивает у отца, не видал ли. Он и показал на братьев.  Пришлось им вернуть находку, но, после этого они на отца окончательно разозлились.
Сказали:
- Что, не мог промолчать, или сказать «не знаю»?
- Я же, устраиваясь на работу, вас предупреждал, что врать и воровать не умею.
- Ну, тогда так. Доторгуешь этот день до конца, и чтобы духу твоего в магазине не было. Нам с тобой не сработаться, вместе не ужиться. Или мы, или ты. Понял?
- Понял.
- Запомнил?
- Запомнил.
- Ну, а если запомнил, то выполняй. Наше слово нерушимо, - смеясь, сказали братья, и пошли в свой кабинет водку пить.
Подошел к отцу другой покупатель, спросил:
- Мясо свежее?
- Нет. Не свежее, - ответил отец.
- А почему свежее не продаете? – Поинтересовался покупатель. – Я же видел, как утром привезли целую машину свежего мяса.
- Братья-директора  велели доторговывать.
- Что значит «доторговывать»?
- Сначала продать тухлое, затем подтухшее, а затем уже свежее. Так что за свежим приходите через три дня.
- Но оно же пропадет, за три дня. Морозильник не рассчитан на хранение такого количества.
- Я не директор. У меня директора братья Черноуса. К ним обращайтесь.
И покупатель к ним обратился. Оказывается, это и был сам Черноус. Братья его уверяли, что продавец лентяй, и что тухлое мясо в России всегда можно продать.
- Ну, так и вставайте на его место. Покажите  мастерство, - сказал Черноус, - а он с сегодняшнего дня будет директором магазина вместо вас.
И тотчас, заручившись согласием родителя, оформил его на должность директора. Сказал, что судьбу братьев отдает на его усмотрение. Как тот скажет, так и будет. Оставит  продавцами - останутся. Прогонит, значит, так тому и быть. И тогда отец передал Черноусу слова его братьев, которые он запомнил: «Или мы, или ты».
Черноус сказал:
- Так тому и быть. Ты теперь директор. Увольняй.
И отец их уволил. Даже грузчиками не оставил.
Им на пользу пошло, бросили пить, на завод вернулись, к забытым станкам. Такая история.
Отец до сих пор директорствует, а я на его месте, торгую свежим мясом. Но, мечтаю учительствовать.
- Всё у тебя получится, - светло улыбаясь, сказала Таня. 

2008 г.


Ретроград

Денис Буханкин повёз захворавшего деда, Артемия Петровича, на обследование в Москву. Ехали в пригородной электричке «Иволга».
- Ну, что, старче, как тебе новый электропоезд? - поинтересовался Денис. - Чувствуешь блеск, красоту и комфорт?
- Прежние электрички мне больше нравились, - поморщившись, капризно ответил Артемий Петрович. - Здесь плюнуть негде. И потом, в старой электричке можно было в тамбуре покурить, помочиться. Если прижмёт, - даже по большой нужде сходить, устроившись между вагонами. А здесь где всё это сделаешь?
- В первом и последнем вагоне благоустроенные туалеты, - с готовностью ответил внук, - не надо гадить, где попало. Мы люди цивилизованные.
- Люди, какими были, такими и остались, - нравоучительно начал Артемий Петрович, - цивилизация их не меняет. А твои туалеты в первом и последнем вагонах, по нашей извечной традиции, небось, закрыты на ремонт. Или к ним выстроилась длинная очередь.
- На ремонт не закрыты, и очередь к ним не стоит, - упорствовал Денис. - Если хочешь, прогуляемся, проверим.
- Не хочу прогуливаться. Дело даже не в этом. Я же не слепой, - вижу, какими темпами всё развивается. Но всё это зло для человека. Ты про блеск и красоту заговорил, так я тебе так скажу. Человеку комфортно жить в мире, где качество жизни отстаёт от его представления о том, как оно должно быть. А если действительность опережает его самые смелые фантазии, то это уже не удобства, не уют, не благополучие, а неприятность, беспокойство и лишение покоя. Человек начинает себя чувствовать лишним в этом светящемся, блестящем пространстве. Не ощущает себя хозяином. Только лишь приложением к этим мягким диванам, к этому телевизору с бесконечной рекламой. Так-то вот, милый мой. А ты мне про красоту и блеск толкуешь.
На это Денису нечего было ответить, он отвернулся от деда и стал смотреть на мелькающий за окном пейзаж.

12.08.2026 год


Родственные души

Евгений Иванович Батраков, мужчина сорока восьми лет, вдовец, пришёл свататься к одинокой соседке, Людмиле Полуэктовне Пряхиной, примерно такого же возраста.
Она принялась его расспрашивать:
- Есть ли у вас, Евгений Иванович, дурные привычки?
- Привычки? Дурные? Да в общем-то, у меня их нет. Люблю по выходным выпить бутылочку-другую беленькой и поспорить от души с воображаемыми оппонентами. Не знаю, дурная ли это привычка или нет?
- Я думаю, хорошая. Молчунов не переношу. А беленькую я и сама уважаю. Поверите ли, нет, перепила нашего знаменитого пропойцу и алкоголика Сабанеева. За сутки выпростали шесть бутылок водки.
- Да что вы говорите. А по вам не скажешь.
- А чего зря болтать. Сойдёмся, сядем за стол и я себя покажу. Водка сейчас дешёвая, можно пить вместо воды.
- Это - да. У нас все, кто сильно закладывал, уже напились вдоволь и улеглись.
- Куда?
- Не куда, а где. Все уже лежат на погосте. Вы, когда так пьёте, вам здоровье позволяет?
- Бог здоровьем не обидел. Да и не каждый же день я так пью. Я, как и вы, норму знаю. Двух бутылок на вечер мне вполне хватает. Вот вы с воображаемыми оппонентами спорили, теперь будете спорить со мной.
- Значит, вы согласны выйти за меня замуж?
- Конечно - да, драгоценный мой жених.


Ругатель

Приехал я смотреть жилплощадь, комнату в квартире, которую хотел взять внаем. На пороге встретил хозяин и прежде показа комнаты, стал знакомить со своим семейством:
- Рекомендую, главный свинарь, мой тестюшка.
- На свиноферме работаете? – Робко поинтересовался я.
- Да нет, - ответил за тестя зять. – Я его так величаю за то, что мусорит, где ни попадя. Ну, натуральный свинарь, другого слова не подберешь. А это Клавдия Васильевна, чистюля. Эта наоборот, свихнулась на чистоте, попробуй у нее нож не на свое место положи, или тюбик зубной пасты не закрути, все мозги закрутит, с белого света сживет.
Это жена моя, первая ленивица города, такую еще поискать. Будет умирать с голоду, но не встанет, куска хлеба себе не отрежет. Дочь наша – «пустое место», с ней можно год  в одной квартире прожить, да так и не заметить ее присутствия. Сынулька – «полное ничтожество». Ничего не хочет, ничего ему не надо, только б книги читать. Уткнется носом и читает, и днем и ночью. Сколько электричества сжег, одному Богу известно.
- Понятно, - робко сказал я. – Ну, а вас как звать? Вы же  не представились.
- Ругатель! - В один голос сказало семейство и прибавило. - Ругатель всего и вся.
Взять комнату внаём, после такой рекомендации,  я не решился. 

2001 г.


Рукодельница

Ольга Изюмова была из Новомосковска. Как-то шли мы, прогуливаясь по праздничной Москве, и заметили  на асфальте  детские рисунки.
- Смотри, какие разноцветные шары дети нарисовали. - Сказал я. - Все с умом, с расстановкой, по-взрослому.
- Да. Красиво, - с грустью в голосе сказала Оля. - Когда есть в наличии радужные мелки, с ними немудрено праздник нарисовать. А у нас на шахте был только черный уголь. Им и печки топили, им и картины рисовали. Черными были  рисованные люди,   рисованные шарики. И сами праздники  были черные, как уголь.
- Не беда, - попытался я как-то приободрить ее, - хуже от этого ты  не стала. У нас, в моем детстве, тоже не  было разноцветных мелков. Да, и белый-то был не у всех. Девчонки нарисуют квадратики, чтобы в классики играть и тут же спрячут мелок в карман. Так, что битым кирпичом рисовали. Не здорово, зато фантазия работала. Что-то постоянно придумывали, мечтали. У современных  детей все есть. Им нечего хотеть, не о чем мечтать. Так, что не себя, а их жалеть нужно. Черный уголек заставил тебя думать, человеком  сделал. Рукодельницей.
- Да, - согласилась  Ольга, раскрасневшись от моей похвалы.
Оля и в самом деле была рукодельница. Сама себе шила. Вышивала и гладью, и крестиком, и по-всякому. Куклы делала своими руками, мастерила игрушечных зверей. Только дома у нее их было  больше сотни, больших и маленьких. И цыплята, и котята, и мышата, и такие, что названия не подберешь. Меня всего обшила, обвязала.
И все бы хорошо, но была у нее одна незаживающая рана, - ее брак. Счастья, в котором не познала. Единственная попытка создать семью с треском провалилась. После чего о замужестве  и слышать не хотела. Боялась повторения пройденного.
Бывший  муж, на протяжении всей их совместной жизни, упрекал Олю за то, что взял ее «не честной», то есть не девственницей. Каждую минуту, по поводу и без повода, повторял: «Тебе не привыкать». Я Олю успокаивал, говорил, что муж ее плохо был воспитан и будь я на его месте, никогда бы подобного себе не позволил.
Муж был страшным человеком. А страшные люди страшно ревнивы. Временами его ревность проявлялась в самых безумных поступках. Например, однажды Оля проснулась и увидела, что прямо на нее летит кресло. Не стул, не табуретка, а целое кресло. Она еле успела закрыться руками.
А однажды муж, также из-за необоснованных подозрений и безумной ревности, самым настоящим образом топил ее в реке. Всю свою жизнь она в одно мгновение увидела так, как это должно быть, только перед смертью бывает. После этого ее два часа тошнило и рвало тиной, илом и водорослями. Ее отец, как узнал об этом, не разобравшись, не спросив дочь родную о том, виновата она или нет (только на одно ума и хватило), сказал: «Правильно делаешь, дочка, изменяй ему».
Последней каплей стал Новый год, когда она у больного отца заночевала. Муж знал, что тесть при смерти, но решил, что это очень удобная уловка и снова приревновал. Он избил Ольгу так сильно, что все ее лицо превратилось в один сплошной синяк. Оля заявила в милицию, его взяли, подержали два дня в отделении и отпустили. И только тогда  подала на развод. А, так все терпела.
Немудрено, что после такой жизни в законном браке она ни с кем не торопилась регистрироваться. А я, наоборот, очень хотел узаконить наши отношения. Только по этой причине мы и расстались. На память подарила мне Ольга Изюмова куклу, в которой я без труда смог опознать самого себя. Так и сидит теперь «двойник» у меня на диване, стережет квартиру, когда никого нет дома. Ольгу Изюмову всегда вспоминаю, как самую добрую, самую кроткую, самую прелестную женщину.

2001 г.


Русалка

Это история о том, как я не женился, хотя и любил.
Русалка Ивановна Аникеева – таким было полное имя моей возлюбленной.
Познакомился я с Русочкой на дне рождения  двоюродного брата. Он пригласил к себе весь курс, были даже педагоги. Я задержался, пришел с опозданием. Веселье было  в полном разгаре, но из-за стола ещё никто не вставал, до танцев дело  не дошло.
- Даже и не знаю, как тебя представить, - сказал брат, подводя меня к «пьяному» столу.
- Представь таким, какой есть, - сказал я и пошутил, - человеком с отталкивающими  и отрицательными свойствами.
- В толковом словаре, - сказала Русочка, приятным грудным голосом, - под такое определение подходит слово «ублюдок». Во втором значении.
- У блюда и посадите, - продолжал я свою игру. – Скромность. Врожденная скромность  не позволила  сразу отрекомендоваться  этим именем.
Меня посадили рядом с ней. У нее была толстенная русая коса,  розовые щеки с ямочками  и синие бездонные глаза, в которых резвились бесенята.
Сразу  после нашего знакомства она сказала мне:
- Зови меня  Русочкой. Русью зови.
Красивая, пышущая здоровьем, сразу же мелькнула мысль, что если доведется спать с ней в одной постели, то буду представлять, что сплю с самой Россией, с прообразом Ее. Аж, дух тогда перехватило.
Склонившийся надо мной брат спрашивал:
- Шашлычка поедим?
- Из убоинки? – Продолжал я, по инерции,  шутить.
- Из мяса убитого скота, - подыграл он мне.
- Какая прелесть. Не откажусь.
Брат ушел, а на другом конце стола затянули: «Ой, мороз, мороз».
- Моя любимая песня, - сказала Русочка, - она была  первой в моем песеннике.
- У вас есть песенник?
- Был. Хороший, красивый, еще со школьных времен. Я его украшала, разрисовывала.
- А посмотреть песенник можно будет?
- К сожалению, нельзя. Его папаня отдал кому-то за бутылку водки.
- Папаня – алкоголик?
- Он фантазер. Как выпьет, все мечтает: «Куплю ружье, пойду в лес, убью медведя, сниму шкуру, сошью шубу. В шубе женюсь на богатой. На ее деньги куплю тройку вороных, красивые сапоги и гармонь двухрядку. Заживу широко, на всю Ивановскую».
- Не обижайтесь, - говорю, - не унывайте.
- Нет, что Вы. Обижаются и унывают люди слабые, ипохондрики. По-русски говоря - нытики. Я не из таких.
- Вы с моим братом в университете учитесь?
- Да. Мы  на одном курсе.
- И чему вас учат?
- Медведя к столбу привязывать.
- Это еще к чему? Что за наука?
- Вы, сами шутить любите, но шуток не понимаете.
Вечером, наевшись, напившись и натанцевавшись, пошли купаться на Москву-реку, где я чуть было не утонул. Нахлебался воды речной, пресной. Спасла меня Русалка. Оказывается, русалки не только топят, но и спасают.
Русочкин отец, Иван Силантьевич, оказался не только фантазером и мечтателем, но и крупным руководителем. Он, как это и присуще людям, занимающим высокий пост, не стал рассусоливать, взял сразу быка за рога. Под «быком» себя разумею.
Он  сказал:
- Чего ты кочевряжишься? Другой такой в мире не найдешь. Женись. Получите отдельную квартиру. А тебе лично я подарю последнюю модель «Жигулей».
Я покраснел и, не подумав, ответил:
- Я люблю ее. Я очень ее люблю. Мне не нужны «Жигули». Купите «Волгу», тогда женюсь.
Он посмотрел на меня с интересом, усмехнулся и согласился.
Тут уж и я, хорошенько подумал, извинился и отказался. Отказался от слов и от Русалочки.
Молод  был, хотелось все же самому как-то на ноги встать. Самому, заработать на машину. Чтобы все было честно, без торга. Тем более, что я ее любил. А если проще, Русалочка торопилась замуж, а я тогда жениться не спешил. Разные были устремления, жизненные установки. Так бывает. Люди любят друг друга, а жизненные установки  не совпадают. И приходится им расставаться.
И мы с Русалочкой расстались.

2001 г.


Русские интеллигенты

Студентов литературного института временно поселили в рабочее общежитие. Разместившись на общественной кухне, они ночью продолжали спор, начавшийся ещё днём.
- Какой у тебя любимый поэт? - спросил Рубен Мовсесян у Якова Шнобеля.
- Мандельштам.
- А любимый писатель?
- Братья Стругацкие.
- Вот сразу твою гнилую сущность видно, - вспылил Рубен. - Знаешь же, что лучший поэт Александр Сергеевич Пушкин.
- Так ты не спросил, кто лучший. Ты спросил, кто любимый. Я Мандельштама и назвал. Я не хуже тебя знаю, что первый наш поэт Александр Сергеевич Пушкин, второй Михаил Юрьевич Лермонтов, а третье место вакантно. Я же, как и ты, образованный, русский интеллигент.
- Но Стругацкие - это же не писатели, а халтурщики и конъюнктурщики от литературы.
- Если даже и так. И что? Может, мне нравится, как они литературно халтурят и конъюнктурят. Знаю, что литературный трон делят: Гоголь, Достоевский, Толстой и Чехов. Но они, как орлы, парят высоко над облаками. А эти, свои, рядом.
- Для тебя главное, что свои. Какой же ты, после этого, Яша, всё-таки жук навозный.
- Рубен, я же не тыкаю тебя носом в твоё армянство. Не делаю тебе замечаний, когда через слово ты мне про Давида Сасунского, да про Эчмиадзин рассказываешь.
- Эй, вы, русские интеллигенты! - злобно крикнул из коридора возвращавшийся в свою комнату из туалета, шофёр Мокеев. - Вы когда нормальным людям дадите спать?
- Дадим-дадим, - криком на крик ответил ему Мовсесян. - Иди, Ваня, с нами водки выпей.
- Да мне с утра в рейс, - заходя на кухню и меняя тон на подобострастный, пожаловался водитель.
- До утра ещё пять часов, всё из тебя выветрится, - стал уговаривать его Шнобель.
- Тогда только чисто символически, - поддался уговорам шофёр.
- Сразу целый стакан, что ли? - держа бутылку в руке, уточнил Рубен.
- Два раза по половине будет достаточно, - уже совершенно другим, ласковым голосом объяснил Мокеев.

19.05.2026 год


Рыбак рыбака

Глава районной управы, Георгий Тихонович Шпунтиков, застал свою восемнадцатилетнюю дочь на лестничной площадке в объятиях молодого человека.
Накричав на юношу и обругав его последними словами, багровый от гнева, он прямо на лестнице устроил дочери допрос.
- Кем твой приятель работает? - не помня себя, кричал Шпунтиков.
- Он трудится в цирке, - отвечала девушка, еле сдерживая слезы.
- Я спрашиваю, кем? Там есть должность директора, бухгалтера, артиста клоунады, дрессировщика экзотических животных. Есть люди, которые навоз за зверями убирают. Это тоже работа. Так кем же он там трудится?
- Билетёром. Точнее, на контроле стоит. Билеты разрывает пополам, чтобы недобросовестные зрители два раза одним билетом не воспользовались, - отрапортовала дочь.
- Что ж, ответственная работа, - облегченно вздохнув и умерив пыл, пробурчал глава районной управы. - Так бы и сказала, что трудится ответственным работником. Такой жених нам подходит. Приглашай  на ужин.

09.01.2009 год


Рыбачка

У Леонида Утесова, в популярной песне о Косте-моряке была рыбачка Соня. А у меня, в моей жизни, далекой от песни, была знакомая – рыбачка Катя. Катерина Судакова. Баркасами, как это делала в песне Соня, она управлять не умела, а вот на удочку и спиннинг рыбку ловила с большим искусством. И то сказать, постоянная практика с семи лет, когда отец впервые взял ее с собой на речку и дал в руки удочку.  Пятнадцать лет непрерывного рыбачьего стажа.
Так и подмывает соврать, сказать, что и познакомились на рыбалке, но – нет, лгать не стану. Познакомились мы с ней в магазине. Катя там работала продавцом, а я в  магазин пришел за покупками. И разговорились.
- Дайте хлеба черного буханочку,  - сказал я, не глядя на Катю, глазами бегая по полкам с мыслью о том, чего бы еще купить. Это, видимо, ее сильнее всего и задело, то есть, что я на нее никакого внимания не обращал.
- Дать не дам, - зло ответила она, - могу продать.
- Ну… Так… Это и имелось ввиду, - стал оправдываться я, - неужели не понятно?
- Нет. Представьте, - нет. Я поняла вас так, что корочку хлебушка за Христа ради просите. Тот, кто хочет купить, говорит: «Продайте».
- Интересная вы девушка.
- Девушку Екатериной Судаковой зовут. Можно просто – Катя.
- Да, Катя. С вашим языком и темпераментом  здесь долго не задержитесь.
- А я и не намерена  держаться за  работу. Пусть работа держится за меня.
- Вы холостая? - Сам, не зная, зачем, поинтересовался я.
- Холостыми бывают патроны, а девушки незамужними. Если вас это интересует,  я не замужем, - ответила Катя и, тут же предложила  поехать с ней  на рыбалку.
Ее предложение было настолько неожиданным, казалось таким неправдоподобным, что я  согласился. И, надо сказать, не пожалел. Смущало одно обстоятельство. Мужчины, как правило, тянут женщин с собой на хоккей, на футбол, на рыбалку, а в нашем случае инициатором подобных походов была она. И это не было притворством, желанием угодить, это был ее образ жизни.
Мне  только наказы давала, что из съестного купить, чем запастись. До сих пор список «продуктовой корзины рыбака» помню наизусть. Проверяйте: два окорочка, буханка черного хлеба, соль, пшено – одна пачка (для ухи), чай – одна пачка, вермишель мелкая – одна упаковка, две банки тушенки, зелень, лук, чеснок, килограмм картошки (тоже для ухи), специи, помидоры, огурцы, полкило сухофруктов, килограмм сахарного песка и четыре бутылки водки.
Помню, в первый раз, когда услышал о таком количестве водки, забеспокоился, стал  роптать.
- Не много ли? – Говорю. - Не станут нас после четырех бутылок потом с собаками искать?
- Не много, - спокойно, со знанием дела, ответила Катя, - на три дня не много. Мы же в пятницу едем и только вечером в воскресенье вернемся.
И как в воду глядела - водки нам не хватило. У костра, на свежем воздухе, под уху, под песни (Катя сочиняла удивительные стихи и, аккомпанируя себе на гитаре, их пела для меня), выпили за два дня и не заметили.
В другой раз взяли пять бутылок и ни одной не выпили, не до этого было, провалялись все три дня в палатке. И, такое бывало. Назад водку не повезли, закопали в укромном месте, через неделю предполагая туда вернуться. До сих пор, наверное, там лежат. На то место больше не ездили. Зато поездили по другим, мыслимым и немыслимым рыбачьим местам. После чего у меня появилось подозрение, что Катя  родная сестра Карлсона, тоже имеет в себе вделанный моторчик. С той лишь разницей, что у сказочного обжоры и любителя варенья он располагался на спине выше пояса, а у Кати, чуточку ниже.
Ну, не сиделось ей на месте, слишком была беспокойная. Как я ее ни успокаивал, так до конца успокоить и не смог. Из медицинского института выгнали, из магазина, как я и предрекал, тоже попросили по-хорошему. Как ни позвонишь, или на рыбалке (одна ездила, я  часто  ездить не мог), или на футболе-хоккее, в зависимости от сезона (тоже мне увлечение для девушки), или взяла велосипед и «десятку» с подругами накручивает.
«Десять километров раз в неделю - это святое», - такие слышал я от Кати слова. Как-то, узнав про очередную велосипедную прогулку, я не выдержал и закричал в телефонную трубку:
- Ты скоро превратишься в павиана. У тебя от этого велосипеда скоро зад сделается огненно-красным, как у этой обезьяны.
Не обиделась, только рассмеялась, любила меня.
И все же страсть к рыбалке у нее была на первом месте. Была в  крови. Ничего подобного, женщину-рыбака имею в виду, ни до, ни после Катерины я не встречал. Из-за этой чертовой рыбалки мы с ней, в сущности, и расстались.
Говорю, учись, готовься к пересдаче экзаменов, какой там, «червяков копать надо». Ну, думаю, и копайся и ищи в земле своих червяков. Того и гляди, скоро сама червяком станешь. Склюет  какой-нибудь вороненок всю без остатка, вместе с  моторчиком.
Прошу понять. Для меня рыбалка хороша исключительно как отдых, и то, в  дозированных,  ограниченных количествах. А, для нее рыбалка - это не отдых, не страсть и даже не любовь, а  сама жизнь. «Если мой котенок рыбу не ловит, значит, мой котенок  не живет», - говорил о Катерине ее отец и был прав.
Каких только чудес не бывает на белом свете. Для меня Катя Судакова - восьмое чудо света. И пусть у нее ловится рыбка большая и маленькая, пусть поплавок уходит под воду и колокольчик на «донке» звенит без умолку. А мы, чтобы ей не мешать, пойдем  своей дорогой. Не хочу. Нет никакого желания,  на Катю-рыбака смотреть даже издалека.

2001 г.


С бодуна

Преподаватель биологии Феликс Станиславович Салопов вёл урок природоведения для учеников пятого класса. Учителю нездоровилось, хотелось похмелиться, но до обеда этого сделать было нельзя. Приходилось терпеть. Пересохшими губами он монотонно говорил:
- Тема сегодняшнего урока «Жизнь на Земле». Учёные полагают, что первые живые организмы появились на Земле более трёх с половиной миллиардов лет назад. Жизнь зародилась в океане и, проведя в нём некоторое время, выбралась наружу, - Салопов растёр грудь в области сердца и совсем другим голосом заявил. - Ну, не могу я вам эти бредни преподавать. Вас и без меня в школе идиотами сделают. «Жизнь зародилась в океане». А каким образом она там могла зародиться? Откуда вообще взялась живая клетка в мёртвой вселенной? На эти вопросы учебники вам не ответят.
- А по-вашему, откуда? - спросил хулиган Иванов.
- Господь Бог сотворил.
- А наш директор, Пузатых Роберт Васильевич, другого мнения.
- Ваш Роберт Васильевич - холуй американского империализма. А у тебя у самого, Иванов, есть мнение? Сам-то ты как считаешь.
- Хэ Зэ, - глумливо улыбаясь, ответил ученик.
- У вас на все мои вопросы один ответ, - Хэ Зэ. Хэ может и знает, но жить-то вам. А с таким отношением к жизни, поверьте уж мне на слово, или совсем скоро ваша жизнь закончится, или вы столкнётесь с такими проблемами, которые будете расхлёбывать долгие годы. Вас сейчас растят, как скотину на убой, кормят, холят. Поросёнок или бычок, тоже, наверное думают, что самые любимые в семье. А под Рождество вместо корыта с вкусными помоями - острый, холодный штык в самое сердце. Посмотрите на себя в зеркало, на кого вы похожи. Взгляните на себя со стороны. Задайте себе вопрос, кем вы собираетесь стать после школы?
- После школы я мечтаю стать вором в законе, - серьёзно сказал Иванов.
Учитель впал в ступор. Как бы ища поддержки, он посмотрел на ученицу с синими волосами по имени Мальвина, сидящую на первой парте. Она расценила его взгляд, как вопрос, встала и так же искренно ответила:
- А я проституткой.
Салопов от такой непосредственности пришёл в восторг, он даже на какое-то мгновенье перестал думать о том, чтобы похмелиться.
- Правильно, дети, - возвысил он голос. - В стране, где нет идеологии это самые престижные, а точнее, единственно возможные профессии. Полностью с вами согласен. И перестаньте материться, перемена закончилась.
- Я уже знаю, как правильно входить в камеру, - не разобрав сарказма в словах педагога, хвастался Иванов. - Какие слова можно, а какие нельзя говорить. В тюрьме нельзя говорить «здрасьте», нужно говорить «добрый». Или «вечер в хату», или «утро в хату». Нельзя говорить «спасибо». Нужно говорить «благодарю» или «душевно».
- Молодец. Вижу, большую мудрость ты приобрёл. Повторяю - молодцы, искренние люди. Если у страны задача воспитать потребителя, то в конечном счёте все, хотят того или нет, станут ворами и проститутками. Кто в прямом, кто в переносном смысле. Не смейтесь, это проверенный факт. Когда растишь потребителя, из него всегда получается или вор или проститутка. К тому же ни воры, ни проститутки налогов не платят - вам, как законченным потребителям, это дополнительный стимул или бонус.
- Я, как выучусь, - заговорила Мальвина, - хочу уехать в другую страну. Потому что у нас нет свободы.
- Какой же вам свободы ещё надо! - возмутился Феликс Станиславович. - Тебя вот родители назвали Мальвиной. Красишь волосы в синий цвет и никто на это не обращает внимание. Проколола себе уши, ноздри, язык, не говоря уже про пупок. Изуродовала всё своё тело татуировками. Вон, твои сверстницы, написали родителям прощальное письмо и, взявшись за руки, спрыгнули с крыши двенадцатиэтажки. Куда уж дальше-то? Сама слышала, Иванов хочет вором стать, ты проституткой. Свободно это декларируете. В моё время только за одно это вы бы уже на учёте у психиатра состояли. А заодно и на контроле в детской комнате милиции. В колонию для несовершеннолетних отправили бы вас. Да и учитель бы вам уши надрал, родителей в школу вызвал. А тут, пожалуйста, выбирай любую профессию, любой образ жизни. У вас сейчас столько свободы, что не унести, а точнее не вынести. Она вас раздавит. Вы и сейчас уже прокололи себе всё, что только можно. Стали синими от татуировок. Какая вам ещё нужна свобода? Поверьте немолодому уже человеку. Запомните. Все эти мысли про свободу, которой якобы вам не хватает, внушают вам наши враги.
- Когда настанет час бить врагов? - так же серьёзно поинтересовался Иванов.
- Я скажу когда, - переводя дыхание, ответил Салопов.
Тут в класс заглянул директор школы.
- Феликс Станиславович, можно вас на минутку, - вежливо попросил он.
Молча дошли до директорского кабинета. Роберт Васильевич закрыл дверь на ключ и повернулся к учителю. Только тут тот заметил, что директор в ярости.
- Что вы несёте! - закричал Пузатых. - В какие сферы вторгаетесь! Вы не политик, даже не политолог, вы всего-навсего биолог, биологией и занимайтесь! Ну, голубчик, Феликс Станиславович, какие аргументы мне найти, чтобы вас убедить. Вон, даже современные коммунисты на всё это наплевали. Успокоились, приспособились к новой жизни. Преспокойно торгуют себе клубникой, разводят пчёл на пасеке, стреляют лосих в заповеднике, устраивают детей и внуков на тёплые места. Обогащаются. Об экспроприации незаконно приобретенных заводов, газет, пароходов своим соратникам говорить запретили. Крикунов на эту тему они же и затыкают. Даже коммунисты со своей большевистской нетерпимостью к чужому мнению поняли, что жизнь сама со временем всё расставит на свои места. Кого-то поставит, кого-то повесит. Простите за каламбур. Как правильно заметил не самый плохой поэт Маяковский: «одиночка - вздор, одиночка - ноль». Куда вы лезете? Вас жизнь переломит, как каток спичку. И добро бы вы были закоренелым коммунистом, но вы же верующий человек.
- Я ещё и гражданин.
- Вас чему Христос учил? В чужом глазу щепку не искать. Не лезьте в политику, занимайтесь собой. Работайте исключительно над своим духовным совершенством. Не нам с вами мир переделывать.
- Не кричите на меня, Роберт Васильевич, у меня от вашего крика голова болит.
Пузатых осмотрел Салопова с головы до ног и более сдержанно продолжил:
- Посмотрите на себя, вы неопрятно одеты. На щеках трёхдневная разбойничья щетина. Под глазами тени, под ногтями «траур». Извините за откровенность, от вас плохо пахнет. Если вы не возьмётесь за ум, нам придётся с вами расстаться. Ну, что вы, право. Нате-ка, лучше выпейте.
Директор достал из шкафчика бутылку французского коньяка и налил учителю полстакана. Тот выпил напиток чайного цвета, прослезился и сказал:
- Простите, ради бога, бес попутал. Больше такое не повторится.
Пузатых примирительно обнял Салопова, а про себя подумал: «Как мало вам, современным карбонариям, надо».

22.03.2026 год


С носом

Диана работала в зоомагазине. Я часто заходил в этот магазин, покупал рыбкам корм, заговаривал с продавщицами. То есть и с Дианой долгое время отношения были сугубо деловые: «Заплатите в кассу, и я вам взвешу мотыля». Она продавец, я покупатель, «здравствуйте, до свидания». И все.
А затем я встретил ее в нашем парке, на празднике, во время народных гуляний. Диана шла с подругой. Наряженная в модное пальто, в газовой косынке на шее, в сапожках на высоких каблуках, совсем другое дело. Я ее увидел не просто в солнечном свете, я ее увидел в «другом свете» и, наконец, рассмотрел. Оказывается, и ей ничто человеческое было не чуждо. Ей так же, как всем, хотелось нравиться, влюбляться и жить  полнокровно. А то, что временно  она торговала червяками, так это было не призвание, а наказание для нее. Ее каторга.
Разговорились, и познакомились вторично. Уже не как покупатель с продавцом, а как молодой человек с милой девушкой. Её подруга, умница, под вымышленным предлогом нас покинула. А мы, купив и надев поролоновые клоунские носы на резинках, гуляли, смотрели представления, общались. Потихоньку притирались душами, если можно так выразиться. И притерлись. Стали вскоре тереться телами.
Я стал заходить  в зоомагазин,  каждый день.
Не только продавцы, но и звери, томящиеся в клетках, стали мне, как родные. Особенно понравился мне молодой попугай какаду, белый с желтым хохолком. По имени Федя. Но, он дорого стоил. Всякий раз, заметив меня у своей клетки, он жалобно кричал: «Забери меня отсюда». Не человеческими словами  просил, говорил  по-своему, по-птичьи, но я его понимал. Понимал, но ничем помочь не мог. В конце концов нашелся какой-то богатый «пират», купил его в свою личную собственность, хватило «пиастров»  разбойнику.
Так получилось, что вскоре забрали из магазина и Диану. Возможно, тот же  «пират», который купил попугая. Он устроил ее к себе секретарем, а потом и женился на ней. Я остался с носом. С поролоновым носом, который с Дианой купили в парке, под шум и веселье народных гуляний.

2002 г.


С юбилеем

В понедельник позвонил брат, поинтересовался, как я провёл выходные. По весёлому голосу и приподнятому настроению, я догадался, что ему не терпится поделиться историей, в которую он попал.
- Буднично провёл, - свернул я прелюдию, - выкладывай своё приключение.
- Помнишь Нину Спотыкач, с которой я познакомился в кафе на Сретенке? - бойко начал брат. - Волосы светлые, пушистые, в голубом комбинезоне была.
- Хорошо помню. Но ты уж с ней полгода, как не общаешься.
- Вот. А тут вспомнил о ней, позвонил. Говорю: «Приезжай на растление». - «Не могу». Спрашиваю: «В чём дело? Критические дни, или голову не успела помыть?». - «Другое». Уточняю: «Другой?». Отвечает: «Нет никакого другого. Долго объяснять». Надоело мне с неё в кошки-мышки играть. Я вздохнул и выпалил: «Нин, мы с тобой уже сто лет не виделись. Так недолго и потерять друг друга». Помолчала в трубку, подумала, говорит: «Ну, хорошо. Приезжай ко мне вечерком, попозже». Продиктовала адрес, объяснила как добраться. Оказывается, живёт она в Подмосковье. Надо ехать на электричке, а от станции рукой подать. Что поделаешь, сам напросился. Поехал. Живёт она в блочном доме, на первом этаже, в однокомнатной квартире. Расположение окон низкое. И кто только так строил, руки бы обломать этим строителям. Зла на них не хватает.
- Чего ты на строителей так взъелся?
- Да, понимаешь, лежим мы с ней в постели, а в окне торчат две головы. Спрашиваю: «Нин, не к тебе женихи пришли?». - «Нет. Это они с электрички домой бегут. Остановились помочиться. Люди протоптали тропинку прямо под моим окном. С электрички бегут домой, удобно срезать уголок. Поэтому не всегда я радуюсь тому, что тропинки асфальтируют. У меня под окном была незасыхающая лужа даже самым засушливым летом. Так заботливые люди подсыпали гравия, постелили асфальт и теперь все спокойненько мочатся. Поэтому даже летом окно не открываю. Раньше я ругалась с ссыкунами, а теперь спокойно к этому отношусь. Видишь, новая голова появилась. Вертится по сторонам». - «Повесь табличку: ;туалет платный;. Может, отпугнёт?», - «Напротив. Тогда даже добропорядочные люди под моим окном облегчаться станут».
- Ты эту историю хотел рассказать?
- Нет. Это предыстория, слушай историю. Когда в последний раз встречался с Нинкой, она была весёлая, бойкая, жизнерадостная. А тут приехал, какая-то смурная. Залегли в постель, стали играть в шпионов. Я её допрашиваю: «Признавайся, кто вербовал, кто засылал, в каком месте переходила границу?». А пытками моими были поцелуи. Поцеловал в плечо, Нинка, как заорёт. Спрашиваю: «Ты чего?». Говорит: «Включи свет».
Свет включил, посмотрел. А всё тело у неё в синяках и кровоподтёках. Меня в холодный пот бросило. Стал грешить на её алкоголика брата. И тут она рассказала целую историю.
Оказывается, Нинка специалист по социальной работе и трудится в соцзащите. А им в дополнение к основной деятельности вменяется в обязанность, в составе небольшой делегации, состоящей из представителя администрации города и ветеранской организации вручать подарки людям, достигшим мафусаиловского возраста. То есть тем, кому исполнилось девяносто пять и сто лет. Забыл, какие подарки вручают они старикам, а старухам по прейскуранту Подмосковья полагается шерстяной платок и маленький металлический поднос. Кто утвердил этот перечень подарков, я не знаю. Знаю, что у нас чиновники ещё и не до такого могут додуматься. Речь не об этом. Так вот Нинка, вместо того, чтобы ублажать меня ласками, всю ночь сокрушалась:
- Ведь я у её дочери пять раз по телефону спросила: «Вменяемая ли старуха, не сумасшедшая?». Уверяла: «В своём уме». А оказывается, внучок бабку до нашего прихода накачал надеждами. Сказал, что бывал в соцзащите и видел там горы кленовых, прочных костылей и ряды новеньких микроволновок. Мы, не ведая о старухиных мечтах, снимаем поздравление для отчёта на видео. Я говорю: «Вот вам грамота от президента. Вот вам грамота от губернатора. Вот замечательные подарки, платок и гжель». А старуха спрашивает: «Где микроволновка, где костыли кленовые? Поднос засунь себе в ж.. А платком можешь подтереться». И как понесла на меня, по матушке. А в руках у неё палка увесистая и силища, как у молодой. Не успели опомниться, как бабка принялась этой палкой охаживать всех нас наотмашь. А Серёга-шофёр, вместо того, чтобы нас защищать, всё это безобразие на мой айфон снимает. Оправдывался потом: «А как же? Для отчёта же нужно». Совсем идиот, что ли? Кому такой отчёт нужен. Вот смотри, и на плече и на боках, какие огромные синяки. В такую жару теперь придётся в закрытой одежде ходить. Мне это надо? Но главная проблема, - как нам отчитываться. Придётся подставную старуху наряжать и ещё раз снимать поздравление.
Такая вот история, брат. Подводные камни работы чиновницы среднего звена.

24.07.2026 год


Саломея

1

С Саломеей я познакомился благодаря Яше Перцелю. Он попросил занести своей знакомой книгу «Архип Куинджи, репродукции с комментариями специалистов». Сокурсник мой куда-то торопился или просто делал вид, что торопится, он умолял меня ему не отказать. Я только потом узнал, что с этим возвратом книги все было гораздо сложнее или проще, с какой стороны смотреть.
Яша взял книгу на один день и не возвращал ее полгода. Затем стал приходить к Саломее с одной и той же отговоркой: «Нес тебе книгу, а точнее, думал, что несу, а на самом деле забыл ее дома. Пока шел, замерз, на улице холодно, чайком не угостишь?». Он пил чаек, что-то рассказывал, и с вожделением поглядывал на Саломею. Вся его трагедия состояла в том, что Саломея ему нравилась, а он ей был безразличен.
Утопающий, как известно, хватается за соломинку, понимая, что шансы на взаимность не велики, и что книга является единственным поводом бывать в столь приятном обществе, Яша с возвратом не торопился. Но вечера, наполненные негой, посиделки и переглядки, очень скоро закончились. Дошло до того, что Саломея просто перестала пускать Яшу в свой дом. Спросит через приоткрытую дверь, не забыл ли он книгу. «Ах, забыл, ну, так иди, сходи за ней. Вернешься с книгой, будем чаи распивать». Яша уходил за книгой и не возвращался. Затем звонил, придумывал всяческие причины, которые помешали ему явиться с книгой. Так это все и тянулось. Наконец, Саломея сказала Перцелю, что дарит ему книгу, единственно с тем условием, чтобы он никогда не показывался ей на глаза. Это подействовало на Яшу отрезвляюще. Он решился все же книгу вернуть, но вернуть самому не хватало духа, и он попросил это сделать меня.
Я, ничего не подозревая, всей этой подноготной не зная, не ведая даже, какую книгу несу, так как была она завернута в двойную газету, направился по указанному адресу.
Далее все происходило так. Я вошел в шикарный дом старинной постройки (парадное было просто царское), отыскал нужную мне квартиру и нажал на кнопку звонка. За дверью стояла мертвая тишина. Я довольно долго прислушивался, но все зря. Тишину никто не нарушал. Второй раз я не звоню, довольствуюсь всегда одним звонком. Только собрался уходить, как вдруг послышались звуки шаркающих об пол и видимо, спадавших с ног тапочек. После лязганья замка и звяканья массивной цепочки, дверь отворилась и из темноты прихожей кто-то сонным голосом сказал:
-Заходите.
Я шагнул за порог, захлопнулась дверь, и я оказался не то, чтобы в темном пространстве, а просто в какой-то тьме тьмущей, в царстве мертвых, где несть света и несть надежд грешным душам. Меня мгновенно объял ужас, темноту я с детства боюсь, и страх этот пронес с собой через годы. Я готов был уже разреветься от своего бессилия, как тот негодяй, который сначала открыл дверь ловушки (иначе назвать это было нельзя), а затем захлопнул ее, сказал мне, чтобы я не разувался и следовал за ним.
В полном мраке, на ощупь, следуя за шаркающими звуками спадавших с ног тапочек, я куда-то брел по бесконечному кривому коридору и, наконец, оказался на кухне, в которую меня и вели.
Кухня была большая, похожая на комнату, в ней было светло. Щурясь от яркого света, я разглядел своего поводыря. Это была довольно красивая молодая девушка с длинными вьющимися волосами огненно-рыжего цвета. Одета она была в салатовый свитер и болотного цвета джинсы. Она стояла у плиты и терла кулачками глаза.
-Я задремала, извините, - сказала она, зевая, и предложила мне садиться на диван. Сама же удалилась в темноту, из которой мы вышли.
Я сел на теплый, нагретый ее телом диван и, позавидовав ему, задумался о нелепой роли своей. Я-то полагал, что, не заходя, отдам книгу и уйду, а тут сиди и жди неизвестно чего. «Куда же она запропастилась? – думал я. – Умывается так долго, что ли? Какая красавица! Кем, интересно, она приходится тому человеку, которому я книгу принес?». Я же не знал, что книга ее. Яша сказал: «Отдашь книгу хозяину».
Девушка, действительно, умылась, как я и предполагал, но чего уж я совершенно не ожидал, так это того, что она меня станет кормить. Надо признаться, что к еде у меня отношение особенное. Я не брезглив, но разборчив. Есть люблю и, когда появляется такая возможность, люблю есть много. По этой понятной, я думаю, многим причине, я в незнакомых домах от употребления пищи всегда отказываюсь, если на что и соглашаюсь, так только на чай, но и от оного изо всех сил пытаюсь уклониться, так как знаю, стану пить и не удержусь, опростаю стаканов восемь, что впоследствии будет мучить не столько физически, сколько морально. Но в этот раз все получилось как-то само собой, без вопросов и уговоров, очень естественно.
Девушка поставила на стол глубокие тарелки, налила куриный суп, нарезала хлеб и, сев за стол напротив меня, стала молча есть. Тут уж встать и сказать: «Простите, мне пора» было просто немыслимо, тем более. Что она сказала: «Чего вы не едите?». До этого вопроса у меня еще были сомнения в том, что эта тарелка для меня. Все казалось, войдет сейчас какой-нибудь молодой человек и скажет: «А-а, принес книгу от Перцеля. Спасибо. А мы тут с женой обедаем». Но вот ничего подобного не произошло, тарелка, как оказалось, была поставлена для меня и суп предназначался мне.
-Как вам Москва? – спросила девушка.
-А что, по мне очень заметно, что я не москвич? – поинтересовался я вместо ответа.
-Да нет. Но меня же о вас предуведомили.
-А-а, - имея в виду Перцеля, согласился я и, не ответив на главный вопрос, принялся кушать суп.
Как вскоре выяснилось, Саломея приняла меня за другого человека. Ее дядя, по материнской линии, Матвей Пепельной, звонил ей утром и просил накормить обедом внезапно свалившегося на его голову Архангельского родственника. Этот родственник в Москве был беспомощен и дядя Матвей, зная, что тот в столовую не зайдет, упросил Саломею его накормить. Уж очень боялся, что тот умрет с голоду в промежутке между завтраком и ужином. Между делом дядя предупредил Саломею о том, что у родственника хороший аппетит.
Видимо, поэтому после съеденного мной куриного супа, последовало второе блюдо, состоящее из картофеля пюре, котлет и овощного салата. Я посмотрел на девушку вопросительно, она в ответ закивала головой, что означать могло только одно: «Все это вам, ешьте, не переживайте».
Я, ничего не зная про родственника, с удовольствием принялся за второе. Аппетит у меня тоже был хороший и я привык, все то, что мне дают, съедать без остатка. После картошки, котлет и салата, я пил абрикосовый напиток, а чуть погодя чай с тортом. Все это я ел молча, украдкой поглядывая на хлебосольную хозяйку. В душе своей я ее боготворил.
Конечно, любой нормальный человек, оказавшись на моем месте, насторожился бы, заподозрил неладное. Наконец, просто поинтересовался, с чего бы это так вкусно и обильно кормят? Или, по крайней мере, хотя бы книгу отдал. Я же ничего из вышеперечисленного не предпринял. Видимо, не зря в психбольнице держали и не решились доверить оружие. Мне все происходящее казалось нормальным, естественным ходом вещей. Ставя себя на ее место, я понимал, что поступил бы точно так же. Вследствие чего и не нервничал, уплетая котлеты и запивая их абрикосовым компотом.
За все время обеда, после ее вопроса, так и оставшегося без ответа, мы не сказали друг другу ни слова, как бы на практике демонстрируя поговорку-инструкцию: «Когда я ем, я глух и нем».
После того, как я закончил с тортом, девушка сказала:
-Посуду я помою, уберу сама. А вы как-нибудь еще заходите.
Я понял, что меня выпроваживают. Я, не торопясь, выбрался из-за стола, и мы, продолжая игру в молчанку, направились к выходу. Я шагал счастливый (так всегда со мной бывает, когда я вкусно и сытно поем), и только выйдя на лестничную площадку, опомнившись, я протянул Саломее книгу и томным ленивым голосом сказал:
-Перцель просил передать.
-Что? Какой Перцель? – непонимающе переспросила она, принимая из рук моих книгу. – Постойте, постойте… Откуда вы его знаете? А вы… Разве вы?…
Она стала всматриваться в осоловевшие глазки мои и, звонко рассмеявшись, взяла меня за руку и снова привела на кухню. Она смеялась, не переставая где-то с минуту. Я тоже, глядя на нее, смеялся, но не в полную силу. Во-первых, потому, что настоящей причины не знал (что произошла какая-то путаница, я уже понял), а во-вторых, смеяться от души мешал набитый живот.
Саломея хохотала, совершенно не стесняясь моим присутствием, иногда, когда хватало воздуха, даже приговаривала:
-Не надо… Не надо так шутить… Я больше не могу.
 Отсмеявшись, она подробно рассказала об Архангельском родственнике, о дяде, и о просьбе последнего хорошо северянина накормить.
-Интересный вы человек, - сказала она, - если вы не он, то почему не отказались от слоновьей порции? Отчего ничему не удивлялись? Тут я, на радостях, что ничего страшного не натворил, сказал Саломее о том. что во-первых, молчал потому, что все было очень вкусно, а во-вторых, по той причине, что она красавица и я в нее с первого же взгляда влюбился.
После этих моих слов она засмеялась громче прежнего, сказала, что с девушками нельзя так говорить, что она мне не верит, что я хитрый и искусный ловелас.
-Хотя, нет. На ловеласа вы не похожи, - тут же поправилась она. – Давайте, оставим все эти разговоры и лучше будем пить чай с тортом.
-Давайте, - согласился я, не думая о том, куда бы этот торт с чаем мог бы поместиться.
Она подумала за меня, а точнее, вспомнила, что я только что уплел сытный обед и половину того самого торта, которым она намеревалась меня удивить. Вспомнила и вновь разразилась приступом чистого, звонкого, девичьего хохота.
Таким образом мы с ней и познакомились; когда я уже уходил, Саломея окликнула меня и сказала:
-Оставили бы телефон, несносный вы человек. А то съели суп, уничтожили котлеты и поминай, как звали?
Я смущенно заморгал глазами и признался, что живу в общежитии, и телефон у нас только на вахте, так сказать, общий для всех.
-Тогда мой запишите. И звоните, непременно звоните.
Саломея торопилась. Дело в том, что пришел настоящий родственник, предуведомленный о том, что его хорошенько накормят, и сидел на кухне с ложкой в руке, угрюмо ожидая котлет и тортов, съеденных мной. Саломее нужно было срочно ему что-то приготовить, как-то выходить из сложившейся ситуации.
Я записал ее телефон, и тотчас же запомнил его на всю жизнь. Шел по улице и повторял эти цифры, как какой-то волшебный код, суливший мне счастье безбрежное и полеты во сне и наяву. Но не люблю я телефоны и не доверяю им. Когда вся твоя жизнь висит на проволочке и ты зависишь от капризов такой ненадежной, такой уязвимой техники, как можно спокойно говорить с человеком, который тебе дорог. Да к тому же в первый раз. И за мою нелюбовь, за мое недоверие телефон отомстил мне. Я позвонил, Саломея, узнав меня по голосу, обрадовалась, но зачем-то попросила перезвонить ей через пять минут. Я перезвонил. И что же? Трубку поднял какой-то алкаш.
- Саломею позовите, пожалуйста, - попросил его я неуверенным голосом.
- Она ушла, - рявкнул он и повесил трубку. Тут волей-неволей придет на ум всякое. «А вдруг ограбление? А вдруг ее связали? Откуда в ее доме такой пропитой, противный голос? Да нет, я просто не туда попал». Я перезвонил, трубку снова поднял обладатель противного голоса. Я продиктовал ему номер, поинтересовался, правильно ли звоню, он сказал: «Правильно», а еще сказал, чтобы я больше не звонил. Я послушался его совета и звонить не стал.
Когда через два месяца на показе отрывков в ГИТИСе с Саломеей снова встретились (она специально звонила Перцелю, узнавала, когда этот показ состоится) и я, в ответ на ее: «Почему не звоните?» рассказал всю эту историю, то она посмотрела на меня подозрительно, но ничего не сказала. Конечно, не поверила, решила, что я обидчивый и до крайности самолюбивый человек.
- Звоните хотя бы теперь, и если попадете на сказочника, владельца нетрезвого голоса, то не верьте ему. Мы сейчас с мамой живем вдвоем, так что только она еще может подойти к телефону. Отец в данный момент за границей, но уверяю, что это не он тогда с вами пошутил.
Вторая попытка оказалась удачной, я дозвонился, разговорился и договорился. Мы стали встречаться. В ясные дни гуляли по улицам, в ненастные встречались в Зоологическом музее и гуляли по его залам.
В один из таких ясных дней, когда гуляли по улицам города, Саломея остановилась у дома Рябушинского, более известного, как дом, в котором вернувшись из Италии, жил Горький.
- Какой стиль? – спросила она.
- Не знаю, - откровенно сказал я.
- Стиль модерн. Посмотри, все окна в доме разные, нет ни одного похожего. Хорошо жить в таком доме, можно показать свое окно и его не спутают с другими, оно будет единственное в своем роде. Правда, здорово?
Я согласился. Она стала объяснять, чем отличается один стиль от другого, рассказывать всю ту чепуху, которой ее пичкали в Архитектурном институте. А я все это с живейшим интересом слушал и тут же забывал. Сам думал о том, что и из тысячи совершенно одинаковых окон я бы без труда запомнил и узнавал бы ее окно, так как оно всегда бы было для меня тем самым, единственным, на другие непохожим.
О чем же мы с ней говорили? Я все больше о своем институте, о той профессии, которую выбрал, о своих сомнениях, переживаниях, надеждах. Наконец, о том, что замечал вокруг себя, что казалось мне интересным и достойным ее внимания. Саломее мои наблюдения нравились, она не считала их пустыми.
Я тогда был очень осторожен на улице, боялся попасть под случайный автобус или машину, ибо был слишком уж счастлив.
Возвращаясь в общежитие после одной из встреч с Саломеей, я стоял на перроне станции Проспект Мира и ждал поезда в сторону Рижской. Душу рапирало, хотелось петь, но я изо всех сил себя сдерживал, уговаривал: «Осталось проехать одну остановку, выйдешь на Рижской, бегом по эскалатору на улицу, и пой себе на здоровье». Тут вдруг подошел к станции поезд, шедший в противоположном направлении. Из него вышла компания, которая, не обращая внимания на звенящую, почти что тревожную тишину, затянула песню и долго еще шла и пела, никого не стесняясь. Это послужило толчком, последней каплей. Я хотел осмотреться, как бы в последний раз оценить обстановку, но вместо этого просто запел. Затянул свою любимую песню. Стоявшие рядом со мной люди шарахнулись в стороны, кто-то отбежал, кто-то тихо отошел. Мне было хорошо. В голову лезли нескромные мысли: «А что, если когда-нибудь эта красивая и необыкновенная девушка станет моей женой? Мы будем с ней гулять по городу не как теперь, а как муж и жена, держась за руку, или прохаживаясь под ручку. И я покажу ей, москвичке, свою Москву. Познакомлю ее, будущего архитектора, со своими любимыми домами, с любимыми улицами, с любимыми проспектами. Повезу под сень тех тополей и лип, которые мне особенно дороги. Расскажу ей о том, как я с ними знакомился, о чем разговаривал. Как часами бродил по бульварному кольцу и мечтал о такой, как она. Я тогда уже предчувствовал, что моя невеста, моя избранница будет такой: «чистой, красивой и гордой. С ясным разумом, с добрым сердцем и милостивой душой».
Как любил я те дни, когда из-за дождя или из-за метели, мы вынуждены были встречаться в Зоологическом музее и гулять по его залам. Как любил я входную дверь этого музея, массивную, дубовую дверь. Я любил ее скрип, знал на ней каждую царапинку, каждую выбоинку, каждую выщерблинку, каждый миллиметр ее пространства был для меня родным. Я чувствовал дверь, воспринимал ее, как живое существо, так как была она моей подругой, моей помощницей, а один раз даже выступила в роли моего врача.
Расскажу чудесный, почти что сказочный случай. Дело было в декабре, я заболел, а точнее, только начинал заболевать и это начало ничего хорошего мне не сулило, ориентировало, как минимум, на недельное пребывание в постели. Настолько сильно я простыл.
Предчувствуя долгую разлуку, я позвонил Саломее. Позвонил только затем, чтобы об этом ее предупредить. Но случилось следующее. Трубку долго никто не поднимал, я хотел уже и свою положить, но вдруг на другом конце провода я услышал знакомый голос. Узнав меня, хоть я из-за насморка и гундосил, она обрадовалась и, сообщив, что моется и на звонок выскочила из ванной, быстренько назначила мне час встречи «у зверюшек» и положила трубку. Я даже не успел ей объяснить причину своего звонка. Денег для повторного звонка у меня не было, да и смысла не было второй раз звонить. Я знал за Саломеей привычку, если она договорилась о встрече, то к телефону уже не подходила. А коль скоро на мой звонок выскочила из ванной, значит, кроме нее никого в квартире не было. Приходилось, несмотря на свое болезненное состояние, идти в музей. И что же?
Стоило потянуть на себя заветную дверь, и случилось чудо. Болезнь моя разом кончилась. Кончилась так, словно ее и не было. Температура исчезла, перестало першить в горле, не стали слезиться глаза, и сопли, которые беспрерывно текли, как-то сами собой ликвидировались. Я не шучу и не разыгрываю, произошло настоящее чудо. Я выздоровел и выздоровел настолько, что даже стал смеяться. Смех происходил от переизбытка сил и эмоций, он был бы, на посторонний взгляд, совершенно беспричинен, поэтому, чтобы не приняли меня за сумасшедшего, я старался его сдерживать. Смеялся тихо, себе под нос. Таким вот здоровым и жизнерадостным Саломея меня и встретила.
С того момента, как мы познакомились, небольшой отрезок времени прошел, но произошли большие перемены. В семье Зотовых я сделался совершенно своим человеком. Частенько обедал у них, обеды были царские. Конечно, по шесть котлет я уже не ел, ел по две, по три, но Саломея всегда смеялась, когда я отказывался от очередной предложенной. Смеялась и приговаривала:
- А тогда ты не отказывался.
Вот за одним таким обедом, ближе к лету, Саломея и пригласила меня на отдых к дядьке в деревню. Дядька приходился родным братом отцу, а деревня была под Москвой.
- Не отказывайся, - говорила она. – Будем гулять по усеянным сосновыми иглами тропам, подышишь воздухом соснового бора, отдохнешь.
Леонид меня звал в Крым, Толя под Ленинград, на озера. Из дома писали: «Ждем, не дождемся». А я взял, да и поехал в деревню к Андрею Сергеевичу. Так звали старшего брата ее отца. Да и куда я мог поехать, если с первой минуты нашего знакомства я постоянно испытывал к Саломее обостренное нежное чувство?

2

К моменту моего приезда Саломея уже с неделю жила у дяди и в назначенный день пришла на станцию встречать меня. Вышел я из электрички и был приятно удивлен. Совершенно не узнал ее. Вроде она, а вроде и не она. Посвежела, похорошела на свежем воздухе, лицо обветрилось, появилось в нем что-то новое, незнакомое. Саломея была одета по дачному, в ситцевое цветастое платье-сарафан и какие-то особенные, похожие на те, что носили в фильмах древние греки и римляне сандалии. Я с удивлением отметил тот факт, что ногти на ногах у нее были накрашены лаком. Я стоял на перроне, не говорил ни слова, бесцеремонно разглядывал ее. Она стеснялась моего пристального взгляда, прятала за спину свои голые руки. Ну, а когда я стал, не отдавая себе отчета в том. что делаю, рассматривать ее ноги, Саломея нервно засмеялась и сказала:
- Ну, хватит смущать. Имейте же совесть.
Хочу объяснить насчет педикюра. Не то, чтобы был я совершенно темен, я, конечно, видел накрашенные ногти и на других ногах. Видел, но как это бывает, просто не придавал этому значения, попросту не замечал. А Саломея меня интересовала, вот и эта, скрытая в городе от меня деталь, чуть ли потрясла все установившиеся взгляды о ней. «Такая умная, серьезная, - думал я, - и зачем ей это нужно?». Так я подумал, но от замечания на этот счет удержался. Что-то подсказывало мне, что об этом с ней говорить не стоит. Хочу заметить, что Саломея совершенно не пользовалась косметикой. Она попросту не нуждалась в ней. И на руках ногти не красила, а тут вдруг бац, и ногти на ногах в перламутре. Потом я заметил, что и на руках блестела «русалочья чешуя». Впрочем, все это меня не долго интересовало и нисколько не огорчило, и наверное, лишнее так много об этом рассуждать. Другие себе красят ногти, отчего же ей нельзя? Правда, на ней весь этот перламутр, как и на детях, которые, балуясь, красят себе ногти маминым лаком, выглядел излишним и неестественным.
Дом, в котором мне предстояло жить, стоял на окраине села. Когда-то в его стенах размещался сельский клуб. Это была обыкновенная изба, только чуть длиннее, чуть шире и чуть выше обычной. Сразу же за домом начинался яблоневый сад. Когда-то колхозный, кормивший село и должно быть, приносивший немалую прибыль, теперь же совершенно заброшенный никем не охраняемый, никому не нужный. Молодежь из села убежала в Москву и даже на лето не приезжала. Старикам было не до сада, да и за годы подневольного труда этот сад стал настолько ненавистен местным жителям, что приходить туда за яблоками никому не хотелось. Яблоки зрели, падали на землю, сгнивали, даже для поросят не собирали их. Я к окончанию своего отдыха дошел примерно до такого же безразличия к чудесным плодам. А сначала удивлялся и недоумевал. Стоит сад с яблоками, без охраны и ни души. 
Расскажу подробнее о доме. Для хозяев дом был излишне большой. Имелось много комнат, в которые они совершенно не заглядывали. Ярким примером тому служил второй этаж. Был он совершенно не обустроен и состоял из одной просторной комнаты, не имевшей даже потолка. То есть крыша, конечно, была, она же и выполняла роль потолка. И, судя по наличию множества тазов, стеклянных банок, и даже двадцатипятилитрового бидона, на одну треть заполненного водой, она во время дождя протекала. На этой чердачной комнате хочу остановиться особенно  и описать ее интерьер подробно, по причинам, которые вам станут ясны из дальнейшего повествования.
Собственно, мебели никакой в ней не было, одна лишь железная койка с панцирной сеткой, стоящая прямо у двери. На койке лежал скрученный матрас и подушки от пчелиных ульев. Вся комната была приспособлена под хозяйственные нужды. И, что по-своему замечательно, в этой комнате была своя пасека. Стояло три действующих улья. От койки они находились на приличном расстоянии. Стояли у противоположной стены, а из них вылетали пчелы. Андрей Сергеевич сделал очень удобные приспособления для того, чтобы пчелы с наименьшей затратой сил вылетали и залетали внутрь этой чердачной комнаты.
Между досками щели были расширены и к самым щелям подводились и крепились специальные площадочки, так сказать, промежуточные аэродромы. Пчела, вылетевшая из улья, пролетев полтора метра, садилась на эту площадочку (площадочек было шесть, на двух уровнях, пониже и повыше) и, пройдясь пешочком через щелочку, оказывалась уже на улице, на другой площадочке. Площадки были прибиты к доскам, как изнутри, так и снаружи. Сделав второй старт, она преспокойно летела собирать нектар и пыльцу. Возвращалась тем же путем. Садилась на площадочку, проходя, оказывалась в помещении и, сделав короткий полутораметровый перелет, у летка родного улья. От полетов этих пчелиных, непрерывных, в комнате стоял приятный гул.
Рабочих ульев, с пчелами, как я уже сказал, было три. За ними стояли два, совершенно новые, даже не распакованные, опоясанные металлическими лентами. Был тут же маленький временный улей, предназначенный для того, чтобы отсаживать пчел во время роения. Стояла огромная, не раз уже использованная металлическая медогонка. Лежали журналы кипами, в основном, «Пчеловодство» и «Садоводство». И различные специальные приспособления, необходимые для процесса медоотбора, как то: пускатели дыма, специальные ножички для вырезания сот с медом из рамок. Особенно смешно выглядели защитные шляпы с сетками. Они были ярких расцветок и все в цветочках.
Я столь подробно рассказал о пасеке еще и потому, что придя со станции, мы с Саломеей стали есть мед, специально отобранный у пчел для меня. Мы жевали мягкие вкусные соты, мед поглощали, а воск выплевывали. Мед был необыкновенный, совершенно не густой и не приторный, какой-то жидкий и с кислинкой. Такого меда можно съесть много, мы его много и съели. Потом он прямо на глазах загустевал и становился приторно-сладким, таким, каким все его знают.
Сразу же хочу пояснить,  на какой стадии развития находились мои с Саломеей отношения на тот момент. Лучшей к тому иллюстрацией, я думаю, послужит разговор, который произошел между нами, сразу же после вкушения меда.
Мы сидели с ней на одной скамейке, но не рядом, а на расстоянии друг от друга. Сидели и разговаривали:
- Ты необыкновенная, - говорил я Саломее, ощущая во рту вкус меда. – Я всю жизнь искал такую, как ты. Можно я буду твоим другом? Твоим лучшим другом?
Она засмеялась и спросила:
- Как это понимать?
- Я хотел сказать… - замялся я и вдруг, неожиданно свернув на другую, опасную дорожку, спросил: - Можно тебя поцеловать?
Саломея, лукаво улыбнулась и поинтересовалась:
- Зачем?
- Не знаю, - смутился я. – Наверное, затем, что ты мне очень нравишься.
- А ты не разочаруешься во мне, если я тебе разрешу? – спросила она очень серьезно и с неподдельным интересом посмотрела на меня.
- Не разочаруюсь. Честное слово. Я столько об этом… - и тут за моей спиной дико вскрикнула кошка, так, будто ей в живот с размаху ударили ногой, обутой в сапог. Я оглянулся, отвлекся на мгновение и потерял нить разговора. – О чем это я? Что я хотел сказать?
- Хотел поцеловать, - напомнила Саломея.
- Да? – удивился я своей смелости и тут же вспомнил, что это правда и что даже уже получено косвенное разрешение. – Да-да, поцеловать. Так ты разрешаешь или нет? Можно?
- Я уже несколько раз намекнула, что можно, а ты все сидишь и разговариваешь. Да и делается это без спроса.
- Как же без спроса? Ведь мы так далеко друг от друга сидим.
- Так подвинься. Честное слово, как маленький.
Я подсел поближе, потянулся губами, но тотчас уточнил:
- Так я целую? Да?
- Нет. Не целуешь. Сидишь и болтаешь.
Наконец я решился. Закрыл глаза, сделал вторую попытку, но лишь только губы мои коснулись ее губ, как она сразу же отстранилась и засмеялась.
- Чего? – испугался я.
- Прости. Мне сделалось очень смешно. У тебя такие красные губы и потом ты так взволнованно дышишь. Мне стало щекотно. Давай, не будем пока целоваться, а займемся чем-нибудь другим.
- Это чем же, например?
- Будем дружить. Ведь ты же сам сказал, что хочешь быть моим другом.
- Да, - без особого энтузиазма согласился я, надеясь все же на то, что строгости эти временные.
Пришло время рассказать о ее дяде, который при первой встрече произвел на меня ужасающее впечатление. Глаза у Андрея Сергеевича были выпученные, как у жабы, гримаса, застывшая на лице, выражала крайнюю степень злобы, эдакую бешеную злобу.
- Ты на его внешность внимания не обращай, это у него болезнь какая-то, - говорила мне Саломея, когда мы вышли прогуляться в яблоневый сад, - это только с виду он страшный, а на самом деле он спокойный и наидобрейший человек. Самый человечный человек.
- Да. Очень трудно отделаться от сложившихся стереотипов. В Голливуде он мог бы с успехом играть злодеев, маньяков, серийных убийц. Есть такое понятие – типаж.… Значит, точно, на меня не набросится? – пробовал я шутить.
- Нет. Не набросится, - серьезно уверяла Саломея, - он добрый. Верь мне.
- Тебе поверю, - поставил точку я на этой теме, а про себя подумал: «Как странно устроен мир. Саломея – писаная красавица, а родной дядя – страшилище. Как-то это неприятно и бросает тень на ее идеальный образ».
Мы гуляли по заросшему заброшенному саду, картина была живописная и одновременно ужасающая. Вся земля вокруг, насколько хватало взгляда, была усыпана упавшими плодами, и никто не собирал, не убирал их. Одни лишь осы, ежи, да мыши питались всем этим фруктовым изобилием. Птицы клевали только те яблоки, которые висели на ветвях, да к тому же до них не тронутые пернатыми собратьями. На ветвях яблок оставалось немало, но участь они имели незавидную, то есть так же валяться на земле, сгнивать, удобряя собой землю.
Я сорвал розовое яблоко, которое просто светилось изнутри налившимися соками и протянул его Саломее. Она взяла его, но есть не стала. Сказала, что сначала напишет с него натюрморт красками на холсте, а уж потом только съест. На самом же деле они ей надоели. Она их не то, что увековечивать, видеть не могла. А я, как ни хотел сорвать еще одно яблоко, для того, чтобы тотчас же съесть, как-то не решился, не осмелился, показалось неприличным.
Саломея рассказала мне о том, что идем мы к тому месту, где во время войны упал сбитый немецкий юнкерс. Упал вместе со всеми своими бомбами, оставив после себя огромную воронку.
Теперь на месте воронки был настоящий пруд с ряской на водной глади, осокой по бережку, квакающими лягушками, и крохотными рыбешками, плавающими у самой поверхности. Эти рыбешки, как оказалось, не ради любопытства плавали, они ловили крохотных мошек, кружащихся над водой. Я вспомнил, что на Измайловских прудах рыбки вели себя точно так же, но только там на них охотились чайки. Этим же рыбкам бояться было некого, они не пугались даже тогда, когда я до них дотрагивался пальцем. Была в этом пруду и еще одна достопримечательность. Плавало осиновое полено, все сплошь поросшее зелеными ростками молодняка. Плавало, являясь символом, живым воплощением надежд на лучшее. Предназначенное и приготовленное для сжигания в печи, для превращения в пепел и дым, оно продолжало жить и давать жизнь новой зеленой поросли, радующей глаз своей нежной листвой.
Саломея призналась, что любит приходить на этот пруд в любую погоду, особенно в дождь: «Стоишь и смотришь, как капли ударяются о водную гладь, а затем расходятся кругами, - говорила она. – Во время дождя я испытываю странное ощущение. Мне кажется, что я на земле совершенно одна. Может, только ради этого, я в дождь сюда и прихожу. Хочется, пусть ненадолго, побыть совершенно одной, на всей необъятной планете. Тебе не кажется такое желание странным?
- Нет. Я тебя понимаю. Я сам два года прожил в казарме, затем в одном общежитии, теперь вот в другом…
- Я, наверное, кажусь тебе очень сильной, уверенной, но это не так. На самом деле я совершенно другая. За все переживаю, страдаю, и не могу с собой ничего поделать, закрыться, заслониться от зла не могу. Вот мелочь.… Ремонтировал дядя второй этаж, использовал для этого еловые доски. Я поднималась туда, ходила мимо ульев, вдыхала запах свежей еловой смолы и плакала. Да, плакала. Настолько жалко было погубленного леса, спиленных деревьев. Ты не поверишь, но я испытывала просто физическую муку, у меня что-то кололо в сердце, сводило руки, давило на виски так, словно голову сжимали в железных тисках. Опыт человечества, да и мой собственный, невеликий личный опыт подсказывает, что нельзя быть такой ранимой, нельзя так раскисать. Но в подобных ситуациях я бываю просто бессильна, ничего с собой поделать не могу.
- Необходимы ежедневные физические нагрузки, и белок в большом количестве. Мяса надо есть побольше, черную икру, по возможности, поглощать.
Саломея от моих слов так и съежилась.
- Вот ты сказал, что нужно мясо есть. А как я могу его есть, если это трупы убитых животных? Я помню, как соседка наша, тетя Паша, корову свою сдавала на убой, какие у коровы были глаза. Да я только выражение этих глаз вспомню и сразу плачу. Вот, видишь, и теперь… - она осторожно смахнула с ресницы слезу. – Они смотрят на тебя, как дети, а их, таких невинных, с такими живыми, добрыми, любящими глазами, под нож. Нет, этого я никогда не пойму. Конечно, у бифштекса с луком нет этих скорбных глаз, есть яичница-глазунья…
Тут я живо представил себе жаркое, невольно проглотил слюну и испугался, что Саломея, заметив это, обидится, но она не заметила, слишком увлечена была рассказом о себе и соседской корове.
-…И можно ни о чем не думать, но, видимо, такой я уродилась, что не способна питаться трупами. Возможно, тебе это покажется глупостью, блажью, но ведь это же правда. Ведь это же все так и есть, но со мной никто не хочет соглашаться. Объясни мне, пожалуйста, почему? Я же никого не заставляю отказываться от мяса, просто сама не ем. А это уже воспринимается, как бунт. Не понимаю. Это не каприз, не игра, нет в этом никакого желания показаться оригинальной. Это просто естественный выбор. Я думала, что это будет воспринято с пониманием, а тут весь мир пошел против меня войной. Я оказалась виновной чуть ли не во всех мировых ужасах и катастрофах, стала самой гадкой, самой скверной.
- Ты чудесная, необыкновенная. Я тоже хочу отказаться от мяса, - восторженно сказал я и, не спрашивая  разрешения, привлек к себе Саломею и поцеловал.
Она на этот раз не смеялась и не сопротивлялась.
За ужином я публично отказался от предложенной свинины. Андрей Сергеевич и жена его Татьяна Николаевна, конечно, сообразили, что это проделки Саломеи, но не подали  вида.
От предложенной водки я так же наотрез отказался. Да и куда мне было пить, сидя рядом с Саломеей, которую в первый раз поцеловал; я находился, пребывал, так сказать, в эдаком приятном полуобморочном состоянии. Все окружавшее меня укрупнялось и становилось значительным. Скорлупа от яйца, с пленочкой внутри, тарелки, ложки, кружки, волокна древесины у досок, из которых был сделан стол, - все казалось особенным. Наиболее поражали волокна древесины. Ранее мной незамеченные, теперь приобрели очертания совершенного и прекрасного в своей завершенности узора. И от одной той мысли, что я мог пропустить, не заметить такую красоту, мне становилось страшно. Как будто в данный момент ничего важнее и не существовало, но стоило Саломее встать из-за стола, - вся эта волшебная сила из узора улетучилась, и яичная скорлупа сразу же поблекла, затерялась между тарелками, утратив свою привлекательность. Я, конечно, с большей бы охотой не на скорлупу смотрел, а на Саломею, но боялся смотреть, опасаясь выдать свою любовь.
После ужина мы играли с Андреем Сергеевичем в карты, в подкидного дурака. Дядька Саломеи имел в этой области несомненный талант. Я постоянно с позором проигрывал. Саломея сидела рядом со мной, смотрела мои карты и болела за меня. Играть она не умела и даже не пыталась подсказывать. Андрей Сергеевич вешал мне «погоны», начинал с шестерок и заканчивал тузами. Наблюдавшая за игрой Татьяна Николаевна, так же державшая мою сторону, настояла на том, чтобы мы играли не в подкидного, а в переводного. Она надеялась на то, что ветер фортуны переменится и я смогу победить. Но все ее и мои усилия были напрасны. Глянув на свирепое лицо соперника и проигрывая, разумеется, в очередной раз, в голове мелькнуло: «Уж не на жизнь ли мои играем?». Сердце сжалось от ужаса. Но это было лишь мгновение, я тотчас пришел в себя. Все же внешность человека очень много значит. Андрей Сергеевич оставался непобедимым и все так же продолжал меня с позором обыгрывать. Да, я терпел одно поражение за другим, но мне было хорошо. Рядом со мной сидела Саломея, переживавшая за меня и блаженная улыбка не сходила с моего лица.
Мне выделили отдельную комнату с персональной печкой. Всю ночь я лежал с открытыми глазами и мечтал. Нет ничего слаще, лежа в чистой постели, в бревенчатом доме, купаться в радужных фантазиях своих. Я был самым счастливым человеком в ту ночь. Все у меня было впереди. Замечательные постановки в Замечательно Устроенном Театре, прекрасная личная жизнь с любимой девушкой; даже померещилось, что в этом году не будет зимы в нашей средней полосе, до того хорошо было лето. Мне сразу все понравилось в доме Андрея Сергеевича и Татьяны Николаевны, я просто отдыхал душой. Даже страшная гримаса хозяина дома представлялась эдаким прекрасным посланием венецианского карнавала. Я так и не заметил, как уснул. Спал сладко. Сон был легким и безмятежным, совсем как в детстве. 
Утром следующего дня, после завтрака, Саломея предложила мне прокатиться на велосипедах по лесным тропам. Я с радостью согласился. До леса шла дорога через поле, это были две параллельно идущие колеи, судя по всему, оставшихся после ездивших туда-сюда грузовиков. По этим колеям мы и ехали рядом, друг с дружкой. Затем, съехав с дороги, мы, преодолев лесок, забрались на довольно-таки высокий обрыв, прямо под которым блестело и играло на солнце своей водной гладью, озеро. К озеру имелся спуск. Я предложил Саломее искупаться, но она отказалась и изъявила желание развести на обрыве костер. Саломея на этот случай предусмотрительно запаслась спичками. Я собрал сухие сучья, шишки, и вскоре мы уже сидели у костра.
Подбрасывая в огонь для собственного удовольствия сосновые иглы, я рассказывал Саломее о своем детстве, о своих институтских друзьях, о Толе Коптеве, о Леониде. Саломея меня внимательно слушала.
-Эх, хорошо бы по этому бору не на велосипедах, а на лошадках прокатиться, - высказал я, вдруг внезапно поразившую меня мысль.
Саломея моего восторга насчет лошадок не поддержала, даже, как мне показалось, посмотрела на меня строго. Про себя я решил, что сочла неблагодарным, дескать, вместо того, чтобы за велосипеды поблагодарить, о лошадках мечтает, топал бы пешим ходом.
Но хмурила брови она недолго, снова атмосфера за костерком сделалась спокойной и дружественной. Саломея, выглядевшая в волнах теплого воздуха, поднимавшегося от костра, такой легкой, воздушной, что невозможно было не улыбаться, глядя на нее, говорила о том, что мечтает строить белые каменные города у самого моря, города, в которых будут жить веселые, добрые люди. Эти добрые люди будут ходить в светлых, свободных одеждах, в широкополых соломенных шляпах, а питаться будут исключительно растительной пищей. Она много еще рассказывала о том, какой это будет великолепный город, какие там будут жить замечательные люди, но я, как только сообразил, что в этом городе мне не жить, так сразу же вникать в смысл сказанных ею слов перестал.
У костра мы сидели довольно долго, я готов был сидеть до самого темна, но Саломея сказала, что у Татьяны Николаевны сегодня день рождения и нам неплохо бы вернуться домой пораньше.
Обед мы, конечно, прозевали, но как я понял, его и не готовили, все силы были брошены на приготовление праздничного стола. Вместо обеда предполагался ранний ужин. Надо признаться, что я был зверски голоден. Я объяснял это тем, что один  к одному, сложились сразу несколько неприятных факторов: вчера за ужином отказался от мяса, поддавшись пропаганде, сегодня за завтраком, который был скуден, постеснялся попросить добавки, и отложенный обед так же играл свою отрицательную роль в этом замкнутом кругу невезения для голодного молодого организма. Да к тому же, от свежего воздуха, разыгрался бы аппетит даже у сытого, а я, повторюсь, был очень далеко от сытости.
Ввиду всего вышеперечисленного я твердо решил, что не стану больше лицемерить. Не ест Саломея мяса, низкий поклон ей за это, выстроит город у моря, станет там жить, в свободных одеждах и соломенной шляпе. Я же не достиг еще такой степени совершенства и поэтому могу просто протянуть ноги от недополученных килокалорий. И стало беспокоить только одно. А что, как хлебосольные хозяева, напуганные моим вчерашним безобразным поведением, отказом от мяса, возьмут да и накроют постный стол. По-моему, эту мысль и этот ужас в моих глазах разглядела и разгадала Саломея, отчего до сих пор меня мучает стыд. Надо все-таки уметь себя сдерживать. Страхи мои были напрасны. Мясо присутствовало и в виде котлет, и в виде сала, и в виде нарезанного телячьего языка. На столе, так же, стройными рядами стояли разноцветные настойки собственного завода.
Садясь за стол и собираясь поздравить хозяйку немудреными застольными стишками, которые сходу сочинил, я решил, что буду есть мясо, а от спиртного откажусь. Тут же сообразил, что в день рождения неприлично будет ни рюмочки не выпить. Но как быть, не знал. Недоумения мои разрешила Саломея. Она сама налила мне настойку, и положила в тарелку сало, котлеты и куски языка. Накладывая котлеты, она, смеясь, спросила:
- Шесть, как всегда?
Я остановился на двух. Благодарность моя не имела границ. Я готов был встать на колени и читать стихи ей, а не имениннице. Насилу сдержался. Мне, действительно, было необходимо сытно поесть, и я поел. В тот вечер особенно. И поел, и попил. Не знаю, насколько именинница, но Андрей Сергеевич, «монстр», как я его про себя называл, остался мной очень доволен. Мы с ним перепробовали все настойки и все закуски. Я, как артист, рассказал все известные мне анекдоты. Андрей Сергеевич повествовал о саде своем, о том. как во время войны, будучи ребенком, нашел в поле винтовку и стрелял из нее по самолетам, и по немецким, и по нашим. «А с земли разве поймешь, наш или немец, палил по всем подряд». А после того, как Саломея ушла спать, стал жаловаться на брата, отца Саломеи. Последнее, что мне запомнилось, был рассказ Татьяны Николаевны про домового. Она учила, как надо вести себя, если тот придет. Какие вопросы ему задавать. Все было очень интересно.
Проснувшись на следующий день, я совершенно не мог понять, отчего это все тело мое в ссадинах и царапинах. Почему так нестерпимо ноют мышцы рук, ног, спины. Я вышел на улицу, умылся, обошел дом и увидел Саломею, сидящую за мольбертом. Она, как мне показалось, была не в духе. По всему двору, в беспорядке валялись поленья дров, на что я особого внимания не обратил. Ну, лежат и пусть лежат, может быть, сушатся таким образом. Я подошел поближе к Саломее, взял в руки одну из ее кисточек и спросил:
- Она из колонка?
Я заранее знал, что не из колонка, просто хотелось отвлечь Саломею от картины, сделать так, чтобы она обратила внимание на меня.
- Нет. Из ушного волоса, - сердито ответила она, даже не посмотрев в мою сторону.
- У кого же в ушах такие волосы растут? – не унимался я, пробуя шутить.
- Не знаю, - все так же строго отвечала она, продолжая работать.
Я от нее отстал. Заметив Андрея Сергеевича, вышедшего во двор и собиравшего поленья, я стал ему помогать. Собирая дрова, он тяжело кряхтел, но был со мной поразговорчивее, нежели его племянница.
- Да-а, - сказал он нараспев, недовольно поглядывая на меня. – Наломал ты вчера дров.
- Наломал? – не понял я.
- Али забыл?
- Забыл, - сознался я.
- Ну, не беда. Со мной тоже такое бывало.
Андрей Сергеевич сложил поленья и не спеша, кряхтя и охая, ушел. Я подбежал  к Саломее.
- Я что-нибудь вчера натворил?
- Дрова всю ночь колол, - сказала Саломея, - завалил поленницу, забор сломал. А больше, кажется, ничего.
Я стоял, разинув рот, не зная, верить ее словам или нет. И обманывать она не могла, а с другой стороны, почему я всего этого не помнил? Заныли спинные мышцы, как бы подтверждая правоту ее слов.
- Что же теперь будет? – поинтересовался я.
- Да ты сильно не переживай. Забор давно уже сгнил и держался только на подпорках. Его мог свалить, случайно задев, любой прохожий. Даже слабый ветерок мог свалить. А дрова? Дрова – вещь необходимая, но согласись, не ночью же их колоть. Ночью нормальные люди спать должны. Да что с тобой? На тебе лица нет. Я сама точно не знаю, но говорят, пьющему человеку утром надо обязательно опохмелиться, а то он может даже умереть, если утром водки не выпьет. Пойдем, я тебе налью.
Саломея оставила мольберт и, взяв меня за руку, повела в дом. Там, оказывается, ждал меня завтрак, которого я, выходя, не заметил. Каша, творог, хлеб и горячий самовар. Саломея поставила рядом со мной вместительную рюмочку и графинчик с настойкой.
- Выпей, выпей, тебе легче станет, - упрашивала она.
- Что же теперь будет? – спросил я низким, трагическим голосом.
Саломея посмотрела на меня внимательно и ласковым, почти что любовным голосом сказала:
- Наверное, казнят.
- Правда? – обрадовался я. – А мне показалось, что уже ничего не исправить.
- Хочешь, поедем опять на обрыв. Будем купаться.
- Да, обязательно. Очень хочу. Но сначала подниму забор. А потом поедем. Неудобно-то как получилось.
- Перед тем, как поднимать забор, не забудь позавтракать.
Саломея оставила меня в доме, а сама пошла заканчивать картину.
- Эх, была не была, - сказал я вслух и налил настойку в рюмочку, походившую на небольшой стаканчик.
Закусить решил творожком. Выпил, стал закусывать, и в этот момент услышал за своей спиной голос Андрея Сергеевича:
- Дмитро, что же ты без меня? Мне ведь тоже поправиться надо.
Он поставил передо мной свой стаканчик и положил в тарелку с творогом полдюжины соленых огурцов. Я налил в его стаканчик настойку, а в свою рюмку хотел не наливать.
- Давай, давай, - в приказном тоне сказал он. – Мне одному это все не осилить. Хозяйка и так житья не дает. Еще и ты меня будешь спаивать. Пополам, оно вроде и не так много.
Я засмеялся и сказал очень твердо, что в любом случае пью последнюю, но следом за «последней» выпил еще две. Андрей Сергеевич убрал пустой графин и поставил на стол полный. В этот момент появилась Татьяна Николаевна.
- Хватит тебе, черт рыжий, - сказал она мужу, - можешь ты остановиться или нет?
- Да мы с Димой хотели по одной. Ну, надо же опохмелиться после вчерашнего, - властно заявил свои права хозяин дома.
- Кабы по одной. Ведь пока дно не увидишь, не успокоишься.
- А мне совсем не надо, - сказал я.
- Нет. почему же, - забеспокоилась хозяйка, - одну-другую рюмочку обязательно выпей. Или не понравилась?
- Понравилась, понравилась, - говорил я, наблюдая за тем, как Татьяна Николаевна собирает на стол закуску.
Хозяйка выпила с нами, затем еще и еще. Когда Саломея вошла в дом, с готовой картиной, то застала нас поющими в три голоса красивую русскую песню.
- Дмитрий, - сказала Саломея, - вам пора идти, колоть дрова.
- Да? Сейчас, - мигом подчинился я и стал выбираться из-за стола. Ноги меня не слушались.
- Сиди. Да сиди ж ты, - говорил мне Андрей Сергеевич, - это она издевается.
- Совесть у тебя есть? – прикрикнула на Саломею Татьяна Николаевна. – Мы только распелись.
- Да не только распелись, как я погляжу, - сказала Саломея и, хлопнув дверью, вышла на улицу.
Я хотел бежать за ней, но вместо этого подхватил поющих своих собутыльников и голос мой залетел в такие выси и зазвучал так сильно, так пронзительно, так звонко, что без сомнения, выбежавшая из дома Саломея просто не могла его не услышать.
Мы не только спевали, но и мило беседовали. Андрей Сергеевич рассказывал в красках вчерашнюю историю.
- Я во время войны был подростком, нашел на поле винтовку с патронами и стрелял из нее по самолетам.
Получалось нечто вроде игры, он, как и вчера, умолк и ждал вопроса, и я, подыграв, задал ему этот вопрос:
- По немецким?
- А что, с земли разберешь, что ли, немецкий он или советский? По всем подряд. Мне в то лето и немцы, и наши, все надоели. Пять раз, поочередно, брали деревню. Выстрелы только затихнут, мать кричит: «Иди, корову паси». Только выведу, стрельба  начинается. Я корову опять в хлев прятать. За себя не так боялся, как за корову. Она нас всех кормила. Я и теперешней своей коровой больше жизни дорожу. Она у меня, как в Индии, - священное животное.
Напившись хорошенько, Андрей Сергеевич стал жаловаться на брата, все по вчерашней программе:
- Бывало, ждешь Серегу в пятницу вечером и лисенок ждет. А он приедет только в субботу утром. Понятно, где ночь ночевал. Приедет и просит: «Андрюша, скажи моим, что приехал в пятницу, но очень поздно. А зачем мне это нужно, врать? И семью жалко. Скандалы-то, кому нужны? Вот и берешь грех на душу. Обманываешь лисенка, говоришь, что папка приехал поздно и не разрешил будить. Обманываешь его жену. И что ж выходит? Они чистые и хорошие, а мы грязные и плохие. Жена его брезгует, ко мне не ездит, все по морям, да по курортам. А Сергуня… Сергуня недавно водкой угощал, ихней, заморской. «Виськи из пиписьки» называется. Какая-то приторная, да и изжога после нее мучила. Отравленная, что ли была? Я так и не допил и допивать не стану, нехорошо от нее. Отец у меня был бандит, скотина, как напьется, все руки выкручивал. Теперь братишка Сергуня руки выкручивает. Научился у отца? Видел, что ли? Да ему всего два года было, когда тот погиб. А туда же, сволота, как выпьет, все руки за спину, давай крутить. Ну, что ты будешь делать?
- Это Сергей Сергеевич?
- А кто же? Он у меня один.
Мы сидели за столом часа четыре и в основном, конечно, пели песни. Пели до тех пор, пока гром не грянул. А как грянул, и за окном заморосил сначала мелкий, а затем все более значительный дождь, мы песни петь перестали. Конечно, в меньшей степени из-за того, что устали. Мы могли бы петь и до вечера, главным образом, из-за того, что всех нас тревожила одна и та же мысль: «Где же Саломея?».
- Схожу к воронке, посмотрю, - сказал я, вставая.
- Сходи, сходи, - поддержала меня Татьяна Николаевна. – Да зонт с собой возьми, что ж она без него-то там мокнет?
Я надел сапоги, раскрыл зонт и пошел через яблоневый сад к воронке.
Страшно в саду во время грозы. Ветер сбивает дыхание, душит изо всех сил, дождь мочит, ветви стегают, листья шумят. Яблони кидаются яблоками.
Я шагал, не глядя под ноги. Невольно наступая на плоды, подскальзывался, ужасаясь содеянному, так как ощущение такое, что давишь что-то живое. Искал равновесие, искал на тропинке свободное место и бежал дальше. И снова наступал, давил, ужасался. Все это повторялось, как в кошмарном сне. Наконец, добрался я до воронки, ставшей прудом. Вся поверхность этого пруда пузырилась от больших и частых капель,  падавших с небес. Саломеи не было. Я даже не стал обходить пруд кругом, побежал назад к дому. Зонт, выданный мне Татьяной Николаевной, только мешал. В саду он цеплялся за ветки, на открытом пространстве выворачивался в другую сторону, вел себя, как парашют, то есть тащил меня прочь от дорожки. И уж само собой, от дождя не защищал. Сообразив все это, я его сложил и бежал под дождем совершенно без укрытия. Прибежав в дом, я уже знал. Где она и что мне необходимо делать. Велосипеда ее на месте не оказалось, что только утвердило меня в мысли, что следует искать ее на обрыве. Оседлав тот велосипед, который в предыдущий раз был закреплен за мной, я, не слушая отговоров, стал крутить педали.
Какие же страшные грозы бывают в средней полосе России! Особенно страшно сделалось, когда оказался я в поле, а вокруг – ни души. Раскаты грома были такой силы, что закладывало уши. Невозможно было не то, что ехать, но даже стоять в полный рост. Приходилось всякий раз затыкать уши пальцами и садиться на корточки. А молнии? Они хоть и объяснены наукой и укрощены в лабораториях, но от этого не легче. В особенности, когда нет поблизости громоотводов и они, как ножи краюху, начинают полосовать небо у тебя над головой. Тут невольно тобой овладевает страх. И страх, доложу я вам, почти что нестерпимый. Представьте себя на моем месте, вы один в поле воин, в вас мечут, как копья, молнии с небес, гром гремит ужасный, так и кажется, что земля после очередного раската треснет пополам, в глаза, за шиворот, течет вода и надо ехать на металлическом велосипеде, считай, верхом на громоотводе, молниеуловителе. Каких же нервных и физических затрат стоила та поездка, каких трудов. Дорога стала скользкой, велосипед заносило то влево, то вправо. Грязь налипала на шины и затрудняла движение. Несколько раз, теряя равновесие, я падал с велосипеда. Весь вымок, выпачкался, изнемог и уже идя к обрыву, велосипед даже не вез, а тащил волоком. Там, на обрыве, со мной произошел еще один забавный случай. Я поставил велосипед у дерева, чтобы не таскаться с ним, не мучаться и пошел искать если и не Саломею, которой нигде видно не было, то хотя бы какие-то следы ее пребывания. Нового костра я не нашел и, не зная, что подумать, где еще ее искать, стал возвращаться к велосипеду. Вот тут-то все и началось. Велосипеда на месте не оказалось. Он пропал самым настоящим образом. Дерево я узнал, а велосипеда возле него не было. Удивительнее всего то, что и красть велосипед в лесу, под ливнем и молниями, было некому. Однако, сначала я этой пропаже даже обрадовался. Я закричал:
- Саломея, брось эти шутки, поедем домой!
Но на мой крик Саломея не отозвалась; тогда я, немного струхнув, крикнул уже другое:
- Чего ты, морда, прячешься? Я тебя вижу! Отдай велосипед и иди своей дорогой!
На это тоже никто ничего не ответил.
«Какая Саломея, какие воры, кто кроме меня может гулять в такую погоду по лесу, - мелькнула в голове здравая мысль. – Давай, ищи хорошенько, вспомни точно, у какого дерева оставил».
Я вернулся к дороге, снова пошел от нее к обрыву и нашел железного коня. Велосипед стоял, как мне показалось, облокотясь на то же самое дерево, у которого я пять минут назад его не обнаружил. Ну, что тут скажешь, может, у него были свои дела, так сказать, надобности, по которым он отлучался.
Я не стал его ругать, воровато оглянулся, нет ли какого подвоха и, схватив велосипед за раму, потянул его к дороге. Дорогу к дому я преодолел более успешно. Нежели путь к обрыву. Уже не так часто падал, хотя, надо признаться, разок поваляться в грязи пришлось. Но я уж этим сильно не смущался. Прокатавшись под ливнем около двух часов, я, наконец, оказался под крышей. И кто же меня первым встретил? Конечно, это была Саломея, которая, если судить по внешнему виду, никуда из дома и не отлучалась. У меня мелькнула мысль еще у пруда, что она, может быть, на чердаке и по возвращении из сада я хотел подняться, проверить, но как-то в один миг показалось мне несомненным то, что она  на обрыве и про второй этаж, любимый ею, я уже не вспоминал. И утвердило меня в этой мысли отсутствие ее велосипеда, который, как потом выяснилось, она отдала для дела соседке.
Я, наверное, выглядел очень жалким, когда вошел с улицы в дом. Все просто ахнули и стояли какое-то время в оцепенении, ничего не предпринимая. Просто стояли и разглядывали. Я тоже стоял и смотрел на них. Ощущение было такое, что я сплю и все окружающее мне видится во сне.
Мне было не тепло, в этой теплой светелке, но я знал, я просто уверен был в том, что они непременно сейчас что-то предпримут, что-то сделают для того, чтобы это тепло пришло ко мне. И я не ошибся. Меня заставили раздеться, снять с себя всю мокрую и грязную одежду, растерли полотенцами. Тут же, пока Саломея растирала меня, Татьяна Николаевна подала стакан горячего чая. Горячий чай, в такие минуты совершает настоящее чудо. Снимает озноб, колотье, прогоняет из жилок стужу. Выпив чая, я перестал стучать зубами и дрожать. Далее было вот что. Саломея взяла у дядьки бутылку американского виски, той самой «водки», от которой изжога, и стала растирать меня содержимым бутылки. Растерла практически всего. Растерла мне грудь и спину, растерла руки и ноги. На бедрах, вместо промокших от дождя трусов, у меня было сухое полотенце. Бедра растирать она мне не стала, но предложила  это сделать самому, для чего повела по ступенькам вверх, на чердак. Рука ее в тот момент была очень горячая. Я это как-то особенно отметил. Вспомнилось еще и то, что хозяева на нас смотрели очень странно, растерянно, но промолчали, не сказали ничего. Саломея сама, как мне показалось, дрожала, увлекая меня на второй этаж. С излишней трагичностью она ухаживала за мной. Сама стаскивала сапоги, снимала носки. Мои мокрые ноги, которые от влаги были бело-синие, я имею в виду ступни, стиснула несколько раз в своих ладонях, чтобы дать крови ход, как-то согреть. Конечно, она чувствовала себя виноватой, но не до такой же степени.
Ухаживая за мной, она просто пришла в какое-то исступление. Когда вела меня на второй этаж, приговаривала:
- Ведь ты не сердишься, правда? Я глупая, а ты… Ты должен простить. Пойдем к воздуху, пойдем скорее, мне нечем дышать.
Поднявшись в пустынную знакомую залу, мы с ней остановились у самой койки. Несмотря на различные звуки, исходящие от капель, падавших с крыши в подставленные под них посудины; слышимость была поразительная. Даже тихий шепот, отражаясь от стен и потолка, многократно повторялся эхом. Было в этом, несомненно, что-то мистическое.
- Ну, что же ты? – шептала мне Саломея. – сними с себя полотенце и хорошенько разотрись. Не стесняйся меня. Хочешь, я тоже разденусь? Вот видишь, я же не стесняюсь тебя. Ты замерз, ты можешь заболеть, это я виновата во всем. Я знала, что ты собираешься ехать в лес, хотела спуститься, но раскапризничалась. Это моя вина, это я виновата во всем. Но я согрею тебя, согрею.
Я медлил, Саломея, наоборот, торопилась. Она сняла с себя одежду и обращалась ко мне с все более нарастающим жаром:
- Ты меня теперь ненавидишь? Ответь мне. Да?
- За что? Нет, конечно же.
- Ты добрый. Ты прощал убийц, - имелся в виду Леонид, - жалел воров.
Был разговор. Я как-то обмолвился, что воры – это или больные или несчастные люди, в любом случае достойные жалости, а не осуждения.
-… И, конечно, простишь меня, дрянную девчонку. Ведь ты уже не сердишься на меня? Не станешь стесняться?
С этими словами она стащила с меня полотенце и мы обнялись. В том месте, где горным хребтом должен был выступать позвоночник, у Саломеи была ложбинка. Это, пожалуй, единственное, что я отметил сознательно, как факт, поразивший меня своей неожиданностью. Это единственное, что запомнилось отдельно, от общего ощущения ее, как женщины.
После ночи объятий и поцелуев наступило утро. Свистели птицы, шумели листья. Саломея ходила по просторной мансарде совершенно голая, прогуливалась между посудинами, в которые все еще продолжала изредка капать вода и получала от этого видимое наслаждение. И я получал громадное наслаждение от созерцания ее нагого тела. И были мы как в Раю до грехопадения. Состояние было именно райское, неземное, никакого вожделения, никаких страстей. Были наги, но не стеснялись своей наготы.
Саломея ходила, словно летала, словно парила, кидала на меня взгляды, полные радости и благодарности и смех у нее был тихий, счастливый.
- Ты худой, как Кощей Бессмертный, - говорила она, смеясь, любовно разглядывая мои руки.
- А ты прекрасна, как сказочная Василиса, - вторил я ей таким же ласковым и счастливым голосом.
Саломея смеялась до слез и лезла ко мне «под крылышко». Отсмеявшись, она спросила:
- Правда, хорошо то, что было?
Я согласно кивнул головой.
- Давай, это не будет у нас слишком часто, а то…  А то исчезнет…  В общем, праздник станет буднями. Мне бы этого не хотелось. А тебе?
Я снова кивнул в знак согласия. Когда Саломея оделась, то принялась поднимать поочередно ноги, поднимала высоко, то одну, то другую и удивлялась новым возможностям, появившимся у нее.
- А раньше я так не могла, - восторженно сообщала она.
Однако и мне, вставая с постели, нужно было что-то на себя надевать. А одежда моя к тому времени была даже не стирана, ее только замочили. Спустившись и достав из шкафа разное старое тряпье, Саломея отобрала для меня то, что по ее мнению, мне могло бы подойти. Несомненным и единственным достоинством принесенных ею вещей была сухость, но для того, чтобы носить их на себе перед любимой девушкой, одного этого было мало. Я капризничал и принесенные ею вещи не надевал.
- Это же брюки отца. Надень, пока твои в негодном состоянии. Не пойму, что тебя в них не устраивает.
- Не могу.
- Почему?
- Там у них, на самом красивом месте, слишком много пуговиц. Пока застегнешь, руки отвалятся, а расстегнуть даже и не старайся. Сколько их там? Тридцать или сорок?
- Не сорок и не тридцать, а семь, ну пусть восемь. Хочешь, я сама тебе их застегну и расстегну, когда понадобится?
- Это единственное утешение. И как я не взял ничего про запас? – ругал я себя вслух, рассматривая брюки Сергея Сергеевича со всех сторон. Я стеснялся их надевать, не хотелось выглядеть нелепым, но потом, когда примерил, вынужден был признать, что брюки сидели на мне, как родные, были лучше моих, Саломея, так просто пришла в восторг, ей отцовские брюки на мне очень понравились.
После шедшего всю ночь дождя на электрических проводах висели прозрачные капли, готовые сорваться и упасть, но отчего-то не срывавшиеся и не падавшие. Свежо, хорошо было после дождя, светило солнце, вовсю распевали птицы.
Когда я умывался во дворе, пришла Саломея с полотенцем и сама меня вытерла им. Вытерла нежно лицо, шею, грудь, руки, а затем это полотенце взяла да поцеловала. Все это походило на какой-то обряд, мне это и нравилось, а в то же время и настораживало. Смешно я, однако же, выглядел на отражении в зеркале. Был совершенно не похож на себя. Взгляд имел виноватый, как у собаки, стащившей со стола хозяйский кусок мяса. Щеки были свекольного цвета, такие, каких не было отродясь. А все из-за нее.
Саломея тем временем  в дом не торопилась. Держа полотенце в одной руке, она другой рукой обняла мокрый ствол липы и, покружившись вокруг него, стала рассматривать свою ладонь, на которой остались частички слетевшей коры. При этом она стала задавать вопросы, исподволь бросая на меня короткие внимательные взгляды. Она расспрашивала о своих предшественницах, говорила, что ей, конечно, все равно, но все же интересно.
- Ведь мы теперь ближе, чем родные, - говорила она, - и я хочу узнать о тебе как можно больше. Если возможно, то практически все.
Я как-то совсем не ожидал такого разговора и не был готов к нему. Мне бы следовало пропустить кое-какие страницы из своей личной жизни, но я, растроганный ее словами, рассказал, конечно, все. И о прыжке с подоконника, и про баню, и про то, что было после нее и конечно, про Хильду, включая и то, как Леонид с Антоном, сами того не зная, поглумились над моим чувством.
- Ты очень страдал?
- Страдал? Да я жить не мог, умирал.
- Однако, живешь, - упрекнула она, - и на вид очень счастлив. Все проходит, все забывается. Как это не хорошо. А этого твоего Леонида я видела в институте. Видела мельком, один только раз, но запомнила хорошо, - Саломея говорила с нескрываемой ненавистью, будто бы мстя за меня. – Какой отвратительный, холодный и неподвижный взгляд у него, взгляд пресмыкающегося.
Понимая, что, говоря таким тоном, она заступается за меня, я, испытывая благодарность, рассмеялся.
- Правда, правда, - не унималась она, - я у ящериц и змей в террариуме такой взгляд видела.
Саломея называла Леонида негодяем и циником, говорила, что ему будет трудно на ком-либо жениться, так как он являет собой тип законченного эгоиста. Говорила, что заочно жалеет ту несчастную, что решится связать свою жизнь с ним, ибо с ним никакой жизни не будет, а будут лишь сплошные мучения. Я защищал его, говорил, что Леонид другой, что у него есть масса достоинств, но Саломея стояла на своем и отказывалась мне верить.
Ни Андрея Сергеевича, ни Татьяны Николаевны дома не было. Как впоследствии выяснилось, ходили в магазин за продуктами, а, возможно, магазин был только предлогом, чтобы не мешать молодым. Мы завтракали с Саломеей вдвоем.
Саломея пила молоко, и у нее на верхней губе остался еле заметный молочный след.
- У тебя усы, - сказал я, имея в виду, разумеется, этот самый след. Но она поняла меня по-своему. Тут же встала, подошла к зеркалу и стала рассматривать свои бесцветные крохотные волоски, скорее, пушок, росший на верхней губе. Она настолько этим увлеклась, что не сразу заметила и сообразила, что именно имел я в виду. Когда же сообразила, стерла след носовым платком, взглянула еще раз на свое отражение и отошла от зеркала.
- А если бы у меня действительно были усы, ты любил бы меня? – спросила она, подходя к столу.
- Конечно, - ответил я и прибавил, - только тебе пришлось бы по утрам бриться вместе со мной, что не всегда приятно.
- А я бы не брилась, - совершенно оставив серьезный тон и почти что смеясь, говорила Саломея, - я бы отпустила усы попышней, да бороду подлинней, как у Карабаса Барабаса. И ты, театральный человечек, меня бы боялся. Боишься? – она с ногами забралась ко мне на колени и притворно схватила за горло.
- Боюсь, боюсь, уже боюсь, - смеялся я, - и даже трепещу.
Саломея склонила ко мне голову и тихо сказала на ушко:
- Пойдем в твою комнату. Я тебе семейный альбом покажу.
Мы пошли в отведенную мне комнату, в ней было прохладно. Я собрался затопить печь, но уж слишком много было пепла и в самой печи и в поддувале. Растворив настежь две дверки, я выбрал совком золу. Набралось целое ведро. Набив печь сухими дровами и запихнув под них две пригоршни мелких стружек, я зажег огонь. Прикрыв большую дверцу, я хотел уже было подняться с корточек, но внимание мое привлек небольшой костерок. Он горел на сером от пепла дне поддувала. Это были мелкие стружки, провалившиеся через колосники. В печи огонь тем временем разгорался, было слышно, как трещали сухие дрова (дрова хранились прямо в доме, поэтому оставались сухими) под напором охватившего их пламени, а этот маленький костерок горел беззвучно, ласково, и у меня не хватало сил оторвать от него глаз.
- Прикрой и поддувало, - послышался голос Саломеи. – Если дверца настежь, то тяги не будет.
Тяга была даже очень хорошая, но я спорить с Саломеей не стал.  Любоваться этим костерком в то время, когда на тебя смотрят, тебя ждут, не представлялось возможным.
Отойдя от печи и сев рядом с Саломеей, я стал думать о том, что часто в жизни своей ловил со стороны неодушевленных предметов направленный на меня влюбленный взгляд. Со стороны леса, озера, поляны. Я не мог ошибаться. Я физически ощущал поток любви, эту светлую благодатную силу. И сейчас, после костерка, я понял очень простую и естественную вещь. И лес, и озеро, и поляна, - все имеет свою душу. И даже этот маленький костерок, он тоже живой, и пока живет, то есть горит, - любит. Как интересен, как непостижимо прекрасен мир вокруг нас и как мудр, добр и любвеобилен должен быть его создатель.
Саломея тем временем листала альбом и показывала мне фотографии. На них были Андрей Сергеевич, Татьяна Николаевна, и кое-где отец Саломеи – Сергей Сергеевич. Вот они у реки, на травянистом пляже играют в волейбол. А вот уже на огороде, убирают картошку. Вот на Красной площади стоят, одетые по тогдашней моде. Сергей Сергеевич на фотографиях моложе меня, практически еще мальчик. Андрей Сергеевич в военной форме, в галифе, подтянутый. Его просто не узнать. Нет на лице этой страшной гримасы. Все молодые, красивые, полные сил и надежд.
Глядя на озаренные лица людей из прошлого, мне всегда хотелось поинтересоваться у опустившихся нынешних, куда все ушло? Я имею в виду не молодость, а стремления, порыв. Все грезили открытиями, свершениями, подвигами. Намеревались открывать Америки, изобретать вечные двигатели, сочинять стихи и музыку. Верили в то, что им под силу мир перевернуть. А в результате, словно по какому-то тайному сговору, все согласились обменять высоких дум полет на привычное, земное. На миску, койку и удобства (у кого во дворе, у кого в квартире). Или в самом деле существует такой закон, по которому Высшие силы заинтересованы в людях, как в однородной безвольной массе, как в «углеродных  поленьях» для отапливания вселенной? Нет, не верю, не может такого быть. Не удобрять собой землю приходит человек, а приходит возделывать ее. И не энергией, исходящей по смерти, согреет он вселенную, а своей любовью преобразит он ее, энергией жизни. Только так, а иначе нет смысла ни в вере в Бога, ни в любви к ближнему.
Следом за альбомами с фотографиями мы смотрели книги с иллюстрациями Босха и Брейгеля. Саломея мне рассказывала о них, о их работах, а я слушал мелодию ее голоса и млел. Даже на уродцев, изображенных кистью Босха, на их воспаленные, тяжелые взгляды, как две капли воды, схожие со взглядом Андрея Сергеевича смотрел с умилением. Мне-то ближе был Репин, Суриков, тот же Куинджи, познакомивший нас, но я делал вид, что и эти художники мне очень близки и интересны.
Когда в комнате стало достаточно тепло, Саломея отложила книги в сторону и сняла с себя платье. Она хоть и говорила «давай это не будет у нас часто», но на самом деле только этим одним и занимались. Упражнялись и днем и ночью. Я окончательно исхудал, под глазами появились заметные тени, стал «прозрачным», как совершенно справедливо подметила Татьяна Николаевна. Но Саломея не желала этого замечать, и продолжала соблазнять меня. В отличие от меня ей вся эта «эксплуатация человеком человека» шла только на пользу. Она становилась все прекраснее, выглядела все здоровее. Никаких теней под глазами, никакой прозрачности.
Незаметно пролетели две недели. Мы с Саломеей вернулись в Москву.
Забор Андрею Сергеевичу я починил, поленницу подправил, даже скворечник соорудил и повесил. Сделал еще массу полезных и нужных дел, а что не успел, обещал доделать в августе. Хозяева меня очень полюбили и звали к себе в конце лета. Я обещал приехать.

3

Наступило двадцать восьмое августа, дрожащей от волнения рукой набрал я телефонный номер Саломеи. Мы договорились с ней встретиться на Тверском бульваре у памятника Тимирязеву, «борцу и мыслителю».
Я приехал задолго до назначенного срока, денек был хороший, солнечный. По бульвару прогуливалась маленькая девочка, рядом с ней бежал щенок. Этот щенок очень смешно себя вел. Если катился по земле гонимый ветром сухой лист, то он кидался на него и хватал его зубами. Терзал, истязал лист до тех пор, пока не замечал нового беглеца. Не пропускал ни одного. Но вдруг подул сильный ветер и по всему пространству бульвара пронеслись и покатились тысячи листьев. Они катились, ползли, взлетали и снова падали, и снова катились, подпрыгивая. Щенок хотел что-то предпринять, позывы были и к борьбе и к бегству, но он тут же сел, раскрыв свой маленький рот, отдавшись полностью на милость стихии. Он наблюдал все это нашествие и, возможно, думал: «Нет, это уже не игра, это форменное безобразие».
Я прогуливался по бульвару из конца в конец от Тимирязева к Пушкину и обратно и все думал о том, какой будет встреча. Подходя в очередной раз к памятнику Тимирязеву, я неожиданно для себя увидел Саломею. Почему неожиданно? Да потому, что до назначенного срока было еще добрых полчаса. Я стремительно к ней подбежал (в руках у меня была роза). Саломея смотрела на меня и улыбалась.
- А я только что совершила преступление, - были первые ее слова.
У меня сразу же замерло сердце. Мы, не сговариваясь, медленно пошли в сторону ее дома. По дороге она стала рассказывать о своем преступлении:
- Стояла я у памятника, ждала тебя, подошел ко мне подозрительный тип, весьма уцененной наружности, и стал мне рассказывать длинную историю о том, что в метро, на эскалаторе, за ним ехали мальчишки и плевались друг в друга. И он отчего-то решил, что и ему на спину плюнули. Вышел он из метро, и все шел с этой мыслью по улице, все думал, кого бы попросить взглянуть. Решил попросить о таком одолжении девушек, сидящих на скамейке, но не успел он к ним приблизиться, как из близлежащих кустов, застегивая молнии на штанах, выскочили их женихи и стали кричать ему: «Иди, мужик, мимо, эти тетки заняты». Он пошел дальше и нашел меня. Рассказав мне всю эту историю, которую я представила тебе в сокращении, он повернулся ко мне спиной и попросил: «Взгляни, красавица (это он так сказал, не придумываю), нет ли у меня плевка на спине?». Я вдруг, ни с того, ни с сего взяла да и плюнула ему на спину, а когда он повернулся, сказала: «Не переживайте, у вас там все так, как и должно быть». Ну, как тебе это нравится? Мне, наверное, надо лечиться. Надо к психиатру срочно сходить. Разве человек в здравом уме способен на такое? В детстве со сверстниками шалила, кидалась в прохожих репейником, но ведь и стыдилась потом всю жизнь этих детских шалостей, а тут такое выкинула и спокойна. Кажется, что так оно и надо. Даже угрызений совести никаких не испытываю. Это ненормально. Как, на твой взгляд, плачет по мне психушка?
Я ей не ответил. Я находился под властью новых своих ощущений. Саломея была так нарядно одета, что не только я, но и все прохожие, попадавшиеся нам на пути, забывая о своем, просто пожирали ее жадными взорами. Белые облегающие лосины, сапоги-ботфорты из белой кожи с золочеными пряжечками. Белый свитер, белая кепка, салатовый шифоновый шарф. В руке салатовый зонт с золоченой ручкой, на плече салатовая дамская сумочка, с золоченым замком. И эти, ее необыкновенные, огненно-рыжие волосы, подобных которым не сыскать на всем белом свете. Я шел рядом с ней и слышал, как шагавшие за нами следом мужики говорили:
- О-о, это фламинго! Шея и ноги в полете вытянуты. Не нам, слесарям промасленным, чета. Она хоть и ходит по одним с нами улицам, но живет в другом мире. В субтропиках Старого и Нового света.
Я шагал рядом с ней, слышал все это и мне было лестно, что они не чета такой, а я чета. «Если я с королевой, то значит, я – король», - такие были мысли.
Саломея рассказывала мне про Италию. Про Венецию, про Флоренцию, про Пизанскую башню, про Рим, про то, как их профессор, обливаясь слезами, целовал плиты в соборе Святого Петра и приговаривал: «Всю жизнь преподавал то, что довелось увидеть лишь на старости лет». Как каталась она на гондоле, и гондольеро одной рукой управлял лодкой, а другой играл на мандолине, подвязанной подмышкой и при этом пел. Много она интересного рассказывала, мало я запомнил. Я шагал с ней рядом и не смел поднять глаз, млел от всех этих нарядов, от ее красоты, от ее голоса, от того. что была она со мной.
Саломея за столь короткий срок переменилась не только внешне, но и внутренне, словно повзрослела. Изменились и ее гастрономические привычки. От прежних принципов не осталось и следа. Когда мы, придя домой, сели за стол, то в тарелке у бывшей вегетарианки оказался кусок мяса, да не простой, а специальный, с кровью. Но на этом она не остановилась, с мясом она стала пить сухое красное вино, которое предложила попробовать и мне. Мне вино не понравилось.
Ухаживая за мной, она положила два больших, хорошо прожаренных куска и в очередной раз вспомнила нашу первую встречу. На мое «хватит, хватит» Саломея сказала:
- Теперь скромничаешь? Но я-то знаю, что ты кашалот.
Сидевшая вместе с нами за столом Эсфира Арнольдовна так и вздрогнула:
- Дочка, что ты такое говоришь?
- Постой, постой, мам. Сколько котлет ты тогда съел за один присест? Восемнадцать или тридцать пять?
- Девятнадцать, - подыграл я.
Саломея засмеялась, матушка ее осуждающе посмотрела на дочь, а затем с интересом на меня.
Попивая красное вино, Саломея пожаловалась на то, что их, хоть уже и не положено, отправляют опять в колхоз, помогать собирать картофель. Тот самый слезливый профессор, который не смог, а возможно, и не захотел отстоять своих любимых студентов, дал им такой совет: «А вы не работайте там на полях. Берите с собой мольберты и делайте наброски с натуры».
- Какой негодяй, - сказал я, захмелев. – Умыл, значит, руки.
- Как хорошо вы разбираетесь в людях, - с испугу похвалила меня Эсфира Арнольдовна.
Саломея после этих слов моих резко замолчала, призадумалась, стала соображать. Она-то в профессора верила, как в мессию, а оказалось, что он предатель, приспособленец. Мои слова стали для нее настоящим откровением. Она словно прозрела. Мне показалось странным, что она, такая умная (знала три языка – английский, немецкий, французский), не разбиралась в таких элементарных вещах. Ведь была же на уборке картофеля, знала. Что не позволят там никому не то, что мольберт раскрыть, но даже и обмолвиться об этом.
После застолья Саломея попросила матушку показать мне семейные фотографии, сама же, переодевшись в махровый халат, скрылась в ванной. Мне это не понравилось. Она вела себя так, будто мы законные супруги и в браке живем уже не первый год. Меня стесняли эти ее свободные приготовления.
Эсфира Арнольдовна, тем временем, показывала мне семейные фотографии, а если еще точнее, то фотографии своей молодости. Какая юная и красивая она была на этих снимках! Особенно приглянулась мне фотография, на которой была она в наряде балерины. Откровенные снимки в открытых купальниках тогда не практиковались, приходили на помощь такие вот безобидные хитрости, как переодевание в танцовщицу. Ничего общего с теперешней Эсфирой Арнольдовной у фотоснимков не было. В молодости она была легкой, подвижной, озорной, с пылающим огнем в клокочущей груди, теперь же была грузная, уставшая. От былого огня остались лишь теплые, тлеющие головешки.
Выйдя из ванной, Саломея сказала мне:
-Дормидонт, пожалуйте мыться. Полотенец, шлепанцы и халат ждут вас, не дождутся. Зубная щетка синяя в полосочку. Я бы вам помогла, но у меня дела, работа, - стелить постельку кашалоту.
А «постельку» постелила Саломея царскую. Белье было шелковое и кровать была у нее новая, огромная, с высокой никелированной спинкой, стилизованная под тридцатые, пятидесятые годы, но при этом удобная, мягкая и, можно сказать, немая, без скрипа и визга пружин, то, о чем можно только мечтать молодоженам. Появилась в ее комнате и еще одна новинка, - огромное зеркало на стене, прямо у кровати, а вот рыбка золотая исчезла. Саломея пояснила: у рыбки стала отлетать чешуя, а сом, «огромная скотина», все за больные места ее щипал, вот и умерла.
Когда легли на это царственное ложе, Саломея прижалась ко мне и шепнула:
- Совсем отвыкла от тебя.
Мне это не понравилось. «Это как же понимать? – мелькнуло в голове, - если от меня отвыкла, значит, к кому-то привыкла?».
Как бы читая мои мысли и ощущая нарастающую во мне тревогу, она призналась. Что ухаживал за ней в Италии один летчик, «чего-то все хотел», но она его своей неприступностью разочаровала. Я этим на время успокоился, но потом все казалось, что под знойным пиренейским солнцем она не сразу сказала «нет» назойливому летчику. Я ревновал.
Саломея за прошедший в разлуке месяц очень сильно переменилась. Стала более свободной в постели, более страстной, мне даже показалось, что она не до конца поняла, с кем именно находилась, так как меня, как личность, совершенно не замечала. Говоря «как личность», имею в виду, - не замечала Дмитрия Крестникова, с его глазами, руками, душой, наконец. Казалось, что в тот момент ей нужен был просто мужчина, а я это буду или кто-то другой, совершенно неважно. Скажу еще точнее, даже целый мужчина ей был не нужен, лишь самая необходимая, самая малая его толика. В подобной интимной ситуации ершик для мойки бутылок из-под кефира дал бы фору в сто очков самому мужественному представителю планеты. Возможно, я многое и преувеличил, но мне показалось, что все было именно так.
Лежа в постели, Саломея взяла мою руку, чтобы поцеловать и нащупала бородавки.
- Когда они у тебя появились? – с удивлением поинтересовалась она.
- Они были всегда. С первого дня нашего знакомства, - стесняясь, ответил я.
- Да-а? Я никогда их у тебя не замечала. Их надо с головой в мешок и за борт. Надо вывести, - смеясь, сказала она, - некрасиво жить вместе с бородавками.
Я согласился. Рассказал, что лечил их ляписным карандашом, отчего бородавки стали черными и страшными, как проказа, но так и не сошли. Мы договорились, что вместе съездим в институт красоты и подвергнем их там современным технологиям уничтожения, эффективным и совершенно безболезненным.
Вечером, в доме у Зотовых, собрались гости за праздничным столом. Были друзья и знакомые Сергей Сергеевича, родственники его жены, и нас с Саломеей, разумеется, позвали. На столе всего было вдоволь.
Я положил себе холодной телятины и, глядя на то. как аппетитно все едят жареное мясо с красным соусом, попросил Сергей Сергеевича и мне передать соус.
- Какой тебе? – весело откликнулся он, мельком глянул на мою тарелку и подал белый.
Я хотел его поправить, но Саломея, догадавшись о моем желании, вежливо толкнула меня в бок локотком и прошептала:
- Красный с отварной телятиной не едят, попробуй тот. Что дал отец.
Мне стало стыдно, что не знаю, что с чем следует вкушать, да к тому же показалось, что ее замечание услышали все присутствующие и в тайне надо мной подсмеиваются. У меня покраснели уши, я это знал наверняка, так как они просто горели от обильного и молниеносного прилива крови. Белый соус, действительно, очень хорошо сочетался с вареным мясом, лежащим в моей тарелке. Но я, хоть убей, не мог понять, отчего такие строгости, почему нельзя было этот кусок полить соусом красным.
От мрачных мыслей отвлек меня двоюродный брат Эсфиры Арнольдовны, Матвей Пепельной. Он был уроженцем литовского города Каунас (к нему отвезли бабушку), сидел со мной рядом и я ему явно приглянулся. Он стал рассказывать про свою жизнь, о том, как не легко теперь ему с матушкой, а затем он достал из бокового кармана пиджака книгу сказок, показал одну из них, под названием «Матюша Пепельной» и сказал:
- В душе я русский человек и не понимаю, за что меня травят всю жизнь, называя жидом.
Он был светловолос, курнос, голубоглаз, да к тому же имел на руках такой документ, как русские народные сказки, где его полный тезка был героем. «И за что его, действительно, могли не любить? – подумал я с состраданием, глядя на Матвея, - может, пожадничал, его и назвали жадиной, жадом? А он так близко принял это к сердцу?».
Тут Сергей Сергеевич встал из-за стола и спросил:
- Вы новую кровать дочуркину видели? Ну, понятно, что молодой человек видел. Пойдемте, похвастаюсь, а вы заодно разомнетесь.
Все повалили в комнату к Саломее. И я пошел вместе со всеми, чтобы еще раз взглянуть на чудесное царское ложе. И ужас! Мы, оказывается, как встали с постели, так и пошли, а все безобразие, то бишь, простынь, одеяло, подушки, были так измяты, так перекручены, переворочены, что, если дать задание десятерым вертеть, крутить, топтать все это, и тогда такого беспорядка не получится. И все, конечно, улыбнулись, увидев это поле боя не убранным, не заправленным, но ничего не сказали и не торопились на выход, а наоборот, затеяли спор:
- А то я не знаю, как делается, - говорил Матюша Пепельной. - Опускают спинку кровати в бассейн с жидким никелем и она покрывается блеском. Никель при этом должен быть в расплавленном, кипящем виде.
- А цвета какого такой никель? – поинтересовался Сергей Сергеевич.
- Что за детские вопросы, Сережа? – возмутился Матвей, - конечно же цвета блестящего серебра.
- Ну, допустим. А хром?
- Ты что, хромированного покрытия ни разу не видел? Такой же, как никель, тоже серебристого цвета.
- Нет, ты не прав, - спокойно стал объяснять Сергей Сергеевич. – Хром коричневый, как йод, а никель имеет зеленый, изумрудный цвет. Я говорю про сернокислый никель, который и используется при химической обработке. Есть и гальванический никель, он с током работает. Катоды-аноды. Детали, как катоды, а раствор – анод. Никель или хром при подаче тока осаживаются на металл, но в гальванике он тоже не серебристый, так что ты не прав.
- Я не про гальванику тебе говорил.
- Так вот, в химическом процессе, о котором ты, судя по всему, говорил, так как упомянул о кипении, сначала в ванне разводится аммонит, на двухсотлитровую ванну четырнадцать килограмм аммония идет, восемь килограмм сернокислого никеля, гипофосфата семь с половиной килограмм. Это самый главный компонент, он создает реакцию, активирует среду; далее идет восемь литров уксусной кислоты и семь литров аммиака. Уксусная кислота ускоряет, аммиак плотность раствора создает (раствор может действовать как на корректировку, так и на истощение) и температура, - это самое главное, должна быть от восьмидесяти пяти градусов по Цельсию до девяносто трех градусов по Цельсию, не выше. Кипения, милый Матюша, никак нельзя допускать.
Уличенный во лжи и некомпетентности, Матвей свирепел и наливался кровью, а Сергей Сергеевич будто и не замечая этого, продолжал его уничтожать:
- На свежем растворе покрытие в шесть микрон происходит за тридцать минут, двенадцать микрон, соответственно, за час. У хрома процесс покрытия дешевле, но под хром весь металл очень гладко полируется, поверхность должна быть очень чистая, не дай Бог, раковина или царапина…
- Да пошел ты со своей царапиной, - заорал Матвей и, развернувшись, резко вышел из комнаты.
Все остальные гости с дружным хохотом повалили следом за ним. Вернулись к столу, за исключением нас с Саломеей. Она осталась убирать постель, а я с ней, за компанию. Тут я ей и передал по горячим следам жалобы Пепельного, высказанные за столом мне на ушко.
- Да ну его, - раздраженно ответила мне Саломея, - тут совсем другие причины. Все-то он знает, все умеет. Шесть тысяч языков способен за год выучить, то есть все, что есть на земле. Тебе говорит, что он русский, а сидел бы на твоем месте Перцель, он бы ему сказал, что всю родню свою поименно знает, начиная еще с тех времен, когда Тиберий с сыном во главе десятого римского легиона осадили Иерусалим. Ты ему не верь, не слушай его, он зануда.
- Странно, мне он показался очень хорошим человеком. В Каунас, в гости к себе приглашал.
- У тебя все люди хорошие, - сказала Саломея и, томно посмотрев на меня, попросила взглядом поцелуя.
Я ее поцеловал.

4

На день города мы ходили с Саломеей в Парк Победы, там совершенно неожиданно встретили Гришу Галустяна. Он, вместе с земляками (конечно, получив разрешение московских властей), раскинув целый шатер, жарил шашлыки. У них был буфет, столики и стулья из пластика. Гриша усадил нас, угостил шампанским, шашлыками, пригласил к себе на день рождения.
Там же, на празднике, я встретил Машу, актрису кукольного театра из Специализированного института искусств. Маша сидела в креслах, ее вез молодой человек, тоже студент специнститута, помогавший ей изготавливать куклы и игравший с ней вместе в спектаклях.
Я очень обрадовался этой встрече, и Машенька искренне была рада. Мы с ней от души расцеловались. Я представил Маше Саломею, а Саломее Машу. Мы долго беседовать не стали, я пообещал Маше, что на днях приеду к ним в гости. Саломея приревновала. Некоторое время мы шли с ней молча, затем я что-то стал говорить, рассказывать и почувствовал, что Саломея меня не слушает, а занята тем, что напряженно размышляет о чем-то  своем. И тут ее прорвало.
- Парень несчастный везет ее, надрывается, а она тебе свои ласки расточает. «Ну, надо же, какая радость! Я Диму встретила! Расскажу, не поверят!». Ты и в институте так со всеми девочками целуешься?
- Ну, это же, как рукопожатие. Такая традиция.
- Плохая традиция. Все вы, мужики, одинаковые. У всех у вас только одно на уме.
- Хочешь, вместе пойдем к ним в институт? Там замечательные люди учатся.
Саломея посмотрела на меня с недоверием.
- Нет, - ответила она, - я слишком близко принимаю к сердцу человеческие страдания. Туда ходить могут только такие черствые люди, как ты.
Я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, стал рассказывать о том, как мы с Зуриком в Судаке познакомились с Леной и Наташей. О том, как Лена выиграла миллион и, вместо миллиона, у нее на память осталась одна лишь газета.
Об этом выигрыше я рассказал Саломее, как о занимательном эпизоде из жизни наших людей и никак не ожидал того, что она с таким живейшим интересом примется обсуждать этот случай.
- Да как же она могла так сглупить? – чуть ли не со слезами в голосе вырвались у Саломеи слова, - нужно было получить выигрыш и остаться в Америке. Это же очень большие деньги!
Я, решив, что она шутит, засмеялся. Мы с Зуриком, например, совершенно спокойно восприняли то, что она не пошла получать этот приз.
- Ну, это же измена? – постарался я напомнить Саломее, какой путь Лена должна была бы пройти из-за этих денег. – Да и как жить на чужбине вдали от родных и близких, будучи проклятой своей страной? Ведь Родины, в таком случае, больше не увидишь. А без Родины человек, как ребенок без материнской любви, без мамкиной титьки, сохнет, мучается и в конце концов погибает. Про ностальгию слышала?
- Какая ностальгия? Этого я не понимаю. По знакомым, возможно, первое время и будешь скучать, но по стране этой вряд ли.
Представив себя на чужбине далекой с миллионом в руках, я сказал:
- Нет. Я думаю, будешь скучать. По хлебу, по воде, по небу, по земле. А главное, по языку родному, по людям. Таких добрых, прекрасных людей, как у нас, нигде не найти.
Саломея посмотрела на меня вопросительно - испытующе, стараясь понять, дурачусь я или и в самом деле так думаю. Тяжело вздохнула и предложила сменить тему разговора. Развитие этой темы ей явно было не по душе.
Потом уже я вспомнил, что именно наши люди ее более всего и раздражали. А я ей, образно говоря, наступил на больной мозоль, причем искренне, со всей душой.
К Грише Галустяну мы были приглашены в следующее воскресенье, а в это воскресенье, чтобы как-то загладить, искупить «плохое» свое поведение, я с утра пораньше решил съездить на Птичий рынок и купить Саломее вместо умершей золотой рыбки живую.
Ну, купил бы и подарил в виде сюрприза, но у меня же язык без костей. Позвонил с Птичьего рынка и сообщил, что везу «замену» и наслаждался, слушая ее троекратное «Ура!». Саломея ликовала от счастья, радовалась, как ребенок. Стояла у окна и ждала меня, ждала рыбку, как манну небесную, а я по дороге взял, да и отдал рыбку в чужие руки. Каково?
Вот вам загадка, подумайте. Кому можно отдать рыбку, которую везешь своей любимой девушке, и о которой та уже извещена и видит ее в своем аквариуме? Вы скажете: «Другой любимой девушке». Нет. Вы так не скажете, так как знаете, что другой любимой девушки у меня нет. Вы скажете: «Никому нельзя отдать». И, конечно, будете правы. Я с такой же уверенностью садился в вагон метрополитена. Рядом со мной сидел мальчик, обыкновенный мальчик, годов семи. Я сейчас даже лица его не вспомню. А прямо перед ним стояла его мать, обычная женщина, каких мы видим, не замечая, сотнями на улицах. В которых подчас и не предполагаем наличие ума, души, собственной судьбы. Которых воспринимаем, как декорацию. Вот им я золотую рыбку и отдал. Рыбка плавала в банке с водой и находилась у меня за пазухой.
Случилось все это как-то само собой. Заговорил со мной мальчик и с первого слова, с первого звука, взял меня целиком, тепленького в свои детские руки. Заполонил, подчинил себе полностью.
- Я скоро умру, - сказал он мне.
Произнес эти слова ни грустно, ни весело, а самым естественным образом. Ясно было, что он много думал об этом и не боится смерти. Меня же после таких его слов просто всего заколотило. Он сидел и говорил, разговаривал со мной, с прохожим, сделавшимся на три коротких пролета между станциями его слушателем. И я слушал. Слушал, даже не пытаясь возражать, успокаивать. Это было ни к чему. Со мной говорил много повидавший, много пострадавший маленький «старичок».
- Я скоро умру, - говорил он, - два раза была у меня уже клиническая смерть, но врачи помогали, возвращали с того света. Я сейчас из больницы. Жил там на втором этаже, нас в палате шесть человек было, а потом один выбросился из окна, стали жить впятером. После того, как он выбросился, решетки на окна поставили. Дома у меня собака живет, птица- щегол живет, красивая, мама меня любит, ни в чем не отказывает. Попрошу мороженое, купит мороженое, попрошу конфет шоколадных, купит конфет. Она меня успокаивает, говорит, что я в детстве всеми болезнями переболею, а потом уже буду жить до ста лет, не хворая. Мне не надо до ста, мне бы в мой день рождения в больницу опять не попасть. Я бы в гости позвал друзей. У меня настоящие, надежные друзья, они меня очень любят, очень за меня переживают. Где бы только взять золотую рыбку, чтобы это желание исполнилось?
Вот, слово в слово, что я услышал и покажите мне после этого человека, который рыбку бы ему не отдал. Да я не то, что рыбку, я готов был сердце из груди вынуть и ему отдать. Но достал не сердце из груди, а всего лишь навсего банку из-за пазухи и со словами «Она постарается исполнить твое желание», передал рыбку мальчику.
Я отдал банку и вышел из вагона, была как раз моя станция. Но перед тем, как выйти, мы молча посмотрели друг другу в глаза и мне этого взгляда детского не заменит ни что на свете, никакая другая благодарность. Я понял, что поступил правильно. Я счастлив был, как никогда. Я летал, поднимаясь на крыльях радости выше седьмого неба, я благодарил того, кто дал мне возможность сделать это, пусть маленькое, но такое доброе дело.
Я ни секунды не сомневался в том, что Саломея меня поймет и подождет свою рыбку еще неделю. Она выслушала меня внимательно, даже прослезилась, но не поверила ни единому слову. Смеясь, сказала, что я хороший сочинитель и талантливый актер, но таких серьезных мальчиков в семь лет не бывает. Дала понять, что трагедии из отсутствия золотой рыбки делать не собирается и готова подождать не только неделю, но даже месяц. На самом же деле обиделась. Я знал ее достаточно хорошо и почувствовал это.
Признаюсь, о мальчике я совершенно не вспоминал, не хотелось думать, что такая замечательная детская жизнь может прерваться. Он мне потом приснился через три года, но об этом в свое время.

5

Через неделю привез я и Саломее золотую рыбку и она совершенно утешилась. Скалярии приняли ее враждебно (сом, находящийся под корягой, тот просто сверлил ее глазами, полными ненависти); она плавала в одной стороне аквариума, а скалярии, словно составляя между собой заговор, плавали в другой. Но вскоре подружились.
Саломея мою рыбку полюбила, и рыбка отвечала ей взаимностью. Рыбка была совершенно ручная. Саломея при мне ее гладила, щекотала пальчиком, они жили с ней душа в душу.
- Это твой посол любви, - говорила Саломея высокие слова, - когда тебя рядом нет, она напоминает о тебе. Как хорошо, что у меня есть ты, и есть она, я самая счастливая.
Какое наслаждение, доложу я вам, слышать влюбленному от любимой такие слова. Самые счастливые те влюбленные, у которых отношения развиваются постепенно. Сначала взгляды, затем разговоры, касание руки, первый поцелуй, второй поцелуй, третий, а там «сплетенье рук, сплетенье ног, судьбы сплетенье». А те, что начинаются с последнего, обкрадывают сами себя. Это все одно, что выйти из материнской утробы премудрым стариком с остеохондрозом. Одним словом, неестественное нарушение естественных законов.

6

Я часто и подолгу говорил с Леонидом о своей любви к Саломее. Говорил бы и с Толей, но тот недолюбливал ее за происхождение и считал мое знакомство с ней ошибкой.
- Тебе что, русских мало? – говорил Толя.
- Сердцу не прикажешь, оно паспорта не спрашивает.
- Оно не спрашивает, а ты должен спрашивать.
- Я же не милиционер, я влюбленный.
- Любовь тебе застилает глаза, а как спадет пелена, узнаешь, что я был прав. Она тебе не нужна. Жениться на ней хочешь? Сразу разучивай песню:
«Пропала, пропала невеста моя,
С другими сбежала в чужие края».
Такое на тот момент у Толи было мировоззрение, поэтому, находясь в его обществе, я о Саломее помалкивал, а вот с Леонидом охотно делился своей радостью. Потребность говорить о своей любви, о своем чувстве возникла спонтанно, сама собой, и Леонид всегда слушал меня с неподдельным вниманием и величайшим терпением. Слушал, не перебивал.
На этой почве с нами произошел один комический случай.
Мы вошли с Леонидом в его подъезд, я, захлебываясь говорил о своей любви. В парадном кто-то был, я не обратил особого внимания. Леонид остановился, и я остановился. Остановился, но говорить не перестал. Тот человек, что находился в подъезде, хотел пройти мимо нас и выйти, но Леонид его дружески остановил и, обняв, привлек к себе. Я чувствовал, что у них какое-то важное дело, но меня несло и я не мог остановиться, все рассказывал и рассказывал. И Леонид с приятелем терпеливо слушали меня, не осмеливаясь перебить или остановить. Сообразив через какое-то время, что о деле поговорить ему с приятелем не удастся, Леонид его отпустил и направился вместе со мной к лифту.  Уже в квартире он мне объяснил, что в подъезде постоянно мерзавцы гадят и ему никак не удавалось выяснить, кто этим занимается, не удавалось поймать с поличным и вот, наконец, застал негодяя  на месте преступления, но бить его при мне не решился, не хотелось портить такой романтической исповеди.
- Да-а? – растерянно сказал я, - а я думал, это друг твой. Он с таким вниманием меня слушал.
- Да ты, когда о своей говоришь, на себя со стороны посмотри. Убийца с занесенным над жертвой ножом, человек, доведенный до отчаяния, стоящий на краю крыши, готовый сделать свой последний шаг, любой заслушается и забудет о своем. Ты очень эмоционально рассказываешь. Глаза блестят, щеки горят, хоть бери, да снимай на камеру в этот момент. Тебе в кино сниматься надо.
Купаясь в своей любви, как в ласковом море, я, конечно, не мог не замечать тех перемен, которые произошли с Саломеей после ее возвращения из Италии. В Италии накупила целую гору нижнего белья, совершенно нескромного, и наряжалась в него всякий раз при наших встречах. Наряжалась с излишним, на мой взгляд, шиком. Создавалось впечатление, что только на него и надеялась, только им и могла поразить, то есть белье, в ее глазах, играло роль козырной карты. Смотрела, какое впечатление оно на меня произведет, упаду ли я в обморок немедленно или чуть погодя. Мне от этого всего становилось грустно. В наземном транспорте и метро мы ездить перестали, только на машинах. На таксомоторах или на частниках. В подземные переходы спускатся Саломее стало лень (а может, считала ниже своего достоинства?), стала переходить автодороги поверху. Ну и я, разумеется, за ней, как хвостик, рискуя жизнью и выслушивая брань, направленную исключительно в мою сторону. С ней никто не ругался, шутили, улыбались водители, Саломее это нравилось (нравилось быть заметной, постоянно быть на виду), прямо на улице подходили какие-то темные личности, мошенники, я их отгонял, а Саломея с ними заигрывала, кокетничала. Все это раздражало. По музеям и выставкам уже не ходили, ходили по магазинам. По дорогим магазинам. Бывало на главных, центральных улицах ни одного магазина не пропустим. И ко всему Саломея приценивалась, если что-то покупала, то это все я за ней таскал, как носильщик. Деньги за покупки не платил, их просто у меня не было. Как-то раз ей не хватило денег, и она вслух принялась сетовать. Я в ответ на ее сетования сказал:
- Извини, я ничем не могу помочь.
И тут она опомнилась, смутилась, поняла, что постоянно, косвенно, даже не задумываясь об этом, унижала меня. Впрочем, эту неловкость она очень скоро преодолела.
Произошли и другие, на первый взгляд, приятные и нужные события, но при тщательном рассмотрении, совершенно необязательные и просто излишние. Зная три языка, - немецкий, английский, французский, Саломея поступила в Сорбонну при Московском Государственном Университете, там обучение происходило на французском языке, училась она на юриста. Кроме этого, регулярные походы в бассейн, большой теннис на закрытых кортах, конные прогулки (купили ей лошадь; лошадь жила на московском ипподроме, там ее кормили и выгуливали за деньги), стала точь-в-точь, как героиня - автор статьи «Серая мышь». Да и обучение в Архитектурном, конечно же, никто не отменял. Я все это перечислил к тому, что видеться стали редко.
В колхоз на уборку картофеля она, конечно, не поехала, мама ей сделала справку, не зря же в поликлинике работала, но от этого, как вы уже поняли, мы чаще видеться не стали. Я звоню – ее нет дома или уже спит. А то однажды Эсфира Арнольдовна подняла трубку и говорит:
- Дочка на яхте поехала кататься. А вы ей что хотели предложить?
- Ну, что тут можно еще предложить? – смеясь, ответил я и, не прощаясь, положил трубку.
Признаюсь, я тогда рассердился на Эсфиру Арнольдовну и решил, что это она мутит воду и строит козни против меня. И причину такой перемены ко мне с ее стороны отыскал мгновенно. У них на кухне, прямо на подоконнике, стояли два больших алюминиевых чайника с деревянными ручками. Точь-в-точь, какие я видел в школе, когда вел там драмкружок. Как-то, оставив меня одного на кухне, Саломея сказала:
- Пей чай.
Я взялся за чайник, по весу определил, что он полный и поставил его на огонь. Когда он достаточно уже нагрелся и готов был вот-вот закипеть, я приподнял крышку (а сделал это для того, чтобы визуально проконтролировать кипение воды, так как чайник, судя по всему, был под завязку и дожидаться струи пара из носика не имело смысла). Приподнял я крышку, и что же увидел? Увидел, что там не вода, а чай, да и не свежий, а какой-то уже стоялый, с пленкой в палец толщиной, с плесенью, плавающей по поверхности. Я не стал доводить его до кипения, снял с плиты и поставил на место. Что-то подсказывало мне, что это не то, что нужно.
Пришла Саломея, я ей тут же повинился. Она рассмеялась и включила пластмассовый электрический. Тогда такие электрочайники были редкостью и на них смотрели, как на чудо.
- Ты эти не трогай, - пояснила Саломея, - это даже не чай, а помои. Всю оставшуюся заварку туда сливаем. Этими помоями мама цветы поливает, полагая, что пользы больше, чем от обычной воды. Дядя и папа, те тоже попадались не раз. Выйдут на кухню ночью или утром, жаждой томимые, и давай прямо из носиков грязную воду пить, а потом кричат, ругаются. Хотя их предупреждали.
Мы сидели, пили чай, когда на кухню пришла Эсфира Арнольдовна. Она скоренько поздоровалась со мной, взяла подогретый, доведенный почти что до кипения чайник и стала из него поливать цветы. Причем не сразу обратила внимание на то, что из носика льется горячая вода. На четвертом горшке она заподозрила недоброе. Ни я, ни Саломея не успели ее остановить. Спохватились, когда уже было поздно. Цветы, получившие вместо живительной влаги парилку, конечно, погибли. Саломея взяла всю вину на себя, но Эсфира Арнольдовна, конечно же, поняла, кто на самом деле во всем этом виноват. Из чего я вывел, что она на меня сердита и, отлучая меня от Саломеи, таким образом, мстит мне. Не то, что встречаться, но и просто поговорить с Саломеей по телефону стало для меня редкой удачей. А тут вдруг, она мне назначила встречу, и я, как на грех, опоздал. Но она дождалась, не упрекнула, сказала:
- Пока тебя ждала, вспомнила свое детство. Детский сад, тот самый момент, когда дети ждут своих родителей, а родители не приходят. Дети ждут, и с завистью смотрят на тех, кого забирают. Я пока тебя дожидалась, на моих глазах четыре пары влюбленных встретились.
- Извини, - принялся я было оправдываться, но она не стала даже и слушать.
- Тут такое дело, - заговорила она. – У меня к тебе просьба. Помнишь того архангельского родственника, чью порцию ты съел? Он опять в Москве и мне велено с ним сходить в консерваторию и в обсерваторию. Сходишь за меня?
Что мне оставалось? Вот и получалось, что шел я на встречу с любимой девушкой, а вечер должен был проводить с человеком, считавшим меня своим лютым врагом. Звали этого молодого человека Сашей Постниковым. Предуведомленный о том, что я год назад истребил его законную порцию, он в отместку за это всю дорогу перечислял мне блюда, которые он когда-то ел. Я чуть слюной не захлебнулся.
- Харчо. Шурпа. Бозбаш. Рассольник. Грибной борщ с черносливом. Мясо жареное в сметане с луком. Котлеты, битки, тефтели в томате, рулет с макаронами, шницель рубленый, пельмени по-сибирски, паровые цыплята, кролик в белом соусе, заяц тушеный, солянка грибная.
Я жизнь прожил, ничего из вышеперечисленного не пробовал, слышал, конечно, как о висячих садах Семирамиды, как о сфинксах, охраняющих пирамиды. Что-то, конечно, доходило и, возможно, не только названия, но и запах. При всем при том и близко не стоял, не то, чтоб столовой ложкой, да в горловину. А этот архангельский мужичок, этот Саша Постников (фамилию в насмешку кто-то дал, не иначе), он уверял, что все это ел и грозился рассказать обо всех своих вкусовых ощущениях в деталях. Пока же шли мы к консерватории, он продолжал сыпать названиями блюд, будто нес с собой поварскую книгу и вычитывал их оттуда:
- Суп-пюре из шампиньонов. Осетрина паровая. Судак в белом вине. Крабы, запеченные в молочном соусе. Артишоки отварные. Плов гурийский. Омлет со шпинатом. Чечевица тушеная с копченой грудинкой. Гречневая каша с мозгами.
Даже гречневую кашу и ту, мерзавец, без мозгов не ел. Вот какой был человек.
Но на этом мое терпение лопнуло, и я его предупредил, что если он немедленно не заткнется, то его собственные мозги окажутся даже не в гречневой каше, нет, а прямо у нас под ногами, на асфальте. Он, видимо, решил, что рассчитался со мной за прошлогоднюю выходку и замолчал.
Я сфотографировал его у памятника Чайковскому. Причем в удивительно двусмысленной композиции «Мальчик с бананом». Он зачем-то очистил данный ему банан до половины и держал этот банан перед собой, как влюбленные держат цветы. И улыбался при этом нездоровой улыбкой кулинара, бросившего яд в готовящееся для меня блюдо.
В концертном зале консерватории я был второй раз. В первый раз дошел до женщины, отрывавшей контрольные корешки и был ею отправлен восвояси. Так как был нетрезв, а билет получил от Леонида, который в тот день вообще не мог подняться с дивана, все по той же причине чрезмерного возлияния.
С Постниковым мы слушали оперу Танеева. Сюжет у этой оперы оказался ужасный. Один заморский царь решил мириться с другим заморским царем и пригласил его на пир, а в качестве угощения взял да и приготовил детей приглашенного царя и, по-моему, тот их съел. Видимо, так хорошо приготовил. Опять главенствовала кулинарная тематика, будь она неладна. Вот об этом и не только об этом поочередно пели солисты, поддерживаемые хором.
По одну сторону от меня сидел архангелогородец, а по другую сторону женщина-концертмейстер того самого хора, что выступал на сцене. Она отвечала на мои вопросы, и я узнал много нового. Она показала, где первые скрипки, где вторые; их оказалось много. Я думал их две – первая и вторая, а там их было не меньше сорока. Оказалось, что на контрабасе играют и смычком, я же почему-то был убежден, что только за струны дергая, из него извлекают музыку.
Послушали мы с Сашей Танеева (у меня сложилось такое мнение, что все то, что слышали, передавалось с магнитофона по ретрансляторам, а сидящие на сцене музыканты и хористы просто притворялись играющими и поющими). Попоил я его в буфете сладкой водой «Саяны» и на тот день культурная программа у нас закончилась.
На следующий день пошли мы с ним в обсерваторию. Группа двадцать человек. Гуськом по винтовой лестнице на башню. Хозяйка обсерватории, взявшая с нас деньги, все переживала, что мы рано пришли, дескать, светло, луна еще на небе не появилась и принялась читать лекцию. Наконец в зоопарке, находящемся рядом, завыли и заорали все звери (не позавидуешь живущим рядом). Я намекнул ей на то, что это звери луну увидели, и что нам так же неплохо бы на нее посмотреть хоть одним глазком. Я не мог дождаться той минуты, когда закончится сеанс, а Сане было интересно. Я, несмотря на свое отрицательное отношение к такому времяпрепровождению, так же узнал много нового и интересного. Лекторша нас просвещала:
- Сегодня мы будем смотреть на Юпитер, Сатурн, другие яркие планеты и на Луну, разумеется. Смотреть будем через этот, самый большой в Москве телескоп. «Телескоп» дословно переводится «далеко смотрю». Этот телескоп изготовлен на заводе «Карл Цейс Йена» и способен увеличивать изучаемый предмет (а точнее, приближать его к нам) в четыреста пятьдесят раз. Его длина пять метров, диаметр окуляра триста миллиметров. Существуют огромные телескопы, зеркальные, с диаметром зеркала десять метров. С их помощью можно видеть галактики, удаленные от земли на расстояние двенадцать миллиардов световых лет, то есть с их помощью можно заглянуть в прошлое. В самое начало Вселенной, я придерживаюсь теории, что когда-то Вселенная наша была точкой. Затем произошел взрыв, произошло расширение Вселенной и с тех пор она только и делает, что расширяется. Конечно, за границей двенадцати миллиардов световых лет существует так же какая-то жизнь, только средств наблюдать ее пока что не имеется. Когда мы смотрим на небо, то видим прошлое. Даже тогда, когда смотрим на Луну, мы видим ее такой, какой она была секунду назад. Свет от Луны до Земли идет ровно одну секунду. Когда смотрим на Юпитер, то видим его таким, каким он был сорок минут назад, свет от Солнца до Земли долетает за восемь минут, свет от Сатурна за час двадцать, от Плутона за шесть часов. Альфа-Центавра, ближайшая к Солнцу звезда, до нее лететь если со скоростью света, четыре года четыре месяца.
«В полете можно ГИТИС заочно окончить», - подумал я, представляя себя астронавтом.
- А если лететь с той скоростью, с которой летают современные ракеты, - вернула лекторша меня с небес на землю, - то только через сто тысяч лет до нее долететь будет возможно. До Полярной звезды нужно лететь шестьсот пятьдесят световых лет, до Сириуса девять лет. Самые дальние звезды – это Млечный Путь. Это не дымка, это звезды. Из тех, разумеется, какие мы видим. Без телескопа человек с нормальным зрением в ясную погоду видит на ночном небе три тысячи звезд. С телескопом, конечно же, возможности его увеличиваются. Первый телескоп сделал Галилей в 1610 году. Самая близкая галактика – Галактика Андромеды, в ней насчитывается двести миллиардов звезд. В нашей галактике сто пятьдесят миллиардов звезд. Вот, посмотрите, - она показала картину. – Эта галактика называется «Водоворот». Не правда ли, похоже? Галактик на самом деле сотни тысяч.
Тут она вводную часть закончила. Я, слушая ее стрекотанье, признаться, смирился уж было с мыслью, что сказками все и ограничится. При помощи нехитрой техники (нажатием кнопки) раскрыла купол у крыши и развернула его в нужном направлении. Двигался и купол крыши и телескоп, так что смотреть можно было во все стороны. После того, как настроила телескоп, пригласила по очереди подходить и смотреть на Юпитер, увеличенный в сто двадцать раз. «А то он уходит, прячется».
- У Юпитера шестнадцать спутников, он золотистого цвета, - поясняла она. – Вот, смотрите в окуляр, должно быть видно большой Юпитер и четыре спутника, но пока что я вижу только три. Юпитер в одиннадцать раз больше Земли.
Присутствующие стали толкаться и рваться к окуляру, но она убедила их в том, что если они займут очередь, то все посмотрят, то есть успеют увидеть Юпитер до того, как он спрячется.
«Куда ему на небе прятаться?» – подумал я, но не стал задавать этого вопроса.
Рвались к окуляру действительно так, будто должны были увидеть не планету, а как минимум, дорогу в Рай или же свое будущее, а никак не прошлое, в чем уверяла их женщина-лектор. И Санька рвался сильнее других. Все видели, что он со мной и поглядывали осуждающе, в том смысле, «что же не одернешь своего друга?».
Все проходило нудно, медленно, темная комната, люди, выстроившиеся в очередь к телескопу с каким-то нездоровым любопытством. Страх не увидеть, не успеть, короткие перебранки. Я даже в очередь не вставал, сидел на деревянных обшарпанных стульях, стоявших вдоль стенки и терпеливо ждал, когда же эта каторга закончится. А каторга тянулась и не собиралась заканчиваться. Сначала к телескопу пустили детей, они смотрели долго, не желая отрываться, отходить (Саня так же долго смотрел), затем пошли взрослые, которые вели себя не лучше детей. Я, разумеется, самый последний. Я бы не смотрел, но меня подтолкнуло любопытство и то, что Саня вместо меня хотел припасть к окуляру во второй раз.
Что же такого они там увидели? Ничего особенного не было видно. Крохотный кружок оранжевого цвета и по обе стороны от него две крохотные звездочки. Мне хватило одной секунды, чтобы утолить интерес и свое безграничное любопытство. Ну, и справедливости ради замечу, что все мои мысли и чаяния были очень далеко от Юпитера.
Женщина-лектор сделала очередные манипуляции с перемещением купола, направила телескоп на Луну и сказала, что и ее мы будем рассматривать с увеличением в сто двадцать раз. Саня мой не выдержал:
- Вы же говорили, что телескоп увеличивает в четыреста пятьдесят раз? – заорал он на всю обсерваторию. – Так нельзя ли за свои кровные посмотреть Луну в полную мощность? А то я смотрел на Юпитер и удовлетворения не испытал.
- Хорошо, - согласилась женщина. – Глядя на Луну, надеетесь испытать удовлетворение?
- Очень бы хотелось.
Женщина настраивала телескоп и приговаривала:
- Луна слишком яркая, завтра полнолуние. Вот стеклышко вам, фильтр, через него смотрите. Луну лучше всего наблюдать в первую и вторую четверть ее роста.
- А как, по-вашему, - вдруг спросил Саня, - Луна уже мертвая, отжившая планета или совсем юная, молодая, на которой вся жизнь еще впереди?
- Считалось, что мертвая, но сейчас зафиксировано извержение газов на ней. Значит, какие-то процессы там идут.
- Процесс переваривания пищи, - послышалось в темноте, - пучит Луну, значит, живая.
- А по Гурджиеву, Луна питается человеческими жертвами. Она молодая планета и впоследствии станет, как земля, а Земля станет, как Солнце, - не унимался Саня.
- Читайте лучше Успенского Петра Демьяновича, - посоветовала лекторша. – У него есть хорошие книги: «Четвертое измерение», «Терцинум органум», а начните с книги «В поисках чудесного», - и, обращаясь ко всем, продолжила программу. – Луна в четыре раза меньше Земли, а ее масса меньше в восемьдесят один раз. На ней мы увидим так называемые моря: Море дождей, Море нектара, Море спокойствия, Море ясности, Море изобилия, Море кризиса, Океан бурь, кратер Альфонс, а вот кратер, у которого высадились американские астронавты. Телескоп переворачивает изображение, так что мы видим Луну вверх ногами. Кто желает, может даже зрительно полетать вокруг нее. Для этого необходимо двумя руками вращать эти два колесика.
Саня, конечно, «летал» и смотрел в окуляр телескопа так долго, что его в конце концов от него оттащили силой.
И вдруг лекторша, тянувшая кота за хвост, с такой ленцой подходившая к осмотру неба, вдруг заявила, что время сеанса закончено, и она просит всех проследовать на выход. Ни тебе Сатурнов, Сириусов, Марсов и Венер. Получилось так, что я и Луну не посмотрел, не увидел Моря спокойствия и Моря изобилия. И, конечно, когда шли к метро, я был зол на Саню и за это, но главное, конечно, за то, что вместо того, чтобы встречаться с Саломеей, вынужден был проводить свое драгоценное время с ним. А тут он еще стал мне жаловаться:
- Левый глаз болит, наверное, ослепну.
- Не надо было столько смотреть.
- А там и смотреть было не на что, она обещала Сатурн показать и не показала. Все шутками отделывалась: «Приготовьтесь, сейчас у нас опять крыша поедет».
Я молчал, вспомнил, как Саня доставал бедную женщину своими вопросами:
- А где учат на астронома?
- В университете, на факультете физики готовят в том числе и астрономов. Это единственное место.
- А по окончании курса колпак со звездами выдадут?      
- Зря иронизируете. Колпак, как выяснилось, очень полезная вещь.
Я проводил Саню до самого подъезда. Он жил у Бориса Пепельного, родного брата Матвея.
Возвращаясь в общежитие, я поймал себя на мысли, что не могу отделаться от непонятного ощущения, которое было связано не с Саней, а с недавней перепалкой  Леонида с дядей. Савелий Трифонович убеждал племянника:
- В годы моей юности все было иначе. И, если бы тогда мне кто-то сказал, что допустим, твой друг Дмитрий женится лишь только для того, чтобы уклониться от распределения во Владивосток, чтобы зацепиться за Москву, не поверил бы. Конечно, все это было и тогда, тем паче, что вопрос квартирный, вопрос прописки стоял острее. Но цинизм не был нормой. Скрывались, стыдились, а теперь и не скрываются, и не стыдятся. Теперь, если кто-нибудь, не имеющий московской прописки женится на москвичке, всем очевидно, что это не брак, а фикция, и ни о какой там любви не может идти и речи. Конечно, встречаются исключения из этого правила, но вы живете другими нормами морали и права. Нормами пошлыми, если не сказать, подлыми.
Я принял эти его рассуждения на свой счет. Ведь это же я, не имея московской прописки, собирался жениться на Саломее.

7

Я звонил Саломее и все не заставал ее дома, такого раньше не бывало. Я нервничал, переживал, терял живую связь с ней, отчего подчас говорил в телефонную трубку настоящие глупости. Мне говорят: «Ее нет», а я в ответ: «Хорошо». Положу трубку и думаю: «Что сказал? Чего уж тут хорошего?». И так бывало не раз, и сколько не старался себя контролировать, постоянно какая-нибудь глупость да сорвется с языка. А то заладил, как попка-дурак, все одно и то же: «Нет ее? Очень хорошо». То есть уже и сам спрашиваю и сам себе отвечаю, что ее нет, и сам себя утешаю. И тут же над собой иронизирую: «Да уж, куда лучше-то». Один раз, услышав знакомое: «Ее нет», я ответил: «Ничего страшного». А на самом деле мне было не по себе. «Занятия занятиями, - рассуждал я, - учеба учебой, но надо же и о товарищах не забывать, тем более о таком, которого называла любимым».
Так получилось, что мы с ней встретились, специально не сговариваясь. Случилось это так. Шел дождь, я шел к станции метро. Смотрел под ноги, чтобы не наступить в лужу и вдруг, словно что-то почувствовав, поднимаю голову и вижу знакомую фигуру. Саломея шла без зонта, без головного убора, в плаще без капюшона. Шла почти что вровень со мной, мокла, прыгала через лужи, меня не замечая и не чувствуя.
- Идите, девушка, ко мне под зонт, - окликнул ее я.
Она остановилась, сделала какой-то жест рукой, означающий то, что она глазам своим не верит и нырнула под укрытие.
- Что ты в такую погоду и без зонта? – спрашивал я на ходу. – Промокнешь, заболеешь. А потом не будешь знать, отчего зубы болят.
(Она как-то отговорилась от встречи, мотивируя это тем, что зубы болят).
- Они и сейчас болят. Не могу с тобой говорить.
- Может, в зубе дупло, надо просто залечить?
- Нет, на вид все зубы хорошие. А болят, вся челюсть болит, тянет аж до самого уха. Ходила к врачу, рентген делали, никто ничего сказать не может. А без зонта потому, что так получилось, у подруги ночевала. А вчера небо было ясное. Не предполагала, что под дождь попаду.
- Надо было у подруги зонт попросить, - поучал ее я, не желая замечать того, что она не в настроении и разговор ей этот не нравится.
- Ну, не будь занудой, - зло сказала она. – Ты же не дядя Мотя. Что поделаешь, раз так вышло.
Мы прошли через турникет и, спустившись, оказались на перроне.
- Ты в институт, до Арбатской? – спросила она.
- Да.
- Понятненько.
Две остановки мы ехали молча, она отводила в сторону глаза и я почему-то боялся поинтересоваться, куда она едет. Предложил ей свой зонт, она отказалась. Я не настаивал.
Весь вагон, в противоположность нам, был набит веселыми людьми. Если совсем быть точным, то пожилыми веселыми людьми. Все они были нарядно одеты и слегка подвыпившие. Из разговоров стало ясно, что с утра уже отметили круглую годовщину своего предприятия. Никого не стесняясь, находясь как бы в своем праве, они в полный голос пели песни послевоенных лет. Подростки-хулиганье были до ужаса напуганы, так как ситуация была уж очень нестандартная. Обычно они являлись нарушителями дисциплины, а тут это делали те, кто их постоянно одергивал. Похоже, известие об атомной бомбардировке не напугало бы их так, как подобное поведение взрослых солидных пожилых людей.
В битком набитом вагоне человек семьдесят в полный голос пели:
«Мне теперь все равно, я тебя не ревную,
Мне теперь все равно, что ты любишь другую».
Через неделю, в такой же дождливый день я снова столкнулся с Саломеей в метро. Она была с зонтом, который держала на небольшом отдалении от себя, чтобы капли, стекавшие с зонта, не попадали на плащ и сапожки. Рядом с ней было свободное место. Она, как и в прошлый раз, была вся в своих девичьих мыслях и совершенно меня не замечала. Хотя стоял я от нее на расстоянии вытянутой руки.
- Рядом с вами можно присесть? – поинтересовался я притворно чужим голосом.
- Да. Пожалуйста… Ой, это ты! Садись.
- Мы теперь встречаемся только в дождь и только в метро, - посетовал я.
- Что поделаешь. Учеба, занятия…Голова от всех этих ученостей болит. Да-а…
Разговор не клеился, где-то с минуту провели в гнетущей тишине, затем посмотрели друг на друга и рассмеялись.
- Погляди, как на тебя индусы смотрят, - сказал я только для того, чтобы после смеха опять не впасть в молчание
- Да-а, - согласилась она.
Индусы, сидевшие напротив, действительно, как уставились на нее, так глаз и не сводили. Я чувствовал, что что-то не так, что между нами вырастает стена отчуждения. Преодолевая стыд и неловкость, я спросил:
- Может, я чем-нибудь тебя обидел? Если так, то прости. Если ты считаешь себя в чем-то передо мной виноватой, то я тебя заранее прощаю.
- Да нет, что ты. Все нормально, - сказала она прохладным тоном.
Но на холодность тона я тогда внимания не обратил. Я уцепился за слова. Если говорит «Все нормально», значит, так и есть. «Ну, нельзя же, в самом деле, быть таким мнительным, - ругал себя я, - могут же у девушки быть свои дела».
Понимая причины, побудившие меня задавать подобные вопросы, она, помолчав, сказала:
- Вот, устроился бы дворником к нам во двор, мог бы постоянно меня контролировать, а я бы могла тебя каждый день в окно наблюдать. Да и квартиру служебную дали бы.
«Неужели, - думаю, - и она считает, что мне главнее всего прописка и квартира?». И эти ее слова задели меня очень сильно. А, главное, я открыто не мог с ней говорить о своей любви, и это было тяжелее всего.

8

Я звонил, продолжал звонить. Саломеи по-прежнему не бывало дома. Леонид так же был занят, если и заставал его дома, то говорили по телефону недолго. Как правило, был всегда с прекрасной дамой. «Звони поздно-поздно, я с «зулейкой». Поздно-поздно я не звонил. Хоть за него душа перестала болеть, после Крыма он постоянно проводил время с Бландиной и, по-моему, дело шло к свадьбе.
Только подумал я о Бландине, и в ту же ночь мне приснился сон. В этом сне я с Бландиной оказался в постели, развратничал, как только мог. И сон был какой-то особенный, все ощущения, все мысли, все, как в жизни. Даже во сне, понимая, что совершилось непоправимое, я горевал и вопрошал у Бландины: «Что же мы Лехе-то скажем?». И она, будучи совершенно невозмутимой, со знанием дела меня поучала: «Будем все отрицать. В самой постели он нас никогда не застанет, а в остальных случаях всегда можно оправдаться».
Сон был очень яркий, подробный. Проснувшись, я долгое время находился в уверенности, что это все произошло наяву. Странное состояние. И знаю, что сон, но в то же время не могу отнестись к случившемуся, как к тому, что это приснилось. Я ощущал себя мерзавцем, подлецом, я не знал, как буду смотреть Леониду в глаза. И не знал, как от этих гадостных ощущений отделаться. Рассказать о том, что снилось Леониду накануне его свадьбы с Бландиной я не мог, хотя, казалось бы, между нами и не существовало тайн и запретных тем. Вот только по одному этому можете судить, насколько потряс меня этот сон. А рассказать, очиститься, покаяться хотелось. Мне бы в церковь сходить, в Храм, но я тогда еще от этого был далек. И я решил рассказать о своем сне Толе.
Толя выслушал меня и упрекнул:
- Ты это зачем мне такие сны рассказываешь? Не надо. Больше не рассказывай.
Но на мою просьбу не передавать услышанное Леониду, поклялся молчать.
Вскоре ко мне подошел Леонид и на полном серьезе, так сказать, от чистого сердца, предложил рандеву с Бландиной.
- Что ты, как можно, - покраснел я и, отвернувшись, ушел прочь. А дальше, приготовьтесь, начинается сентиментальность, сопливо-слезные дела. Ушел я прочь, чтобы не расплакаться. Конечно, на такое благородство, на такой поступок, решиться мог только Леонид.
Я ставил себя на его место и рассуждал, будучи Леонидом, так: «Я сделал Димке много зла, пусть непреднамеренного, но все же…  Я никогда не прощу себя за то. что разлучил его с Хильдой, что растоптал его любовь. Да, я люблю Бландину, люблю ее сильнее жизни, и у нас уже назначен день свадьбы, но ради Димки, ради друга, я согласен отступиться от своего счастья. Быть может, это станет маленьким извинением за то большое зло, в котором перед ним я виноват».
Так или почти что так должен был рассуждать Леонид, услышавший от Толи о моем сне и решивший предложить мне свою невесту, чуть ли не накануне свадьбы (о том, что к свадьбе они готовятся, доходили слухи и от Фелицаты Трифоновны и от Азаруева). Да и Толя, с которого я брал клятву о молчании, понял все по-своему, то есть, что сна не было, но я через него хочу передать Леониду о том, что страсть моя не прошла, и я до сих пор очень люблю Бландину. И, говоря «Нашел, кому такие сны рассказывать», он подразумевал: «Нашел, кого в таких делах выбирать поверенным. Того, кто от женщины отказался сознательно, выбрав высшую форму существования».
Убежав от Леонида, я зашел в музыкальную школу, находящуюся прямо за зданием ГИТИСа, ходил по сгоревшим ее коридорам и думал в тишине о том, какой я на самом деле жалкий и ничтожный, и какие у меня благородные, жертвенные друзья. Мне хотелось рассказать обо всем этом Саломее, но я почему-то боялся, что она меня теперь до конца не поймет. Там, в деревне, летом, она бы поняла, а теперь такой уверенности во мне не было. И все же я решил, что верну прошедший июль, верну те отношения, какие были. За свою любовь надо бороться. Обязательно надо бороться, а не находиться в роли постороннего наблюдателя.
В тот же день в институте, я узнал, что Леонид женится, и позвонил, чтобы поздравить.
- Рад за тебя. Женитьба, как сказал Толстой, по своему значению в жизни человека самый важный шаг после смерти. Но так как смерть не в человеческой власти, следовательно, на первое место выходит женитьба. Поздравляю тебя от всего сердца. Поцелуй за меня невесту, за глупый сон прости. Любите друг друга и будьте счастливы.
- Димон… Ты не перестаешь меня удивлять. Ты либо святой… Я-то думал, ты меня убьешь, возненавидишь… Постой. Ты, наверное, думаешь, что я на Бландине женюсь?
- А на ком же? Неужели на Спиридоновой?
- Нет. Не на Спиридоновой. Мою невесту зовут Саломеей. Саломеей Сергеевной Зотовой.
Слова его прозвучали глухо и безнадежно, как приговор чрезвычайки: «Привести в исполнение сразу же по прочтении». Я осторожно положил трубку на рычажки, затем мне показалось, что Леонид еще что-то говорит, я поднял ее снова, но там уже были гудки. «Как? Каким образом? – задавался я этим вопросом, - Они же впервые увиделись на дне рождения Гриши Галустяна. Впрочем, этого следовало ожидать. Она изменилась после Италии, стала совершенно другой. Там, на чердаке, пахнущем свежими еловыми досками, под шум дождя все было иначе. Там мы купались в озерах наших глаз, переполненных светом любви, и как единая душа, летали над горами и равнинами наших тел. Это было то самое остановившееся мгновение, которое сравнивают с вечностью, тот волшебный мир, в котором на глазах растут и распускаются цветы, в котором птицы поют даже зимой, а солнце светит даже ночью, так как ни ночей, ни зим в том мире нет, и ангелы спускаются с небес взглянуть на смертных, уподобившихся им, поднявшихся над мелочным, житейским и плавающих в океане света людей.
И уехала она вся сияющая и писала письма (на почтамт «до востребования»), что все удивляются, глядя на нее и говорят: «Счастливая». А я улыбаюсь, не в силах скрывать свои чувства и все думаю: «Почему именно я? Почему именно мне так повезло?». Да, такой она уехала, такой она там была. Из Италии вернулась уже чужая, словно ее там подменили. Стала еще привлекательнее, все смотрели, все заглядывались на нее. Но это была уже не она. Не та, к которой я привык, чей светлый образ носил в своем сердце. Стала ходить по дорогим магазинам.
- Я поругалась с мамой. Она узнала цену кофточки и говорит, что могла купить точно такую, но на порядок дешевле. Как она не поймет, что у меня совершенно другой статус, что я вышла на более высокий уровень? А она все тянет назад, в «совок».
Ну, и конечно, я рядом с такой «жар-птицей» выглядел просто оборванцем. Я стеснялся сам себя, гримасы мои были жалкими, раболепными, я всем видом своим просил у нее пощады, просил не водить меня по этим дорогим магазинам, просил не позорить меня.   Я ощущал себя тем самым архангельским родственником, которого мы таскали за собой из милости. Пришла моя очередь занять его место. И дома она вела себя безобразно. При матери стелить постель и в ванную в одном халате. А что творилось там, на новой кровати, застеленной шелковым бельем! Все старалась смотреть не в глаза, а в зеркало, как выглядим со стороны. Была уже не моя, а чужая. Была уже где-то далеко, а не со мной. Предлагала эксперименты, мази, якобы усиливающие чувствительность тела, средства, удесятеряющие желание. А я страдал, неужели, думаю, не видит, не чувствует, что она мне дорога и желанна и без всякой этой шелухи в коробочках и баночках. Не видела, не чувствовала уже. «Отвыкла от тебя», - вырвалось у нее, как только наши тела соприкоснулись. Стала отворачиваться в тот момент, когда я искал ее губы своими. А когда я задал ей, как казалось, риторический вопрос: «Скажи, я тебе нравлюсь?» последовал довольно искренний ответ: «Не знаю». У меня внутри так все и оборвалось. Я, задавая ей этот вопрос, внутренне объяснялся в любви. Любой, самый черствый и глухой человек, услышал бы мое «Я люблю», а она не услышала. Она в ответ на мое «люблю» сказала «А я тебя не люблю». Но я пропустил это мимо ушей, не придал значения, слишком велико было желание насладиться телом. Столь прекрасным и доступным для меня на тот момент. Мне бы тогда уже остановиться, сообразить, понять. Но все продолжалось, словно по накатанной стезе. Мы, как нанятые проститутки, выполняли то, что от нас требовали наши невидимые наниматели, наблюдавшие за нами в глазки, вделанные в стены. Наверное, поэтому мне было плохо после той нашей встречи. Потом я забыл о дурных ощущениях и плохом впечатлении, жил воспоминаниями и надеждами тех деревенских дней. Но вот оно все разрешилось, выплыло.
Летом следующего года обещал я Андрею Сергеевичу с Саломеей в гости приехать, обещал Матвею приехать в Каунас, к Постникову Сане грозился в Архангельск нагрянуть. Саня, собственно, не столько к себе звал, как в Маселгу, посмотреть на торжество рук человеческих. Там, в этой деревне, восемь рубленых храмов. Я увидел фотографии и загорелся. У нас Кижи превозносят до небес, а там восемь таких Кижи. И адрес наизусть запомнил:
Архангельская область
Каргопольский район
Деревня Маселга
С Ярославского вокзала до станции Няндома, от Няндомы до Каргополя, там до деревни Лёкшмозеро, а уж оттуда и до Маселги рукой подать.
Теперь Леонид туда поедет.
Признаюсь, что после первого шока я даже испытал какое-то облегчение, тут много причин. Сам я, конечно, от нее никогда бы не смог отказаться, был бы как раб, послушен ей во всем. Я хоть и не Иоанн Креститель, а Дмитрий Крестников, но надо мной довлели все эти библейские картины, образы, где отсеченную голову на блюде Саломея матери своей передает, а та на полотне у Кипренского сидит и равнодушно смотрит на эту голову. Называйте мнительным, называйте, кем хотите, но и это было, как пресс.
Потом, конечно, мы из разных социальных сред, слоев, ниш, как угодно. Она выросла в другой обстановке, и это заметно сказывалось на отношениях. Мне тянуться туда не хотелось, и дорога у меня была своя, совершенно в другую сторону направленная. И на самом деле я часто думал о том, что Саломее хорошо бы выйти замуж за Леонида, а Леониду жениться на Саломее. Так и вышло, словно кто-то подслушал и тайные мысли мои воплотил в жизнь.  Им вдвоем будет хорошо, они вдвоем непременно должны быть счастливы. 
Леонид, конечно, очень переживал, поэтому-то Бландину мне и хотел предложить. И Саломея, наверное, очень сильно переживает. Надо будет позвонить, успокоить их, снять камень с их сердец. Так думал я, так размышлял.
Я позвонил Леониду, Савелий Трифонович сказал, что он у невесты. Я позвонил Саломее, она, наверное, впервые за месяц подняла телефонную трубку сама.
Еще до того, как я смог ей что-то сказать или попросить к телефону Леонида, она тихо и умиротворенно сказала:
- Димка, помнишь ту встречу в городе у метро? Я была без зонта. Ты прости меня, я тебя обманула. Я тогда ночевала не у подруги.
Все внутри у меня так и похолодело. Сердце остановилось. Вместо того, чтобы сказать ей и Леониду те успокоительные слова, которые сказать намеревался, я самым постыдным образом, в голос подскуливая, стал плакать и при этом не клал трубку, как могло бы показаться, именно для того, чтобы этот плач мой и скулеж слышали на другом конце провода и страдали.
Саломея, услышав мой позорный плач, стала судорожно что-то говорить о том, что я навсегда останусь в ее памяти, как первая любовь, как первый мужчина, как самый верный и преданный друг.
Я, наконец, нашел силы повесить трубку. Все оказалось гораздо серьезнее до того, что просто физически сделалось плохо. Схватившись за телефонный аппарат, я какое-то время стоял, качаясь, приходя в себя, после чего опустился на корточки. А звонил из телефонной будки, где просидел не знамо сколько, не то три минуты, не то три часа. Люди, желавшие позвонить, открывали дверцу, говорили мне что-то, я их слышал, но понимать не понимал, то есть ясно было, что они желают воспользоваться телефоном, но идти им навстречу, освобождать помещение телефонной будки я не собирался.
Оказывается, я привык к той мысли, что Саломея – моя невеста, что я - ее жених. Оказывается, привык я к ее родне, к ее квартире, к кровати, к зеркалу на стене, к шелковому постельному белью и, как это ни подло, привык к мысли о том, что будет у меня московская прописка. Все это стало частью меня. И вот эту мою часть, живой кусок плоти из меня взяли да вырвали. И рана, разумеется, кровоточила. Я искал причины случившегося, спрашивал себя: «В чем моя вина? Неужели обиделась на усы? Нет, не может быть, это была даже не шутка, а недоразумение. И все же, зачем я не берег свою любовь? Зачем так необдуманно говорил?».
Я припомнил слова, сказанные у нас за спиной: «Это фламинго, не нам, слесарям промасленным, чета». И подумал: «А ведь она действительно из другого мира». Спит всегда на свежих простынях, на одну и ту же два раза к ряду не ляжет. Каждый день на ней новый наряд. А я рваные носки в общественном туалете меняю (был такой эпизод, пригласила к себе, а на мне носки рваные, в кармане новые, зашел в туалет, поменял), не знаю, с каким соусом какое мясо есть. Да, я был слесарем, слесарем и остался. Я подсмеивался над Перцелем, считая, что она и Яша принадлежат к разным социальным группам. Как же я в этот момент был самонадеян. Ведь я же в той самой социальной группе, что и Яша. На что же я надеялся? На свой немыслимый талант, на любовь? Талант я свой зарыл в землю ради нее, думал, оценит такую жертву. Она не только не оценила, но даже поставила мне это в вину. А любовь? Любовь нас не только не уровняла, а наоборот, только увеличила пропасть между нами, показала всю абсурдность, всю невозможность этой затеи находиться рядом.
Снился мне как-то, еще задолго до этого известия сон. Сон-кошмар. Сон бедного человека, влюбленного в богатую девушку. Пришли мы в этом сне с Саломеей в ресторан. Сели за столик. Я и во сне не забывал про то, что бедный, заказал официанту два крохотных бутерброда (в том ресторане, в зависимости от размера бутерброда варьировалась и цена) и все. Сидели мы, слушали музыку, музыка звучала легкая, красивая, как раз для медленного танца. Мы скушали крохотные бутербродики и я пригласил Саломею танцевать. И тут появился официант и протянул мне счет. А на этом крохотном листочке, предъявленном к оплате, чего только нет, а точнее, бутербродов только и не было, а всего остального было в избытке. Было десять бутылок шампанского, и икра, и устрицы, и жареный фазан. И астрономическая сумма, разумеется. У меня от стыда, обиды, беспомощности слезы просто градом посыпались. Я, попирая все правила приличия, стал кричать и ругаться матом. Казалось, все видели, что мы съели только два микроскопических бутерброда, но официант был невозмутим. Он чувствовал себя правым, подозвал метрдотеля, тот, в свою очередь пригласил к себе на помощь каких-то крепких ребят, которые взяли меня за руки и за ноги и потащили прочь из ресторана. Я оглянулся, посмотрел на Саломею. Она уже с кем-то танцевала и не замечала, а быть может, и не желала замечать того, что меня вышвыривают. Казалось бы, надо только радоваться, что она не стала свидетелем моего позора, но мне отчего-то такая концовка сна показалась более горькой и более обидной. Целый день после этого сна я в себя прийти не мог и уж конечно, не стал пересказывать сон Саломее. Точно так все в жизни и случилось.

9

После того, как с неразгибающимися ногами я, все же выбрался из телефонной будки, пошел к Толе Коптеву. Хорошо, когда есть к кому пойти, кто выслушает, посочувствует. Ведь в наших жизненных ситуациях человеку самое главное выговориться, прожить какое-то время в новом качестве, привыкнуть к мысли, что началась новая полоса в жизни.
Толя мне обрадовался. Заварил свежего чая и в тот момент, когда я размешивал ложечкой сахар в стакане, он, без всяких предисловий огорошил:
- А ты знаешь, что Леонид добился Саломеи заговором колдовским?
Рука моя дернулась и я чуть было не опрокинул стакан с кипятком на себя.
- Он приходил ко мне, - стал объяснять Толя, - жаловался на Бландину, говорил, что хочет порвать с ней навсегда, но не находит сил. Сжалился я над ним, дал книжку с инструкциями, как отворотить от себя человека. Там же, в той самой книжке и приворотные заговоры были. Я почти уверен в том, что он ими воспользовался. Чарами взял он зазнобу твою!
Я Толе не очень-то верил, но на всякий случай поддакивал. Он повел меня в дальнюю комнату, где хозяин квартиры выращивал розы в деревянных ящиках-горшках, и, дав мне в руки листок с заговором, заставил читать его вслух. Я повиновался:
- «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь! В печи огонь горит, калит и пышет и тлит дрова: так бы и тлело, горело сердце у рабы божьей Саломеи по рабу божьему Дмитрию во весь день, во всяк час, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».
Вместо Саломеи и Дмитрия в тексте заговора было написано слово «имя», взятое в скобочки, я по ходу чтения сориентировался.
После этого читал и другие заговоры, из которых теперь ни слова припомнить не смогу. И как только Толя заметил, что интерес к этим заговорам у меня иссякает, он предложил свой новый взгляд на происшедшее со мной:
- А что, если тебя сглазили? Давай-ка тебя проверим.
Я, хоть и без энтузиазма, но согласился. Толя энергично взялся за новое дело. Достал две маленькие иконки, заставил меня встать к ним лицом и сказал три раза: «Господи, помилуй раба божьего Дмитрия». После чего попросил три раза перекреститься и сходить на кухню, налить в стакан воды. Я послушно все исполнял. В принесенную мной воду Толя добавил чуть-чуть святой, из бутылочки, которая хранилась у него в шкафу. Сыпанул в стакан щепотку соли и велел зажечь три спички. Когда спички сгорели, он приказал стряхнуть головешки на воду, объяснив потом, что если бы хоть одна головешка потонула, то это означало бы, что на мне лежит порча, то есть что меня сглазили. Думаю, он рассказал мне все это потому, что мои головешки с легкостью плавали на поверхности. Убедившись в том, что сглаза у меня никакого нет и даже немного разочаровавшись в этом, так как нечего было «снимать», а заклинание от сглаза у него уже было приготовлено, Толя решил проверить себя самого. Сделал все точно так, как делал я, зажег три спички, подождал, пока они прогорят, стряхнул головешки на водную гладь и… неожиданно, прежде всего для него самого эти головешки потонули. Трудно передать то выражение, которое появилось на его лице. Это было что-то среднее между ужасом и смятением. Он смотрел на стакан и не верил своим глазам. Долго мы так молча глазели, затем он пришел в себя, собрался с духом и сказал:
- Поторопился. Спичкам не дал хорошенько прогореть, оттого головешки и потонули.
Засуетился, забегал, принялся повторять эксперимент. Подготовку, так сказать, для чистоты эксперимента провел всю с самого начала. Принес воду, долил святой (причем, святой налил больше, чем водопроводной), далее соль, спички. На этот раз он жег их долго, пока не обжег пальцы. И только после того, как увидел, что все три головешки плавают, перевел дыхание и успокоился.
Стали мы понемногу уходить в разговоре от всей этой мистики, занялись обсуждением своих работ и работ сокурсников, как вдруг Толя взял в руки заговор и, не обращая внимания на меня, стал судорожно читать его вслух, спасаясь таким образом от сглаза:
- Божья матушка, Пресвятая Богородица, Иисуса Христа сохраняла, сохрани и помилуй Анатолия ото всех глазов, ото всяких шуток, подшуток…
Толя предлагал мне остаться на ночлег. Я отказался. На прощанье он пообещал мне переписать заговоры от беды, от тоски, звал к себе во всякий час дня и ночи.
Вскоре я узнал, что Саломея с Леонидом ездили в Каунас, как раз к тому самому Матвею Пепельному, который в гости звал меня и которого сама она величала занудой. Впрочем, что ж с того? Она и Леонида называла циником, законченным эгоистом, а теперь вот собралась за него замуж.
Сборы были недолгими. Сразу же, как вернулись из Каунаса, так и сыграли свадебку.

10

Когда Саломея перестала со мной встречаться и принялась отговариваться от встреч, оправдываясь различными предлогами, со мной случилась комическая сценка в духе великого Чарли.
Заметил я на переходе станции метро девушку, похожую на Саломею и побежал за ней. Причем побежал наверх по спускающемуся эскалатору. Хорошо, эскалатор был небольшой; а затем, увидев, что эта девушка спускается, стал бежать вниз по эскалатору, который поднимал людей. Совсем как великий немой в своих бессмертных комедиях. Разница была лишь в том, что я людей смешить не намеревался, но насмешил.
Девушка же, которую я все же догнал, при ближайшем рассмотрении оказалась на Саломею совсем не похожа. То есть внешнее сходство было, но на этом все сходство и исчерпывалось. Когда я ей, извинившись при этом, стал говорить, что она, «как две капли воды» и прочее, то она меня бесцеремонно оборвала и сказала:
- Отъе…сь. Мог бы придумать что-нибудь и получше. Этот дежурный подъезд оставь малолеткам.
Между тем, она-то и была «малолетка», старающаяся играть роль «взрослой девицы».
- Зачем ты ругаешься? – сказал я разочарованным голосом. – У тебя зубы выпадут.
- Да пошел ты…, - чуть не крикнула она в мою сторону и забежала в вагон, двери которого ее хлопнули по плечам. Не то подбадривая: «Так и поступай», не то предупреждая о чем-то страшном и серьезном, ожидающем ее впереди.
А что касается зубов, я не придумал. Это действительно так. Человек, который ругается, во-первых, не растет, а во-вторых, у него выпадают зубы. Так что есть повод задуматься ругателям и хулителям всего сущего.

11

После свадьбы Саломеи и Леонида, после этого двойного предательства, последовавшего от друга и любимой женщины, повстречавшийся со мной Савелий Трифонович, улыбаясь, сказал:
- Не грусти. Это была не твоя жена, твоя мимо тебя не пройдет. Жизнь, как бурное море, побросает твой кораблик из стороны в сторону, солено-горькой водой напоит, но не погубит. Шторм утихнет, волны улягутся и все будет хорошо. Вспомнишь тогда эти слова мои.
Я посмотрел на него, как на выжившего из ума старика. Он ободряюще похлопал меня по спине и рассказал подробности прошедшей свадьбы.
Будучи уже наряженной в дорогое и пышное белое платье по дороге во Дворец бракосочетания Саломея попросила остановить машину и пошла в магазин. Леонид и все остальные, разумеется, за ней. Она стала в очередь у прилавка и стала стоять. Люди, находившиеся в магазине, смотрели на нее, улыбаясь.Те, что стояли в очереди перед ней, предложили ей отовариться без очереди. Она стала отказываться, очередь – настаивать. Тогда она подошла к продавцу и стала спрашивать у него все подряд.
- Мы завтра придем и все это купим, - говорил Леонид.
- Нет. Сегодня. Сейчас. Это не каприз. Мне это все необходимо.
Магазин был хозяйственный, а приценивалась она к лопатам, вилам и прочим подобного рода изделиям. Леонид извинился перед продавцом и, взяв Саломею за руку, силой увел ее от прилавка.
- Отпусти меня! Я тебе еще не жена, - капризно закричала Саломея и, обращаясь ко всем, находящимся в магазине, истерично добавила, - вот, полюбуйтесь на моего избранника, хорош? Правда, хорош собой? А ведь замуж за него я идти не собираюсь.
С этими словами она вырвалась, нырнула в дверь, ведущую в подсобку и, пробежав по коридору до конца, исчезла в кабинете директора.
- Миленькая, хорошая, - обращалась она к директору хозяйственного магазина, - немедленно закройте дверь на ключ и никого не пускайте, я вас прошу, просто умоляю.
Директором хозяйственного магазина была немолодая полная женщина, пользовавшаяся на рабочем месте медицинским препаратом «берегите уши», в просторечии называемым берушами. Она совершенно не удивилась, увидев перед собой девушку в свадебном платье, - давно уже ничему не удивлялась и ни во что не верила и, уж конечно, выполнять ее просьбу она не поторопилась.
Вслед за беглянкой в кабинет вошли ее родители и только после этого директриса заперла дверь на ключ. Неизвестно, о чем они там говорили, но через пятнадцать минут Саломея вышла, готовая к церемонии бракосочетания. Она молча села в машину, молча приехала во Дворец бракосочетания и молча, кивком головы дала ответ чиновнице ЗАГСа, спрашивавшей, согласна ли она стать женой Москалева Леонида Леонидовича. Ее кивок, сказав «согласна», за нее озвучила мать. Эсфира Арнольдовна, предчувствуя подобное, предуведомила чиновницу, так что та не раздражала Саломею более пристрастным дознанием клещами из нее словесное согласие не тянула.
Свадьба проходила в дорогом центральном ресторане, при входе в который молодым поднесли хлеб да соль и заставили выпить по бокалу шампанского. После того, как шампанское было выпито, эти хрустальные бокалы следовало расколошматить на счастье.
Леонид посмотрел на обслуживающий персонал, стоявший с заранее приготовленными совками и вениками в руках, размахнулся и шарахнул бокал об пол. Но тот, вместо того, чтобы разлететься вдребезги, остался цел-целехонек. Сломалась часть ножки, на которой он стоял. Второй попытки Леониду сделать не дали, подбежали, замели осколки от бокала Саломеи и его «подранка».
Далее было все так, как бывает на других свадьбах, пили за молодых, за их родителей. Играл инструментальный ансамбль. Через пару-тройку часов, подвыпив, Леонид отобрал у вокалиста микрофон и спел для всех арию Мистера Икса из оперетты «Принцесса цирка»:
- Цветы роняют лепестки на песок,
Никто не знает, как мой путь одинок,
Сквозь дождь и ветер мне идти суждено,
Нигде не светит мне родное окно.
Устал я греться у чужого огня,
Но где же сердце, что полюбит меня,
Живу без маски, боль свою затая,
Всегда быть в маске – судьба моя.
После ресторана молодые поехали в свою новую квартиру.
В конце ноября Леонид с Саломеей ездили в Париж на праздник вина Божоле. Пили там вино нового урожая, закусывая его гусиной печенкой и французским сыром. А уже в начале декабря произошло следующее.

12

Сидел я на койке в общежитии, читал книгу и вдруг ко мне пришли, позвали к телефону. Звонила Саломея. Сказала, что находится в больнице, что ей должны будут делать операцию и просила продиктовать молитву об исцелении телесных недугов. Неудобно было спрашивать, что с ней случилось, я почему-то сразу решил, что ей предстоит перенести операцию на сердце. И представьте себе такую картину (я сбегал за молитвословом и стал диктовать ей молитву). Стою я на вахте, в общежитии, тут же входят и выходят с сальными шуточками проживающие и их гости, - у меня под боком люди рассматривают почту, к тому же, как любил повторять Скорый-старший, «Идеологию марксизма-ленинизма еще никто не отменял». И я стою, диктую молитву об исцелении болящего. Причем, Саломея звонила из больницы, где телефон, после двух минут разговора автоматически отключался. Она была вынуждена то и дело подбрасывать монеты. Пищали предупреждающие сигналы: «Вот-вот прервется связь, брось монетку ко мне в пасть». И писала она на стене, медленно, то есть все это, по моим ощущениям, длилось целую вечность.
Всю ночь я не спал, мне почему-то казалось, что Саломея не выживет, и что я ее больше никогда не увижу. Но по иронии судьбы увидел уже на следующий день. В институте отыскал меня Леонид, дал в руки сумку и попросил отнести ее Саломее в больницу. Сказал, что она делает аборт и что в сумке туалетная бумага, тапочки, различные вещи, фрукты, гостинцы, что сам он отнести сумку не может, а передоверить кроме меня некому.
Да, жизнь преподносит такие сюрпризы, что только держись. Никогда бы не поверил, что Саломея будет делать аборт, а я ей понесу сумку с гостинцами и туалетной бумагой. Я до сих пор не могу понять, как я на это согласился. Я оказался в шкуре Шурика из фильма Гайдая «Кавказская пленница», которому дядя героини, мерзавец, сказал: «Нина хотела, чтобы этим джигитом были именно вы» и тот пошел ее красть. И я точно так же пошел в больницу.
В больнице пришлось заплатить за пакеты, на обувь надеваемые, так как необходима была сменная обувь, а ее у меня не было. Надел я пакеты, пошел по указанному маршруту. Пошел и заблудился. Лукавый водил меня по лабиринтам больничного подземелья. А затем врач, смотревший на меня странно, указал дорогу.
А там, куда пришел, я стал свидетелем такому! Такое увидел! Все началось с курилки; площадки на лестнице между этажами. Женская курилка, в воздухе хоть топор вешай. Стоят, курят двадцать женщин и у всех удивительно похожий, воспаленно-блудливый взгляд. А в отделении на этаже воздух просто дрожал и переливался, как от жара в пустыне, дрожит и переливается. Но в отделении он дрожал и переливался не от избытка раскаленного песка, а от переизбытка низменной похотливой энергии. Было много посетителей. И никто никого не стеснялся. Пока я шагал по коридору к палате, невольно насмотрелся всякого. Я проходил мимо сидевших и стоявших парочек, которые разве что только не совокуплялись. Я невольно оказался свидетелем самой настоящей оргии, узаконенной, официальной. Одни мужчины, запустив руки под халаты, тискали и лапали своих жен, секретарш, любовниц, а может, и медсестер заодно (многие были в белых халатах). Кто их разберет? С целью ободрить и настроить их на операцию, другие утешали и клялись в преданности прооперированным. Души убиенных младенцев, казалось, так же не торопились в Рай, а жили в этих стенах, в этом коридоре и взирали на всех этих убийц с немым укором.
Мне стало так плохо, что я, шагая по коридору, стал вилять из стороны в сторону, как пьяный и чуть было не упал.
Насилу разыскал палату Саломеи, прямо на пороге передал ей сумку и стремглав помчался оттуда прочь. И выйдя на улицу, так радовался, как должно быть, радуется только узник, освободившийся из тюрьмы после долгого заключения.

13

«И все же, как же так? – В голове моей не укладывалось. – Молодая семья. Зачем вступать в брак, жениться, выходить замуж, если сразу же делать аборт, уничтожать плод совместной любви?». Мне было этого не понять. Возможно, Леонид ревновал и думал, что это мой ребенок? Разве что только этим можно было бы хоть как-то объяснить такое его решение. Но если это так, то…  Боже мой, моего ребенка убьют, уничтожат, а я не в силах этому помешать, не вправе. Как же в этом случае быть? Что делать? Сидеть, сложа руки и страдать? Да, это единственное, что оставалось. Но глупо страдать, придумывая для себя причину страдания. Надо бы знать точно. А как узнать? Как спросить об этом? Да и зачем? Зачем?
Предположения мои косвенно подтвердились на дне рождения Леонида, на которое я был приглашен. Гуляли на новой квартире, Саломея подняла за меня тост:
- Я хочу выпить за Дмитрия. Если бы не он, я бы не познакомилась со своим идеальным мужем. Спасибо тебе, Дима, надеюсь, ты понял меня правильно. Я считаю тебя не сводником, а настоящим другом Леонида. Надеюсь, и моим. Хочу, чтобы все выпили за Дмитрия.
Услышав слова «идеальный муж», я невольно вздрогнул и покосился н а Леонида, но он, как ни странно, эти слова воспринял спокойно и совершенно серьезно, так как будто никак иначе Саломея о нем и не могла сказать.
Говоря тост, Саломея вдруг стала похожа на свою мать, такие же ужимки, полуулыбки. Такие же интонации, такой же прищур глаз. Ни один профессиональный пародист не передразнил бы так умело Эсфиру Арнольдовну, как это сделала родная дочь. Результат был поразительный и, по-моему, кроме меня, никем не замеченный, разве что еще Леонидом. Он поморщился и тут же встал и сказал:
- А на свадьбе обращаются к теще, поздравляют ее. А она делает вид, что задумалась, не отвечает. Как писал Толстой: «Ее мучила зависть к счастью своей дочери».
И тут произошло то, что натолкнуло меня на мысль, что отцом погубленного ребенка был я. Оказывается, и Леонид, и Саломея очень хотели ребенка. Возможно, об этом наедине часами говорили, так как тема эта как-то сама собой выплыла и на пьяном застолье.
- Я буду присутствовать на родах обязательно, - заговорил вдруг Леонид. – Это никакое не нововведение. Еще французские королевы рожали в присутствии близких родственников, всех принцев и принцесс крови. И министр юстиции сидел в ногах, удостоверял пол ребенка и своим присутствием подтверждал законность появившегося наследника.
Мне казалось, что это был совершенно неуместный разговор, так как после аборта Саломеи не прошло еще и недели, и травмировать мать, уничтожившую своего ребенка надеждами на другого было кощунством, на мой взгляд. Я постарался переменить тему, спросил о том, как поживает Андрей Сергеевич, к которому, я знал, Саломея  с Леонидом ездили.
- В психушке он лежит, - смеясь, сказал Леонид.
- Как же, это?..
- Да. Сейчас все расскажу. Собрал он охотников, сказал, что пойдет на медведя. Сидят охотники у него в доме, пьют, готовятся идти в лес. А Андрей твой Сергеевич сообщает им одну историю страшней другой. В подробностях рассказывает о том, какой свирепый зверь медведь, и как он жестоко с охотниками расправляется. Какого-то разорвал на мелкие части, с другого скальп снял, и так далее. Слушающие дрожат уже от страха, а за окном светает, время топать в лес, к берлоге. Чувствует Андрей Сергеевич, что и сам от товарищей своих страхом заразился. Понимает, что в таком состоянии на медведя не ходят. А слово не воробей, коли пообещал, надо идти. Сам же всех подбил, сам же всех на медведя идти уговаривал. Вышли они из избы, а ноги в лес не идут. Ходят они по двору, мнутся, за калитку выйти боятся. Тут он, чтобы как-то их развлечь, завел в сарай, похвастаться скотиной. И в сарае у охотников сдали нервы, и первым пример показал хозяин. Он зарядил ружье и принялся палить по курам, по корове, по поросенку. За ним и все остальные стали стрелять. Опомнились, образумились только тогда, когда весь свой боезапас поизрасходовали. Вот, чтобы он всю скотину в деревне не перебил, положили его в психушку. Там теперь про медведя рассказывает.

14

У Саломеи после аборта возникли осложнения по женской части. Врачи сказали, что она не сможет иметь детей. Леонид возил ее в МОНИИАГ (Московский областной научно-исследовательский институт акушерства и гинекологии), возил в Центр репродукции человека, возил к бабкам и дедкам, к добрым волшебникам и злым колдунам. Много денег и сил потратил, но своего не добился. Рожать Саломея не могла. Чтобы как-то загладить вину, купил ей автомобиль. Автомобиль купил, а учить ее вождению было некогда. Обучение доверил боксеру, Аркаше Бокову. И он ее научил, любитель подслушивать чужие разговоры. Они стали любовниками. Да и особенно не прятались. Дошло до того, что Леониду пришлось взять ситуацию в свои руки. Аркаша слов не понимал.
- Я ему по-хорошему говорю, - рассказывал Леонид, - перестань встречаться с моей женой. «Нет, - говорит, - не перестану». Я объясняю: «Это может плохо кончиться». Не понимает, говорит: «Пусть будет, что будет». «Вот что будет, - говорю, - пойдем, наглядно покажу». Спускаемся к машинам. Я беру у дворника, коловшего лед во дворе лом и говорю: «Видишь ее машину? Новая, дорогая». И давай ломом ее рехтовать. «То же самое сделаю и с твоей машиной и с тобой. Вот что будет. Теперь понял?». «Теперь, - говорит, - понял. Я словно спал, теперь проснулся и вижу, что не в свои сани сел. Прости. Этого больше не повторится». А до разговора они в ЗАГС ездили, боксер уговорил ее заявление на развод подать. Я прознал и туда бегом. ЗАГС закрыт. Я у работников спрашиваю: «Куда перевели?». Объясняю, что жена с дружком расписаться тайно хочет. Они смеются надо мной, прямо в глаза, но мне не до них, дали другой адрес. Я туда бегом. Бегу по подземному переходу, машу руками, кричу: «Расступись». Микроинфаркт получил тогда, а следом и ребра переломал. Напился пьяным о порожек споткнулся и упал грудью на унитаз. Как Александр Матросов. Грудью своей закрыл амбразуру. Я, как ребра сломал, инфаркт прошел; организм, оказывается, универсален, если насморк – прими слабительное и насморк пройдет. Серьезно.
Леонид с радостью сообщил мне, что подаренная мной Саломее золотая рыбка заболела и сом ее съел.
- Мы ее нигде не нашли, а по сытым глазам усатого, блестящим из-под коряги, я понял, что это его рук дело.
Толя так же почему-то обрадовался, что сом съел золотую рыбку, какая-то личностная радость была. Я так и не понял, чему они радовались.
Леонид в открытую жаловался на Саломею:
- Ко всему у нее апатия. Ничего не хочет, ничего не делает, не готовит, не убирается, посуду не моет. Проснется, встанет, да так и ходит нечесанная, немытая. А то вдруг засвербит, станет убирать все. Мыть, чистить, но так же с каким-то нехорошим чувством. Пристанет: «Отодвинь шкаф, я за ним вымету». До скандала каждый раз доводит. Что-то нехорошее с ней происходит, надо бы врачам ее показать. Совместная жизнь уже стала невозможной.
Фелицата Трифоновна вторила сыну:
- Она большую ошибку делает, не создавая в доме уюта. Готовить не умеет и не хочет учиться. Спит днем и ночью. Лишний раз посуду не помоет, веником не махнет. – Фелицата Трифоновна, приблизившись ко мне и приглушив голос, сказала, - не надо было на еврейке жениться.
Но не найдя во мне сочувствия и понимания, стала продолжать разговор, перейдя на другую тему.
Встретил Эсфиру Арнольдовну (забыл сказать, что работала она врачом, решала, кому давать пенсию по инвалидности, кому не давать. Скользкое было место, все время несли ей подарки и деньги, те, кому отказывала, грозились убийством), она мне стала жаловаться на зятя:
- Вы знаете, Дмитрий, нет ничего хуже циничного взгляда на мир. как с ним люди живут, я имею в виду Леонида, просто не знаю. А главное, эта зараза очень прилипчива. Муж мой никогда в жизни матом не ругался и слов плохих не говорил, а теперь, знаете, слышу… - она достала платок и высморкалась. – Слышу, играют они с Леонидом в шахматы, и вдруг зять говорит мужу: « Не пора ли тебе, голубчик…» – это он уважаемому человеку такие слова, но это не главное, слушайте дальше. «…Принять випросал!». Понимаете? Ви – проссал! И говорит с тем циничным выражением, которое свойственно только ему. Я сначала не поняла, в чем вся соль, но он тут же это слово произнес так, что никаких сомнений у меня не осталось. Ведь випросал – это мазь? А он: «Давай, давай, запихивай випроссальчик себе под язык, не кочевряжься». Это название лекарства звучит в его устах, как бранное слово.
Она так мастерски спародировала интонацию Леонида, и с ее-то внешностью и с таким солидным обликом! Я не выдержал и хохотнул, правда, тут же смутился и закрыл рот рукой. Она сделала вид. Что не заметила и продолжала свой рассказ:
- И представьте себе, Дмитрий, ситуацию. Вчера пришел к нам в гости старинный друг мужа. Конечно, был стол, конечно, беседы, немного спиртного и что же? Стали играть в шахматы и вдруг я слышу, мой муж… Вы же знакомы с Сергей Сергеевичем, с тем же цинизмом, с которым накануне к нему обращался зять, говорит Захару Мелентьевичу, что тому, «засранцу», пора принимать випроссал. И тот тоже хохочет и говорит: «Погоди, Сережа, я тебе сам это снадобье выпишу». Понимаете? Понимаете, какая это липучая гадость, все эти словечки зятя моего. А то увидел меня в магазине и кричит через головы людские: «Ну что, «унижали» сегодня?». Я смущаюсь, киваю головой, думаю, поймет, что это неприлично, такие вопросы задавать, да еще при людях. Какой там! Кричит: «Сухими или бутылкой с конфетами?». Говорю: «По-всякому», а сама красная, как рак, хочется под землю провалиться. И ведь что самое страшное, - ни ему, ни дочери сказать об этом нельзя. Посмотрят, как на ненормальную: «Чего ты к нам лезешь?».
Я почти уверен, что женись я на ее дочери и встреть она Леонида, ситуация была бы схожая. Так же стала бы жаловаться на зятя. Все повторилось бы, за исключением деталей. Поэтому слушал я ее в пол-уха.
Кончилось все разводом. Брак Саломеи с Леонидом распался.

15

Прошло четыре года, я жил и работал в родном городе. И вот судьба распорядилась так, что я снова вернулся в Москву.
В Москве произошла неожиданная встреча. На станции «Киевская» Арбатско-Покровской линии встретил Саломею. Я поднимался по каменным ступеням, шагая на переход, и вдруг заметил ее, разгуливавшую по перрону в ожидании поезда. Глаза наши встретились. Я ей жестами показал, что сейчас спущусь, она закивала головой. Мы сели на деревянную скамейку, заговорили.
- Странно, - сказал она, - никогда не смотрю туда, а сегодня как кто взгляд направил.
Говорить особенно было не о чем, все личные темы были под негласным запретом. Я спросил про дядю и тетю.
- Татьяне Николаевне врачи отняли ногу, она теперь у нас, в городе живет. А Андрей Сергеевич умер.
- Как умер? – ужаснулся я такому известию. – Хотя болезнь жены его, наверное, доконала. Весь уклад жизни сразу поменялся.
Саломея посмотрела на меня внимательно, как бы соображая про себя, шучу я или и впрямь так думаю. Когда уверилась в том, что не шучу, сказала:
- О каком горе ты говоришь? Как только Татьяну Николаевну положили в больницу, он сразу же на все село песни запел. Ему говорили: «Ты бы хоть так явно не радовался». Он думал, что она вот-вот умрет, и тогда он захолостякует, женщину себе заведет. А вон оно как получилось. Тете ногу отняли, но осталась жива. А у него рак желудка, и он из здорового стокилограммового бугая за три месяца высох в щепку и умер. Невеселые, в общем, новости.
Саломея очень изменилась и, к сожалению, далеко не в лучшую сторону. О чем бы я с ней не заговаривал, она совершенно меня не понимала. Обиделась на сказанное ей «Вы», сказанное более для артистизма и разнообразия речи, нежели как серьезное обращение. Это был совершенно чужой человек. Я не мог с ней сойтись даже в мелочах. Точнее сказать, как раз к любой мелочи и придиралась. Все мои попытки хоть как-то поддержать беседу обрубала на корню. Разговор не клеился. Каким-то невообразимым образом из людей, когда-то умевших читать мысли друг друга, мы превратились в полнецших антиподов.
Очень скоро я стал ощущать глубокую душевную подавленность и в этом состоянии на вопрос «Изменилась я? Постарела?» я, со всем своим простодушием бухнул: «Да».
Что же после этого началось! Она стала оправдываться, говорить, что совсем недавно болела, и с тех пор еще не пришла в себя. Полезла в сумочку, достала тушь для ресниц, тени, пудру, помаду, стала при мне краситься, пудриться. Все это делала быстро, судорожно, с каким-то страхом не успеть, опоздать. Как будто должно было с ней случиться что-то страшное, если она за эти двадцать секунд не успеет привести себя в порядок.
Тут, в ее хозяйственной сумке некстати звякнули бутылки. Она от этого звука как-то болезненно сжалась и принялась оправдываться, говорить, что это не спиртное. Полезла в сумку, достала, показала мне бутылку с кефиром. Затем снова вернулась к прежнему своему занятию, то бишь стала краситься, пудриться.
Зря она старалась. Я, конечно, этого ей не сказал, но того, что в ней пропало, невозможне было вернуть никакими помадами, тенями и красками.
- А теперь? Как теперь? Лучше? – беспокойно спрашивала она.
- Лучше, - солгал я.
Она поверила и успокоилась. Принялась рассказывать о том, что всерьез увлеклась психологией, психоанализом, изучает труды Юнга и Фрейда. Я посидел с ней еще какое-то время для приличия, послушал ее, а потом извинился, сказал, что меня ждут и ушел.
Она в своей путанной и сбивчивой речи, несколько раз упоминала о том, что «теперь, после разговора с Тарасом, ты меня, конечно, понял и простил». Что я должен был понять? Что простить? Она повторяла эти слова, как заклинание, но обратил я на них внимание лишь тогда, когда с ней расстался.
Я не поехал домой, как предполагал, а поехал к Тарасу. Мы собирались к нему с Тамаркой завтра-послезавтра, но встреча с Саломеей изменила мои планы.
Тараса я нашел в добром здравии. Одет он был в шелковую рубашку цвета молодой зелени, расшитую золотой нитью. Жил он теперь не один, а с женой, которая встретила меня, как родного, радушно и весело. В их семействе ожидалось скорое прибавление, жена была в положении. Была она необыкновенно приятной и, если позволительно так будет выразиться, уютной женщиной. Одним присутствием своим вносила покой и умиротворение. В руках у нее все спорилось и делала она все спокойно, без суеты и лишних хлопот.
Я порадовался за Тараса, именно такая жена ему и была нужна. А ведь совсем еще недавно я получил от него такое письмо: «Я боюсь влюбиться, боюсь жениться. Знаю, точно знаю, что без любви жениться не смогу, а женившись по любви, не смогу ни о чем, кроме как о жене, думать. Перестану писать, а это для меня равносильно смерти. Нет. Не хочу ни любви, ни свадьбы. Хочу писать и только писать.
- Ты знаешь, она внимательная, - как бы оправдывался Тарас за свое последнее письмо. – Зимой простынь горячим утюгом гладит, чтобы теплая была. следит за мной, за моим здоровьем.
Я помогал накрывать Калещукам на стол и тарелки расставил на равном удалении друг от друга. Равно, как и стулья.
Сели за стол. Жена Тараса посмотрела на мужа, хотела его о чем-то спросить, но не решилась. Он понял мотивы такого ее поведения и сказал:
- Конечно. Иди, садись рядом.
Она тут же придвинулась к нему почти что вплотную. Он ее обнял и поцеловал в щеку. Они сидели рядом, светились счастьем, я был искренно рад за них.
Тарасу она писать не мешала, хватало мудрости понять, что для него работа всегда на первом месте. Конечно, временами в жизни мужа занимала первое место и она, но этим не злоупотребляла, не пользовалась, не старалась такое положение вещей закрепить навсегда. Была добрая и чуткая. К тому же унаследовала огромное состояние.
- Хорошо, что ты богата, - говорил, смеясь, Тарас. – А не было бы денег, на что бы жили? Зарабатывать я не умею.
- Ничего, деньги кончатся, научишься, - отвечала она тем же шутливым тоном, находясь в полной уверенности, что состояние ее прожить невозможно.
Я хотел спросить о Саломее, но вдруг, неожиданно для себя, поинтересовался Леонидом.
- Леонид? – засмеялся Тарас. – Ленька чуть было пожар в московской квартире не устроил. Мне об этом Фелицата Трифоновна поведала. Предыстория такая. Как-то за ужином адмирал вспомнил отца, деревню и соседа, которому снились черти. И будто бы эти черти соседу во сне говорили: «Мы к Скоковым не ходим, у них ладаном пахнет». И действительно, пояснял адмирал, сидя за столом, дед перед каждым праздником вокруг дома обходил, ладаном каждый угол обкуривал, да делал все это с животворящим крестом да молитвой. Леонид, присутствовавший за ужином, и как могло показаться, невнимательно слушавший дядю, на следующее утро купил в Храме ладана, специальных, бездымных угольков к нему и стал обкуривать квартиру. Дело в том, что по его же уверению, он чертей не только во сне, но и наяву давно видел. От уголька-то чуть пожар и не случился. Поначалу Леонид уголек отверг, слишком уж он пачкался. Да и боялся Леонид, что все же будет он дымить, заглушая собой запах ладана. Он положил несколько кусочков ладана на столовую ложку, которую предварительно накалил над огнем, и смола (ладан) стала таять, источая при этом аромат и благовоние. Леонид побежал с ложкой к себе в комнату, где видел чертей чаще всего, но вскоре ложка остыла, и испарение благовония прекратилось. Того количества благовония, что из расплавленных комочков смолы выделилось, было явно недостаточно для изгнания нечистой силы. Сообразив это, Леня пошел на кухню, зажег там свечку, специально приобретенную в Храме и, вернувшись в комнату, стал пламенем свечи подогревать ложку. На руку капал воск, ложка снизу вся почернела, вместе с благовонием, появившимся вновь, распространялся странный запах. То ли ложку он положил в жир, и теперь жир под огнем горел и вонял, то ли это был запах копоти, исходящий от свечи. Лене это не понравилось, он решил все же поверить старушкам и применить уголек. Но поджечь ему этот уголек очень долго не удавалось. Он принес с кухни рассекатель пламени, - эдакий железный блин с множеством отверстий, который Фелицата Трифоновна использовала при варке каши, когда имелась необходимость в слабом пламени, распределенном равномерно. Этот дырявый блин подкладывался под дно кастрюли и приносил свои результаты. Так вот, Леня положил его на подоконник, выдвинув при этом край. На край рассекателя положил уголек, который был в виде таблетки, только размером поболее и с углублением по центру для ладана и стал его снизу жечь спичками. Получалось хоть и не ахти как, но один край все же занялся. Но уголек не горел, а тлел и одного края было мало. Леонид, выйдя из себя, пошел на кухню, положил уголек на сковородку и стал сковороду нагревать на газу. Это тоже ему не понравилось. Наконец, взяв уголек двумя вилками и подержав его над огнем, он добился того, что зажег, а точнее, довел уголек докрасна. Затем сделал тоже самое и с другими угольками. Положив угольки снова на сковородку, а в их углубления кусочки ладана, он побежал со сковородкой в комнату. Сковородка была раскаленная, и он нес ее при помощи тряпки. Кусочки ладана таяли и расточали благовоние. Леонид злорадно посмеивался, представляя, как чертям это не нравится, и как они бегут теперь из его комнаты, прячутся в других местах. Он стал обкуривать каждый угол, махать сковородкой вверх, вниз, влево, вправо, делал это в виде креста. При этом, вместо чтения молитвы, он просто приговаривал: «Что, не нравится? А ну, пошли отсюда! Погодите, я на вас еще и попа натравлю». В трех углах операция «Окуривание» прошла успешно. Оставался четвертый угол, тот, к которому мешал подобраться разложенный диван. Леонид сбросил тапки и поднялся на это грешное ложе. Попинал ногой, отодвигая в сторону, одеяло, подушки, и стал делать в четвертом углу уже ставшие привычными манипуляции. Снова принялся запугивать чертей священнослужителем, и вот тут-то случилось неожиданное. То ли чертей в этом углу слишком много скопилось, и им стало тесно, то ли их вывели из себя угрозы Леонида. А скорее всего, Леонид увлекся и сильнее, чем следовало, махнул сковородкой. В любом случае, произошло следующее. Сковорода вырвалась из рук, перевернулась и упала на диван, накрыв собой раздутые докрасна угольки. Леонид попытался соковроду поднять, но обжегся. Сковорода была еще достаточно горяча. Прошло какое-то время, когда он ее, наконец, подцепил при помощи тряпки и перевернул. Из-под сковороды полыхнуло пламя, как из огнемета. Угольков видно не было, но зато все вокруг горело, - и одеяло, и подушки, и сам диван. Горело все это так дружно, словно перед этим было полито бензином. Леонид в панике бросился на кухню, там на плите стояла кастрюля со щами. Он притащил ее в комнату и вылил щи в эпицентр пожара. Но щи мало помогли, Тогда, как в сказке, в ход пошло все; тушил «пирогами и блинами». Бегал, кричал благим матом, звал на помощь. Причем, помня что-то смутное о том, что в случае обнаружения воров надо кричать «Пожар! Помогите!» он, высунувшись в окно, кричал: «Спасите! Воры!». На его счастье в квартире оказались мать и дядя, которые совместными усилиями и справились с огнем.
Кроме истории с «пожаром» Тарас о Леониде слышал многое, но передавать услышанного не хотел. Так как все это было невесело. Я рассказал о своей встрече с Саломеей. Тарас встал из-за стола и, покопавшись в своих бумагах, дал мне несколько тетрадных листков, исписанных убористым знакомым почерком.
- Это Саломея попросила передать тебе, - пояснил Калещук. – Она ко мне месяц назад приходила.
Листки были не что иное, как дневниковые записи. Не в силах терпеть, я стал их читать прямо за столом. Конечно, про себя.
«Кроме стечения обстоятельств, способствовавших случившемуся, я не могу не признаться себе в том, что подсознательно давно уже шла к этой ночи с Леонидом. Я не рассуждала подобным образом: «Пробуй все, выбирай лучшее», но мысли, роящиеся в голове, чем-то напоминали это высказывание. Москалев давно меня смущал, и я, наконец, решилась на этот страшный опыт. Решилась раз и навсегда убедиться в том, в чем, собственно, и не сомневалась. А именно в том, что  Москалев плохой, а Димочка хороший. Действительно, так оно и вышло. Москалев груб, нечуток, человеческого в нем мало. Со мной вел себя, как невнимательное, грубое, самодовольное животное. После ночи, проведенной с ним, чувство отвращения к нему только усилилось, равно как и усилилась любовь к Димочке. Но странно. Случилось необъяснимое. После этой проклятой ночи я не то, чтобы обниматься, но и просто видеться с ним не могу. Все это стало невозможным. И, наоборот, за мерзкого, отвратительного Москалева (в его оценке ни ошибки, ни заблуждения у меня никогда не было) мне хотелось держаться теперь обеими руками. Меня охватил какой-то мистический страх. Я стала бояться, что если теперь потеряю и Леонида (в том, что раз и навсегда, как рай для грешницы, Димочка потерян, я не сомневаюсь), то произойдет что-то ужасное. Быть может, у всех на глазах накинутся и растерзают бездомные собаки, или еще что-то похожее произойдет. Мне именно что-то подобное мерещится. И, поэтому, унижаясь и заискивая, я первая заговорила с Леонидом о свадьбе. Стала просить, чтобы он меня не оставлял. Москалев меня не любит, о жалости ко мне, с его стороны не может быть и речи, но все же почему-то он пообещал на мне жениться и, в конце концов, слово свое сдержал. Я не пошла бы на этот опыт сЛеонидом, будь я замужем. Будучи же свободной, я решила, что такое возможно. Я хотела убедиться, что Димочка самый лучший, а Москалев самый худший. И убедилась. Видеться же с Димочкой не могу, не потому, что он меня разлюбил, или я его разлюбила, нет. Я знаю, что он меня любит, и сама я стала любить его еще сильней. Дело в другом. То, что случилось, раз и навсегда закрыло мне дорогу к Димочке. Вот в чем главная причина. Я не сомневаюсь в том, что расскажи я ему обо всем, он бы меня простил. Он бы меня простил, но я-то простить себя не смогу. И странно, я это очень ясно понимаю, люби я Димочку чуть меньше, я бы смогла ему все рассказать, смогла бы попросить прощения, но, чем сильнее расцветало чувство, тем невозможнее становилось открыться перед ним, рассказать о случившемся. После этого опыта, после ужасной ночи с Мокалевым все то хорошее, что было в моей жизни, как-то разом рухнуло, растаяло, пропало. Наступила для меня тоскливая жизнь, похожая на долгую полярную ночь, где не будет ни света, ни солнца. Остался ненавистный Москалев, холод и пустота. И надо было держаться за него, чтобы совсем не пропасть, надо было притворяться любящей, чтобы он ничего не заподозрил и не отпихнул. Надо было улыбаться и казаться веселой.
Когда-то я жила, ничего не боясь. Я не заботилась о том, есть ли женихи или нет, останусь я одна или нет. Теперь же всего боюсь. Пуще же всего боюсь того, что Москалев на мне не женится. А если не женится он, то уж, конечно, не женится на мне и никто другой. Потому, что он самый плохой, самый никчемный, самый ненужный.
И опять, в который раз, я возвращаюсь к своему «опыту», к своим мыслям «до» и «после» него. Ведь мне казалось, что пока есть возможность, пока я не замужем, можно на это пойти. Пойти, чтобы окончательно убедиться в том, что сделала правильный выбор. И убедилась. Мир перевернулся, изменился самым неузнаваемым образом. Словно взяли и поставили с ног на голову. Жизнь моя из светлой и радостной стала темной и ужасной, полной страдания и мерзости. Я только теперь отчетливо поняла, что значит жить и что значит выживать. Раньше я жила, песни распевала, а теперь подушка, мокрая от слез – лучшая подружка. Вою, как пришибленная шавка, и изо всех сил карабкаюсь, выживаю. Соблазнительно было то, что нельзя. Именно нельзя! Я чувствовала, что нельзя, и сама у себя в то же время спрашивала: «А почему нельзя? Я еще ничего не решила и пока еще свободная, незамужняя женщина. Человек в своем собственном праве. Я свободна и в желаниях, и в выборе». Подталкивал и интерес. А что будет после того, как я перешагну это нельзя? Не умру же, в самом-то деле, не стану другой. Зубы и волосы не выпадут, при всем при том Леонид к себе притягивал. Притягивал, как что-то неведомое, страшное, настолько непонятное, но при этом цельное и само по себе существующее, что все эти отговорки и самообманы ни в какое сравнение не шли с той тягой к нему, которая однажды появившись, все более и более нарастала. И когда же еще узнать его, если не теперь, пока свободна и не замужем. Потом просто возможности такой не будет, не изменять же мужу, такому трепетному и святому, как Димочка, который самый хороший, самый преданный, самый-самый. Димочку я очень хорошо понимаю, чувствую его, мне понятны все движения его души и, как мне кажется, самые сокровенные его мысли. Все в нем мне нравится, даже то, что для других, возможно, было бы и не хорошо. Другое дело Москалев. Я совершенно его не понимаю. Это настолько загадочное для меня существо, что мне неясно, как он вообще может жить. С другой стороны, за ним угадывается какая-то цельность взглядов, своя жизненная система и свое пространство, в котором можно существовать. Именно так, как о какой-то разумной машине думала я о нем.
Как же это случилось? Я услышала, как ему открыли дверь, как он вошел, направился к моей комнате. Он посмотрел на меня и сразу все понял. А как только понял, так сразу же, немедля, к делу и приступил. Я опомниться не успела, а его рука была уже под юбкой. Я успела только подумать: «Да неужели же все это возможно?». И тут же провалилась во мрак, в темноту, в пропасть. Одно слово с поразительной четкостью звенело в ушах. Звенело так, как будто я сама себе это слово в самые уши и кричу. «Пропала!» – звенело в ушах. «Пропала!» – отдавалось в голове. «Пропала!» – кололо в сердце. «Пропала!» – кричала каждая моя клеточка».
Прочитав все это и припомнив встречу в метро, я понял причину, понял, из-за чего так нервничала Саломея. Она думала, что я эти листки уже читал, и не понял, не простил. Саломея напрасно переживала, я ее давно уже простил, если и было за что. И эти дневниковые записи, в сущности, ничего мне нового не сказали. Я догадывался, что было не все так просто, как казалось на первый взгляд. Чувствовались эти тайные невидимые глазу течения. Конечно, и эта встреча в метро, и эти листки дневника были необходимы, как какой-то своеобразный итог наших с ней взаимоотношений. Такая же необходимая для спокойствия души точка, как встреча с Таней у родильного дома в Уфе.
Обо всем этом спокойно поразмыслив, я протянул листки Тарасу.


Свадьба Эли

В тот день я кормил золотую рыбку и поливал цветы в квартире у тётки, на улице Кунцевская. Зашёл в продуктовый магазин на Молодогвардейской и неожиданно для себя встретил там Элю Горемыкину.
Близко я с ней не был знаком. В лицо, конечно, мы знали друг друга и даже целовались при встречах в городе. Она была студенткой актёрского факультета ГИТИСа, в котором учился мой брат и где я пропадал дни и ночи. Я даже точно не помнил, с какого курса Эля. То ли с курса Владимира Андреева, то ли с курса Бориса Голубовского. Брат учился на курсе Евгения Лазарева. ГИТИС в то время был большая, без преувеличения, дружная семья.
Эля была не одна. С ней рядом стоял смазливый молодой человек, одетый в дорогую кожаную куртку, чёрные кожаные джинсы, ковбойские сапоги и вишнёвую шёлковую рубашку.
Горемыкина представила его как своего мужа. Добавив, что Бойко, в своё время тоже учился в ГИТИСе на факультете музыкального театра. В завершении разговора, она сказала, что у них сегодня свадьба и пригласила меня на торжество.
Поздравив молодожёнов, я отправился с ними. Идти было недалеко, дом, перпендикулярно стоящий к улице Молодогвардейская, прямо за магазином. Квартира трёхкомнатная, на первом этаже. В большой комнате длинный стол, накрытый белой скатертью. На столе, ближе к подоконнику, стояли пластиковые вёдра с землёй, в них разросшийся гибискус, так называемая китайская роза. Верхушки срезаны и ветви с зелёными листьями, неправдоподобно длинные, тянулись по потолку над головами сидящих за столом. Было в этом что-то зловещее, в этих длинных чрезмерно вытянутых ветках.
Перед тем, как зайти в комнату, мы с Элей и её супругом Бойко, заглянули на кухню, чтобы выгрузить из сумок и пакетов принесённые продукты. Там уже слонялись два немолодых человека. Первый, в потрёпанной чёрной «двойке» и белой рубашке заметив нас, тотчас закричал:
- О, что я вижу! Неужели вернулись старинные времена, когда по земле ходили принцессы и рыцари?
- Вернулись, старый пьяница. И рыцари, и принцесса прямо перед тобой.
- Это значит, я спасён?
- Да, сможешь опохмелиться и если захочешь, сможешь принять участие в пиршестве.
- «Захочешь». А кто я такой, чтобы не пить? Якобинец? Робеспьер? Нет, я поддержу вашу компанию.
Второй, за кухонным столом орудовавший садовыми ножницами, разделывая тушку курицу, был похож на вратаря футбольной команды. Поскольку был он в трусах, майке и кепке. Поймав мой недоумённый взгляд, он сказал:
- Кепка у меня вместо сетки для укладки волос. Разрешите представиться. Берко Юделевич Гатов, а это Недогонов Исаак Абрамович.
- Очень приятно, - растерянно ответил я, - Николай.
- Это Коля, брат Вити Попова, - уточнила Эля, а мне пояснила. - Никакие они не Берко Юделевич и Исаак Абрамович, они даже не евреи. Актёры, кривляки. Мне при первой нашей встрече представились Смилгой Иваром Тенисовичем и Фабрициусом Яном Францевичем. Из театра их «ушли», а представлять что-нибудь хочется, вот и изгаляются. Пойдём, Николя, за стол.
И действительно была свадьба. Было много гостей, в основном бывшие студенты ГИТИСа и Школы-студии МХАТ. Многих я знал в лицо.
Эля переоделась в шикарное свадебное платье, надела фату. Свидетельницей на свадьбе была её подруга, Лолита Пипеткина. Шикарное свадебное платье невесте подарила именно она. Лолита месяц назад сама вышла замуж за обеспеченного старика. До этого ей пришлось потрудиться проституткой, о чём мне по секрету поведала Эля. Кроме этой новости Горемыкина о своей подруге рассказала много других гадостей. Возможно, из ревности. Поскольку Лолита, как и Эля, была девушка симпатичная. Был у Пипеткиной только один изъян - недоставало верхнего переднего зуба. И когда она смеялась, то кокетливо закрывала дырку от зуба поднятым вверх язычком.
Угощенье на столе было немудрёное, но в изобилии. В основном закуска с Кунцевского рынка. Черемша, квашеная капуста, солёные огурцы, варёная и копчёная колбаса, порезанная и разложенная на блюдах, варёная картошка в изобилии, хлеб. Вина практически не было, все пили водку.
То и дело вспыхивала ругань, один раз переросшая в потасовку. Часть актёров заступилась за честь жены Пушкина Натальи Гончаровой. Тех, кто считал, что она переспала с Дантесом, сначала переубеждали, приводя в доказательство её честности письма самого Дантеса, а затем побили их и изгнали из-за стола.
Актрисы вспоминали и подвергали сомнениям фильм Эмиля Лотяну «Табор уходит в небо». «Там все цыгане в шёлковых или белых крахмальных рубашках, что явная ложь или сильное преувеличение», - кричали они.
Супругу Эли Бойко эти разговоры не нравились. Поскольку он и сам был цыган, Но он благоразумно в споры с пьяными актрисами не вступал.
Сидящие за столом пили, закусывали, кричали «горько». Пародировали Горбачёва, Ельцина, Табакова, Калягина.
Виктор Гаврилович, актёр в возрасте из питерского БДТ, тоже «птенец» Школы-студии МХАТ, рассказывал занимательные истории про Станиславского и Немировича - Данченко.
- Про старый МХАТ есть десятки восхитительных рассказов, - говорил он приятным поставленным голосом. - А искусство пародирования друг друга возникло вместе с театром. Актёры все друг друга умели пародировать. В тридцать третьем году, когда молодые мхатовцы, Хмелёв, Добронравов, Баталов и другие поссорились со стариками и хотели уходить. Старики, по их мнению, не хотели давать им ролей. Молодые настаивали, напряженье в труппе росло. И Сталин мудро рассудил. Он наградил званиями и орденами и тех и других. И тогда молодым невозможно стало уходить. Так вот, когда Топорков Василий Осипович получил звание заслуженного артиста РСФСР, - а человек он был весёлый, доверчивый и совершенно очаровательный, - то Станиславский звонил всем, кто получил ордена и звания. Он позвонил и Топоркову домой. А так как все умели изображать Станиславского и все Топоркова годами разыгрывали, то он не поверил, что ему звонит Константин Сергеевич. Станиславский ему говорит: «Можно Василия Осиповича?», - «Ну, я», - «Здравствуйте, Василий Осипович. С вами говорит Константин Сергеевич». Топорков ему развязно: «Ну, и чего тебе надо?». Тот ему, смущаясь: «Я хотел вас поздравить со званием заслуженного артиста», - «Спасибо, дорогой. Тебе ведь тоже, кажется, орденок подкинули?». Пауза. Станиславский спрашивает: «Это кто говорит? Василий Осипович?». Топорков, повышая голос: «Ну да, Василий Осипович. Чего тебе надо?», - «Я вас не понял». Положил трубку. Через минуту звонит секретарша Станиславского, армянка, голос которой почти никто изображать не умел. И она говорит: «Василий Осипович, что произошло? Вам позвонил Константин Сергеевич и жалуется, что очень странно вы с ним разговаривали», - «Как? Это действительно был он?», - «Да». Топорков пришёл в совершенный ужас и пошёл извиняться на дом к Станиславскому. Пришёл и начал с того, что «Вы меня, пожалуйста, простите. Я ведь никак не мог предположить, что это действительно вы». Станиславский был воспитанный человек. И кроме того он понимал, что он легендарная фигура и его могут пародировать. Он сказал: «Это всё пустяки. Вы мне расскажите, как вы себя чувствуете. Как ваши новые роли». Завязалась беседа. А Топоркову всё неймётся, как чеховскому чиновнику, который чихнул на генерала. Через двадцать минут он снова спрашивает: «Константин Сергеевич, вы действительно на меня не сердитесь?», - «Бога ради. О чём вы говорите». Опять идёт беседа. И потом, через полчаса он опять спрашивает: «А вы на меня не сердитесь?», - «Слушайте, вы кажется меня опять начинаете разыгрывать?».
Сидевшие за столом дружно рассмеялись.
- Другой случай, - продолжал довольный произведённым эффектом, Виктор Гаврилович. - Это было тоже в тридцать третьем году. В Москве был командировочный товарищ из глубокой периферии. Тогда у командировочных было много денег, а на периферии мало товаров. Он сделал все свои служебные дела, всем купил. И себе, и соседям, и жене, и подругам жены. Был в Третьяковке, был в ресторане, единственное, что он не видел - это Большой театр. А появляться там, в Елабуге, не повидав Большого театра - засмеют. Завтра у него поезд, а сегодня он пошёл к Большому театру и за сто рублей, с рук, у барышника купил билет в восьмом ряду. Причём, он не знал ни что такое опера, ни что такое Большой театр. А в этот день шла премьера балета Бориса Владимировича Асафьева «Пламя Парижа». Он, значит, сел в восьмом ряду. Нет. Сперва он осмотрел весь зал. Все эти ярусы, лепнину, золото, красный бархат. Неслыханную люстру, которая в диаметре имеет десять метров. Посмотрел, как красиво разрисован занавес. Потом оркестровую яму, где сидят девяносто человек. Всё ему очень понравилось, всё запомнил. Сыграли увертюру. Музыка очень хорошая, он похлопал. Потом раскрылся занавес. На сцене Бастилия и санкюлоты пляшут свои танцы, перед тем, как взять эту Бастилию. Он всё смотрел, всё было хорошо. А они всё пляшут и пляшут. Одни отплясали, выходят другие. Ему это уже поднадоело. Он обратился к человеку, который сидел от него справа. Это был Немирович - Данченко. Но с точки зрения командировочного, это был просто дряхлый старичок с белой бородой. И он у него спросил: «Папаша, так вот всё и будут плясать? И никто нам ничего не расскажет, не споёт, может, фокусы там какие, чего-нибудь ещё?». Немирович ответил: «Это балет. Здесь только танцуют и никогда не рассказывают и не поют». Только он произнёс эти слова, на сцене запели революционную песню. Единственный балет, в котором есть песня. Когда они запели, командировочный повернулся к нему и сказал: «Что, отец, тоже в первый раз в театре?».
Все опять из вежливости рассмеялись, но больше слушать истории про старый МХАТ не захотели.
Всю ночь я просидел за столом рядом с Виктором Гавриловичем. Водка в горло не лезла, пил чай и слушал занимательные истории из прошлого. Виктор Гаврилович приехал в Москву к племяннице, Маше. Его Мария тоже отучилась в ГИТИСе, окончила, вышла замуж за москвича, но у них в квартире было тесно. Вот он и мыкался с квартиры на квартиру. Утром у него был поезд в Питер. Я предлагал ему пойти в квартиру тётки, поспать, но он отказался. Сказал, что лучше пересидит ночь в приятной компании, а утром на поезд и домой. 
После часа ночи все потихоньку принялись укладываться спать. Разбрелись по комнатам. Кому повезло, спали на кровати и диване. Кто-то спал на матрасе, положенном прямо на пол, а кто и прямо на полу. Что называется, суровые актёрские будни.
Во втором часу ночи подтянулись новые гости. Ребята со старого Арбата. Саня-Ленин и артисты разговорного жанра. Те затейники, что у театра Вахтангова рассказывали публике анекдоты. Саня-Ленин шутил, громко говоря:
- Я, Владимир Ильич Ульянов. Меня надо накормить и спрятать.
Эля смеялась.
Саня-Ленин был не актёр, а тихий сумасшедший, очень похожий на вождя мировой революции. Он и картавил и одевался, как Ленин и носил с собой в боковом кармане пиджака газету «Правда». С утра до ночи занимался он тем, что на Арбате за деньги фотографировался с прогуливающимися.
Голая старая женщина ходила по квартире ни на кого не обращая внимания. Как это ни странно, но и на неё, кроме меня, никто внимания не обращал.
Отправившись по малой нужде, я застал Бойко совокупляющимся с этой старухой в ванной. О чём, вернувшись за стол, счёл своим долгом доложить Эле.
- Не обращай внимания, - отмахнулась новобрачная. - Обычно в полночь эта голая женщина поёт гимн. Сегодня не пела, сделала исключение. Если что, знай, это хозяйка нашей квартиры.
Такое отношение к поведению супруга, не скрою, стало для меня сюрпризом. Но на этом сюрпризы не закончились. Актёра БДТ я всё же уговорил отправиться на квартиру к моей тётке, - благо идти недалеко, - и чуть-чуть вздремнуть. Вернувшись, я обнаружил Элю, лежащую в постели не с мужем, а с Саней-Лениным.
Утром выяснилось, что у «молодожёна», спавшего на продавленном матрасе, прямо на полу, украли нарядную одежду. Бойко стал искать Элю, чтобы задать ей неприятные вопросы. Я заглянул вместе с ним в комнату, где спала Горемыкина. Своим шумом мы разбудили Саню-Ленина. Протирая глаза он робко сказал спящей Эле:
- Светает, товагищ.
- Спи, - ответила она ему сонным голосом.
Возмущавшемуся же цыгану пообещала одежду найти.
Тут за нашей спиной появился невысокий, пожилой, уставший человек, оказавшийся настоящим мужем Эли. Он, по хозяйски, раздвинул нас с Бойко, растолкал задремавшего снова Саню - Ленина и сказал:
- Поднимайтесь, молодой человек, вам пора домой. 
Саня, видимо, знал настоящего супруга половой партнёрши. Он мгновенно вскочил, стал натягивать трусы. А вместо извинения, грассируя, вымолвил:
- Спокойно, товагищ. Одно дело делаем.
Пожилого мужчину звали Юрием Борисовичем. Он всю ночь чинил, ремонтировал обувь в подвале. И вот пришёл домой, чтобы в первой половине дня высыпаться и снова уйти в свою мастерскую принимать и выдавать заказы. А тут такое. Но судя по его спокойной реакции, он к этому уже привык или попросту на развратное поведение жены не обращал внимания.
Цыгану взамен украденной одежды дали поношенный костюм покойного мужа хозяйки квартиры. Он ушёл, не позавтракав, чертыхаясь и проклиная всех. 
За кухонным столом завтракали я, пришедший с работы Юрий Борисович и Эля.
- Юрочка, родненький, - плакала Эля, - Яичник разболелся, с чего бы это? Заткнуть бы мне эту письку сраную! Как я её ненавижу!
- Тихо, тихо, Элечка, - успокаивал её супруг, - всё хорошо.
- Взять бы её... Как это... Зашить к чёртовой матери.
В коридоре обувались актёр с актрисой, привычные к таким истерикам. Актёр добродушно шутил:
- Эля, это монолог Магдалины, до её раскаяния.
- После раскаяния, - поправила его актриса.
- Или после раскаяния, - согласился с ней актёр, и они оба беззлобно рассмеялись.
После того, как актёры ушли, Эля продолжила с подвыванием говорить, не смущаясь моего присутствия.
- Юрочка, я не могу больше.
- Тихо, тихо, - успокаивал её муж, - всё у нас хорошо. Есть хлеб, вино. Даже вода горячая есть. А мы всё с жиру бесимся.
- Причём здесь горячая вода? - перестав плакать, возмутилась Эля и, не получив ответа, встала из-за стола и ушла в большую комнату. Вслед за ней и Юрий Борисович поднялся, попрощался со мной и отправился спать.
На кухню вернулась Эля в сопровождении «вратаря», при знакомстве представившимся мне Берко Юделевич. Настоящего имени этого актёра я так и не узнал.
- Как там в рассказе у Чехова? - глумливо улыбаясь, прошептал «вратарь», - «Вместе с хмелем у неё прошло и желание обманывать себя, и для неё уже ясно было, что мужа своего она не любит и любить не может»?
- Не знаю, как у Чехова, а я своего Юрку люблю. А тебе должно быть стыдно. Хлеб его ешь и в его же доме гадишь.
- Это с чего же мне стыдиться? С того, что правду говорю?
- Свою правду держи при себе, она здесь никому не интересна. Живи своей правдой, питайся ей, к нам больше не приходи.
- Вот так всегда. Надо лгать, притворяться, тогда всем будешь мил. А сказал правду, сразу от дома отказали.
- Это у тебя не правда, а злоба и зависть. Живут люди в мире и согласии, а тебе завидно.
- Хорош мир и согласие. Муж на работу в ночь, жена с другим в постель.
- Ну, а тебе то что? Да, вот так мы живём. Да ещё таких вот как ты, приживал, муж мой за свои деньги поит и кормит. То, что я сплю с другими, тебя раздражает? А то, что мы вас, бездельников, поим и кормим, это тебе нормально?
- Ладно. Прости, я больше не буду.
- Конечно, больше не будешь. Хватит, наелся, напился.
- Ты же знаешь, мне некуда в этом городе идти.
- В другой город поедешь. Будешь наперед думать, что можно говорить, а что нельзя.
Актёр, взрослый мужчина, вдруг горько заплакал.
- Это ты оставь для сцены. Что ты тут спектакли разыгрываешь. Иди.
- Дай хоть чая попить, - взмолился «вратарь».
- Кончились чаи, я тебе уже всё сказала.
Актёр ушёл в глубокой задумчивости.
- Иш, паразит, - возмущалась Эля. - Таких жалеешь, а они потом тебя же с грязью и мешают. Вечером вернётся с кем-нибудь, как ни в чём не бывало.
- Тоже пойду, - сказал я и, поцеловав подставленную щёку, отправился на выход.

19.02.2026 год


Сватовство

Старая мать все уши прожужжала: «Тридцать лет, а ты все холостой, сидишь дома сиднем, как Илья Муромец. Хочу внуков нянчить, давай, женись». На работе от сослуживцев прохода нет. Майор Долгов, не скрывая зла, говорит: «Жаль, что сейчас не прежние времена. Тебя бы, Бобылев, за то, что ты холостой, обязательно б из органов поперли. Кто тебя знает, может  ты извращенной ориентации».
 Да, помню я те времена. Капитан Коровин развестись не мог, жена его пугала, что пожалуется замполиту, и его выгонят из партии. Само собой, на карьере крест пришлось бы ставить. Сама при этом гуляла направо и налево. Дошло до того, что он из табельного оружия сначала ее застрели, а потом и себя.
«Врёшь Долгов, - говорю ему я. – Моя ориентация, хорошо тебе известна. А злишься  ты потому, что я здоров и с женщинами хоть  раз в год, но встречаюсь. Ты же, к  жене своей,  уж лет десять  почитай не прикасаешься. А точнее сказать, только и прикасаешься, так как на большее не способен.».  Я на его оскорбления  еще и не так, мог бы ответить. Но зачем? Не в моих это правилах огорчать товарищей по службе.
Признаюсь, жениться мне советовали не только мать с Долговым, но и все Управление. Однако советы эти были беспредметны и носили, так сказать, рекомендательный характер. Исключением стала беседа с Афанасьевым. Он у нас считался пенсионером, год назад схоронил жену и вдруг, неожиданно для всех, женился на молоденькой. В Управлении его так теперь и величали: «молодожен». Он не обижался.
 Услышав, как Долгов надо мной подтрунивает, он отвел меня в сторону и тихо сказал:
- Ты, Александр, действительно женись, многие проблемы сразу же решатся.  Одним выстрелом, считай,  двух преступников застрелишь.
- Да, кто же против, - замямлил я, - мне и мама… Где ее взять?
- Об этом я и хотел поговорить, - спокойно и ласково сказал Афанасьев. – Знакомься, Саша, по объявлениям. Самый верный способ. Ты не морщи нос, не брезгуй, не думай, что там отпетые. В газетных объявлениях теперь весь цвет. Все самые лучшие. Подумай сам, куда сейчас пойдёт скромная женщина? Некуда им идти. Все по домам  сидят. Подбирай подходящую, звони, знакомься и женись. Объявлений теперь много, всего-то и трудов снять трубку, да набрать номер.
Сознаюсь, не сразу я послушался старшего товарища, сначала отнесся к его совету с предубеждением. Вспомнил об этом разговоре лишь тогда, когда, покупая в киоске «Союзпечать» «Футбольное обозрение» мне попалась на глаза фотография женщины, с пухлыми капризными губками и челкой, закрывавшей смеющиеся глаза.
Это была газета объявлений. А женщина, так понравившаяся мне, оказалась соискательницей порядочного мужа. Купив эту газету я помчался домой. На бегу посмотрел адрес. Город Красногорск. Ну, думаю, или из военного городка, или из госпиталя. Самым же приятным штрихом в ее образе была подпись под фотографией: «Звонить только тем, кто на самом деле хочет создать здоровую семью».
«Ну, - думаю, - ты-то мне и нужна, других претенденток рассматривать не буду». Позвонил, занято. «Ну, - думаю, - еще бы. К такой теперь не дозвонишься, наверное, у подъезда очередь их женихов стоит, надо было прямо с улицы от киоска звонить. Пропало теперь счастье мое». Набрал номер еще раз и слышу длинные гудки, сердце так и забарабанило марш Мендельсона. 
Поднимает трубку Она, я ее по голосу сразу узнал. Так и представлял, что у нее такой голосок должен быть. Говорю: «Я по объявлению, мне необходимо с вами срочно переспать». Так и сказал. А она, вместо того, чтобы трубку бросить, засмеялась и сказала: «Я же в объявлении указала, чтобы интим не предлагали».
К тому времени я уже отошел от шока, собрался с мыслями, стал извиняться, говорить, что совсем не это имел в виду, а как раз обратное, то есть сначала свадьба-женитьба, и только потом  все остальное. Сказал, что сотрудник милиции, что зовут меня Сашей, что фамилия Бобылев. Меня внимательно слушая, она ни на мгновение не переставала смеяться и закончила разговор тем, что пригасила в гости. Спрашиваю:
- В Красногорск?
- Нет, приезжайте в Кузьминки. Я тут у брата. – И продиктовала  адрес.
Долго не думая, я приоделся и поехал к ней.
Приезжаю, - дом-хрущевка, стол накрыт, и она сидит за столом наряженная и причепуренная. Стол, как я успел заметить, сервирован по последней западной моде. Крохотные бутербродики все на тоненьких шпилечках, чтобы, закусывая, руки не марать. Я тоже не с пустыми руками явился, привез водку, шампанское, торт и цветы. Афанасьев научил, я хотел с одними цветами ехать.
Сели за стол, все честь по чести. Пьет, смотрю, немного, ну и я не жадничаю. Выпью рюмочку, и сижу, о себе рассказываю, а она облизывает своими пухленькими губками ту самую шпилечку, что от микробутерброда осталась и внимательно меня слушает.
 А я, как заведенный, все, что было со мной, ей выкладываю. Как в детстве на пчелу босой ногой наступил, как бежал в одних трусах по тропинке и в крапиву упал, как стреляли в меня бандиты, как мама прожужжала все уши «женись».
Она сидит, молчит и слушает, а за окном темнеет, водка нагревается, закуска киснет. Я уже стал волноваться, и вдруг она спрашивает:
- Вот Вы по телефону сказали, что Вам со мной необходимо срочно переспать. Почему такая срочность и такая необходимость?
- Да, нет, - снова стал я оправдываться. - Я имел в виду другое.
А она, знай,  свое:
- Вижу, Вы человек серьезный, не ветреный, скажу откровенно, вы мне симпатичны, и я готова на все ваши условия даже до регистрации.
Тут у меня опять сердце заколотилось. Только на этот раз не марш Мендельсона зазвучал, а забарабанила дробь, как перед казнью. Не ожидал, что все быстро так сладится. А с другой стороны, она меня устраивает, и я ей приглянулся,  чего  время терять.
Я не успел еще привыкнуть к мысли, что без пяти минут женатый человек, пришлось привыкать к новому обращению. Она, обращаясь ко мне, называла меня не иначе, как «милый». Возможно, надеялась, что и я ей отвечу тем же, но я по-другому воспитан и, надо сознаться, не такой скорый. А далее началось.
Говорит:
- Милый, ты разве не примешь ванну вместе со мной?
Говорю:
- Иди. Я за тобой, следом.
Смеется:
- Нет. Мы вместе поместимся. Пойдем, не бойся.
Берёт меня за руку и в ванную комнату тащит. Смотрю, а на ней уже кроме нижнего белья, практически ничего  и не осталось. Я же, как был в костюме, так при полном параде в  ванну и поперся. Хорошо, хоть пиджак с документами снял, на крюк повесил, а то бы страшно и представить, что было.
Она меня в одежде, к себе под душ, и все в миг намокло. Обнимает, целует. Страсть в ней проснулась. Удовольствие, скажу прямо, ниже среднего. Я  не о поцелуях с объятиями, а про душ, который пришлось принимать в одежде. Тогда я еще ни о чем плохом и не помышлял. Но, неприятности не заставили себя долго ждать.
Смотрю, из окошка в стене, соединяющей ванную с туалетом, за нами наблюдает чья-то рожа. Я сказал об этом невесте, а она успокаивает, говорит, что это её больной брат и его не следует стесняться. Я потряс в направлении рожи кулаком, брат  спрятался, а она  принялась меня ругать: «Как тебе не стыдно. Он такой восприимчивый, такой беззащитный. Одним словом, человек без кожи.». Попросила, чтобы я был к нему  снисходителен. Смотрю, больного братца в окошке не видать, может, думаю, и впрямь спрятался. Дал ей слово не обижать родственника.
Только легли, только дошло  до самого главного, входит ее братец голый и к нам. А если еще точнее, то ко мне стал лезть. Целует, чего-то сюсюкает о моей мужественности. У меня в голове тогда чудовищная мысль промелькнула. Я решил, что вся эта безобразная сцена записывается на видеопленку спрятавшимся в шкафу Долговым. Все для того, чтобы из органов меня поперли.
Не долго мне братец ее в любви объяснялся, шарахнул я ему кулаком по зубам, да так, что тот упал, ударившись затылком об пол. Хорошо, ковер был постелен, а то, неровен час, убился бы насмерть. Но он ничего, даже не заплакал, поднялся и ушел.
Ну, думаю, все, любовь не состоится. Но она его на этот раз не сильно защищала. Может, меня мало зная, боялась сама по зубам получить? Сказала только, что он очень влюбчивый, во всех с первого взгляда влюбляется и очень часто от этого страдает. Сказала, что и сама на него похожа, уж сколько раз обжигалась, а все не перестает  доверять людям.
Только мы с ней помирились, только дело дошло до главного, свет зажигается, и в комнату заходят пожилые люди. Три старичка и древняя старушка. И давай мне про тридцать седьмой, про сорок восьмой год рассказывать, про то, как их мучили при Сталине в концентрационных лагерях. Суть их претензий сводилась к следующему: «Твои предшественники  в лагерях нас гноили, а вы теперь нам пенсию не платите».
Оказывается, больной её братец, увидел на моем плече татуировку Дзержинского (Я срочную служил в войсках Госбезопасности,  перед дембелем все мы кололи на плече Железного Феликса), и после того как я подправил ему резцы, побежал и сказал об этом бывшим узникам, засидевшимся в соседней квартире. Представил дело так, будто бы сестра его спуталась  с  лубянским  надзирателем.
Пойманный в момент совокупления, возлежащий с прекрасной женщиной, что я мог  им на это сказать? Только одно: «Примите извинения за причиненные моими предшественниками страдания. В качестве посильной компенсации, не побрезгуйте принять сто рублей. Возьмите их из внутреннего кармана моего пиджака, висящего на крючке в ванной комнате.». Сказано, конечно, всё было короче и с нецензурной бранью. Но, ответных нареканий не последовало. Завладев сторублёвкой, все оказались удовлетворены и ретировались с многочисленными извинениями.
Не унимался только её больной братец. Через четвертьчаса он привел её мужа, который предусмотрительно явился не один, а в сопровождении двух сотрудников милиции.
Муж немногословно заявил:
- За своей пришёл.
При этом  красноречиво показал штамп в раскрытом паспорте.
Моя невеста, не утруждая себя объяснениями, стала одеваться. Хорошо, что удостоверение было с собой и не пришлось  унижаться.
Так, в мокрых штанах домой и поплелся. 

4.04.2000 г


Своя рубашка ближе к телу

В Москву к Иван Ивановичу Африканову, многодетному отцу семейства приехал в гости из Новосибирска его старший брат Василий Иванович.
Братья не виделись долгих двадцать лет, с тех пор как младшего призвали на  службу в армию. Воинский долг родине Иван отдавал в Москве, где и познакомился с девушкой, после службы ставшей его женой.
С супругой младшему брату повезло, оказалась плодовитой, нарожала десять детей.
Василий жил один, не обзавёлся ни женой, ни детьми. Учился, работал, делал карьеру. Ухаживал сначала за больным отцом, затем за больной матерью. С возрастом привык к одиночеству и даже находил в холостяцком образе жизни  немалые преимущества в сравнении с жизнью своих женатых сверстников.
Приезду гостя в семье Ивана Ивановича все были несказанно рады. После крепких объятий и поцелуев, хозяева немедленно принялись готовить праздничный ужин. Старшие дочери помогали матери накрывать на стол. Многодетный отец рассказывал старшему брату о хитростях, помогающих его семье выживать.
- Хибарка у нас есть в заброшенной деревне, в Калужской области, - хвастался Иван. - При доме сад, огород. Работаем на земле с весны до осени. Выращиваем картофель, огурцы, помидоры, кабачки. Грибы собираем в лесу, всё это консервируем. Из ягод варим варенье. В этом году заготовили семьдесят трёхлитровых банок с грибами, сто двадцать с кабачками и патиссонами, тридцать банок с вареньем из чёрной смородины и пять пятилитровых банок варенья с малиной. На стареньком драндулете всё это я свёз в Москву, храню в гараже.
- Куда же столько? - удивился Василий. - Это же не съесть никогда.
- Ошибаешься. К весне уже ничего не останется. Не забывай, сколько у меня едоков. Да ещё друзей-приятелей в дом приводят, угощают. Если бы не сад, не огород, не своя картошка, - не знаю, как жили бы.
Василий играл с младшими детьми, пели песни, рассказывали друг другу новости. Когда уложили детей и сели пить чай, в узком кругу на кухне пошли уже другие, взрослые и серьёзные разговоры. Младший брат сетовал на усталость, безденежье. Между прочим, сообщил, что супруга его снова беременна.
- Жена снова на сносях, - сказал Иван. - Она уж мне в шутку говорит: «Может, хватит? Может, сделать аборт?».
Эта фраза, оброненная младшим братом в пьяном разговоре, вывела из себя до этого спокойного и умиротворённого Василия. Он возмутился, словно его самого посылали на чистку.
- Считай, Ваня, что я этого не слышал! - закричал он, - А иначе ты мне не брат! Аборт - это не право женщины распоряжаться своим телом, а присвоение ею права распоряжаться другим телом. Потому что с момента зачатия, плод - это не её тело, а тело, растущее в ней. Оно и генетически имеет частицы не только матери, но и отца. Ты только задумайся. По официальным данным аборты прервали в нашей стране жизней больше, чем мы потеряли в Гражданскую и Великую отечественную войну вместе взятые. Эмбрион - это уже человек и во время аборта он испытывает боль. Поэтому на мой взгляд, все мужчины и женщины, вступающие в сексуальный контакт и соглашающиеся на аборт, должны нести уголовную ответственность со всеми вытекающими из этого последствиями. Депутаты Государственной думы выступают против абортов, монахини выходят на пикеты. В церквях проходят молебны «о вразумлении женщин». Я, в конце концов, как старший брат тебе приказываю - не смей!
Иван пытался брата успокоить, говорил:
- Не обращай внимания, Вася. Это у меня спьяну вырвалось. Где десять, там и одиннадцатому место найдётся. Сам видишь, у нас тут целый колхоз. Если бы мы аборты делали, то наверно, десятерых не произвели бы на свет. Сколько бог пошлёт детишек, всех попытаемся родить, прокормить и на ноги поставить.
Но Василий не успокаивался. Потребовал водки, напился и много ещё говорил понравившихся ему чужих, красивых и правильных слов.
Постелили ему на кухне, на кушетке. Причём заботливо положили на живот, чтобы не дай бог чего страшного не случилось.
Среди ночи разбудив Ивана старший брат принялся просить у него прощения за нравоучения и несдержанность. При этом весь трясся, на лбу у него крупными каплями выступил пот.
Выпив предложенной воды, гость из Новосибирска заговорил:
- Не ругай меня. Я ведь и сам знаю, что перед тобой виноват. У тебя столько детей, а я за всё это время тебе и рубля не послал. Да и приехал без подарков и угощения. Даже кедровых шишек не привёз.
- Ты сам для нас лучший подарок, - отвечал Иван. - Сколько лет не виделись. Это я виноват перед тобой. Я себя всё ругаю за то, что даже на похороны родителей не смог вырваться. Дети болели, сам я на трёх работах «горбатился».
- Я тут про запрет аборта наговорил с три короба, - стал виниться Василий, - Не обращай внимания. Это всё красивые слова, не привязанные к нашей действительности. На деле всё это или провокация или дешёвый популизм. Такие вопросы не должны решаться ни в госдуме, ни в церкви. Это личное дело человека. Мне кажется, и депутатов, и церковь кто-то умело подставляет, подталкивая их на эти необдуманные заявления. Бесплатный аборт в государственной больнице, - а не у бабки-повитухи в грязном сарае, не у платного студента-медика с ржавым скальпелем в руках, - это величайшее достижение советской медицины, стоявшей на страже женского здоровья. Слава богу, что это ещё не профукали. На что хотят руку поднять? Сталин аборты запрещал, даже в тюрьму за них сажал. Снова к этому идём, что ли? Частный врач сначала изнасилует несчастную, а потом за её же деньги ей аборт сделает.
- Откуда ты это взял?
- Польский фильм смотрел.
- Ну, может такая практика только в Польше.
- И у нас, у платного врача это станет нормой. Такое и в государственных больницах нередко встречается. У меня в молодые годы была любовница, она об этом рассказывала. Врач склонил её перед чисткой. Но это частный случай, а то станет нормой. Куда я лезу? Какое имею право? - твердил в самозабвении Василий.
- Да, что случилось? - допытывался Иван. - На тебе лица нет.
- Кошмар приснился, - с трудом выдавливая из себя слова, признался Василий.
- Что за кошмар? Расскажи, легче станет.
- Приснилось светлое будущее, где все живут по правилам высшей целесообразности.
- Что же в этом плохого?
- А ты послушай. Попал я в будущее, очень хотел есть. А там, у них, в уголовном кодексе, статья за занятие онанизмом. На всех домах, как в советское время, висят транспаранты. А на транспарантах надписи: «Онанист - главный враг народа и государства. Убийца неродившихся детей». В каждом магазине всех прогоняют через детектор лжи. Если выявляют онанистов, то есть тех, кто хоть раз занимался этим постыдным делом, - арестовывают и судят судом скорым и справедливым. Осуждают на долгие сроки в холодные лагеря на тяжкие работы. И главное, всё железные доводы приводят.
- Кто? - не понял Иван.
- Да следователь. У меня он во сне спрашивает: «А вы знаете, что ваше семя вам не принадлежит? Что это достояние нашего народа и нашего государства? Золотой его фонд. Вы, конечно, осведомлены о том, что враги зарятся на наши земли, а в стране происходит вымирание населения?». Тут я не сдержался и выпалил: «Кто же рожать вам будет, если вы не гарантируете людям безбедную старость. Пенсии мизерные платите, да сроки выхода на пенсию всё увеличиваете и увеличиваете. Дураков плодиться в таком государстве не сыщите». Следователь как зыркнет на меня, от одного его взгляда мороз по коже пробежал, ещё до северных лютых лагерей. Я сильно перетрусил, понял, что не стоило этого говорить. Вспомнил, что нахожусь в светлом будущем, а я к ним обращаюсь со своими хотелками из настоящего. Но что-то же надо было ответить. Кричу: «Не мучьте меня. Не знал я ваших законов!». А он мне холодно, но вежливо: «Вы же по образованию юрист. Кому, как не вам знать, что незнание закона не освобождает от уголовной ответственности». И понимаешь, полное ощущение безысходности. Слова вроде все правильные говорит и вроде как стоит на страже интересов государства. А на деле-то это он враг народа, а не я. Но только вот доказать ничего невозможно, за ним стоит весь репрессивный аппарат государства. Я так там трясся во сне, что думал, умру. Такой вот кошмар, брат. А вывод какой? Все мы бездумно повторяем за другими всякую глупость. Всё потому что это лично нас не касается. А чуть коснётся нас, так сразу понимаем, что своя рубашка ближе к телу. И уже другими глазами смотришь на всё.
Сказав всё это, Василий, обессилив, улёгся снова на кушетку и заснул. Иван заботливо накрыл брата одеялом.

25.01.2026 год.


Сектантка

Наталья Хлыстова. Впервые я увидел её у Дома книги. Она сама подошла ко мне и спросила:
- Вам можно задать вопрос?
- Задавайте, - великодушно позволил я.
- Как вы относитесь к добрачным половым связям между партнерами? Хорошо это, на ваш взгляд или плохо?
- Плохо, - ответил я,  с грустью в голосе.
Хотел подробно разъяснить свою позицию, но Наталья Хлыстова в этом не нуждалась. Она поблагодарила за ответ и достала альбом с открытками и тряпицу с приколотыми на нее значками.
Попросила что-нибудь приобрести или пожертвовать какую-нибудь сумму в фонд помощи детям, больным СПИДом. Мне жалко было больных детей, но я знал, что ни копейки из  пожертвований они не увидят. Я отказал, но Наталья не обиделась. Мы разговорились. Она открыто заявила, что состоит в секте, которой руководят американские друзья.
- Квартиру свою уже записала на них? – Зло спросил я.
- Что квартиру? Я душу им свою отписала, - не то в шутку, не то всерьез ответила Наталья и, оставив меня в раздумье, кинулась к другим прохожим задавать свой фальшивый вопрос и предлагать для покупки значки с открытками.
На том тогда с ней и расстались. Встретил Наталью я уже на следующий день в безлюдном лесу Измайловского парка. Она стояла на тропинке, по которой я шел, и улыбалась мне, как старому приятелю. Я гулял по парку не один, был с приятелем. Объяснив ему, кто такая Наталья, предложил подойти к ней и поговорить. Но, поговорить  с ней  не дали.
Из-за деревьев, как из засады,  навстречу вышло двадцать молодых людей. Они окружили нас плотным кольцом. «Ну, - думаю, - переломают руки и ноги. Судя по рожам угрюмым, не ограничатся простым грабежом. Тут и бокс мой ничем не поможет».
Когда вокруг нас кольцо замкнулось, один из молодых людей стал говорить. Сказал, что они «члены общины Иисусовой», и предложил нам добровольно сделаться сектантами, то есть уподобиться им, горемычным.
Никогда ничему я сильнее не радовался, как тому известию, что ребята, оказывается, не разбойники, не грабители, а всего лишь на всего «члены общины». Я готов был их расцеловать. Пришел в неописуемый восторг.
- Конечно! – Кричал я. - С величайшей радостью мы запишемся в ваше общество. Пишите…
Я представился чужим именем. Приятель не стал рисковать, возможно, боялся, что проверят паспорт и назвал свое. Когда дело дошло до телефонов, то тут у меня случилась осечка.
Дело в том, что я продиктовал сектанту наспех выдуманный номер и тут же напрочь забыл все цифры, из которых номер состоял. А сектант, не успев за мной записать, а возможно, проверяя меня, взял да и переспросил. И тут снова струйка холодного пота пробежала вдоль позвоночника по всей спине.
«Все же побьют», - мелькнула мысль. Но я нашелся, сказал, что по телефону лучше мне не звонить, пусть скажут адрес секты, и мы туда сами послушно придем и официально в нее запишемся.
Нам написали адрес на листке блокнота и отстали.
Казалось, отстали навсегда, но не тут-то было.
Через день пошел я в Центральный дом художника, что на Крымском валу, хотел полюбоваться на живописные работы и только вошел, снова нос к носу столкнулся с Натальей. Она была еще прекраснее, чем у Дома книги и в лесу. В отличие от меня не картины живописные пришла она смотреть в Дом художника. Пришла участвовать в представлении своей секты.
И как же нужно было влюбиться в девушку, чтобы позволить ей завлечь себя на сектантскую оргию.
«Ну, - думаю, - авось не убьют, не отравят. Схожу один разок, для интереса».
И было на что посмотреть. На сцену маленького киноконцертного зала,  освещенную разноцветными огнями, выбежал молодой паренек, наряженный в оранжевый костюм с чужого плеча, и стал выкрикивать следующее:
«Иисус, Иисус, - ты клевый чувак!
Ты такой же, как мы!
Ты один из нас!».
При этом он прихлопывал в ладони и, топая ногами, раскачивался из стороны в сторону. Просил, чтобы и зрители делали что-то похожее. Но в зале, в основной  зрительской массе, были такие же зеваки, как я, которым было совершенно наплевать на его просьбы, а костяк секты на этом выездном представлении отсутствовал.
Человек десять, видимо, из недавно обращенных, находящихся в зале, поднялись с кресел и попытались так же ломаться, повторяя вслед за  кукловодом эту чепуху, но вскоре и они смолкли и уселись.
Заводила же, кривлявшийся на сцене, не унимался:
«Иисус! Иисус – ты клевый чувак!
Я хотел бы прокатиться с тобой на Харлее Дэвидсоне – вот так!».
Наконец и у него запал кончился. Далее всех попросили встать, взять в руки листки бумаги с напечатанным стихотворным текстом, что выдавались каждому при входе в зал, и зазвучала музыка. Подразумевалось общее пение. Но, не случилось. На этом представление и закончилось.
Я, направился к Наталье, но тут, как по написанному, меня снова окружили плотным кольцом молодые люди. Не те, что в лесу, другие, среди них были и девушки.
Все они искренно улыбались, вели себя радушно. Стали пожимать мои руки, похлопывать товарищески по плечам, трепать за щеки. Со мной обращались, как с космическим пришельцем. Душили в объятиях. Стали знакомиться со мной наперебой.
Все это было и приятно и неожиданно, а главное, как-то чересчур. Да, и не к месту, и не вовремя. Не привык я к такому радушию, проявляемому незнакомыми  людьми.
- Очень рад за вас, ребята, - говорил я, стараясь протиснуться уже и не к Наталье, а к выходу. – Ну, а меня пустите. Разрешите, пойду.
- Как? Куда? Подождите! – Раздалось сразу со всех сторон несколько голосов. – Мы вас любим! Вы один из нас! Мы вас никуда не отпустим!
Их замечательные своей искренностью просветленные лица, из радостных и улыбающихся, вмиг сделались напуганными и сердитыми. Пока одни удерживали меня расспросами, другие сбегали и привели  старшего.
Увидев старшего, все те, что оставались со мной, как дети малые, стали показывать на меня пальцем,  и ябедничать:
- Он говорил «пойду». Да-да, говорил «пойду». Говорил,  «пустите».
Было смешно и в то же время грустно  на них смотреть. Ведь им было по восемнадцать-двадцать лет. Чем могли их опоить? Как смогли довести до такого состояния? Это были уже не люди, а какие-то биологические машины, отдаленно похожие на людей, не имеющие ни собственной воли, ни собственной мысли.
Старший, отличался от них хитростью, циничностью и наличием  воли. А также пристрастием к словоблудию. Этот старший привычной монотонной скороговоркой стал уговаривать меня посещать их собрания. Предлагая какие-то льготы и выгоды. Я слушал его невнимательно.
Единственным  желанием, на тот момент, было вырваться из их «дружеских» объятий, уклониться от бессмысленного и  навязчивого общения.
Не отпускали. Повели к самому главному  «мерзавцу и мошеннику»,  как я про себя его окрестил.
Главным «мерзавцем и мошенником» оказался негр, совсем не преклонных годов.  Появился он из-за кулисы, видимо, тайно оттуда за всем  наблюдал. У него были вороватые глазки. С первого взгляда на него стало ясно, попался на краже и ему предложили выбор. Либо федеральная тюрьма, либо миссионерство в «новой», не окрепшей  после правления коммунистов, России.
Негр знал, что такое федеральная тюрьма, а что такое Россия еще не знал, поэтому выбрал второе.
Он ни слова не знал по-русски, но, выслушав меня через переводчика (я говорил, что православный  и  просился на волю), улыбнулся,  и  велел меня отпустить.
Вышел я из киноконцертного зала, ставшего для меня тюрьмой, и не глядя на картины, ради которых пришел в ЦДХ, бросился наутек.
На всю жизнь зарекся посещать сектантские собрания, даже ради интереса, и влюбляться в девушек- сектанток.

2001 г.


Сила воображения

Актрисе Дарье Дахновой позвонила подруга из Театра Советской Армии и со смехом сообщила:
- Твоего Игорька накрыли с поличным. Законный супруг Кристины Козадой  застал его в объятиях своей жены. Говорят, нагими в кровати лежали. А супруг у Кристины - капитан пилиции. Обманутый муж достал свой служебный пистолет и предложил Дахнову самому выбрать себе наказание. Знаешь, что твой неверный выбрал? Согласился сбрить  бороду и  лишиться шевелюры. Так что встречай мужа, Дашка, так сказать, в новом, для тебя не привычном, обличии.
Положив трубку, обманутая жена со злорадством сказала:
- Три года свою «гриву» и бороду отращивал. Посмотрим, что он на этот раз придумает.
Игорь Игоревич Дахнов действительно явился домой без волос и бороды, но при этом преисполнен был чувством собственного достоинства, а глаза его светились радостью.
Он пробежал прямо на кухню и, окинув взглядом стоявшую на плите кастрюлю, весёлым голосом скомандовал:
- Дашечка, вода закипела, загружай пельмени. Сколько красоты, сколько жизни вокруг нас! Только успевай подмечать. Какое сегодня число? Седьмое ноября? Ехал на электричке домой и в одном саду, прямо у дороги, заметил яблоню. Листья облетели, голые ветки, и вся усыпана огромными жёлтыми яблоками. Стоит и радует глаз, как новогодняя ёлка, наряженная стеклянными шарами. Ты себе представить не можешь, какая это красота!
- А где же твоя красота? Куда подевалась борода и шевелюра? – притворно-равнодушным голосом поинтересовалась актриса Дахнова.
- А это ещё интереснее. Ты только послушай, Дашка, какая волшебная история со мной случилась, - стал рассказывать Игорь Игоревич, ничуть не смутившись вопросом, - Представь себе: посёлок городского типа Монино, привокзальная площадь. Торговые ряды. У одного из павильонов стеклянная дверь. На рисунке этой самой стеклянной двери изображены ножницы с расчёской и голова обритого наголо улыбающегося мужчины. Счастливого от того, что его привели в божеский вид в этом заведении. Стеклянная дверь открылась, и ко мне вышел улыбающийся мужчина, точь-в-точь как тот, что был изображён на рисунке. Поздоровавшись, он представился Георгием Геннадьевичем Гологоловцевым и пригласил меня зайти внутрь помещения. «Зачем?» – с недоумением поинтересовался я. – «Я не собираюсь ни бриться, ни стричься». - «В моём заведении не обязательно стричься», - с душевной теплотой в голосе объяснил Георгий Геннадьевич. – «Вы можете посидеть за столиком с журналами, отдохнуть за чашечкой чая. Всё это вам не будет стоить ровным счётом ничего. Мы всегда рады гостям. И каждый новый человек для нас праздник. А умный и красивый человек – это праздник вдвойне». До электрички оставался час с минутами. Не слоняться же по пустому перрону, я принял приглашение радушного хозяина. Действительно, атмосфера в его шикарной парикмахерской больше напоминала какой-то клуб по интересам, кафе профессионалов парикмахерского дела, а собственно, не то место, куда приходят люди, чтобы побриться или расстаться с лишними волосами. Усадив меня в удобное кожаное кресло, пододвинув чайники с кипятком и заваркой, подкатив тележку с бисквитами, любезный хозяин заведения стал вести со мной приятельскую беседу. Ни на мгновение меня не покидало ощущение того, что мы с ним давно знакомы, что я в его заведении постоянный гость. И мне не то, что ехать домой. Мне выходить из парикмахерской, даже вставать с удобного кожаного кресла, в котором я сидел, не хотелось. Чай был домашний, ароматный. Не слишком горячий и не слишком тёплый, - такой, которого всегда жаждала моя душа. Бисквиты таяли во рту, напоминая сказки Андерсена. Еле уловимый, но вполне осязаемый запах дорогих духов, одеколона, кружили голову. Блеск, чистота окружающего меня пространства ласкали взгляд. Одним словом, сплошное роскошество, а не парикмахерская. Я вспомнил парикмахерскую из своего детства, где на одном кресле брили моего отца, а на другом, соседнем, поставив на кресло маленькую табуреточку, стригли мою неровную голову. Стригли, помня о моём настоятельном требовании, оставить чёлку. О, с каким наслаждением погрузился я в эту атмосферу чистоты, уюта и неги. «Но, как?» – поинтересовался я. И мой гостеприимный хозяин парикмахерской понял вопрос и тотчас с готовностью рассказчика стал повествовать мне о том, как ему пришла в голову идея открыть старинную парикмахерскую среди бешеной, суетной улицы. В наше ураганное время, где ты одновременно и пан и пропал. Так сказать, в одном лице. И само лицо, если мельком взглянуть на его отражение в витрину, мимо которой несёшься, - перекошено. И всё куда-то спешим, хотя и понимаем, что давно уже опоздали. И хочется чего-то схватить, ускользающее, невидимое. А схватить не получается, потому что сами не знаем, чего хотим. Да и хотим ли? Впрочем, я запутался сам и запутал тебя. И вот мой гостеприимный хозяин стал неспешно, в манере радиосказочника, повествовать мне о том, как сделал он из заброшенного помещения, в котором хозяйничали мыши и крысы, эту самую сказку. «Работал я в обычной городской парикмахерской», - говорил мне Гологоловцев, - «и моим наставником был старенький дедушка, никчёмный парикмахер, который всем своим клиентам, без исключения, портил причёску. Фамилию, имя, отчество его до сих пор помню – Альфред Ананьевич Криворучка. Он поминутно засыпал, и как только чувствовал, что рука дрогнула и всё пошло не так, в нём сразу же открывался дар красноречия. Альфред Ананьевич начинал вспоминать свой родной город Раздольск, в котором шло большое строительство и повсюду стояли заборы из сбитых вплотную некрашеных досок. И на всех этих заборах, по уверению старичка, была одна и та же нецензурная надпись, сделанная красной краской. Подозреваю, что автором этой надписи был сам Криворучка, так как только он имел в ней кровный интерес. А надпись была такая. Известное слово из трёх букв и к нему прилагательное «волосатый». И настолько все в этом городе привыкли к этим надписям, что достаточно было просто сказать «волосатый», как все начинали многозначительно улыбаться. С той самой поры, если верить Альфреду Ананьевичу, это семьдесят второй год, - всё мужское население города стало брить головы наголо. Поэтому если видели в городе человека с волосами, сразу было ясно, что он приезжий. И глядя на его шевелюру, все многозначительно улыбались. Особенно циничные мальчишки-хулиганы не давали прохода. И почти всегда находился хам, подвыпивший шутник, который подходил к приезжему и интересовался: «Простите, меня подводит зрение. Вы действительно волосатый или я ошибаюсь?». Услышав утвердительный ответ, шутник не мог сдержаться, чтобы не захохотать. И все находящиеся рядом так же громко смеялись. А приезжий так и оставался стоять и смотреть на хохочущих в недоумении, не понимая столь сатирического к нему отношения, не зная истинной причины, вызвавшей смех. Наконец находилась добрая душа, которая указывала приезжему на забор. Только всмотревшись в яркие, словно вчера написанные, красные буквы, которые не брал ни дождь, ни ветер, приезжий начинал что-то соображать. А заметив, что кроме него из мужской братии, включая мальчишек, никто на голове не имеет волос, путём простого анализа приходил к единственно правильному выводу,- чтобы избежать постоянных насмешек, ему необходимо подстричься. Поэтому командировочные, знавшие подноготную, те, которым в городе было необходимо прожить чуть более трёх дней, покорно шли в ближайшую парикмахерскую и стриглись под ноль. Делали это, как правило, прямо в привокзальной парикмахерской. Имелись на то веские причины. Местные женщины, опасаясь насмешек, с волосатыми молодыми людьми стеснялись знакомиться. Не говоря уже обо всём остальном. Так убеждённо врал горе-парикмахер, уговаривая очередного клиента обрить голову наголо. А я наблюдал за Альфредом Ананьевичем и думал: «Когда же, наконец, найдётся хоть один недовольный клиент и пожалуется на него? Когда же этого криворукого Криворучку выгонят?». Десять мастеров сменилось, а он всё продолжал работать. Под конец ему всё же запретили делать стрижку, он только брил. И к нему была целая очередь. Всё потому, что душевно обслуживал. С байками, с сердечным расположением. Это оказалось важнее, чем модельная стрижка. Вот и я, в кризис решил обратить внимание клиентов именно на это, на душевность».
Гологоловцев так красиво говорил, что я не удержался и в благодарность за его занимательную историю, за вкусный чай с бисквитами, взял да и сбрил в его парикмахерской сначала бороду, а потом, махнув рукой, подстригся и обрил голову. Представь себе, расстался со своей прекрасной шевелюрой, которую отращивал три года и ни сколько не жалею об этом. Такая необыкновенная история.
Дарья с любовью посмотрела на блестящую голову неверного мужа, улыбнулась и решила не устраивать скандал. Погладив Игоря по гладкой бритой голове, она с любовью в голосе сказала:
- Ты к Кристине больше не ходи. А то твоему Гологоловцеву придётся делать тебе в следующий раз  кровопускание.

04.01.2019 год


Сирота

Тоня Лысакова. Жила в пригороде, замучался к ней ездить. Жила вместе с дедом  родным в собственном доме. Дом, громко сказано, не дом, а хибарка, качался от ветра. Родителей не было, не то погибли, не то отказались от нее еще во младенчестве. Это был для Тони больной вопрос. Сколько раз ни спрашивал, в ответ только плакала.
Бедная была. Сумочку воры на рынке порезали, так она зашила ее, заклеила и все ходила с ней. Верила в Бога, все говорила: «Не обмани».
Запомнилась  последняя  встреча, наш разговор.
- Ехал к тебе, радугу видел. – Сказал я, - Представляешь, в виде подковы.
- Первый раз  видел? – Удивилась Тоня.
- Третий. – Солгал я.
- Ты три раза радугу видел, - смеясь, говорила она, - а я ее видела сто раз и все время полукругом. От земли и до земли.
- Да? – разозлился я. – Что ты говоришь? Ты видела радугу полукругом, а я видел круглую, как баранка. В середине отверстие, а сама разноцветная. И не семь в ней цветов, а девять было.
- Ну, ты врешь, - примиряющим тоном, поглаживая меня ладонью по груди, заговорила Тоня. – А я так действительно видела полукругом. У нас в деревне все радуги подковой. Дед вчера, говоря про деревню, такую морковь в огороде вырыл. Ну, прямо, ни дать, ни взять нижняя часть мужского тела. Две ноги и маленький отросток, в том месте, где они соединяются. Вот смеху-то было.
- Знаю. Я такие морковки тысячу раз находил.
- Ну, вот. Радугу видел всего три раза, а похабные морковки аж тысячу.
- И, что это значит?
- То, значит. Тебе, мой друг, почаще на небо надо смотреть,…
- А не в навозе копаться. Это хотела сказать?
- Нет. Не хотела я так сказать. Это ты так подумал.
И не ссорились, не ругались. Но, после этого разговора почему-то больше ни разу не встречались.

1999 г.


Сказка на ночь

Воскресный вечер, кухня отдельной квартиры. Молодая женщина, Лидия Лукьянова, моет посуду. Её муж, Антон, сидит за столом, пьёт пиво.
- Иди, Серёжке перед сном сказку расскажи, - говорит Лидия мужу.
- Почему я? Я устал. Утром старушке Ирецкой помог кота в ветклинику отнести и домой принести. В обед Бадашеву машину чинил. После чего Ивану Терентьевичу подсобил клеить обои.
- А я в свой выходной на рынок сходила. Две сумки продуктов купила, чуть руки не оборвались, пока всё купленное домой принесла. Накрутила, пожарила котлет. Борща наварила, постирала, погладила. И всё одна! Давай, Лида, и деньги зарабатывай, и по дому крутиться успевай. Так что ли?
- А что ты хотела? Такова семейная жизнь.
- Почему ты Ирецкой не сказал, что тебе надо с женой на рынок идти, сумки тащить? Она, слава богу, не одна живёт. У неё и дочь, и внуки, - есть кому переноску до ветклиники дотащить. Почему ты всё время Бадашеву чинишь машину? Твой автомобиль он никогда не помогает тебе ремонтировать. И вместо того, чтобы Ивану Терентьевичу клеить обои, поклеил бы обои у нас дома.
- Не начинай. Допью пиво и расскажу сыну сказку.
- Иди, укладывай Серёжку, никуда твоё пиво не денется.
Детская спаленка. Антон Лукьянов рассказывает маленькому сынишке сказку.
- Рыжий, страшный чёрт в аду твою мамку спрашивает: «Что же ты, Лидия, жизнь прожила, да так и не научилась вкусный борщ мужу готовить?».
В комнату тихо вошла его жена и влезла в повествование.
- А седой чёрт, - громко зашептала Лидия, - у твоего непутёвого отца, стоящего рядом со мной, интересуется: «Что же ты, Антон, так и не приобрёл навыки, как денег семье заработать? Обратился бы к нам за советом, мы бы тебя научили. Дело-то плёвое. Надо было думать о себе, да о своей семье».
- А я всегда думал не только о семье, но и о других, - возвысил голос Лукьянов. - И впредь намерен так поступать!
- «Думал не столько о семье, сколько о других? Думал, за это в рай попадёшь?», - спокойным голосом передавала слова чёрта Лукьянова. - «А попал вот к нам. Обидно? Ничего не поделаешь. Будем теперь жарить тебя на сковородке».
 - Да ну тебя! Вывела из себя, теперь сама сына укладывай! - крикнул Антон и выбежал из спаленки.

26.022026 год


Сказка

- Сказки всем понятны, в них узнаваемые персонажи. Я, например, вижу себя добрым молодцем. Тестя - он старый дед, с утра до вечера, только и знает, что жрать, за всеми доедает, а потом «пугает» своим рыком унитаз - Кощеем бессмертным. Тёщу Бабой - ягой. Потому как такое ощущение, что еду варит исключительно из жаб и мышей. Только тестю её стряпня и нравится. Жену вижу - кикиморой, детей - лешими. Брата жены - водяным. Пива может зараз семнадцать кружек выпить. Есть и прекрасная царевна, моя одноклассница, мающаяся на постылой работе, считай запертая в башне, из которой без помощи принца, доброго молодца, то есть меня, ей не выбраться. Говорит: «Имею высшее образование по специальности оперное пение. Преподаю фортепиано для детей и взрослых в частной музыкальной школе. Пою в хоре. Уверовала в Бога. Да-да, а что прикажешь, жизнь заставила. А ты, Андрюшка, стал красивым, умным. Беда в том, что горькую пьёшь и не знаешь, чего хочешь. Как победишь дракона, понимай, зелёного змия, стану твоей». А как его победишь? У меня, как в сказке и положено, есть помощники доброго молодца, - скороход и водохлёб. Первый готов и днём и ночью в магазин за водкой бегать, только деньги давай, а второй способен пить эту водку, не пьянея, до бесконечности. Разумеется, за чужой счёт. Как с такими помощниками победить дракона? Пью вместе с ними. Вот и продолжаю жить в сказке. Есть у нас и кот учёный, сосед наш Паша. Он жене всё про открытия науки говорит. Подозреваю, охаживает её в моё отсутствие. Такая вот проза жизни. Поэтому, чтобы с ума не сойти, читаю я только стихи.

31.01.2026 год


Сказочник

Сорокалетний мужчина пожаловался мне, что его не берут на работу.
- Представляете, даже грузчиком. Всем не нравится характеристика, или, как бишь её, биография.
- Вы что, вор, убийца?
- Да, что вы. Боже упаси.
- Что же там такого страшного, в вашей биографии?
- А я и сам не знаю. Как стану излагать - так все. Никому  не нужен.
- Изложите мне. Может, чем помогу, в смысле, что подскажу.
- Да, простая у меня биография. Как белый день. Родился в любящей семье, рос в неге и заботе. Как и все  дети, любил пошалить. Катался на дверях, прыгал с гардероба на пружинную кровать, любил лазить по деревьям. Мне и сейчас все это нравится, но годы не позволяют предаваться  развлечениям.
Как и все дети, коллекционировал марки, ходил в школу, делал вид, что очень интересно учиться. А на самом деле, было скучно. Я и теперь считаю, что школьные годы – самые скучные в моей жизни. Вместо того, чтобы смотреть на птиц, радоваться жизни, я должен был заглядывать в рот учителям, которые прожили свой век в тоске и обмане.
Ну, разве это правильно? Мне сейчас сорок лет, но я чувствую себя совершенным ребенком. В том смысле, что мне никто не нужен. Ни жена, ни любовница, ни родители, ни дети. Я - самодостаточен. Могу взаперти, без еды, без воды, не включая света, когда стемнеет, просидеть трое суток. Буду мечтать, фантазировать, радоваться тому, что я есть, что живу.
Посмотрите вокруг, много ли таких, как я. Тех, кто доволен своей жизнью. Тех, кто радуется ей каждую секунду. Все живут так, словно воз неподъемный в гору тащат. Ну, разве это правильно? Ну, разве можно жить и ненавидеть жизнь? Не любить, не ценить каждого прожитого часа? Жизнь ведь и так коротка. Нет. Не то я сказал. Коротка ли, длинна, она твоя, другой не будет. Так цени же ее, наслаждайся возможностью видеть этот прекрасный мир, людей, животных, рыб и птиц. Слушать и слышать его. Но не чудо ли все, что вокруг нас и внутри нас? Почему мы так слепы, что не видим, не желаем замечать прекрасного?
Да, считают меня ненормальным. Говорят, в сорок лет, если ты не монах, ты должен жить не один, а с женщиной. Должен днем и ночью думать о том, как бы денег заработать. Почему? Кому я все это должен? Я чувствую, что это неправильно, зачем же я буду это делать? Не буду. Не хочу и не буду.
Вы считаете, что деньги вас сделают счастливыми? Я считаю,  совсем наоборот. Что они только горе приносят. Особенно лишние. Особенно, когда их много. Человеку уже не до природы, окружающей его, не до себя. Он только о них и думает. Как бы не украли, как бы не ограбили. А нет денег, и переживать не о чем. Живи в свое удовольствие и наслаждайся течением времени.
 С женой  - тоже самое. Ну, зачем мне жена, если мне и без нее превосходно?
- Зачем тогда работа, если вы и без нее великолепно обходитесь?
- Нет. Какая никакая работа все же нужна. Хоть маленький, хоть черствый кусочек хлеба, но в рот положить хочется.
- Кормитесь подаянием. На хлеб, всегда подадут.
- Ну, вот и вы туда же. И почему все в крайности кидаются? Не хочу я на паперти стоять. Не хочу просить милостыню. Хочу трудиться ровно столько, чтобы жить независимо. Чтобы не быть рабом той работы, которую мне дадут.
- Теперь я, наконец, понял, почему вас грузчиком не взяли. Со всем вами сказанным, я согласен. Но, чем помочь, не знаю. Попробуйте найти работу сказочника. Мне кажется, преуспеете. Должна же быть такая работа – сказки рассказывать.

2000 г.


Скрипачка

Аврору я звал «кораблик мой» и всегда поздравлял с Днем революции. Она для своего удовольствия заставляла меня есть лепестки  цветов, но это не самое страшное. Она никогда не смотрела в глаза. Вся комната у нее была в зеркалах. Зеркальный потолок, зеркальные стены, и она ходила по комнате и говорила со мной, глядя на меня только через зеркало. Вела себя со мной, как с Медузой Горгоной. Боялась, что пробью ее энергетическое поле. Я относился к этому спокойно. Медуза – так Медуза. Она и в постели, будучи повернутой ко мне лицом, или закрывала глаза, или смотрела на меня через отражение в зеркале.
Разденется в углу, аккуратно сложит одежду, и идёт ко мне опустив глаза. Правой рукой прикрывая подбородок, (ей казалось, что  он был великоват, стеснялась), словно капли воды вытирая, а левой прикрывая низ живота. Нагие женщины, как правило прикрывают бюст. Но, Аврора делала хитрее. Она раздевалась не полностью, оставляла на себе бюстгальтер. Такая была у неё странность.
Одевалась старомодно, но мне нравилось. Носила шляпки, бусы из фальшивого жемчуга, для шарма курила папиросы – всё это ей шло. И, конечно, длинные закрытые платья, до самых пят.
Когда находилась в одежде, обнимать себя не разрешала. Говорила: «Не дети». Возможно,  боялась платье  помять. Они были дорогие. А может безудержной страсти.
С другими, при встрече, я обнимался жарко и страстно. Какое-то время стоял с ними так, тесно прижавшись. А эта не подпускала. Всегда выставляла перед собой обе руки, и если я преодолевал эту преграду, то упиралась в грудь головой. Оставляя между собой и мной расстояние. Это так же казалось мне странным.
Знаю, был у нее в столице Австрии, один гусь, любитель пива. Видел его фотографию. Дед, за шестьдесят, в местной зелёной шляпе с кружечкой в руке. Я её к нему не ревновал.
Два слова о тараканах в голове. К деду венскому я был равнодушен, а вот к  поэту Маяковскому, я Аврору ревновал. Даже требовал, что бы портреты со стен сняла. Теперь и самому всё это смешно, но было, что тут говорить.
Дед, родной её, дошёл до Берлина и расписался на Рейхстаге. У неё была фотография, сам момент запечатлён. Молодой солдатик, встав на цыпочки, что-то выводит. И не так много подписей вокруг, как на снимках знакомых всем. Она этой фотографией гордилась, и правильно делала. Показывала ли австрияку? Должно быть показывала. Может, с помощью фотографии  и сошлись.
Случалось, кидало Аврору в ретро-стиль очень сильно. Наряжалась, как огородное пугало. До того через чур и излишне, что даже мне, человеку привычному, становилось неловко с ней рядом идти.
А, ещё стояли у неё в комнате те самые весы, на которых нас в пионерском лагере взвешивали. Она любила такие вещи. Взвешивала меня, себя по несколько раз на дню. Ей доставлял удовольствие сам процесс передвижения гирьки, нравилось «ловить граммы».
Боялась Бога, но своеобразно. Греха боялась, а грешила. Много говорила об этом. Слишком много. Не в ладах была с собственной совестью.
А ещё дурачилась. Был у неё череп, пособие медицинское. Возьмёт его и разговаривает с ним. Если мне хочет, что-то важное или неприятное сказать, то только таким манером. При посредничестве «черепушечки», как она ласково его называла. Я от этого в бешенство приходил. Тоже мне  Гамлет, принц Датский, «Бедный Йорик».
Были у неё, такие же странные, как и она, две подруги. Все играли на музыкальных инструментах. Аврора на скрипке, белокурая Альбина на валторне, изогнутой трубе. Астра, которую подруги называли «горожанкой», на трубе с выдвижной штуковиной. Видок был у троицы потешный, но играли они хорошо. Всё, что угодно могли сыграть.
Подруги были одинокие, из тех которым никто не нужен. Так мне казалось. Они и на меня смотрели, как на декорацию. Отношение у них ко мне было нейтральное. «Ну, есть такой, и ладно. Не было бы – не заметили», - примерно это читалось в их глазах.
У Авроры была фотография, на которой они  нагие, со своими инструментами. Эта фотография не вызвала у меня никакой эротической реакции. Её подруги, что одетые, что голые, были для меня – никакими. И, что Аврору с ними связывало? То, что вместе учились в музыкальной школе?
От отца у Авроры осталось только отчество и открытка. Отчество – Алимпиевна. Аврора Алимпиевна Ачкасова. Фамилию ей мамка свою дала. И открытка замечательная. Портрет в кружочке, сверху самолёт рисованный, снизу паровоз с вагонами, с клубами дыма. С боку надпись: «Жди меня, и я вернусь». Но, обманул – не вернулся.
Аврора звала меня к бабке в деревню. Там у неё козы жили. Молочком козьим соблазняла. А я его пробовал, как-то, мне оно не глянулось. Похоже на коровье в котором шерсть овечью постирали. Такое же, но с душком, с запахом. Не стал я его приверженцем, хоть и говорят, что полезнее коровьего.
Аврора, не смотря на революционный флёр своего имени, чем-то напоминала жену царя Александра Третьего, матушку Николая Второго. Только высокая. Выше принцессы датской  Дагмары,  на три головы. 
Меня она считала похожим на Маяковского, а себя на Лилю Брик.
Как-то стояли в самом углу ее зеркальной комнаты, и она что-то спросила. Я стал отвечать по привычке, глядя на  отражение, да смотрю, отвечаю не тому, она с другой стены на меня смотрела.
Нет, думаю, поживешь с ней и сам отражением станешь. Надо сматывать удочки.
И смотал. Даже  не сказав: «Жди». 

2000 г.


Слова и жизнь

Владимир Пафнутьевич Выхухолев шагал по осенним лужам и в уме прокручивал вчерашний разговор жены с тёщей: «Шёлковая блузка, рукав летучая мышь, круглый вырез и всего пять тысяч», - раскладывая перед матерью наряды, хвасталась покупками супруга, - «Льняная блузка-туника. Ну как было не взять. Всего три тысячи. В сезон она все шесть стоит. И ещё две блузки взяла, хлопок, вискоза, по две тысячи каждая», - «Молодец, умничка, правильно сделала, что купила», - хвалила дочку тёща.
Выхухолев шагал к сестре Марье занять денег до зарплаты и не мог удержаться от того, чтобы не ругать жену. «В доме ни копейки. Хлеба не на что купить, а она осенью покупает себе вещи на лето. Ладно, ей на меня плевать. Но она ни о матери больной, ни о детях не думает».
Раздираемый подобными размышлениями, он вошёл в подъезд пятиэтажного кирпичного дома и поднялся на третий этаж. Знакомую обитую дерматином дверь открыл  Александр, старший сын сестры.
Узнав в чём дело, племянник объяснил дяде, что мать на свадьбе у соседей с четвёртого этажа, что и сам он туда направляется. Пригласил Владимира Пафнутьевича с собой.
- Удобно ли, - колебался Выхухолев, - может, я её здесь подожду?
- Конечно, удобно, - убеждал его Александр, - У нас тут всё запросто. Людка Горюнова выходит замуж за Пашку Панфилова, моего одноклассника. Пойдёмте, они будут рады.
Заперли дерматиновую дверь, стали неспешно подниматься по лестнице. Вдруг племянник не в силах сдерживать волнения, заговорил:
- Дядя Володя, поздравь меня, я тоже скоро женюсь. Надя Федорчук мне такие восхитительные слова сегодня говорила.
Выхухолев остановился и взял Александра за руку выше локтя.
- Сашка, послушай меня, не торопись, - тяжело дыша, заговорил Владимир Пафнутьевич, - Моя жена Вера, будучи в невестах, тоже красивые слова говорила. Но слова одно, а жизнь другое. Супруга обещала напечатать диссертацию, освободить меня от хозяйственных дел, зарабатывать деньги и содержать семью. А на деле что вышло? Родила детей, обленилась. В результате я и диссертацию не защитил, и сам всё делаю по дому. Стираю бельё на ребристой оцинкованной доске. Спросишь, почему на доске? Потому что из-за капризов больной тёщи, за которой я тоже хожу, не могу купить стиральную машину. Готовлю, убираюсь. Жена поест, встанет из-за стола и уйдёт, даже грязную тарелку в раковину лень ей поставить. Пойдёт сплетничать с матерью о спортсменах и артистах, или к соседу на растление. Дети тоже на мне, она к ним не подходит. По её милости я бросил институт, научную деятельность, растерял знакомых, друзей. В зной, дождь и мороз, охраняю автостоянку. Да разве ж о такой жизни я мечтал? А ты мне о том, что слова красивые тебе говорят. Не верь словам. Моя жена всё сделала для того, чтобы я «похоронил» диссертацию. А затем меня же и обвинила в том, что я не нашёл в себе сил «защититься». Называет ничтожеством. То есть слова она не перестала говорить. Вот только слова-то стали другие. А когда я ей напоминаю о словах, говоренных ею перед замужеством, приходит в бешенство, кричит не своим голосом и бьёт посуду. Или того хуже, улыбается и спрашивает: «Правда? Ну, надо же. Я совершенно этого не помню». И что в итоге? Два несчастных человека, связанных детьми. Ненавидим друг друга, но обстоятельства сложились так, что уже ничего не изменишь. Не верь словам. Ты совсем молодой. Сначала встань прочно на ноги, «оперись», доделай все свои дела до конца и только после этого женись. Надежда, если любит, пусть ждёт, помогает. В ЗАГСе всегда успеете записаться.
Племянник погрустнел, не таких слов ждал он от дяди.
Поднялись на четвёртый этаж, вошли в квартиру. Сразу попали в водоворот шумного веселья. В коридоре толпились нарядные, подвыпившие люди. Видимо, только что вставшие из-за стола и освободившие место другим. Выхухолев с племянником протиснулись к комнате. Во главе длинного, праздничного стола сидели жених с невестой, на первый взгляд совсем ещё дети. Рядом с ними, с бокалом в руках, стояла невысокая, сухощавая, коротко стриженая женщина лет пятидесяти и произносила тост, напутствуя молодых.
- Два слова о моей семье, - вдохновенно говорила она, - Мы были семьёй, пессимистически настроенной, деструктивно мыслящей. Настолько привыкли ругать всё и вся, что это вошло у нас в привычку. Ворчать начинали с утра, были недовольны жизнью и друг другом. Муж кричал на меня: «Что ты опять заняла ванную, когда мне надо быстро умыться и бежать на работу!». А я ему в ответ, перекрикивая шум бегущей из крана воды, отвечала: «А ты вчера опять забыл закрутить крышку у тюбика зубной пасты!». На работе сплетни, злословие. Возвращаясь домой, мы продолжали делиться отрицательной информацией. Для нас все окружающие были дураками и дурочками. Нас никогда не радовали погода, цены в магазинах, решения правительства. И в какой-то момент я сказала себе: «Хватит!». И взглянула на нашу семью со стороны. Мы были ужасны. Мы были зациклены на таких мелочах, на которые в нормальных семьях и внимания не обращают. И как матери, мне не было оправдания, из-за того, что я кричала на своего ребёнка, била его и растила человеконенавистником. А как жене, мне не было оправдания за то, что я бранилась с мужем из-за таких пустяков, как незакрытый тюбик с зубной пастой. Грозя ему при этом чуть ли не разводом. Мы были вечно обиженные эгоисты, вообразившие себе, что весь мир создан только для нас, и он нам не додаёт должное. Ужасно вспоминать это. И я решила всё разом изменить. Поинтересовалась у мужа: «А чем ты был сегодня доволен?». Муж молчал, он не ожидал от меня такого вопроса. И сначала воспринял его, как очередную придирку, повод для скандала. Но сообразив, что у меня другие мотивы и интересуюсь я не из пустого любопытства, стал вспоминать прошедший день. И сын стал вспоминать, сказал: «Мам, я получил зачёт по сольфеджио». «Вот», - говорю, - «оказывается, не всё так плохо. И что-то хорошее в нашей жизни тоже происходит. А мы этого хорошего не замечаем, так как сконцентрированы только на негативе». И постепенно я, муж и сын, стали меняться. Перестали сообщать друг другу гадости, ругать всё и вся. Стали жить на позитиве. И традиция спрашивать: «что сегодня было хорошего?» закрепилась в нашей семье. Оказалось, жить и не ругать тоже можно. Мы перестали высказывать претензии и недовольства по отношению друг к другу и сразу стало легче. Семья стала крепче, дружней. Желаю, чтобы вы, строя вашу молодую семью, избежали наших ошибок и были счастливы сто лет и три месяца. Горько!
Уставшие слушать долгую речь молодожёны, под общий гул и аплодисменты, поцеловались.
Марья Пафнутьевна заметила брата и, выйдя из-за стола, подошла к нему.
- Привет, Машунь. Что это за удивительная женщина? - поинтересовался взволнованный Выхухолев. - Я слушал её, и у меня ком подкатывал к горлу, слёзы катились по щекам. Она словно вскрыла нарыв на моём больном сердце. Описала трагедию нашей с Веркой семейной жизни. Вот только боюсь, не получится из той ямы, в которую я свалился, так легко выбраться, как это сделала она. Тем более вытащить своих.
- И она не выбралась, - смеясь над навернувшимися слезами брата, сказала Марья Пафнутьевна, - Это Нона Карповна Пешеходова с первого подъезда. Психолог, сектантка, из сумасшедшего дома не вылезает. Кто-то додумался, на свадьбу её пригласил. На самом деле сын её, Эмиль, «непризнанный гений», одурев от наркотиков, повесился. А муж, Даниил Ионович, «тонкая натура» ушёл жить к «легкомысленной девице» Любе Сойкиной. А тот текст, что ты слушал, им в секте дают для распространения. Слова и в самом деле замечательные. Вот только в жизни по написанному редко выходит. Не так, чтобы вдруг, «по-щучьему велению». В этом и скрывается главный обман.
- Ах, вот оно что, - зашептал Выхухолев. - Хорошо, что ты мне на это глаза открыла. А то я, как дитё малое, на её историю купился. Хочется позитива, что ни говори. Я до сих пор верю в сказку, хотя и взрослый уже дядя.
За праздничным столом стоял гул и веселье, с рюмкой водки в руке, поднялась грузная старуха годов восьмидесяти и сильным, грудным, голосом произнесла:
- Я тут ела, пила и мне стало тошно.
- Горько! Горько! - поправляя ёё, кричали со всех сторон.
- Горько, - исправилась старуха.
Молодые принялись целоваться. А Выхухолев, которому от всего слышанного и пережитого в самом деле сделалось тошно, развернулся и стал пробираться к выходу.

11.08.2024 год.


Слова старика

Коммунальная квартира. На общей кухне тускло горит лампочка под потолком. Лена протирает тряпкой стол. За другим столом сидят и ужинают молодые люди, Константин и Вадим.
На кухню с чайником в руке вышел их пожилой сосед, Алексей Михайлович Буц. Поставив чайник на плиту, старый греховодник подкрался к девушке и на ушко ей озорно шепнул:
- Кто-то должен быть немедленно обнят.
С этими словами Буц по-хозяйски обхватил обеими руками Лену за талию.
Девушка поддалась, но при этом недовольно пропищала:
- Деда Лёша, я уже не маленькая, мне двадцать лет.
- Для меня ты всегда останешься крохой.
Красная от смущения, Лена высвободилась и убежала. А Константин обратился к соседу за советом.
- Михалыч, ты большую жизнь прожил, всё видел, всё испытал. Подскажи, как жить, чтобы не плакать на старости лет?
- Жить в согласии с собственной совестью, - не задумываясь, ответил Буц.
- Ну, вот, посоветовал. Если тебя послушать, то не то, что на старости, а уже сейчас плакать станешь. Если с собственной совестью поступки соизмерять, через день положишь зубы на полку. Сейчас все обманывают, воруют. А ты говоришь...
- Было во мне много мирского, чем я гордился, - перебил Константина Алексей Михайлович, - государственные награды, звания. Хороший костюм, серебряный портсигар, золотые запонки, красивые женщины. Сейчас смешно всё это вспоминать. С годами понимаешь, что хвастаться-то нечем. Всё ругают СССР. Говорят, что секса в Советском союзе не было. А я вспоминаю Первомайскую демонстрацию. Красная площадь, алые знамёна на фоне синего неба, сладкий весенний воздух. После демонстрации, прямо на набережной Москвы-реки стакан водки залудишь. Чужой подъезд, горячие губы. А вы говорите, мы были скопцами. Нет, друзья мои, скопцами мы не были. 
Буц с интересом посмотрел на сковороду, из которой ел его собеседник.
- Алексей Михайлович, может, картошки с мясом? - с готовностью предложил ему Вадим.
- Спасибо, не надо. Я ведь как Дон Кихот, уже лет десять, на ужин ем только винегрет.
- Мы тут, без вас, про преимущества холостой жизни толковали, - признался Костя.
- Какие же у ней преимущества? Жизнь холостяка - это жизнь ущербного человека.
- С какой стороны посмотреть.
- С какой ни смотри. И для государства холостяк - враг, и для природы самого человека это вредно. Не выполняет свою божественную функцию плодиться и размножаться.
- Плодиться можно и без женитьбы.
- Можно, но всё это чревато эксцессами. Я ведь на Таньке как женился? Стоял на ковровой дорожке в центре зала Дворца бракосочетания и в голову лезли всякие мысли. «А что, если по дороге домой из ЗАГСа мы с женой застрянем в лифте, и у меня начнётся паническая атака? А если прямо сегодня, в день свадьбы мне Татьяна изменит с водителем лимузина или хуже того, со свидетелем с моей стороны, с моим лучшим другом Серёгой Пострамковым? А что, если её вообще украдут и увезут в Тбилиси?». «А сколько случаев, когда тёща соблазняет зятя», - атаковали меня новые страхи, - «Я не готов спать с Антониной Ивановной. Она сильно потеет и у неё варикоз на ногах. А потом у Таньки дурная наследственность, отец и брат алкоголики. А что, как наш будущий сын, имея такие плохие гены, тоже пристраститься выпивать? А вдруг она вследствие такой дурной наследственности совсем не сможет рожать? Потом если будем жить у нас, мой отец-сладострастник, видя её красоту, приставать к ней начнёт. Я этому ничего не смогу противопоставить, так как пока учусь, живу исключительно на его средства. Буду помалкивать и плакать по ночам. А если станем жить у неё, то её отец и брат, алкоголики, напившись пьяными, примутся избивать меня. Поскольку знают, что я их презираю и ненавижу». Тут прозвучал строгий голос женщины-регистратора брака: «Алексей Михайлович Буц, вы согласны взять в жёны Татьяну Флорентьевну Блошкину?», - «Да!», - испугавшись своих мыслей, выкрикнул я, и подумал, что всё теперь кончено, надо переставать бояться и приниматься жить.
И я не ошибся. Человеку, чтобы быть счастливым, нужно кому-то что-то отдавать. Ну, а если даже и берёшь, то должен оправдание иметь: «Для дома, для семьи стараюсь. Не для себя». Такая позиция всем понятна. А если человек один, то ему очень мало нужно. Он съест сухарь с чаем и уснёт. Суп он себе одному никогда варить не станет. Вы только на миг представьте себе семейную жизнь. Дом полная чаша. Вечером соберутся гости, родня, друзья. Тут и водочка, и заливное, и холодное, и горячее. Разговоры, музыка, песни и танцы. А ночью, когда все разойдутся и помоешь посуду, в постели к тебе прижмётся жена. Родная, близкая, любящая, ласковая. Вот оно счастье, а не то, как вы живёте, не зная, зачем и для чего.
- Вот ты, Михалыч, красиво расписал семейную жизнь. А что, как жена изменять начнёт?
- Всякое может быть. Ты ей это прости. Это, пожалуй, первый и самый главный секрет семейного счастья - научиться прощать. Жена потом тебе за это в сто раз больше воздаст и отблагодарит. Я сам рано женился. Даже отец, примерный семьянин, пенял мне за это. В шутку мне говорил: «Куда торопишься, погулял бы на воле». Вот мои друзья гуляли на воле, оба переболели дурной болезнью и после доступных женщин уже и к нравственным относились с настороженностью, с недоверием. У меня на дому друзья столовались. Поначалу, как и отец, они подсмеивались надо мной. Говорили, что я загубил жизнь молодую. А потом завидовать стали.
- Ты прямо, Алексей Михайлович, какую-то идиллию нарисовал.
- Идиллией и не пахло. Ранняя женитьба имеет не только плюсы, но и минусы. Один из них - соблазны. Ну, и я не удержался в рамках приличия, с соседкой «снюхался», чего делать не следовало. Хорошо, что она в другой город уехала, и интрижка не перешла в проблему. А потом и отдыхать друг от друга надо. А как же. Жену на юг с детьми, а сам с друзьями отрываешься. Целый месяц пьёшь водку-пиво. Жена возвращается с юга, ты выходишь из запоя. Начинается снова размеренная семейная жизнь. Жена на юге погуляла, от меня отдохнула. Я с друзьями покутил, от неё отдохнул. До следующего отпуска можно друг друга и потерпеть.
- Получается, любовь закончилась?
- Любовь закончилась, а жизнь-то продолжается. Вдвоём жить легче и в любви и в ненависти. А живя один, ты до старости не доживёшь. Судьба одинокого холостяка-эгоиста - сумасшедший дом и сырая могила. Это не я, а Лев Толстой сказал. Он ходил в сумасшедший дом, хотел понять, кто туда попадает. Ему хватило двух посещений. Говорит: «Там находятся одни эгоисты». Так что, пока не поздно, задумайтесь над жизнью своей. Никаких преимуществ у холостяцкой жизни нет. Запомните слова старика.

8.04.2025 год


Случай на участке

В кабинет к участковому инспектору, капитану Бахметьеву, вошёл очередной посетитель. Стоя у двери, он пристально всматривался хозяину кабинета в глаза и, наконец, произнёс:
- Оградите.
- В смысле? - Поинтересовался капитан.
- Валерка Братищев, сосед мой, комнату сдал сексуальным маньякам, а у меня дети малые. За стеной по ночам такое творится, что даже у нас с женой волосы дыбом встают.
- Разберёмся. - Пообещал участковый. - А с каких пор... Отставить. Хотел узнать, с какого часа, эта самая вакханалия начинается?
- Ровно в полночь. - Таинственным голосом объявил посетитель.
- Не переживайте э-э-э...  Как вас по батюшке?
- Евсеич. Егор Евсеевич.
- Не переживайте, Егор Евсеевич, сегодня же устроим в вашей квартире  засаду и всех маньяков прижмём к ногтю. Отобьём им почки... То есть, я хотел сказать, всякую охоту издеваться над честными тружениками.
- Хорошо бы к ногтю. Одна надежда на вас и осталась.
Посетитель оставил заявление, всхлипнул и исчез.
Собираясь в засаду, Бахметьев решил никого с собой не брать и ничего не докладывать руководству. Если сообщение о маньяках выдумка, плод воспалённого воображения, жалобщик был странноватым, то поднимут на смех и до пенсии потом прохода не дадут. Если же маньяки на самом деле существуют, то лучше их обезвредить самому. Дойдёт до начальства, что у него на участке филиал Содома и Гаморы, по головке не погладят.
Закончив приём посетителей, вооружившись газовым баллончиком и огромной отвёрткой, он направился по указанному адресу.
Отужинав у гостеприимных хозяев, Бахметьев и сам  не заметил, как часы пробили полночь, и вакханалия началась. Кто-то  бегал по соседской комнате и истошно кричал, кого-то били головой об стену, понуждая выделывать немыслимые по разврату действия. Очень трудно было разобраться в том, что на самом деле происходит за стеной, но что действия людей снявших комнату у Валерия Братищева противоправны, в этом у Бахметьева сомнений не было.
- Вашу регистрацию. - Гаркнул кто-то за стеной.
Ему в ответ женский голос что-то жалобно залепетал.
- Меня твои проблемы не касаются. - Напирал просивший регистрацию. - Собирай  товар и следуй за мной.
Женские мольбы, доносившиеся из-за стены, усилились плачем.
- Хорошо. На первый раз прощаю. Заходи за палатку и только попробуй подпушить, сразу череп раскрою.
От услышанного по телу Бахметьева пробежал мороз, пожалел, что не взял с собой табельное оружие и братишку Диму, мастера спорта по рукопашному бою.
Сообразив, что медлить нельзя и настал решающий момент, участковый выскочил из комнаты Егора Евсеевича и ногой ударил в соседскую дверь. Когда дверь слетела с петель, взору предстала такая картина.
Прямо перед ним стоял его непосредственный начальник, заместитель начальника отделения по службе, то есть тот, кто руководил участковыми инспекторами, в обнимку со своей женой. Они были голые.
- Всем стоять! Стоять - бояться! Оставаться на местах! - По инерции крикнул Бахметьев и тут же перешёл на шёпот. – Денис Гордеевич, это Вы? Понимаете, сигнал получил, что орудует маньяк. Извините.
- Не переживайте так. Проходите. - Стала успокаивать Бахметьева жена начальника. - Мы конечно виноваты, точнее, я. Присаживайтесь. Попейте чаю. Муж всё объяснит.
Жена начальника накинула халат, взяла чайник и ушла на кухню, а сам Денис Гордеевич,  поморщившись, принялся прояснять ситуацию.
- Понимаешь, капитан, мы с женой, люди уже не молодые и семейная жизнь, стала давать трещину. Пошли за консультациями к специалисту, он и вразумил. Сказал, что мы с ней слишком скованы, а интимные взаимоотношения наши чересчур традиционны. Объяснил, что надо давать волю фантазиям, включать в сексуальную жизнь элементы игры. Вот я и предложил супружнице роль торговки. А для того, чтобы чувствовать себя спокойнее и увереннее, снял комнатёнку. И знаешь, жизнь наладилась. Врачи, хоть мы их и ругаем, всё же знают своё дело. Веришь ли, впервые за последние пять лет себя снова мужчиной почувствовал. Кто же знал, что помешаем соседям. Этого меньше всего хотелось.
- Ясно, понятно, - скороговоркой соглашался Бахметьев, - с соседями поработаю. Они, по-моему, самогоночку гонят, так что жалоб не будет.
- Ну, и всё, капитан. - Сказал Денис Гордеевич, вставая и тем самым давая понять, что беседа закончена. - Какие-нибудь  вопросы?
- Что Вы. Разве...?
- Не стесняйся. - Великодушно позволил начальник.
- Может быть, вопрос покажется дерзким. Что значит, Денис Гордеевич,  «подпушить»?
- Не понял?
- Ну, вы кричали: «заходи за палатку и только попробуй мне подпушить».
- А-а-а, ты об этом. - Начальник добродушно рассмеялся. - Это термин. Врач научил, будь он не ладен. Понимаешь, когда с партнёршей занимаешься анальным сексом и вдруг, в этот момент, она решает избавиться от накопившихся газов. Решает тебе подпушить.
- Что вы говорите. Теперь всё ясно. - Сказал Бахметьев, густо краснея, и не зная, как скрыть своё конфузливое состояние, уходя, добавил. - Врачи это сила!
Вскоре капитану Бахметьеву присвоили звание майора и перевели на другую должность. Стал старшим участковым инспектором.
Ни с того, ни с сего  что-то запил, и когда в пивной продавщица Зоя наливала ему пиво, кричал: «Только попробуй, подпуши. Череп надвое расколю».
Зоя понимала эти слова по-своему и после отстоя пены всегда осуществляла долив. Чего для других никогда не делала.

15.06.1999 г.


Случайный свидетель

Ничего придумывать не буду, расскажу всё, как было.
Ночью, после уборной, зашёл на кухню. Прислушался. За стеной, на соседской кухне, Андрюшкина жена, Наталья, ему свои кошмары рассказывала. Подробно, откровенно, как возможно рассказывать только мужу. Эпизод за эпизодом, как в кино. Я заслушался. Утром вышел на пробежку, на встречу Андрей. Он оказывается, три дня рыбачил.
Так и узнаются те тайны, о которых никто не должен знать. Наташка, оказывается, не мужу кошмары рассказывала, а свёкру. А Андрей ищет измену на стороне.
Говорил мне: «Знаю, что изменяет, но никак поймать не могу. Всегда под присмотром. Или со мной, или с отцом».
Что было делать? Сказать, что отец не только присматривает, но и выслушивает предельно откровенные сны? Как-то язык не повернулся. Опять же, всё это на уровне интуиции. Был бы следователем, сказал бы: интуицию к делу не пришьёшь.
Но от женщин ничего не утаишь. Стоило с Наташкой только поздороваться, как она уже поняла, что я посвящён в её тайну.
Сказала: «Я на всё согласна, только мужу ничего не говори».
И зачем мне эти интриги, эти секреты блочного дома? Что, своих забот у меня нет? Из опыта прожитой жизни знаю, что в любом случае всё это ничем хорошим не кончится. И при любом исходе дела, буду я виноват. 

2000 г.


Случилось

Было мне тридцать лет, работал я в шведско-российско-австрийской фирме. Жил  в самом центре Москвы, на Солянке. Занимал комнату в коммунальной квартире. А квартира располагалась в  старинном домике о двух этажах. Арочка, дворик, на лестнице деревянные ступени. Я не про девятнадцатый, а про конец двадцатого века рассказываю.
До того, как туда вселился, там жила моя бабушка, я был только прописан. Как стала она сдавать, родители взяли её к нам, а меня отправили жить по месту прописки. Время было «Переходное», чтобы соблазнов занять жилплощадь ни у кого не появилось.
Домик и сейчас стоит, как там теперь, имею ввиду квартиру, не знаю. В тысяча девятьсот девяносто втором году, не считая меня, там проживало пять человек. 
Помню коллекционера. У него кроме шкафа, в комнате ничего не было. Спал на полу, ел на кухне. Но шкаф был замечательный. Высокий, до самого потолка, и из нескольких отсеков состоял. В шкафу, за стеклянными, пыльными дверцами, как на витрине, стояла диковинная рухлядь. Фаянсовая супница, старинный утюг с деревянной ручкой, который в своё время разогревался углями и дымил, как паровоз. Огромная, перламутровая, морская раковина. Глубокая глиняная тарелка. Это был невысокий отсек шкафа. А в высоком стояли три самовара, два жёлтого металла, один белого. Но не золотые и не серебряный. Керосиновая лампа. Фонарик обходчика с четырьмя окошками, в который ставилась зажжённая свеча. И примус. В двух других отсеках стояли бутыли. Не наши, не современные. Это были старинные склянки, стекла - синие и малиновые. Были бутылки с кривыми горлышками. Чего только не придумывали делавшие их мастера.
У коллекционера  было прозвище Змей. То ли из-за фамилии Гарничев, то ли из-за того, что был он худой, узкоплечий и длинный. Пади разберись, за что дают прозвище.  Этот Гарничев - Змей, судя по его  рассказам, в армии голодал. И ему на службе приснился сон, что он за один присест съел целого поросёнка. С тех пор в голове у него, что-то сдвинулось, он себя и всех окружающих стал уверять, что способен разом заглотить кабанчика. Мне смешны были его уверения, но кое-кого из соседей они доводили до бешенства.
- Что значит «трепло»? Это не конструктивно. - Отвечал на возмущенья Гарничев. - Вы мне купите поросёнка, а уж я его сам запеку и целиком, с костями  и копытцами, съем на ваших глазах. Да, я этим бравирую. Но я имею на это право, пока не доказано обратное.
- Сволочь, Генка! Ну, не съешь же, гад! - Кричал печатник Володя. - Ведь ясно же, что порося в тебя не залезет. Признайся!
- Это не разговор. Ты купи, я приготовлю...
- Ну, гнида, сгоношимся, купим свинью. И тогда - убью. Убью на смерть, слово даю!
- Всегда к твоим услугам.
Володя - печатник, трудился по ночам в типографии на Добрынинской. Жена его, Клавдия, работала в той же типографии, в отделе кадров. Как муж в ночную, так дверь её открыта. А он всегда в ночную, и по её словам от свинца с которым постоянно работал,  Володя совершенно утратил возможность интересоваться женщинами. 
Четвёртой соседкой была, странная девушка по имени Флора. Постоянно и зимой и летом, ходила по квартире в одной и той же сине-зеленой майке изрисованной ужасными рожицами. Всегда стриженная, как после тифа, губы сжаты, словно бриллиант во рту держит. Возможно передние зубы были выбиты, не берусь утверждать. Глаза вроде карие, но такие странные, что при свете электрической лампочки казались красными. Нос был длинный, толстый с неприличной бородавкой на конце. И всегда эта Флора находилась где-то далеко в своих мыслях. На кухню могла выйти в одной майке и трусах. А трусы носила  чёрные, плавками, и как бывало, садит на табурет лицом к тебе, всегда вздрагиваешь. Такая  особа.
К Флоре, с нескрываемым интересом к её жилплощади, приходили женихи. Причём все сразу. Их было трое. Прыщавый студент с впалой грудью и привычкой грызть ногти. Тот старался всегда  встать в угол и оттуда, как из укрытия, осматривал жилплощадь, соседей и соперников.
Спортсмен, закончивший карьеру. Эдакий Иванушка-дурачок из самого начала сказки. То есть глуп, ленив, предмет насмешек старших братьев. Этот постоянно поигрывал бицепсами, видимо на них  всю  надежду и пологая. 
Третьим был старик. Совершенный, настоящий. На вид годков восьмидесяти. Звали его Григорий Григориевич. Был очень уверен в себе. В насмешливом взгляде, которым  окидывал  соперников, читалось: «Сосунки. Таких я х. перешибу». Григорий Григориевич в первую очередь посмотрел паспорт Флоры, раздел «Прописка», и тот час заявил, что готов к серьёзным отношениям.
Что значит жилплощадь в центре Москвы. Мне, за мою комнатёнку, люди с «размазанными чертами лица» предлогали двухкомнатную на Багратионовской. Объясню почему так охарактеризовал их лица. Это были именно люди с размазанными чертами лица. Примета того времени. Настолько размазанными, что не возможно было разобрать, где у них нос, где глаза, где подбородок. «Пластилиновые» лица. Ребёнок смешивает разные, по цвету, куски пластилина в один ком. Затем оторвёт кусок из этого кома, покатает его ладошкой по столу, и этот колобок у него называется головой. Он даже не утруждает себя тем, что бы нос сформировать, глаза наметить. Так и говорит: «Это голова». Вот, точь в точь,  с такими головами, подходили ко мне люди и таким же, вылепленным из этого же куска разноцветного пластилина, голосом, говорили  о  «двушке» на станции метро, носящей имя прославленного генерала. Мы к ним ещё вернёмся.
Я всё хожу вокруг, да около, не решаясь начать. Однако пора переходить к изложению случившегося со мной в воскресение вечером.   
А началось всё с того, что пятый по счёту, сосед мой, дядя Миша Покровский, возвращаясь с горячим чайником, с кухни к себе в комнату, наступил мне на ногу.
О дяде Мише ничего дурного сказать не могу. С приходом «Новых времён» он безвылазно сидел дома, считая, что на улице творится беззаконие. Разве, что от живого человека, в зависимости от его настроения, состояния и тысячи других причин, всегда по-разному пахнет. Не сказать, что я такой уж нюхач, но всё же подмечаю. А от него всегда пахло одинаково. Это ни хорошо, ни плохо, но как - то подозрительно. Гоголь, помнится, этим свойством наградил одного из своих героев в пьесе "Ревизор". Тот, куда не придёт с собой приносил свой запах. А в остальном дядя Миша был - золото.
Всё это, конечно, словесная мишура, но что сказать о соседе если он не сволочь? Только, как о покойнике: или хорошо, или ничего.
Так вот, в тот воскресный вечер, о котором всё пытаюсь рассказать, я собрался с девушкой в театр. Нарядился, начистил туфли. И вдруг, хороший человек дядя Миша, намеренно наступает мне на ногу, извиняется так, что непонятно прощения просит, или хочет оскорбить, и, оставив меня в полном недоумении, скрывается за дверью.
Я тогда уже почувствовал, что вечер не задался, но всё ещё пытался противостоять судьбе. Начистил туфли вторично, вышел из подъезда и вместо того, что бы идти в театр, подошёл к киоску. Раздался звук, словно кто-то пальцами над самым ухом щёлкнул. Я повернулся на звук и тут - плюх. Мне на грудь «медаль». Поднял голову, на ветке сидела  ворона, не улетала, смотрела на меня.
Ветка, на которой она сидела, была так низко, что казалось подпрыгни и можно будет её ударить. Но не подпрыгнул и не ударил, ударили меня. Но перед этим, был ещё один трагикомический момент. Когда я смотрел вороне в её бесстыжие глаза, стараясь мысленно спросить: «Зачем она мне гадость сделала?». Почувствовал нелады с ногой. Глянул на свою левую ногу, обутую в блестящую туфельку, и глазам не поверил. На ногу гадил «Волчок», дворовая псина. Та собака, которая прежде и подходить-то ко мне боялась. Я ей, как-то кусок колбасы протянул, так даже не подошла. Прежде  такое я только в кино видел, чтобы собака от колбасы отказывалась, и то считал трюком, хорошей дрессурой. Но всё это цветочки по сравнению с тем, что дальше началось.
Ни с того, ни с сего, без вопросов, без видимых причин, люди, стоявшие впереди и сзади, стали меня бить. Это случилось настолько неожиданно, что я не сразу понял, что происходит. Всеми мыслями и устремлениями был уже где-то там, в театральном буфете.
Успел поймать чесночный запах, бьющего по лицу кулака и на какое-то мгновение испытал приятное состояние, схожее с состоянием сна, полёта. Но это было лишь мгновение. А затем тупая с привкусом металла боль, осознание того, что лежу в луже. Мимо меня катятся апельсины, слышится чей-то смех.
Час спустя, сидя в ванной, я мысленно разбирался в причинах случившегося. Вспоминал дядю Мишу, ворону, собаку, удар, запахи, апельсины, смех. И всё же пришёл к тому мнению, что это случай не из серии «Улица полна неожиданностей». Видимо животные прежде, чем я почувствовали исходящий от меня запах жертвы и просто поторопились посоучаствовать. А всё произошедшее дело рук «Пластилиномордовой» квартирной мафии.
Накануне, в беседе с её представителем, «Пластилиновым» человечком, на все его аргументы в пользу моего переезда, я привёл свой контраргумент. Сказал, что спокойную жизнь в квартире и окрестностях, не заменят никакие квадратные метры. И они постарались это исправить.
В театр я не попал, с девушкой не встретился, был полон отчаяния. Утешала меня в тот воскресный вечер жена полиграфиста. Её муж, Володя, к тому времени ушёл в ночную, запустил свой печатный станок. А Клавдия принялась угощать меня сливовым варением собственного изготовления. У них была дача в Подмосковье. Я в благодарность за это слушал её исповедь. 
Отвлекусь для того, чтобы рассказать, как в этот воскресный день Клава мужа провожала на работу.
Печатник Володя сидел на кухне за столом и скулил, глядя на стремительно пустеющую бутылку водки:
- Как жить? Как мне жить? Как деньжат мне сгоношить?
- Чего ты ноешь? - Спросил Гарничев, не претендуя на остатки. Змей, так же, как и сосед, давно предпочитал пить в одиночку, ни с кем не делясь.
- Вот, думаю, как денег заработать.
- Чего тут думать. Иди в ментуру, пока не поздно. Будешь карманы алкашам выворачивать. Или лучше возьми Уголовный кодекс. В нём, сколько статей, столько же вариантов для обогащения. Вот тебе. На память цитирую. Статья двести двадцать пятая. «Посев, или выращивание запрещённых к возделыванию культур, содержащих наркотические вещества».
- Где брать семена? Где грядки делать? На даче же не посадишь. Да и время на выращивание необходимо. Это не по мне. Потом, я наркоманов терпеть не могу.
- О! Нашёл аргумент. Так их все наркоторговцы  ненавидят. Поэтому то с чистым сердцем и продают им эту смерть. Давай, займись, попробуй. Увидишь, это твоё.
- Будешь? - Спросил печатник приподнимая бутылку с остатками, на сто процентов уверенный, что Змей откажется.
- Нет. Допивай. Спасибо. Тебе там одному на полглотка. Я собственно к жене твоей пришёл.
- Зачем тебе моя жена?
- Ну, не за этим же, - обиделся Гарничев.
- А, хоть бы и за этим, - успокоившись и устыдившись своей ревности и чрезмерной подозрительности, сказал Володя. - Я только порадуюсь за неё.
- Порадуешься, - подхватила жена, выходя из кухни, - рога вырастут, так даже посмеёшься.
Она только что съела тарелку борща, всё ещё разжёвывала хрящи и одновременно с этим выковыривала ногтем застрявшее в зубах мясо. Змей засеменил следом за ней. У коллекционера было ещё одно прозвище - "Пятачок". Когда он хотел попросить взаймы, он стыдливо просил пятачок. Не изменил своей привычке и в «Новые времена», когда, казалось бы и сама память о пятикопеечной монете была утрачена.
Клава внимательно посмотрела Гарничеву в глаза, точно ли он за деньгами, нет ли и в самом деле тут какого-нибудь амурного подтекста. Но, не обнаружив в мутных глазах просителя и намёка на похоть, ответила отказом.
- Мне своего алкаша хватает, - сказала она. - Был бы ты мне полюбовником, или хотя бы раз в месяц подкидывал. Другое дело. А чего мне пьянь плодить? Иди, без тебя тошно.
И вот, совершенно потерявшая надежду на досуг, Клавдия, получила в свои руки меня, избитого, расслабленного. Она привела меня к себе и в её похотливом сердце с новой силой вспыхнула страсть и уверенность в том, что воскресение не пройдёт в пустую.
На свободной от ковра стене, в их с Володей маленькой комнате, висел плакат.
Мэрилин Монро протягивала вам бокал шампанского. А подпись на плакате гласила: "НЕ ПРОЕ..И ВЫХОДНЫЕ". Видимо Володя понимал наказ в прямую, то есть Мэрилин Монро для него не существовало, был лишь бокал и воззвание. А Клавдия по-своему. Если ей в выходные не удавалось «отдохнуть», то это была беда не только для мужа, но и для всей квартиры. Орала на всех благим матом, скандалила. Но я отвлёкся.
Клава расчёсывала свои волосы у зеркала и, глядя на своё отражение, говорила:
- Смотрю на себя, слёзы наворачиваются. За что? Почему? За какие грехи такие? Никогда ни кому зла не сделала. Птицу не спугнула напрасно, червяка не раздавила. За что?
Она достала из шкафа альбом, села рядом и стала показывать  фотографии. Показывала снимки первого мужа, о существовании которого я даже не подозревал.
- Смотри, - говорила Клава, - это мой первый муж, совсем ещё ребёнок.
На фотографии был напуганный малыш с жестяным барабаном. Он бил в него деревянными палочками и смотрел прямо в объектив. Клава комментировала:
- Согласись, какой не детский, уверенный взгляд. Какое чистое лицо. Просто свет от него исходит.
На другой фотографии, этот же малыш, наряженный в рубашонку, короткие штанишки и штиблеты, стоял у виноградного куста. На тыльной стороне ладони держал улитку с рожками, смеялся.
Детские фотографии смотреть тяжело, своё детство вспомнилось. И куда что уходит? Я перелистнул  сразу с десяток страниц альбома и остановил свой взор на фотографии огромной, старинной кровати.
- Что это? - Спросил я.
- Это фотография нашей семейной кровати, на которую падают косые лучи утреннего света. Видишь, постель  разворочена. Это наш секрет. В этот момент я пошла в душ, а Славик, муж мой, взял и сфотографировал поле боя нашей страсти. Всякий, кто ни  посмотрит, обязательно спросит. А ответ знаем только мы. Теперь, конечно же, я одна. Когда - то над этим вопросом мы не сговариваясь смеялись. Объяснять? Как? Да, и зачем? Это была наша тайна. Находились такие гости, что обижались.
- Дураки, - сказал я первое, что пришло на ум, что бы поддержать разговор.
- Да. Я тоже так считаю. А знаешь, мы с мужем хотели обвенчаться. Нарядились, собрались и пошли к Храму. А оттуда,  нам на встречу, выходят «молодожёны». Древний старик, старше Григория Григориевича, что к Флоре ходит, и молоденькая девчонка. И желание пропало. Теперь-то я понимаю, что это глупо. Что я не права. Как знать, может старик с девчонкой живёт душа в душу и просто моё собственное несовершенство не позволило мне принять этот брак. Но мы тогда, развернулись и больше о венчании я с мужем не заговаривала.
Просто поветрие какое-то было, все стали креститься, венчаться. Ну, как же, столько лет запрещали и вдруг стало можно. Со Славиком я и без венчания жила хорошо. Велосипедные прогулки делали, по десять километров наматывали. Вокруг нас какой-то необъяснимо чудесный мир был. Во двор заходишь, на качелях старушка древняя качается, в нарядном платочке зелёненьком. С праздником Святой Троицы поздравляет. Ей уже лет под сто. Её подруги на скамейке шепчутся, а она смеётся и качается бесстрашно. Высоко, под самую планку. Сейчас рассказываю и сама в это уже не верю, а ведь было всё именно так. И всё радовало. Во всём проглядывались, какие-то положительные знаки, сулившие в будущем радость и счастье.
Вот сейчас все вспоминают жизнь при коммунистах и говорят: «Жизнь была серого цвета. Серые дома, одежда, люди, небо. А из цветного - одни кумачи». А я, почему-то оглядываясь, в своих воспоминаниях вижу только радужные краски. Светло было всегда: днём и ночью. И спокойно. Птички беспечно щебетали, детки, позёвывая, шли в детский сад. Держа папу или маму за указательный палец. И всё было хорошо. Тепло и уютно. И очень долго я жила в этом ощущении уюта и тепла. Была молода, хороша собой. Так хороша, что не могла спокойно даже по улице пройти. Все на меня оглядывались, и присвистывали вслед.
Во дворе, на первом этаже, жил ветеран войны, дядя Серёжа. Он меня глазами так пожирал, что мимо его окна я на своих восьмисантиметровых шпильках бегом бежала. А у мужа было пальто кожаное. Регланом, новенькое. Такого не было ни у кого. Оно ему от отца досталось, и очень ему шло. Он был в нём красив, как Бог. Мне все девчонки завидовали. Уж слишком хорошим он был. Слишком правильным. Во всём, даже в мелочах был принципиален. Не то, что пить, он тогда, даже, не курил. Помню, пошли к подруге в гости, а у неё во дворе местные мужики сидят с трёхлитровой банкой самогона и одним стаканом на всех. По очереди пьют, первомай отмечают. Славка не сдержался. Сказал: «Это не люди, а твари бесхребетные. Они для меня хуже собак». А когда только ещё женихался, он меня провожал. И, помню, как в первый раз прощаясь, поцеловал. Это было у подъезда. Он просунул руки мне подмышки. Поднял, как пёрышко. Я тогда не такая полная была. И поцеловал. Ух! Ноги земли не касались, я без ума была от счастья. Как вспоминаю, до сих пор голова кружится. У нас со Славкой был очень бурный роман.
Как только записались, очень хотели детей. Говорю без всякого преувеличения, в течении  года, еженощно над этим работали. Через год пошли к врачу, он успокоил, сказал, что мы здоровы и посоветовал не слишком усердствовать.
Оказывается, если не отдыхать, не делать перерывов, то даже у здоровых родителей детей не будет. Стали с мужем спать отдельно. И тут я почувствовала, что произошло, что-то непоправимое. Стало зябко. Ощущение схожее с тем, когда, кто-то из близких у тебя на глазах утонул. Вот, только что он купался со всеми, шалил, смеялся. Все завидовали его силе, красоте, здоровью. Делили вместе с ним его весёлость. И вот он нырнул, и не всплывает. Все смотрят на то место, улыбаются, ждут, что он вот-вот вынырнет. И не просто вынырнет, а непременно с золотой рыбкой в руке, в качестве объяснения и извинения. Потому что нельзя так долго держать в напряжении любящих  людей. И вот начинается. Кое-кто уже перестаёт улыбаться, предчувствуя недоброе. За ним перестают улыбаться и все остальные. Ветерок прошёлся по верхушкам деревьев, где-то вдали колесо у машины лопнуло. Кто-то из стоящих рядом пошутил, но никто не засмеялся. И становится зябко.
Вот и в нашей личной жизни со Славиком, что-то подобное произошло. Мы ещё улыбались друг другу по утрам, но мне уже стало ясно, что нырнувший не всплывёт и не будет золотой рыбки. Но я продолжала надеяться.
Чуда не случилось. Муж заговорил о карьере, о том, что с ребёнком следует повременить. А я, как раз забеременела, хотела обрадовать. И началось. То он говорит, сделай аборт, а я ни в какую. То я решусь уже было совсем, он кричит, домой не пущу. Если погубишь ребёнка, убью и тебя и себя. И я с ним, то соглашаюсь, то свою песню пою. Начались шатания, рыдания, одним словом нервотрёпка. Поругались в очередной раз, я пошла  прогуляться. И как-то со всей отчётливостью поняла, что беременность моя, в любом случае ничем хорошим не закончится. И подоспел, помог случай. Попала в аварию. Был выкидыш, долго лечилась. Да. Так, вот.
А Славик, муж мой, ты не поверишь, был одарённым, я бы даже сказала, гениальным учёным. Но не в своё время родился. Вот примерно такие были у нас с ним разговоры:
- Ты у меня гений, - говорила я ему.
- Брось, - смущался он.
- Точно тебе говорю. Но, гений второго ранга.
- Почему не первого? - терялся мой.
- Первого ранга - это Коперник, поставивший в центр вселенной Солнце вместо Земли. Колумб, открывший Америку. Наконец, Лобачевский Николай Иванович. Одним словом первооткрыватели. Но ты не должен комплексовать. Гений второго ранга - это очень высокое звание. 
- Унизила, - смеялся Славка. - Похвалила, но втоптала.
- Клевета, - смеялась и я вместе с ним. - Никакого унижения.
Такие вели разговоры.
Слава мой, если говорить без обиняков, работал под руководством одного чёрта. Помогал ему камни в хлеба превращать.
Этот чёрт, его начальник, был в гостях у нас. Не церемонясь распространялся о своей методике соблазнения слабого пола. Интересовали его только недоступные, а если уж совсем расставлять все точки над «И», то только сам процесс их падения, капитуляция.
По его методе у каждой женщины есть свои «слабые дни», то есть такое состояние, когда их можно брать голыми руками. Он всех «недотрог» обзванивал регулярно, стараясь в разговоре, по голосу определить не его ли сегодня день. Если муж, у какой захромал, запил, он тут как тут. А, как добьётся своего, ославит. Да. Похвастаться любил. И поминай, как звали. Он и меня измучил. Узнал, что я беременная и прохода не давал. Мужу советовал настаивать на аборте, а меня убеждал в том, что ребёнка надо сохранить. Умолял, чтобы к нему ушла. Попил тогда кровушки. Раз по сорок звонил на дню. Даже ночью не оставлял в покое, чёрт вонючий.
Муж рядом, в одной постели со мной, спит, а я шёпотом с ним разговариваю. Трубку не бросишь, перезванивать станет. Говорить, чтобы отстал, бесполезно. Сто раз говорила, да он и слушать не хотел. А, как случился выкидыш, и муж, и начальник его, тот час успокоились. И с подчинёнными этот чёрт вёл себя точно так же. Пока мог у них, что-то украсть. Пока могли они быть ему, чем-то полезны, он всё им прощал. Был с ними добрым и ласковым. А, как только выжимал из них всё, до последней капли, то тот час выгонял. Без жалости, без сострадания. Лишал брони, служебных квартир. Казнил со спокойной душой. Хотя, какая там душа у чёрта? Пятно мазута. А вместо сердца – кусок угля. И даже не антрацит, а шлак, не годный ни на что.
Ведь сколько муж у него работал, он всё это время мне названивал. Слава, для него камни в хлеба превращал, докторскую ему писал. А он в это время разговорами прощупывал его жену, не готова ли она выполнять роль наложницы, в его гареме. Но, как только понял, что  не добиться своего, терпенье лопнуло. Стал кричать, что муж мой  ничтожество, и что если я живу с ним и не желаю этого замечать, то значит и сама не лучше.
Уверял, что Славу терпел, только из-за глубокой симпатии ко мне. И действительно, вскоре муж лишился всего. Закрыли тему, над которой он пять лет работал, отняли лабораторию, лишили финансирования. А, что страшнее всего, он как-то спокойно воспринял случившееся. Словно этого и ждал. Я этого простить ему не могла.  То, что руки опустил, сдался. То есть стал себя вести именно так, как того и хотелось начальнику. Получалось, что тот был прав и жила я с ничтожеством, которому хватило одного щелчка по носу, что бы поджать хвост и беспомощно поднять лапки. А что было бы, если б я родила? Об этом страшно даже подумать.
Но это только в книгах и фильмах, прозрение наступает мгновенно,  и решения принимаются тот час, безотлагательно.  А в жизни всё по-другому. Я ещё долго с ним жила. Да, и до сих пор продолжала бы жить,  наверное. Если бы не узнала о его предательстве. А так, прогнали, ничего, переживём. Муж стал пить пиво, отращивать живот, и лежать на диване сутками напролёт. Смотреть по телевизору всё подряд, чтобы не показывали. Я не знала, что делать, как вывести его из этого состояния. Придумала обидное прозвище «диван». Но он и на это был согласен, лишь бы не трогали.
А меня, в то злосчастное время, наоборот, и на работе, и на улице трогали все. Без комплемента не давали шагу ступить. Все лезли с подарками, с ласками. Да, тут ещё Слава откровенничать стал. Признался, что ради карьеры, приходилось таскаться за «калекой», дочкой начальника. Отпрыском того самого чёрта. «Ненавидел её, но хотел повышения». И это он мне в подробностях, как в пьяной компании собутыльнику. То есть всё прямым текстом.
Но и после этого я сразу не ушла. Страдала, но вскоре утешилась. Завела  любовника по имени Валентин. А тот не лучше мужа. Молод, глуп, ревнив. И, что самое страшное, я от него забеременела. Появилась вторая возможность стать матерью. Но как? Честное слово, жила бы одна, было бы проще. А так, на моей шее два мельничных жернова, две ноши неподъёмные. И муж, и любовник, как было и прежде, принялись каждый по своему терзать меня. Просили оставить ребёнка. Но это всё одно, как дети малые. Увидят на улице брошенного щенка и умоляют мать взять домой. Они-то о нём наигравшись забудут, а ей  с щенком потом мучайся. Не сказать, чтобы легко мне это решение далось, но я решила сделать аборт. Муж запил, словно только того и ждал. Любовник стал жилы из меня тянуть, кровь сосать с удвоенной силой. Кое-как, со слезами, с долгими разговорами, с бесконечными уходами – возвращениями, но я и от Валентина отделалась, освободилась. А муж висел, как гиря на ноге. С ним помаялась. Лечила от алкоголя, побои терпела, сама рукоприкладствовать научилась. Тонны навоза за ним выгребла, а потом вспомнила ему «калеку», дочь начальника и сказала: «Иди к ней, мои силы кончились».
Что ж ты думаешь? Пошёл. С ней теперь живёт, как ни в чём не бывало. И что мне эта спасительная мысль раньше в голову не пришла? Сколько бы сил и нервов сохранила. Потом поменяла квартиру, работу. Устроилась в типографию, в отдел кадров, там с Володей познакомилась. Погуляли с ним четыре месяца и записались. Как-то всё по инерции. Без чувств, без толку. Теперь вот маюсь. Глупо жизнь проходит. Бессмысленно. Со Славой, с первым мужем, тяжко было в последние годы, подчас просто невыносимо, но было ощущение жизни. Я знала, что живу, что я ещё живая. Сейчас такого ощущения нет. 
И практически не меняя тона, захлопнув альбом, который я всё одно не смотрел, Клава сказала:
- Проведи эту ночь со мной.
- За этой ночью наступит другая, как я Володьке в глаза посмотрю? – говорил я, стараясь как-то сопротивляться её нарастающей похоти. Она меня не слушала. Шарила своими горячими руками у меня под рубашкой и её влажные губы мешали мне дышать и говорить.
Случилось.

4. 09. 2010 г.


Смешливая

В мясном отделе работает худая смешливая продавщица. Она трудится без выходных. По её словам, совсем недавно сделала аборт и в тот же день вышла на работу. Она обманывает, обвешивает, но никто на неё не жалуется. Она напрашивается ко мне в гости, обещает нажарить котлет. Не скрывает при этом своего похотливого взгляда. У неё печать на запястье, та самая, которую ставят на мясо, как знак качества.
- Свинина или говядина? - пытаюсь я шутить, указывая взглядом на печать.
- Человечинка, - парирует она.
- Ну, хорошо. Я пока говядину возьму, а человечинку попозже. Договорились?
- Дождешься вас, - беззлобно отвечает продавщица, взвешивая кусок мяса.

1995 г.


Смотрины

В ресторане, за свадебным столом, моим соседом оказался помятый блондин годов сорока. Представился Никитой Шинкарёвым, и рассказал  целую историю.
Началось всё с того, что он поинтересовался, моим семейным положением. Я ответил, что молод, и всё ещё у меня впереди. В свою очередь и я ему задал такой же вопрос. Никита хотел не отвечать, буркнул «щекотливое дело», но всё же признался, что холост и, тут, вдруг, его понесло.
- Мне уже поздновато, надо было в твоём возрасте семью заводить. А я тогда пил безбожно. Была у меня одна фабричная, Ася Хрумкина. Пришёл к ней однажды  в гости.
Всё честь по чести. Пришёл, как жених на смотрины к родителям. Сели с ней и её мамашей за стол, стали обедать. Ася жила в коммунальной квартире, из трёх комнат. Одна комната была опечатана, что-то там по казённой части. А в другой старуха-подселенка жила, больная сахарным диабетом. Уколы сама себе делала.
Если бы старуха умерла, то её комнату отдали бы Асе. А так, в одной комнате с родителями да братом ютилась. В общем, были перспективы тогда ещё.
Сидим значит, всё честь по чести, обедаем. Сказал, что не пью и - не пью. А, бутылку шампанского ради приличия принёс. Ну, для того, что бы всё как у людей. Что бы было на стол что поставить.
Сидим, обедаем, я не пью, а невеста с мамашей настаивают. Дескать, в виду случая, по бокалу шампанского можно. А я, могу совсем не пить, но если выпью хоть немножко, то невозможно остановить. Перед невестой я всегда ходил трезвый, она этой пагубной привычки моей не знала. Что характерно, сами хозяева настояли. Как говорится, дамы просят - нельзя отказать.
Выпили за знакомство, за то, за сё. Ну, а потом понеслось. Достали ещё одну бутылку шампанского, за разговорами выпили и её. Я, когда выпью, люблю поговорить. Ну, просто клапан во мне открывается. Не сказать, что талант рассказчика появляется, но, по-видимому, из-за того, что повествование веду эмоционально, на живой ноте, всем интересно   слушать.
Вот и тогда. Не заметил, как под рассказ опорожнил неизвестно откуда взявшуюся на столе бутылку водки. Оказывается, мать невесты поставила её на стол в расчёте на мужа и сына, которые вот-вот должны были вернуться с работы. Поставила, пошла за рюмочками, а я её тут как тут, в бокал из-под шампанского  и в два приёма.
Ведь она же говорила и о муже и о сыне, что надо их подождать, да только есть у меня отвратительная черта. Как начинаю пить, так сразу забываю о том, что говорят, и себя не контролирую. Водку выпил, смотрю, а её мать рюмки на стол ставит. Ну, думаю, заводная старуха. И ведь невдомёк, что рюмки эти для той водки, которую я уже выпил.
Ну, думаю, хватит наглеть. Надо теперь самому выставлять. А денег нет. Решил пойти, взять взаймы у соседки. А чтобы не беспокоить, а то знаешь, скажут, сиди сами  займём. Сказал, что на минутку выйду по нужде.
Вышел. Толкнул соседскую дверь, а в комнате никого. Смотрю, на подоконнике стограммовый пузырёк со спиртом. На нём написано «наружное». Ну, понятно, для уколов, шприц протирать, дезинфицировать. Я, долго не думая, этот пузырёк в карман и из комнаты ходу. Никто ничего не заметил. Вернулся я, сел за стол и водички из под крана себе попросил. Яко бы в горле у меня запершило.
Мне подали стакан лимонада. Я половину отпил, а в оставшийся вылил спирт из пузырька. При этом, снова о чём-то рассказывал. Рассказываю, но смотрю, меня уже не слишком внимательно слушают. А главное, у обеих какие-то настороженные лица.
Ну, думаю, пора и честь знать. Надоел, засиделся. Выпил лимонад со спиртом, его бы остудить, он тёплый, противный. Короче, выпил и ходу.
Подхожу к уборной. Дёрг за ручку - дверь заперта изнутри. Думаю, или у соседки запор и она сидит там с тех пор, как я спирт у неё шуровал, либо тогда была на кухне и только что забралась. И так, и эдак,  не хорошо. Я в дверь стучать  - молчок. За ручку дёргаю, заперто. Ну, что  прикажешь  делать? А мне то нужно. Уже невтерпёжь. Не выйдешь же из квартиры на лестницу поливать. Соседи могли заметить, те же отец и брат её должны были с работы вернуться. Так я тогда рассуждал. Хотя, теперь понимаю, что лучше бы было  в подъезде.
Я ручку дёргаю, дверь заперта. Стучусь, спрашиваю «Бабушка, ты здесь?», в ответ молчание. Ну, думаю, старая, за спирт мстишь, измором взять  хочешь. Не выйдет. И шасть в ванную. Уже невмоготу было. Забыл и свет включить и запереться, щеколду задвинуть.
Нащупал раковину, а в ней как скрученная змея, лежит гибкий шланг от душа и сам душ. Я повернулся к ванне и давай туда поливать. Слышу, что-то не то. Звук какой-то непривычный. Зажигается свет, гляжу, в ванной полно замоченного белья. А, я на это бельё поливаю. И, главное, никак остановиться не могу. Вслед за светом другая «радость» - в ванную заходит моя невеста. Вошла и, еще не разобравшись в том, что происходит, что, собственно, я делаю, спрашивает:
- Тебе плохо?
- Нет, - говорю, - хорошо.
И давай хохотать во весь  голос.
И не пью ведь с тех пор, а с невестами не везёт. Видно, время ушло.
Женись, парень, молодым, и не злоупотребляй перед этим.

1995 г.


Со своей колокольни

У подъезда стояли двое. Иван Митрофанович, старичок, опирающийся двумя руками на клюку. И Виктор, молодой человек, поджидающий брата Николая, чуть поодаль беседовавшего с девушкой.
- Какая прелестная штука - детство, - завёл непринуждённую беседу Иван Митрофанович, - Бывало, играем в прятки, я «вожу», стою с закрытыми глазами, опираясь лбом на щит с объявлениями. Громко произношу всем известные слова: «кто не спрятался, я не виноват». А вместе с тем вдыхаю в себя свежий вечерний, летний воздух, смешанный с запахом краски, исходящий от доски объявлений. И такое полное, такое естественное ощущение счастья, такая лёгкость, что хоть оттолкнись от земли и лети. Голубчик, куда всё это уходит?
- Мне кажется, вы и сейчас такой же счастливый мальчишка с крыльями за спиной. Несмотря на все ваши седины, бороду и палочку от хромоты, - подольстил старичку Виктор. - Я не прав?
- Поглядите, стоят мамы с колясочками, - уклонившись от ответа, продолжал Иван Митрофанович. - Какие они беззаботные. Никто из них и не думает о том, что через пять-семь лет, те, кто лежат сейчас в колясочках, будут драться друг с другом или дружить. А через двадцать лет, которые пролетят незаметно, пойдут вместе в загс или в армию. И знаете, всё такие странные мысли в голову лезут. Кто кем станет? Или не станет. Я этих мыслей боюсь. Я их гоню. Глядите. Это какое-то колдовство. Аня в присутствии этого типа Коли-Николая не может даже слова сказать, дрожит, как осиновый лист.
- По всей видимости, она его любит. Вот вам и всё объяснение.
- Поосторожнее, молодой человек, это моя внучка, а я её дедушка. Анюта не может его любить, он ветреный человек, бабник.
- Это вы так думаете. А она, по всей видимости, думает иначе. И вам с этим придётся считаться.
- Дожди проклятые, - сменил тему Иван Митрофанович, - у мамочки моей давление скачет. А я, болван, на ночь глядя ей бутерброд с маслом сделал. У неё давление и подскочило. Я уж мазями-бальзамами ей виски, темя и лоб растирал. На ноги, на икры, приклеил горчичники, таблетку проглотила. Ох, тяжело человеку с болезнями в старости. Лучше уж умереть молодым.
- Нет. По мне лучше поскрипеть, помучаться, годиков до ста двадцати, - сказал молодой человек и весело рассмеялся.

5.03.2018 г.


Соавторство

Литератор Ерофей Блудович Шишаков пришёл в гости к товарищу по перу, детскому писателю Добрыне Митрофановичу Мальчикову и предложил сотрудничество. Сказал, что дополняя друг друга, они непременно создадут какой-нибудь шедевр.
- А как же мы будем с тобой работать? - усмехнулся Мальчиков, - я сочиняю детские сказки, а ты специализируешься на взрослых «ужастиках».
- Но попробовать-то можно. Пишешь сказки. Хорошо. Давай вместе сказку забабахаем. Ты начинаешь фразу или абзац, а я заканчиваю, - убеждал  коллегу Ерофей Блудович.
- Ну, что ж, попробовать можно, - нехотя согласился Добрыня Митрофанович.
- Начинай, - скомандовал Шишаков.
- Ну, допустим, маленькая девочка пошла в лес за ягодами.
- Очень хорошо. А там её скушал злой серый волк.
- На самом деле он её не скушал, а предложил покушать вместе с ним ягод и пригласил к себе в замок.
- Который окружён был дремучим чёрным лесом и в нём жили только змеи да вороны.
- На самом деле волком был заколдованный прекрасный принц, а в змей и воронов были превращены его верные слуги.
- И так им всем понравилось это превращение, что даже после того, как срок действия колдовских чар истёк, никто не пожелал возвращаться в своё прежнее, человеческое, обличие.
- На что, конечно, были свои уважительные причины. И принц, и его слуги, чувствуя себя беззащитными, просто боялись нового, более зловещего колдовства. Поэтому-то принц и пригласил в замок маленькую девочку, которая была не просто маленькой девочкой, а ещё и феей, но сама она об этом не знала. Принц хотел ей доверить свою самую главную тайну.   
- А тайна эта хоть и называлась главной, была проста. Принц давно уже мечтал послужить силам зла и не знал только, как сказать об этом ведьме.   
- Да, все о нём так и думали. Принц страдал, но не мог открыться даже самым близким друзьям. На самом же деле под маской злодея он просто пытался поближе подобраться к злой ведьме, чтобы покончить с ней навсегда.
- Он грезил об этом днём и ночью. Вот он убивает колдунью, садится на её чёрный трон, и сам становится главным ведьмаком.
- И мы не можем его в этом упрекнуть. Так как своим волшебством он хотел чёрный заколдованный лес снова сделать зелёным, воронов превратить в чаек, болото - в безбрежное море, лягушек и змей - в безобидных перламутровых рыбок, а себя в капитана. Он хотел ходить на яхте под парусами и любоваться восходами и закатами солнца, гребнем набегающей волны. Мечтал слушать плеск воды за бортом, дышать солёным  морским воздухом.
- Но не суждено ему было стать капитаном. Ведьма, разгадав его замысел, превратила принца в противную коричневую жабу.
- А девочка-фея, которой принц успел обо всём рассказать, поцеловала эту жабу, и страшные чары вернулись к ведьме, и она сама превратилась в противную жабу, а принц стал прекрасным молодцем, а девочка-фея - девушкой и наречённой невестой принца. И вот они, взявшись за руки, взошли на высокую белую гору, с вершины которой можно было узреть  весь мир и всё будущее на века вперёд. И увидели они, сколько прекрасного и удивительного ждёт всех нас впереди. Узнали, что всё будет хорошо. Что все люди будут добры и красивы, а отношения между ними будут исключительно уважительными. И наступит такая жизнь, что умирать не надо.
Шишаков выругался и сказал:
- Нет, Мальчиков, я с тобой не сработаюсь. Уж слишком ты сказки любишь. А мне бы что-то эдакое, с перцем да горчицей. На высокую белую гору, говоришь? Красиво.

1. 05. 2003 г.


Совестливое поколение

Посреди широкого длинного коридора коммунальной квартиры стояли двое и беседовали. Почтальон, молодой парень Ларион Ларчиков и пенсионер, старик-инвалид Павел Власович Морсов. Ларчиков выдал инвалиду пенсию, но Морсов не спешил его отпускать, учил жизни.
Мимо общающихся пробежал и скрылся в уборной полный лысый мужчина. По дороге он нервно приговаривал:
- Быстро-быстро, п;сать-п;сать.
- Учитель пения, Клёцкин, - понизив голос, пояснил Морсов, - К нему, дураку, в коммунальную квартиру ходят заниматься дети. А по выходным он в своей комнате собирает целый хор, и они поют. Детское хоровое пение - вещь прекрасная, но только тогда, когда ты хочешь его слушать. А если без твоего ведома херувимы поют весь день напролёт, то это превращается в сущий ад.
За спиной Павла Власовича прошла молодая женщина в бежевом платье и фартуке, скрылась на кухне.
- Какая прелестная малютка, - заметил Морсов, сладострастно причмокнув губами.
- Вы видели её мельком, когда успели разглядеть?
- Глаз мой быстр и объемлющ, - широко улыбаясь и демонстрируя белые вставные зубы, ответил старик.
- С одной ногой и двумя костылями Вам трудно будет угнаться за ней.
- Деньги помогут. Деньги - моя вторая нога. Впрочем, всё это шутка. Человек растёт, пристрастия его меняются. В детстве я любил стоять у кабины автобуса и наблюдать за тем, как водитель крутит «баранку», объявляет остановки, открывает двери простым переключением тумблера. Подрос, стал завидовать тем, кто во дворе играл на гитаре, пил водку и курил «Беломор». Сейчас смешно об этом вспоминать. Удивительная штука - жизнь. Раньше как было? В юности встречаешь сверстника и спрашиваешь: «Иванов ещё не женился? Петрова замуж не вышла?». В старости: «Иванов ещё живой? Петрову не схоронили?». И эти вопросы естественны для юности и для старости. А теперь всё с ног на голову поставили. Юноша спрашивает сверстника: «Иванов ещё не женился?». И слышит в ответ: «Да нет, умер от водки». Старик спрашивает у сверстника: «Петрову не схоронили?», - «Какой там. Вышла замуж за молодого». Мир сошёл с ума.
Людку Журавлёву знаешь? Это я её жить научил. Она же детдомовская, всё у нашего магазина тёрлась. Говорю, пить ты, Людка, горазда. Запишись с алкоголиком из седьмой квартиры, Сашкой Игрушкиным, пропишись к нему и пей вместе с ним до его посинения. И выпивать станешь за его счёт, а не побираться тут на морозе и когда он околеет, жильё его себе заберёшь. Вообще про девок я так, к слову. У меня с женой полная гармония. Жена любит меня, с глазу на глаз с гордостью называет старым хреном. Намекая, что я ещё силён в интимном смысле.
- Ну и обращения у вас, - удивился почтальон. 
- Когда мы впервые встретились, она была честная, а у меня была бравая гвардейская выправка. Я тогда служил офицером в Советской армии, делал воинскую карьеру. Что-то тогда не заладилось, мы поругались, разошлись. При нашей второй встрече у Любки уже чести не было, а у меня выправки. Но мы поладили. Говоря по-русски, Ельцин меня из армии выгнал, а Любка трудилась проституткой. И лет пять я сидел на её шее, пока в себя не пришёл.
- И как ваша жизнь с ней выглядела? - смущаясь от услышанного, поинтересовался Ларчиков.
- Любка детей накормит, больной свекрови даст таблетки, мне задание, чего купить, что сделать по дому. Сама помоет голову, нарядится, накрасит глазки, губки и на работу. Я сделаю покупки, иду в гараж, чинить машину. Случалось, что и напивался там с горя с соседом по гаражу. А Любке что? Она была довольна жизнью. Муж есть, дети есть, острых ощущений хватает. Это я душевно страдал. Скороходова знаешь из второй квартиры? Он мать свою похоронил на собачьем кладбище. Говорит, у неё было желание лежать в одной могиле с кошкой Лунькой. Луньку захоронили на кладбище домашних животных, а мать он сжёг в крематории, а пепел разделил надвое. Половину замуровал на человеческом кладбище, урну в колумбарий поставил. А вторую половину пепла пересыпал в банку из-под бразильского кофе и закопал на могиле Луньки. Что можешь сказать о Скороходове?
- Ну, что ж. Ответственный человек. Выполнил наполовину желание матери.
- Не ответственный, а сумасшедший. Слышал я, что и ты за больной матерью ухаживаешь? Смотри, не переборщи.
- Это, в каком смысле? - возмутился Ларион и лицо его залила краска.
- Штука в том, что всё должно идти своим чередом. Так, как природой задумано. Старики должны умирать, а молодые жить. А то, вон, Любка Заборова с третьего этажа где-то вычитала, узнала, что от полипов в матке помогает мужская сперма, она якобы уничтожает полипы. Пригласила к бабке, своей матери, солдата. Сговорилась с ним по сходной цене, сеанс - бутылка. Солдат разохотился, стал регулярно бабку «лечить». В результате той действительно стало легче, исчезли не только полипы, но и хандра. Стала наряжаться, красить губы красной помадой. В результате она вышла замуж за неразборчивого солдата и переписала завещание. Вычеркнула из наследников дочь родную, а вписала туда мужа. Осталась Заборова на улице без наследства и накоплений. Так и говорит: «Моё время прошло, сплю теперь в обнимку с соколом». Спрашиваю: «Как сокола зовут?». Смеётся, объясняет: «С приёмником ;Соколом;, советской сборки». Такая же история и с Гусевым, купившим старому отцу проститутку. Дед с ней записался, а сына вон из дома прогнал, сказал: «Живи на помойке». Так что перед тем, как своих стариков воскрешать, тысячу раз подумай.
В коридоре воцарилось напряжённое молчание.
Учитель пения Клёцкин, выйдя из туалета, шагал по коридору и в зловещей тишине напевал:
- Еле-еле донёс. Я ж компота напился... Я счастливый такой, «освободился».
Как только он вошёл в свою комнату и дверь за ним закрылась в коридоре грянул гром.
- Чёрт хромой! Да пошёл ты, знаешь куда? - крикнул негодующий почтальон и махнув на Морсова рукой, ушёл не прощаясь.
- Это что ж получается? - говорил сам с собой Павел Власович, - Напрасно ругаем молодёжь? Скороходов, Ларчиков, Заборова, Гусев, мои оболтусы. Выходит, нам на смену идёт совестливое поколение?

6.03.2024 год


Совет профессионала

Врач районной больницы Филипп Иванович Застенчивый, на мой вопрос, как тёще лечить псориаз, не задумываясь, принялся отвечать.
- Ей надо заниматься своим делом, - говорил он. - Эта болезнь напрямую с психическим состоянием связана. А психика человека вещь сложная, мало изученная. Взять, к примеру, дядьку моего. Геройски воевал на фронтах отечественной войны, после войны поступил в Днепропетровский университет, с успехом его окончил и стал там преподавать политэкономию. Раз в год, в свой отпуск, он приезжал к нам в Москву. Отстаивал долгую очередь в мавзолей Ленина. Припадал, так сказать, к святым, в его понимании, мощам. Коммунистическая партия тогда вовсю рулила нашей страной. Дядька был одним из проводников и проповедников этой власти. Председателем дипломной комиссии, одним из главных людей в своём университете. И приезжая к нам, он вёл себя по-хозяйски, возможно, не замечая за собой этого. Но ближе к делу. Мы жили тогда на первом этаже и на окнах у нас были решётки. Приехал дядька, хорошо поужинали, они с отцом сыграли в шахматы, легли спать. Среди ночи просыпаюсь от странного звука. Понимаю, что кто-то пилит решётку на окне. Стал размышлять: «Кто бы это мог быть? Воры? Но какому дураку придёт в голову лезть в квартиру бедного врача». На цыпочках прошёл в большую комнату, чтобы не разбудить и не напугать дядьку. А оказалось, что он не спит. Более того, именно он пилит решётку, с опаской озираясь по сторонам. Я включил свет, обратился к нему по имени. Он не сразу сообразил, где он находится и кто я такой. Сказал, что приснился ему страшный сон, тюрьма. Проснулся, так и есть, - решётки на окнах. Ведь не поленился сходить в коридор к ящику с отцовскими инструментами, взять ножовку по металлу. И принялся пилить ажурную решётку. Я тогда, признаюсь, в душе посмеялся над ним. Эту историю, как анекдот, рассказывал коллегам в больнице. А чуть погодя самому снится кошмар. Я на кладбище. Могилам вокруг меня конца и края нет, со мной провожатый. Спрашиваю:
- Что за погост?
- Ваш, - отвечает.
- В каком смысле мой? Я что, стал директором кладбища?
- Нет. Как были врачом, так им и остались. Это всё ваши пациенты лежат. Так сказать, плоды ваших врачебных ошибок.
- Быть того не может. Чтобы мне такое количество людей погубить, надо быть начальником одновременно в Освенциме, Треблинке, Бухенвальде и Дахау. Или даже американским президентом Гарри Трумэном. Не было у меня столько пациентов.
- Вы не берёте в расчёт их родственников, знакомых. Людей, которые не выдержали смерти близкого человека.
И признаюсь, долго после этого сна я не мог прийти в себя. Думаю: «Кому бы это понадобилось вешать на меня все беды человечества?». Говорил с коллегами, те отмахивались. Беседовал со священником. Тот меня успокоил, сказал, что все святые отцы в один голос говорят: «Не надо верить снам». В результате я стал более внимательнее, так сказать, ответственнее относиться к своей работе.
- Как же всё-таки лечит псориаз?
- Вашей тёще надо менять образ жизни. Псориаз - это предупрежденье о том, что человек идёт не своим путём.
- Ей девяносто пять лет, поздно менять образ жизни.
- Образ жизни менять никогда не поздно. Про псориаз я вам всё сказал. Будьте здоровы, - отрезал Застенчивый, протягивая для прощанья мне руку.
- Спасибо за обстоятельный ответ, - пожимая его вялую длань, сказал я, а про себя подумал: «Кошмары-то тебе не зря снятся».

5.07.2026 год


Советчики

Слава Федотов, будучи юношей семнадцати лет, влюбился в одноклассницу. И решил спросить у родственников совета, как завоевать ему сердце красавицы.
Дядя Кузьма сказал:
- Надо брать на жалость. Первую жену я взял, пожаловавшись на отца. Говорил, пьёт, житья с ним нет, а мне нужна забота, уют. Пожалела, взяла в свой дом. Второй, жаловался на себя. Говорил, пью, житья никакого нет, а мне нужна забота, уют. Пожалела,  пустила  жить. Третьей, пожаловался на собственного сына. Сказал, пьёт, житья с ним нет.
- Она пожалела и взяла к себе домой? - Догадался Слава.
- Нет. - Грустно заметил дядя Кузьма. - Она у меня окружной прокурор. Сына выписала из квартиры и упрятала в колонию, а сама прописалась на мою жилплощадь.
Дядя Миша сказал:
- Надо брать её на смех. Первую жену я рассказами об отце завоевал. Такое о нём рассказывал, что она от смеха с дивана валилась, и сама не заметила, как оказалась замужем. Вторую, рассказами о себе покорил. Она так надо мной хохотала, что с тахты падала и не заметила, как я ей на безымянный палец обручальное кольцо надел. Третья жена дала согласие на брак только после того, как я ей про сынулю своего смешные истории нашептывал.
- Она, наверное, так смеялась, что с кровати упала?
- Нет. Не упала. Сынок её крепко в объятиях держал. Они не ждали меня. Я из командировки вернулся на день раньше. Вот, смеху-то было. - Грустно закончил дядя Миша.
Дядя Толя сказал:
- Надо брать её на деньги. Самый верный способ. Первую я умаслил тем, что рассказал ей о богатстве отца. Вторую, вертихвостку, тем, что целый час перечислял ей названия банков, в которых у меня открыты  счета.
- Третью умаслили, тем, что рассказали ей о накоплениях сына?
- Какой ты нетерпеливый. - Заметил Славе дядя Толя. - Нет. Сердце третьей стало безраздельно принадлежать мне только после того, как она узнала, что сыну ничего не достанется. Она была его невестой, но с лёгким сердцем вышла замуж за меня.
Отец Славы Федотова, послушал все  советы  и сказал:
- Сынок, девушка не рыбка, чтобы её удить, меняя наживку. Только на бескорыстную любовь она ответит взаимностью. В противном случае, не поможет ни жалость, ни смех, ни деньги. Дедушка женился по любви и прожил с бабушкой долгую счастливую жизнь. Почему? Потому что любили друг друга. Я женился на твоей маме по любви, и мы живём душа в душу. И не нужна тебе, я думаю, ни вторая, ни третья мама. Как и мне, другие жёны не нужны. А теперь думай. Решай сам, как  жить, как поступать, как ухаживать.
- Мне кажется, я уже знаю. - Сказал Слава и обнял отца.

7.04. 2000 г.


Соседи

1

Олег и Лена Овсянниковы вернулись с прогулки. Не успели разуться, в дверь позвонил сосед, литератор Леонтий Лодырев.
- Ночью двери скрипели, - входя и потирая руки, пожаловался литератор.
- У нас тоже скрипят, - без энтузиазма ответила Лена и скрылась в комнате.
- После дождей пришла сырость, - стал объяснять этот эффект Олег, - двери потяжелели, петли заскрипели.
- У тебя в холодильнике блины остались? - приглушённым голосом поинтересовался  Леонтий.
- Не блины, а мясные бризоли. Да ты проходи на кухню.
- Можно их съесть?
- В микроволновке полторы минуты грей и сметану возьми.
- Хватит ли полторы минуты?
- Хватит. Будешь сильно разогревать, развалятся.
Лодырев достал из холодильника бризоли и, состроив недовольную гримасу, заявил:
- Что-то они позеленели. Не отравиться бы.
- Кто позеленел? – не понял Овсянников.
- Вон, бризоли твои зелёными пятнами покрылись.
- Там кинза. Это мясо с зеленью. Не обращай внимания. Говядина нежирная, без зелени они будут суховаты.
- Убедил, - развеселился литератор, - полторы минуты, говоришь?
Давно были съедены бризоли, Лена спала мирным сном. На кухне сидели Олег, Леонтий и чуть позже к ним присоединившийся второй сосед по лестничной площадке, майор милиции на пенсии Семён Семёнович Куцерда.
- Сегодня были с Ленкой у Членова, её женского врача, - рассказывал Олег, отхлёбывая из чашки остывший чай, - Хороший доктор, неравнодушный. Редко встретишь теперь такого. Заверил, что жена здорова и ничто ей не мешает иметь детей. Гуляли по центру. Перейдя Красную площадь, дошли до «Новокузнецкой». Весь фасад станции упрятан за высокий железный забор. Оказывается, закрыта на ремонт. Стали смеяться, что-то тут не то, это какой-то знак. Говорю: «Вечер тёплый, пойдём пешком до «Добрынинской». Шли не спеша, разговаривали. Толкнув массивную дверь станции метро, я оглянулся. И тут, словно ударили меня по темени. В глазах потемнело. Всё это были знакомые места. Весь этот район я знал, как свои пять пальцев. Дома, дороги, - всё, всё, всё. Пять лет кряду исправно ездил сюда к однокласснице, Светке Жёсан. Им дали квартиру в этом районе. К тому же она потом поступила и училась в Плехановском на экономическом. После армии я катался в «Плешку» через день. А иногда ехал прямо к ней домой. Мы бродили по старинному некрополю Донского монастыря, смотрели фильмы в кинотеатрах «Правда» и «Алмаз». Я ловил сачком для бабочек её волнистого попугая, улетевшего из дома в форточку и примкнувшего к воробьиной семье. Светка жаловалась на сокурсницу, которая будучи замужем за хорошим парнем с их курса, спит с деканом. А я ревновал её и к декану, и к рогатому «хорошему парню». А поссорились на Новый год. Нарядились, я в Деда мороза, она в Снегурочку и отправились поздравлять соседей. Я выпил лишнего. Короче, поздравляя жильцов, я их целовал. Это-то Светке и не понравилось, высказала мне неудовольствие. А я нет, чтобы извиниться или промолчать, психанул. Ушёл, хлопнув дверью. В молодости совершаешь непростительные глупости, о которых потом жалеешь всю жизнь. Были бы у меня уже дети-подростки. Хочется детей. Дети - это радость, надежда на будущее.
- Что ты такое говоришь, - возвысил голос Куцерда. - Нет у тебя потомства и радуйся. Вон, у меня взрослые сыновья по тюрьмам сидят, а несовершеннолетние дочери живут, не знаю с кем и где. Дети сознательно губят себя, и ты никак не можешь это исправить и смириться с этим тоже не в состоянии. Одно расстройство от них. Сам не знаешь, чего хочешь. Готовишь еду у себя в ресторане, в этом и находи утешение и радость.
- Нахожу. Но этого мало. Готовлю я вкусно, приглашали в Париж на стажировку. С профессией я угадал. А вот с жёнами не везло. Первая берегла фигуру. Была кожа да кости. И это жена повара. Коллеги поднимали на смех. Клизмы себе каждый день делала. Но это ещё полбеды. Бывало, с аппетитом съест всё, что я приготовлю, и бегом в туалет. Два пальца в рот и желудок чист. При этом уверяла, что моя стряпня ей нравится, иначе б не ела. А из-за очистительных процедур я не должен на неё обижаться. Пусть бы оно и так, человек я покладистый, мирный. Но представь, Семён Семёнович, себе праздничный стол, за которым сидят уважаемые люди, дорогие гости. И вот они слышат, как мою супругу после употребления пищи, в туалете выворачивает наизнанку. Близкие люди, конечно, были осведомлены про её бзик. Но не будешь же посвящать в её дурь каждого нового гостя. Случались эксцессы. Человек хвалит кушанье, наворачивает за обе щеки и то, и сё. Вдруг обращает внимание на странные характерные звуки. Планировка-то у нас в квартирах какая? Туалет располагается рядом с кухней. Всё слышно. Только для бывшей жены такая планировка была удобна, всё под рукой. Ты смеёшься, а смешного тут мало. При этом я терпел её и развёлся только из-за её измены. Решил гостям фотографии жены показать. Достал чёрный конвертик, в котором продаётся фотобумага, вынул снимки. Глянул на них и ужаснулся. На всех супруга была голая. Собственно, на снимках была красивая, свободная женщина, ничем не похожая на мою закрепощённую, забитую, молчаливую жёнушку. Оказывается, у неё была другая, скрытая от меня, интересная жизнь. Понадобилась же такая ещё кому-то, кроме меня. Вторая жена - полная противоположность первой. Ей было всё равно, что у неё в тарелке. Смешает остатки грибного супа с рассольником и, не подогревая, всё это без хлеба навернёт. Честное слово, хуже, чем поросёнок. На мой взгляд, такая же сумасшедшая, как и первая. Не везло мне с жёнами.
И вот на исходе третьего десятка встретил я Лену. Как говорят в таких случаях, вторую половину. Полагал, что сразу начнём плодиться и размножаться. Очень для этого старался. В первый год супружеской жизни не пропускал ни одной ночи, «бросал в поле семя». Но ничего не взрастало. Обратился к врачу, тот посоветовал заниматься «посевами» реже, дескать, зерно не успевает набрать силу. Стал я два раза в неделю трудиться на супружеской ниве. Ничего не получается. Сегодня проверились ещё раз у Членова. За себя, надо признаться, я спокоен. Но и жена, после сегодняшнего медосмотра оказалась здоровым человеком, годным к деторождению. Ты должен меня понять, старик. Устал я жить только для себя. Это губительно для организма.
- Живи для жены, - возразил ему Куцерда.
- Жена и я, - одно целое. Нужен ещё кто-то, о ком следует заботиться. Иначе смысла у жизни нет.
- Собаку заведи или кота.
- Какую, к чёрту собаку! Какого кота! Ты, Семён Семёнович, всё не то говоришь.
- Не надо ругаться. Давайте все вместе мне книгу сочиним, - предложил литератор.
- Пойду, засиделся, - вставая, отрезал Куцерда, - бризоли кончились, чай остыл.
Семён Семёнович взял «лимонную дольку» из вазы с конфетами и, лениво пережёвывая мармелад, удалился.
После ухода Куцерды Лодырев пожаловался:
- Жаль, майор ушёл, надо было по милицейской теме ему вопрос задать. Понимаешь, взялся сочинять детектив и споткнулся на первом шагу. Не смог придумать, как находят труп в заброшенном здании.
- Легче простого. Школьники любят играть в заброшенках, парочки бесквартирные, в основном студенты, там уединяются. Или ещё проще, зашёл человек по нужде.
- По какой нужде?
- По большой. По маленькой может и под деревце сходить. В молодые годы трудился я в заводской столовке, и хлебнул с голодухи то, чем мы заводчан кормили. У рабочих желудки лужёные, политуру с денатуратом выдерживали, не то, что наше варево. А я после смены вышел с завода и чувствую, до дома не доеду. Свернул в такой, как тебе нужно, заброшенный дом. Присел в полумраке. А когда глаза привыкли к темноте, вижу, - в этой же комнате, рядом со мной, сидит Валентина Ульяновна, наш шеф-повар. Видимо, тоже пригубила из общего котла. Смеху-то было. После этого она меня уволила.
- За профнепригодность?
- За длинный язык.
- Ну, хорошо. Допустим, я с этой задачей справлюсь. А вдруг сейчас детективы не читают. Узнать бы, какой жанр сейчас в фаворе, - сокрушался Леонтий.
- Не в жанре дело. Если умеешь хорошо писать, то в любом жанре будешь иметь успех. А если ты ещё откроешь новый мир… Дело в том, что когда бездарный человек, плохой писатель, открывает новый мир, то его, этот мир, никто не замечает.
- Бездарный человек, плохой писатель, как ты говоришь, не откроет новый мир.
- Нет, он его откроет, - убеждал хозяин гостя, - но потом будет жаловаться, кричать на всех углах: «У меня идеи украли!». Взять того же Шекспира. Его обвиняли в том, что он крал сюжеты писателей, живших двести лет до него. Да, книжка издана, но её невозможно читать, - паршиво написана. Да, главные герои взяты оттуда, сюжет тоже позаимствован, но совершенно другая картина разворачивается. Это примерно так же, как разные режиссёры берут одну и ту же пьесу и по-разному ставят её в театре. В зависимости от умения, таланта и восприятия мира. Именно поэтому в одном театре спектакль по этой пьесе смотрится, как что-то невероятное, как абсолютный шедевр, а в другом как что-то заурядное или даже позорное.
- Ты своими примерами взбудоражил во мне воспоминания. Что-то у кого-то я хотел украсть, именно по той причине, что тема не раскрыта, - забеспокоился Лодырев, - А вот у кого и что – забыл. Помню только, что хотел украсть.
- Шекспир крал и Александр Дюма.
- А почему я хотел украсть? Видел, что о важном, касающемся всех нас, написано вскользь, небрежно. И только я сообразил, что это важно, как в моём воображении всё это стало расцветать и приобретать свои огромные, настоящие размеры. Решил, что надо стащить без затей.
- И хорошо, и правильно, не стесняйся.
- Дело за малым. Осталось только вспомнить, у кого и что я хотел утащить. Это, как в моём рассказе о воре.
- Что за рассказ?
- Даже не рассказ, скорее, задумка. Вор приходит к врачу и жалуется: «Доктор, пикантная ситуация. Дело в том, что я по профессии вор и выхожу на дело со склерозом в голове. Иду по улице, вижу – луна, звёзды светят. И совершенно забываю, куда иду, чего хочу украсть. Так что неровён час, скоро с голода умру. Жена из дома выгонит».
- Кстати говоря, я этого склеротика понимаю, - засмеялся Овсянников, - Потому что иной раз прихожу утром на работу и начинаю думать: «А что мне готовить?». Но включаю кофемолку, подтягиваются другие повара. Они-то и сообщают, что я предполагал замутить.
- Вот, как тебе такое развитие событий. Врач поздно вечером сидит дома, смотрит телевизор. Слышит, кто-то ключ подбирает к его квартире. Он открывает дверь и видит, что на пороге стоит его сегодняшний пациент. Вор врачу плачется: «Доктор, простите, ради бога, но я забыл, кого хочу обокрасть. И чтобы завести механизм памяти, стал совать отмычку в первую попавшуюся дверь. К счастью, она оказалась вашей», - «К счастью для кого?», - «Для меня, конечно. Будь на вашем месте другой человек, я бы рисковал оказаться в тюрьме».
- А представь, вор взял большой куш, огромную добычу, золото-бриллианты, спрятал и забыл куда.
- То есть он ограбил банк, утащил мешок с деньгами, - подключился Леонтий, - А где спрятал, не помнит. И об этом на приёме он рассказал врачу. Говорит: «Была погоня, надо было заметать следы. Я забежал в новый дом, скинул мешок в одну из ещё непроданных квартир, а в какую именно, забыл». Врач, честный человек, смотрит на номер своей квартиры - «шестьдесят девять» - и понимает, что деньги находятся в ещё незаселённой «девяносто шестой». Где днём идёт ремонт, а ночью в ней никого. Доктор опаивает вора, укладывает его в кровать, берёт его отмычки и лезет в девяносто шестую. Там полицейская засада. Врача хватают и сажают в тюрьму. А вор остаётся жить в его квартире. Жена врача сказала вору, что он её муж, и тот ей поверил. Доктор-то с ней в последнее время не спал, а ей хотелось. А этот несчастный исполнял супружеский долг как солдат, вырвавшийся в увольнение на короткое время, и всё у него по мужской части работало хорошо. И что интересно. Она всю ночь могла от него требовать исполнения супружеского долга, так как он забывал о том, что только что «расплатился». Сделал дело и тотчас забыл об этом. То есть жена пользовалась его слабоумием для удовлетворения своих физиологических потребностей. Что называется, «отрывалась». Решила, что именно такой муж ей и подойдет. Мы с тобой практически целый рассказ сочинили.
- Ты его сам сочинил.
- А главное, все, кроме оступившегося врача, счастливы. Полиция схватила вора, ограбившего банк. Вор, которого выгнали из дома, обрёл крышу над головой и кусок мяса на ужин. И жена врача удовлетворилась, после долгих лет мучительного ожидания. А почему схватили-то? В мешке с деньгами был спрятан маячок. Сыщики очень скоро нашли деньги, но надо было и грабителя взять. Сидели в засаде - ждали, когда вор вернётся за добычей. Там, в «девяносто шестой» квартире, вместе с полицией сидели в засаде и телевизионщики с канала «Столичный криминал». И сразу при поимке включили свет, камеры. Снимали, фотографировали, как на человека с отмычками надевали наручники. А врач взял ещё и маску вора, чтобы в своём доме его никто не узнал. Переоделся в одежду гостя, приподнял воротник. Следователь на пресс-конференции скажет: «Почему мы так долго не могли поймать злоумышленника? Потому что он маскировался под порядочного, всеми уважаемого человека». Кстати, тот, кого поймали, вполне может быть не врачом, а дознавателем. Следователь это тот, кто расследует преступление. А кто такой дознаватель? Чем дознаватель от следователя отличается? Надо было у Куцерды спросить. Дознаватель в переводе – «добраться до знаний». Знаешь, мне кажется, такой человек раньше попросту назывался палачом. Возможно, дознаватель при пытках отшиб вору память. А тот, забравшись к нему в квартиру, видит, - знакомый, но не может вспомнить, кто это и всё ему рассказывает. Можно сделать по-другому. Дознаватель работает ещё и психотерапевтом в районной поликлинике. То есть, имея диплом юриста, втайне от полицейского начальства ещё и подрабатывает врачом. Вор к нему приходит, жалуется: «У меня проблемы с памятью». А тот сам же ему память и отбил, используя при пытках всякие наркотические вещества. Дознаватель же может быть психиатром, два дня на одной работе трудится, два дня на другой.
- Всё возможно. Выучился на психолога, устроился дознавателем. Денег не платят. А с учётом того, что завёл знакомства, работая в полиции, устроили по совместительству в поликлинику психотерапевтом.
- Да-да. Сидит он в кабинете и плачет: «На двух работах тружусь, но денег на жизнь не хватает. Мне бы банк грабануть». Кстати, у американцев полно фильмов, где полицейские грабят банки. Дознаватель получает экстаз и удовлетворение во время дознания, жена ему малоинтересна. А женился он на ней в своё время из-за карьеры, была дочка профессора или из-за прописки. Или же, допустим, его поймали на преступлении, но в тюрьму не посадили, начальник прикрыл, женив его на своей распутной дочери.
- Первый вариант лучше. А то бедный вор-склеротик окажется в постели с какой-то шалавой, вместо несчастной женщины. Где тут подвиг? И ты мне объясни, что ты всё про воров стараешься сочинять?
- Так теперь иначе нельзя. Раньше главным героем в литературном и кинематографическом творчестве был молодой коммунист, сейчас старый «вор в законе». Он надёжа и опора населения, растерявшегося в наше смутное время.
- Да -а, - только и смог сказать Олег и попросился спать.

2

До того Лодырев увлёкся темой вора-склеротика, что стал звонить Овсянниковым среди ночи.
- Олег, будешь смеяться, - говорил он в трубку, - В девяностые я работал в охране автобусного парка и со мной бок о бок трудился профессиональный вор, который в молодости специализировался на вскрытии сейфов. Он своё отсидел, зажил мирной жизнью, завёл козу. К чему его вспомнил? Начальство охраны мало того, что знало, что в штате охраны бывший вор, так они его ещё как-то попросили вспомнить молодость и открыть сейф с бумагами. Начальник охраны ключи от сейфа куда-то задевал, а бумаги срочно понадобились. Сейф громоздкий, металлический, но простой, не банковский, без затей. И хозяин козы этот сейф запросто и с удовольствием открыл. И сразу заблестели у него глаза, помолодел. Лет двадцать этим не занимался, а руки-то помнят, - такое было настроение. Всё равно, как старик женился на молодой и после двадцати лет простоя у него получилось. Руководство охраны поблагодарило бывшего вора за то, что он их выручил. А потом стало поглядывать на него с опаской. Как только он сорвался и выпил на смене, его сразу же уволили. Другим прощали длительные запои, «зашивали-кодировали», а его держать не стали. Видишь, какие замечательные люди со мной в охране работали.
- Леонтий, дай поспать, завтра поговорим.
Не прошло и минуты, снова звонок. Овсянников поднял трубку и сказал:
- У тебя совесть есть? Ты не только меня, но и жену будишь. Ну, чего тебе ещё? Чего молчишь?
- Простите за поздний звонок, - после долгого молчания, ответил ему незнакомый молодой голос, - Вас беспокоит ваш сын Зденек.
- Да-а, - растерялся Олег, - Зденек? Очень приятно. А ты как, где?
- Не беспокойтесь. Я приехал в Москву, остановился у приятеля, буду поступать в институт, - в трубке повисла пауза. - Увидимся ли когда? У меня день рождения через два дня, я хотел бы вас пригласить в кафе. Удобно ли это?
У Овсянникова защемило сердце.
- Зденек, продиктуй свой телефон, я завтра позвоню, и мы договоримся о месте и времени встречи, - сказал он.
Олег записал номер и положил трубку. И тут же к нему с расспросами пристала жена.
- Что за новость? Какой ещё Зденек?
- У меня есть сын. Взрослый. Я совсем забыл о нём. Из моего дальнейшего рассказа поймёшь, почему. Служил я срочную службу во внутренних войсках. И на втором году службы, ближе к дембелю, ходили мы целой ватагой к девушкам в общежитие. Колька Шлак, сослуживец, учил меня, говорил: «Представляться нужно чужим именем, каким-нибудь Зденеком Засодимским. А то ещё будут неприятности». Короче, всех девушек приличных ребята разобрали, а мне досталась самая страшная. У неё подбородка совсем не было, как у нерпы. Делать нечего. Я всё не решался до неё дотронуться, а она мне с упрёком в голосе эдак говорит: «Ты же Зденек, а не бзденек, - залезай».
- На неё? - морщась, как от съеденного лимона, поинтересовалась Лена.
- Нет. Сначала, под одеяло, - виноватым голосом, стал оправдываться Олег, - Ну, а затем, разумеется...
- Не стошнило?
- Ты права. Сначала было гадко. А потом темнота её уродство скрыла, а во-вторых, в постели я представлял себе другую, Светку Жёсан, одноклассницу, в которую был влюблён. Ты не сбрасывай со счетов, что всё это было давным-давно, при «царе Горохе». Молодость, дефицит женского внимания. Лена, ты должна меня понять.
- Рассказывай дальше, Зденек. Что было после?
- Сослуживцы, что призвались позже меня, сообщили, что она родила мальчика и записала его в ЗАГСе Зденеком, так же, как и отца. Вот поэтому у моего сына такое имя. А адрес мой ей те же сослуживцы дали, они же продолжали в женское общежитие ходить. Всё это время она мне не писала. Ни слуху, ни духу, а тут - сын приехал. Видимо, в адресном бюро дали мой телефон, он и позвонил. Вот и весь секрет.
- Имя странное, не говоря уже про обстоятельства, при которых оно ему досталось. Фактически вымышленное.
- Так и есть, вымышленное. Меня же не Зденеком зовут.
- Теперь я ничему не удивлюсь. Может, ты и Зденек. Или это не твой сын, а настоящего Зденека, а ты беспутного отца зачем-то покрываешь.
- Послушай, заяц. С его матерью ни до, ни после меня никто не спал. Говорю же, страшная была, как смерть. А после родов стала ещё страшней.
- Откуда ты всё это знаешь?
- Да всё те же сослуживцы писали.
- Какие чуткие и внимательные люди, твои сослуживцы.
- Грехи молодости, ты обязана меня простить. Видишь, нет у меня от тебя тайн, я пред тобой прозрачный, как пред Господом Богом.
Жена заплакала и, вытирая слёзы, стала причитать:
- Я слышала, что у каждого человека имеются «скелеты в шкафу», но что они у тебя такие...
- Не убивайся ты так, - пробовал Олег успокоить жену.
- Да как же мне не убиваться, когда самый близкий и дорогой мне человек открывается с совершенно неожиданной стороны. Оказывается, я всё это время жила не с шеф-поваром, примерным семьянином, а с каким-то оборотнем, сексуально распущенным человеком, бегавшим в общежитие к публичным женщинам. Со Зденеком Засодимским! Какая всё это гадость.
- Ты тоже от меня что-то скрываешь, - робко защищался Овсянников, - Я же не ковыряюсь в твоём прошлом. Объясни, почему ты до тридцати пяти лет оставалась девственницей? При свободе нынешних нравов и твоей ослепительной красоте? И только не говори, что ты из религиозной семьи, я хорошо знаю и твою мать, и твоего отца.
- Секрета нет. У меня было родимое пятно. Красная клякса во всю левую щёку. Все ухажеры от меня шарахались, как от прокажённой. В тридцать пять лет появилась возможность это пятно убрать в Институте красоты. И я сразу же вышла за тебя замуж.
Лена пристально посмотрела на мужа и снова безутешно заплакала.

3

Овсянников не спал остаток ночи. На работе был рассеянным, путал соль с сахарным песком и несколько раз чуть не испортил блюдо. После работы домой ноги не несли, зашёл к Куцерде.
Молодая жена Семёна Семёновича, Наталья Харина, открыла дверь и сразу же убежала на кухню. Олег направился было в комнату, но остановился в коридоре. Хозяин квартиры, как парализованный, лежал на диване, «стеклянными» глазами уставившись в телевизор. В этом состоянии, знакомом Овсянникову, Куцерда никого не желал видеть. «Видимо, с Наташкой поругался», - решил Олег.
Харина на кухне разделывала селёдку. Овсянников сел на табурет у плиты и спросил:
- Почему людям так трудно  понять друг друга?
Вместо ответа Наталья попросила подтянуть ей спадавшие тренировочные штаны, а заодно и трусы.
- Почему они с тебя сваливаются?
- Похудела, да и резинки слабые.
При этом она смеялась тихим колокольчиком. И Овсянникову ничего не осталось, как подтянуть ей сначала трусы, а затем и штаны. Никакого эротического чувства по отношению к соседке он не испытывал.
- Снимал с женщин трусы. Но надевать, подтягивать, не приходилось, - сделав дело, сказал он.
- В жизни всё надо попробовать, - равнодушно парировала Харина.
Отведав чай с блинами и селёдкой, Олег снова заглянул в комнату. Куцерда продолжал лежать на диване, уставившись в телевизор. А его супруга, принявшая душ за то время, пока Овсянников полдничал, не смущаясь присутствием гостя, разгуливала по комнате в прозрачных трусиках и таком же прозрачном бюстгальтере. Достала из шкафа и надела на себя чулки на резинках. Накрасила губы, явно собираясь к любовнику.
«Как только люди ни живут», - мелькнуло в голове у Олега, и он вспомнил, как был свидетелем такой картины.
Семён Семёнович, похожий на бухгалтера, сидел в очках за письменным столом, и в общую тетрадь аккуратно записывал очередные измены жены. А Наталья с равнодушием, словно речь шла о крупе и сахаре, подправляя пилочкой ноготки, называла ему фамилии партнёров по амурным делам.
- С Гудовичем? - уточнял Куцерда.
- Чуть-чуть. У него же с напёрсток и практически не работает.
- Но было?
- Было.
- Когда?
- В понедельник.
- Денег дал?
- Какие там деньги - сто рублей. Мужики - они ведь жадные.
Семён Семёнович подумал, мысленно согласился и продолжил:
- Дальше.
- Братья Блудовы.
- Опять! - вознегодовал супруг.
- Ты же сказал, без комментариев, только фамилии.
- Я запрещаю тебе с ними встречаться. К тому же денег они не дают. Сколько они с тебя выцыганили?
- Господи, «выцыганили», скажешь тоже. Бутылку водки купила одну на двоих.
- Мне никогда даже чекушки не поставишь, а этим - целую бутылку.
- Зачем тебе водка? У тебя после неё голова болит.
- Дальше.
- Сашка Когтев. Схватил, гад, прямо в подъезде, денег не дал.
- Дальше.
- Шишаков Денис, электромеханик. На крыше лифта катал, а потом в машинном помещении я его отблагодарила.
- Где и кого ты только не благодарила. Ну, ладно. Денег дал?
- Коробку лампочек на шестьдесят ватт у него взяла. В коробке сто штук, теперь надолго хватит. Но я ему за это пообещала ещё две встречи.
- Вот это молодец. Я про лампочки. Всё с чужими людьми возишься, а про мужа законного забыла.
- Я тебе не кукла резиновая, - вспылила Наталья, - дай отдохнуть от домогательств, тогда и до тебя очередь дойдёт.
- Кому сказать, - обращаясь к Овсянникову, жаловался Куцерда. - К родной жене за супружеским долгом вынужден занимать очередь. А ведь брал за себя девственницу.
Жили супруги мирно, но время от времени случались скандалы. Дело в том, что Харина, несмотря на то, что предохранялась, время от времени умудрялась забеременеть. А что было самое обидное для Семёна Семёновича, сообщала об этом ему. Тут его терпение лопалось. Он пускал в ход кулаки и кричал: «Главное, рассказывает об этом, как о чём-то для меня приятном! Язык так же несдержан, как и п...да». Наталья оправдывалась: «Да разве я виновата? На меня мужик только посмотрит, я уже беременна».
Овсянников пришёл к Куцерде за поддержкой, но скоро понял, что в этом доме он её не найдёт.
«Да. В каждой избушке свои погремушки», - прощаясь с закрывавшей за ним дверь Натальей, думал он.
От Семёна Семёновича Олег направился к Лодыреву. Входя, сказал:
- Помнишь, я открыл тебе банковскую карту? Сегодня перевёл на неё пять тысяч рублей. Теперь с голода не умрёшь. Можешь картой расплачиваться в «Перекрёстке» и «Пятёрочке».
- Спасибо, - Леонтий картинно поклонился. - Признаюсь, хотел у тебя сегодня пятьсот рублей просить, но получил в десять раз больше. Да не оскудеет рука дающего.
Прошли на кухню. Оказывается, литератор до прихода приятеля пил пиво.
- Для того тебе деньги даю, чтобы ты пьянствовал? - отругал товарища Олег.
- Да, как-то всё..., - Лодырев повертел рукой в воздухе, что должно было означать «плохо мне». Затем забрался в холодильник и нехотя передал приятелю коробку с куриными яйцами. Дело в том, что у Леонтия на кухне, под раковиной, взаперти, жила курица, несшая в день по яйцу. Бабка литератора, перед смертью переезжая из деревни в город, всех кур зарезала, а эту пожалела, отдала внуку.
- Я тебе вчера докладывал, как на свидание ходил? - рассеянно поинтересовался Лодырев.
- Не успел.
- Хотел по горячим следам, да ты сам развязал язык. А потом увлеклись сочинением книги и я об этом забыл. Сейчас отрапортую.
- Девушку прислали из той фирмы, о которой ты мне говорил?
- Да. Они себя называют «Академия неслучайных знакомств». Прислали фотографию женщины. Зовут Виолой Авоськиной.
- Опять какую-нибудь моральную калеку?
- Да, калеку моральную. Ну, а кто ещё будет пользоваться такими услугами. Я моральный калека, она моральная калека. Но я осознаю свою ущербность в этом вопросе, а она не осознаёт.
Леонтий достал и показал фотографию, с которой смотрела довольно миловидная женщина средних лет, с волосами, забранными в пучок, одетая в закрытое платье.
- По первому впечатлению, эта Виола из какого-то старинного города. Приехала в столицу...
- Захватывать?
- Ну, да. Сшила платье, в нём сфотографировалась.
- Нет, на встречу пришла модно одетой. Она, по-моему, москвичка. Преподаёт в институте культуры.
- Что она там преподаёт?
- Менеджмент, если я правильно её понял и без ошибок произнёс это слово.
- А что это?
- Управление культурой.
- Управление культурой? Там ещё и управленцев готовят. Ну, а чем она тебе не показалась? Секту посещает, и это жирный минус, перечеркнувший все её достоинства, даже привлекательность?
- Слишком скромная.
- И умная?
- Относительно.
- Женщине это можно даже в плюс поставить.
- Посмотрим.
Олег рассказал Леонтию о внезапно объявившемся сыне, о ссоре с женой.
- Дело в том, что я ещё ни разу с Леной не ругался, это первая наша ссора. От того, как она разрешится, зависит будущее нашей семьи, - склонив голову, как на исповеди, проникновенным голосом сказал Овсянников.
- Не переживай, - успокоил его Лодырев, - Ленка умная и ей не семнадцать лет. Всё будет хорошо.
После этих слов Олег приободрился, взял коробку с куриными яйцами и пошёл домой.

4

Всё произошло именно так, как и предполагал Леонтий. Лена попросила у Олега прощения за ночную истерику и сама предложила отпраздновать день рождения Зденека у них на квартире.
Овсянников, созвонившись с сыном, передал ему предложение супруги, продиктовал  адрес и они условились о времени.
Дело было за малым, - организовать стол и массовку, то есть созвать гостей. Стол Олег накрыл царский, а гости были традиционные. Он с Леной, Куцерда с Хариной и Леонтий должен был прийти с Виолой. Зденек отмечать свой день рождения явился один.
Это был высокий, худощавый юноша с плоской грудью, длинными конечностями и лицом старичка. Волосы короткие, светлые, жидкие, брови и ресницы белёсые, глазки маленькие, бесцветные, прищуренные. Нос кнопочка, подбородка почти нет, узкие губы, сложены в саркастическую улыбку.
Одет он был в чужой старомодный серый костюм и застиранную до неприличия белую рубашку. Обут в изношенные ботинки коричневого цвета.
Первое впечатление от Зденека разнилось у супругов Овсянниковых.
- Твой сын похож на уголовника, только что освободившегося зека, - шепнула мужу Лена, усаживаясь за стол.
- Ну, что ты. Не на лицо смотри, а в душу, - пристыдил её Олег. - Какая-то неоскудевающая радость исходит от Зденека. Словно жизненной энергии в нём на сто человек. Он радуется всему. Стулу, на котором сидит, людям, окружающим его. Будь к нему снисходительна.
- Ты думаешь, он дурачок?
- Наоборот. Человек, нашедший себя, своё место во времени и пространстве и ощущающий таким образом гармонию всего и вся.
Застолье началось с поздравлений именинника, а продолжилось лекцией Куцерды. Семён Семёнович рассказал о том, что Вселенная погибнет от перенаселения. Приводил факты и цифры. Закончил фразой:
- К шести тысячам сто семидесятому году мы заполним Вселенную народом от края и до края. Каждая звезда в каждой галактике будет иметь по десять планет, населенных с такой плотностью, какая сейчас наблюдается в Московском метро в час пик. К восьми тысячам семисотому году возможности Вселенной иссякнут и надежд больше не останется, человечество погибнет.
- Всё это глупость несусветная, - спокойно прокомментировал услышанное Лодырев, - Человечество болеет, дряхлеет, воюет. И только приходится удивляться, как мы ещё не уничтожили сами себя. Такое впечатление, что у сильных мира сего нет других задач, как только погубить человечество вместе с планетой, на которой живём. А ты - перенаселение, захват Вселенной. Откуда у тебя все эти цифры?
- Это Айзек Азимов подсчитал и в своей книге описал.
- Вот-вот, и над ним посмеёшься. Ещё ни один прогноз не сбылся.
- Никакого перенаселения не будет, - успокоила всех Виола, - над этим давно уже работают «лучшие» умы человечества.
- Над чем работают? - не понял Леонтий.
- Над сокращением населения.
- И как решат? Под видом вируса потравят миллионы?
- Кого-то действительно ждут вакцины. Кого-то превратят в бесплодных. Устроят войны, голод. Не будет никакого перенаселения. И полётов к далёким планетам не будет.
- А сами-то инженеры сокращения человеческой массы размножатся?
- А как же. Кто-то должен же будет жить на освободившемся пространстве.
- Избранная раса?
- Избранные. Я про расы ничего не говорила.
- Давайте будем ближе к нашему празднику, - вернул Олег гостей в конструктивное русло, - а на отвлечённые темы поговорим в следующий раз.
- А я с ней согласен, - поддержал Авоськину Куцерда, - Виола... Как вас по батюшке?
- Зовите Виолой.
- Ну, хорошо. Я что хочу сказать. Всё к этому идёт. Взять хотя бы правоохранительную сферу, которая мне близка. Первого марта одиннадцатого года сотрудников правопорядка обозвали полицаями. Я тогда уже подумал, что что-то не так в государстве, которого по сути-то давно уже и нет. Сорок процентов сотрудников сразу уволилось после этого.
- Может, их «вычистили»? - поддел его Леонтий, - Уволили за то, что у пьяных по карманам слишком усердно шарили?
- Нет, сами ушли. Уволились не только старые кадры, такие как я. Но и молодые сотрудники, лейтенанты и капитаны. В своих заявлениях они писали: «не желаю служить полицаем».
Заражаясь обличительной риторикой, наперебой с Куцердой принялись говорить и Лодырев с Авоськиной.  Леонтий ругал культурную политику страны, а Виола школьную реформу. Один Овсянников молчал. У него в семье и на работе всё было хорошо. А теперь вот и взрослый сын нашёлся.
- Ну, что вы все разом принялись бесов кормить? - капризно крикнула захмелевшая Наташка и в её руках оказалась гитара. Харина взяла  несколько аккордов и запела.
«Мне хочется друга и друга такого
Чтоб сердце пылало при мысли о нём,
Чтоб встречи случайные огнём обжигали
Чудесным и нежным, стыдливым огнём...».
После песни хорошенько выпили, закусили и сделали перерыв. Мужчины перебазировались на кухню и, открыв окно настежь, дружно закурили.
Из комнаты доносился громкий голос опьяневшей Хариной.
- Я что, от хорошей жизни по рукам пошла? Майор, когда мы только встретились, был полон сил, молод душой. Всё по блошиным рынкам, по барахолкам мотался. Скупал антиквариат, всё это перепродавал, на жизнь хватало. А потом у него «завод» кончился. Лежит на диване, уставившись в телевизор и месяцами со мной не разговаривает. Не знаешь, жив он или мёртв. А хлеб покупать на что-то надо. Вот я и взялась, как могла зарабатывать. От хорошей жизни я что ли, стала бл...ю. А Денис Шишаков при всех меня обозвал проституткой, позорил. За что? Разве я это заслужила?
Лена принялась учить Наташку, как разговаривать с обидчиками.
- У каждого человека есть право доброго имени, - учила Овсянникова. - Можешь на этого Шишакова в суд подать. Скажешь: «Я с тобой спала?». А ты, к слову, с ним спала?
- Спала, - подтвердила Наташка. 
- Ну, вот, скажешь: «Если я с тобой спала, то это ещё не значит, что можно меня называть проституткой. Проститутка деньги за это получает, а я с тебя денег за это не брала». Ты же не брала с него денег?
- Нет, только ящик с лампочками.
- Ну, вот, так что смело можешь подавать на него в суд.
Харина сменила тему, принялась жаловаться на мужа.
- Семён, конечно, человек с познаниями, с жизненным опытом, но не имеющий понятия, как пить так, чтобы не напиваться до свинского состояния. А напившись, этот милый человек становится буен, затевает ссору на ровном месте, устраивает драку. Находиться с ним в обществе - настоящая беда. Уж сколько я из-за него вытерпела, со сколькими друзьями и подругами пришлось распрощаться. А сколько раз он на аборты меня посылал. Я и сейчас беременна, не знаю, что делать.
- Рожать, - посоветовала Виола, - частые аборты ведут к бесплодию. И всё это может кончиться тем, что когда захочешь иметь детей, уже не сможешь.
Наталья, на какой-то миг протрезвев, задумалась и сказала:
- Живя со стариком, я детей иметь не желаю. А вообще я детей хочу. Очень хочу. Мне майор не разрешает. Но я эту проблему решу.
- А я своего мужа уважаю и изменять ему считаю делом постыдным, - ни с того ни с сего заявила Лена.
- И я уважаю, но изменяю и не стыжусь этого, - отстаивала свою точку зрения Харина.
«Совсем девчонки пьяные», - мелькнуло в голове у Овсянникова, слышавшего их разговор. Жалобы жены не ускользнули и от ушей Куцерды.
Семён Семёнович, подобно супруге, тоже «поплыл» и принялся жаловаться.
- Веришь ли, друг. Семейная жизнь приводит меня к неврозам. Чувствую себя потерянным.
- Я давно собирался поговорить с тобой об этом, - начал Олег.
- О чём? - насторожился пенсионер.
- О том, что нельзя так жить, как ты живёшь с женой. Всё это не нормально.
- Постой, не горячись. Дело в том, что я не готов рубить с плеча, - принялся оправдываться Семён Семёнович, - Это же не маленькую ошибку признать. Ты предлагаешь считать просчётом всю мою жизнь с Хариной? Это не так. Или ты хочешь разрушить мою самооценку? Хочешь, чтобы я признал себя неудачником? Этого не будет. Я предпочту оставаться несчастным.
- Да ничего я не хочу, - рассердился Овсянников, - Живи, как знаешь. Я уже жалею, что завёл этот разговор.
- Не кипятись. Ты же не знаешь, как я с Наташкой познакомился. Она торговала крадеными лезвиями «Жилет» у станции метро. Мои орлы её «свинтили» и привели в отделение.  Я принялся её стыдить. Она в слёзы, говорит: «Что вы кровь из меня пьёте». Действительно, приезжая, деваться ей некуда. Поставили девчонку к ящику, велели лезвия продавать, чем она виновата. Привёл её к себе, сказал, чтобы жила у меня и ничего не боялась. Через неделю она обвыклась. Это сейчас она бой-баба, смелая, красивая. А тогда не на что было смотреть, я называл её «червячком». Была маленькая, худенькая. Одни глаза у неё были и бесконечная преданность мне. Наташка обожала меня и трезвого, и пьяного, любила и в горе, и в радости. Любовалась даже моими вещами. Я как-то застал её сидящей в коридоре с моим ботинком в руках. Она им восхищалась. Короче, она меня боготворила. А для меня была действительно маленьким, незаметным, любимым червячком. И я не заметил, как этот червячок постепенно переродился в прекрасную бабочку-махаона. Стала женщиной-богиней, при свете которой тускнеют самые яркие красавицы. Она всех затмевает. Вот какой случился с ней метаморфоз.
Тем временем Зденек, тоже изрядно захмелевший, хвастался Леонтию своими победами над женщинами.
- Я посмотрел на часы, получается, я её сорок минут «оттопыривал», а затем соскочил с неё, побежал в ванную и под холодный душ встал. Снял напряжение. Так как семя терять - здоровью вредить.
- Это в первую встречу ты так себя повёл? - спросил подошедший к ним Олег.
- Нет. В первую встречу «кинул ей палку», - она и успокоилась, на бочок повернулась. Привыкла, что у женатиков второго раза не бывает. А я её развернул и показал всё, на что способен. Четыре раза за ночь, а она аж шестнадцать.
- Что «шестнадцать»? - не понял Куцерда, так же подтянувшийся к компании.
- Шестнадцать раз кончила, - громче обычного объявил Зденек.
- Сынок, тише. Ты с такой гордостью об этом говоришь… Но ведь женщинам не только это от нас надо. Совершенно другое они ставят во главу отношений, - стал поучать Овсянников, - Если ты этого не поймёшь, то твоя подруга очень скоро потеряет к тебе интерес.
- А что им надо? Деньги?
- Деньгами тоже всё не купишь. Давай, становись поскорее личностью. Только с такими женщинам интересно. Оперяйся, оформляйся, читай книги, думай, задавай себе и другим неудобные вопросы, ищи смысл жизни. Такой вот тебе мой отцовский совет. Станешь интересным, эрудированным, и беспокоиться насчёт женщин не придётся. Сами к тебе косяком пойдут.
- Твоя жена - блондинка, длинноволосая. Волосы ниже попы. Я выпил коньячку и у меня на неё «встал», - ни с того ни с сего признался Зденек, -  Думаю: «Господи, я хочу жену отца». Надо выйти из-за стола и уйти, куда глаза глядят, забиться в тёмный угол.
- Ты молод, влюбчив. Эта физиологическая реакция в твоём возрасте вполне объяснима. Нет в этом влечении ничего преступного и постыдного, - постарался успокоить отец сына и неожиданно для себя принялся рассказывать про свою вторую жену, врача по профессии.
- Есть такая фраза, - говорил Олег, - «Совместное распитие спиртного с успехом заменяет предварительные ласки». Так вот алкоголь у нас с ней заменял не только предварительные ласки, но и сам секс. Вместе пили, ругались, дрались. Помню, боремся мы с Нинкой, катаемся по полу, а мать, она тогда ещё жива была, глядя на нас, говорит: «Вот это любовь». На самом деле жена-алкоголичка - это беда. Когда я с ней развёлся, вздохнул полной грудью.
Овсянников решил дать сыну денег, отлучился на какое-то время. Вернувшись, застал Куцерду за поучениями. Пенсионер считал своим долгом поделиться с молодым человеком житейской мудростью.
- Когда заходишь в уборную, прежде всего, спусти воду, - учил Зденека Семён Семёнович. - Всегда так делай. Проверяй, работает ли слив. Если не послушаешься меня, можешь попасть в щекотливую ситуацию. Навалишь кучу, а в сливном бачке воды не окажется. Не морщись. Когда приходишь в гости к одиноким бабам, сплошь и рядом такое случается. Скажут: «Забыли предупредить, что сливной бачок не работает». Не смейся, в квартирах у одиноких женщин всегда так. Я-то на собственном опыте всему этому учился, не повторяй моих ошибок.
Вернулись за стол, выпили. Зденек, осмелев и освоившись, принялся рассказывать небылицы.
- Я выучился у мастера двум-трём секретным приёмам и надел маску, так что тренер меня не узнал, - повествовал молодой человек. - И я его в присутствии Аньки Зверевой перефехтовал. К тому же у меня и рапира была длинней.
- Так и должно быть, - смеялась пьяная Наташка, поощряя лгунишку бесстыжими комментариями. - У молодого рапира и должна быть длиннее и толще, чем у старика.
- Обидел меня тренер перед любимой, а я подучился и его наказал. Рапирой рассёк на нём одежды, а у него там, на груди, татуировка - Ленин со Сталиным. Он же позиционировал себя демократом и либералом. Ругал, где ни попадя, вождей революции. Я его разоблачил и в прямом, и в переносном смысле. А тренера моя тётка любила. Пригласила к себе на день рождения. Пирогов напекла, гостей созвала, таких же подхалимов, как этот тренер. А меня она ненавидела за то, что я ей всегда правду в глаза говорил, не лицемерил. Так вот, наготовила она пирожков с повидлом, устала и отдохнуть прилегла. А я всю начинку из пирожков съел, а туда наклал... Сами догадываетесь, чего. А тётка-то у меня в районе высокий пост занимала. Созвала она к себе своих прихлебателей-подчиненных и давай потчевать их своей стряпней с моей начинкой. Тренер и подчинённые, кривятся, но кушают. Да ещё и нахваливают. Эх, вы думаю, подхалимы какие. Говорю: «Тётушка, гости так бойко едят пирожки, что боюсь, тебе ни одного не оставят. На, возьми, сама съешь». Откусила тётка, да как её на скатерть вытошнит. Сообразила, кто во всём виноват и на меня с кулаками. Насилу я тогда от неё убежал.
- Так ведь запах, наверное, шёл? - вытирая от смеха слёзы, попробовала усомниться Лена в искренности рассказчика.
- А я разве не сказал? - тотчас нашёлся Зденек, - У тётки, во-первых, насморк был на две ноздри, то есть врождённый геморрой.
- Гайморит, - поправила Лена, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
- Ну да, гайморит. Чуйка у неё не работала с детских лет. А во-вторых, я подстраховался. В пирожки ваниль и корицу добавил, чтобы вонь отшибить. Так что пока не откусишь, не догадаешься, что там внутри.
- Сразу видно сына повара, - уже не скрываясь, хохотала Овсянникова.
- Так это он фильм «Скарамуш» вам пересказывает, - пытался Леонтий разоблачить рассказчика.
- Сам ты Скарамуш, - выкрикнул Зденек и вдруг накинулся на Лодырева с кулаками. 
Пришлось разнимать. 

5

Через неделю Овсянников вспомнил, что забыл извиниться перед Леонтием за безобразное поведение сына. Заглянул к Лодыреву вечерком и снова застал его за распитием бутылочки пива.
- Писатель, я лишу вас финансирования, - шутливым тоном пригрозил Олег, - Что не так на этот раз?
- Был вчера у Виолы. Открыла ящик с бельём, а там на видном месте лежат фаллоимитаторы. Она перехватила мой недоумённый взгляд и стала объяснять. «Это предметы медицинской профилактики женских заболеваний. Например, таких, как цистит. Это вот мамин дружок, а этот мой». Меня покоробило от такой откровенности. Несовременный я человек. После увиденного не смог я к ней прикоснуться. Хотя пришли именно за этим. За чаем узнал, что у неё любимый композитор Губайдулина, а любимый художник Малевич. Что ежедневно «для расслабухи», она по бутылочке шампанского принимает. Тут со своим алкоголизмом никак не развяжусь, ещё и её лечи. Меня называет чужими именами. Я у неё то Лео, то Леон. Отвыкли мы от русского, оскотинились.
- Я думаю, не в фаллоимитаторах дело, не в её взглядах на современное искусство. И даже, не в том, что она пьёт. Ты просто её не любишь.
- Я такими категориями, «любишь - не любишь», давно уже не мыслю.
- Вот и сейчас в разговоре со мной, продолжаешь обманывать себя. Любовь для тебя всё ещё остаётся главным во взаимоотношениях с женщинами. Поэтому ты такой разборчивый. Не унывай. С голоду благодаря мне, не помрёшь. А там путём проб и ошибок найдёшь свою даму сердца.
- А как ваши дела? - лениво поинтересовался Леонтий.
- Жена раскритиковала гардероб Зденека и взялась его одеть-обуть, показать Москву. Купила ему сапоги «казаки» и туфли «оксфорды». Две пары джинсов, - кожаные и хлопковые, две рубашки - синюю джинсовую и вишнёвую шёлковую, атласную. Две куртки, - джинсовую и «косуху» из кожи буйвола. Посетили Парк Культуры имени Горького, ВДНХ, зоопарк и цирк. Ленка жаловалась, говорит: «Очень уж Зденек прожорлив. Зашли в ресторан перекусить, съел и свою, и мою порцию, да ещё и попросил добавки». Говорит, в зоопарке Зденек минут сорок простоял у клетки с выдрой. Чего там рассматривать? Морж ему очень понравился, ожиревший белый тигр и конечно, медведь, вымогавший конфеты. А цирковое представление одно и то же, они аж три раза смотрели. Когда я с сыном ходил в бильярдную, он всё интересовался, чем Ленка занимается. Я ему рассказал, что шьёт дамские головные уборы, платья модельные, на дому. Но он всё допытывался: «А работает-то она кем?». Не понимает, что шить дамские шляпки, моделировать платья это большой, тяжёлый труд.
Вернувшись от Лодырева, Овсянников поужинал. Собрался идти спать, как  вдруг заглянул всклокоченный Куцерда и ошарашил новостью:
- Олег, ты знаешь, от меня ушла жена.
- Теперь знаю. 
- Я её не раз предупреждал, чтобы пользовалась резинкой, - стал кричать Семён Семёнович, - Обещала, клялась. А тут опять залетела. Терпение моё не безгранично. Бить её на этот раз не стал. Взял да и выгнал  к такой-то матери. Пусть катится теперь на все четыре стороны.
Не дожидаясь реакции Овсянникова, пенсионер развернулся и убежал. А через день, подвыпив, признался:
- Сбежала, подлая, с Шишаковым. Взяла с собой телевизор-плазму. Ключи от квартиры в почтовый ящик бросила. Ни тебе «спасибо» за то, что я всё это время для неё делал. Ни телефона, ни адреса не оставила. Так вот отблагодарила.
Олег привык к тому, что у соседей постоянно случаются неприятности и относился к этому спокойно. Но он не мог предположить, что скоро и в его дверь постучатся беда.
Началось всё с того, что Зденек принялся дарить Лене роскошные букеты цветов. Что не вызывало со стороны Овсянникова беспокойства. Про себя он поругивал сына: «Тоже мне кавалер. Сорит моими деньгами». Но вот, случайно, он подслушал телефонный разговор жены с тёщей. Из которого узнал, что Зденек изнасиловал его супругу.
От услышанного у Олега потемнело в глазах. На лице выступили крупные капли пота. Он не знал, как быть. Говорить ли об этом с женой или лучше промолчать. Выпив один за другим три стакана холодной воды, он пришёл в себя и позвал Лену на серьёзный разговор. Она подтвердила, что всё это правда. В подробностях рассказала, как всё было. Показала разорванное бельё, ссадины и синяки. Призналась, что сразу не сказала ему об этом по той причине, что он в объявившемся «отпрыске» души не чает. Испугалась, что он неправильно всё поймёт, да и мало ли какие из этого сделает выводы. Вдруг решит, что она сама во всём виновата.
Олег, как мог, успокоил жену, попросил у неё прощения и поклялся, что ноги его сына в их доме больше не будет.
На следующий день Зденек заявился в гости, как ни в чём ни бывало. Весёлый, счастливый. Начал с того, что с порога принялся просить денег. Как будто ему были обязаны. «Может, действительно, идиот?», - мелькнуло в голове у Овсянникова.
- Зденек, ты зачем себя так ведёшь? - спросил он у сына, сдерживая гнев.
- Как?
- Лена мне всё рассказала.
- Ах, ты об этом. Так ты сам мне выдал карт-бланш, сказал, что это нормально.
- Насиловать нормально?
- Добиваться женщины, которая тебе нравится.
- Да. Но не силою же брать и не законную же супругу отца. К тому же она говорила тебе, что ты ей не нравишься.
Хотел сказать «омерзителен», но сдержался.
- Бабам верить нельзя.
- Оставь этот тон. Ты хоть понимаешь, что совершил уголовное преступление и тебя можно в тюрьму посадить? В общем так, денег больше не получишь и забудь дорогу в мой дом.
- Да пошли вы! - выкрикнул Зденек,  развернулся и ушёл.
Через два месяца, среди ночи позвонили из близлежащего полицейского отделения и сообщили, что у них находится его сын. Сказали: «Пьян, неодекватен, пугает связями и грозится всех посадить. Ссылается на Вас». Просили подъехать. Овсянников разбудил Семёна Семёновича и они вместе отправились в участок.
Привезли Зденека домой, одежда на нём была прежняя, серый костюм с чужого плеча и коричневые ботинки с разбитыми мысами.
Заметив, что отец с вопросом смотрит на испорченную обувь, сын объяснил, что бил ботинками по стене, из-за чего обувь и приняла безобразный вид.
- Зачем бил?
- От отчаяния. Ничего у меня здесь, в Москве не получилось.
- А где новая одежда?
- Модный прикид я продал за треть цены приятелю, у которого жил. Ты ж мне денег не дал. Подскажи, отец, что мне делать?
- В институт поступать. Ты забыл, зачем в Москву приехал?
- Теперь уже только на следующий год.
- Вот и езжай домой, готовься. Я куплю тебе билет, дам в дорогу поесть-попить и посажу на поезд.
Когда вагон, в котором сидел Зденек, тронулся с места, сын высунулся в окно и закричал:
- Папа, хорошо, что ты у меня есть.
«Точно, идиот», - стирая скупую мужскую слезу, подумал Олег.

6

Прошла ещё неделя. С утра пораньше заявился к Овсянниковым Лодырев и сообщил Олегу, что ночью не спал, много думал и решил всё же жениться на Виоле. Просил, чтобы сосед забрал курицу к себе, так как Авоськина собиралась жить в его квартире, а у неё аллергия на птичье перо.
Не успел уйти Леонтий, прибежал счастливый Семён Семёнович и сообщил:
- Звонила Харина, разругалась с Шишаковым, и он выгнал её прямо среди ночи из дома. Я поклялся Наташке, что приму её с чужим ребёнком и никогда за это не попрекну. Возвращается, я помчался её встречать.
Олег закрыл за Куцердой дверь и сказал жене:
- Ну, а нам с тобой и вдвоём неплохо. Правда, заяц? Дети - это клей для непрочных семей. Мы и без этого клея проживём в любви и согласии двести лет.
Он сделал попытку обнять жену, но она уклонилась и крикнула:
- Отстань!
- Что с тобой? - Олег поднял брови, пытаясь понять, в чём дело. - Лена, что за тон?
- Не кричи на меня, нельзя на меня кричать. Я уже согласна на всё.
- На что, на всё? - продолжал находиться в недоумении Овсянников.
- На развод. На то, что ты меня побьёшь. На всё, что угодно, только не кричи. У меня от твоего голоса голова болит. Ты всё грезил о ребёнке. Теперь сын у тебя есть, а я не нужна, - в исступлении вопила Лена, и слёзы градом катились у неё из глаз.
- Да что произошло? Что такое ты говоришь? Ты мой самый дорогой, самый близкий и любимый человек. Даже без детей мы с тобой проживём долгую, замечательную, счастливую жизнь. Прав был Куцерда, я с ним полностью теперь согласен. От детей одни неприятности. К чёрту детей.
Лена заплакала ещё сильней.
- Ну, что опять?
- Я беременна.
- Беременна? - переспросил ошарашенный известием Олег, поднимая трубку не вовремя зазвонившего телефона.
- Беспокоит врач Членов, - сказала трубка, -  Как у вас дела? Я хочу предложить вашей жене пройти курс реабилитации.
- У нас всё хорошо, - не своим, «деревянным». голосом произнёс Овсянников, -  Лена уже реабилитировалась.
- В каком смысле?
- Она беременна.
- Поздравляю, - сказал доктор и положил трубку.
Овсянников повернулся к жене и спросил:
- Кому ж теперь отдать курицу? 

21.07.2024 год.


Соседка

Белла - импозантная женщина со строгим аристократическим вкусом. Мы были  соседями по лестничной площадке, квартиры  рядом.
Помню, с каким осуждением смотрела Белла на тех девушек, которых я водил  в гости. С ее мужем, профессором медицины Яковом Ароновичем Зильберманом, мы были хорошими знакомыми, почти что друзьями. С известной оговоркой, конечно же. Так, как был  он  старше меня на четверть века. Да, и дочь имел от первого брака мою сверстницу.
Естественно, что на его жену, я с амурно-практической стороны и не смотрел. Но, однажды весной встретился с Беллой на лестничной площадке. Говорить о чем-то надо, пока из кармана ключи достаешь. Спросил, как муж поживает, почему  не видно. А она мне: «Мужа нет. Прогнала, за шкодливость. Пусть теперь у лаборантки своей живет». «Ну, раз так, - выпалил я от неожиданности, -  заходите за солью, за сахаром. По-соседски заходите, за всем, что понадобится».
Белла хохотнула и отшутилась: «Я старая. Тебе нужна помоложе». «Вы, - говорю, -  им сто очков вперед дадите». «Да? Не обманываешь?» - переспросила она. И в тот же вечер пришла. Позвонили в дверь, я открыл. Стоит Белла в домашнем шелковом халате, с пустой солонкой. Говорит: «Ты как в воду глядел».
А вскоре и Яков Аронович объявился. Заметил меня, когда я выходил из магазина, поздоровался, предложил пройтись, прогуляться. Шагая по дороге и шаркая при этом подошвами об асфальт, он как-то тихо, еле слышно спросил: «Ну, что, есть кто-нибудь у моей?».
Мне стало  стыдно. Тогда же поклялся в сердцах, что ни с кем никогда, из ближайшего окружения,  шуры-муры водить не буду.
Ближе к осени Зильберманы сошлись. Белла простила мужа, Яков Аронович ее. Они обменяли квартиру. Съехали. Остались только воспоминания.

2000 г.


Спугнул

Посещение лекций для родителей учеников было добровольно-принудительным. Поэтому Семён Савельевич Шустриков в свой выходной день шагал в школу неохотно. Но тема оказалась интересной. Докладчик - седой старик, глядя поверх очков на слушателей, убеждённо твердил о вреде алкоголя и табака. Говорил о том, о чём Шустриков, употреблявший и то и другое в больших количествах, давно уже не задумывался.
Поражённый услышанным, Семён Савельевич, выйдя из школы, остановился, достал из пачки сигарету и закурил. Через несколько мгновений из школьных дверей выпорхнула Зоя Владимировна Ольховская, учительница его пасынка Виталика. Стоя на каменных ступенях крыльца, они обменялись любезностями и вместе зашагали по направлению к ближайшей станции метро.
Шустриков, не замечая своей навязчивости, стал комментировать слова лектора. Признался, что сам много думал о вреде алкоголя и табака. И в конце концов пришёл к выводу, что пришло время бросить вредные привычки.
Рассуждая об этом, Семён Савельевич поймал себя на том, что то и дело с нескрываемым вожделением поглядывает на грудь и ножки смазливой учительницы. И решил, что всё это тоже неправильно. Неожиданно для себя, он пригласил Ольховскую зайти в кафе, мимо которого они шли. 
Зоя Владимировна робела перед высоким, широкоплечим интересным мужчиной. Во всём с ним соглашалась и охотно приняла приглашение.
После того, как они распили бутылку шампанского, Семён Савельевич закурил и поделился с учительницей сокровенным.
- Меня особенно резанула одна фраза докладчика, - говорил Шустриков, - Лектор сказал: «бросьте пить и курить хотя бы из-за любви к Родине». Я считал себя сильным человеком, думал, что люблю Родину, а на поверку выясняется, что я и не сильный, и Родину не люблю. Обманываю себя во всём, давно уже превратившись в раба бутылки и сигареты. Эти слова старика-докладчика, доложу я вам, отрезвили меня лучше всякого холодного душа. Конечно, в жизни много существует неправильных вещей. И это не только алкоголь и табак. Есть просроченные лекарства, лживые фильмы и пустые книги, губящие неокрепшие умы и души. Неискренность в отношениях между мужчиной и женщиной. Да чего далеко за примером ходить. Взять хотя бы мой случай. Я звал Нину Васильевну, мать Виталика в жёны сразу после того, как мы с ней познакомились. Но она отказалась и попросилась, грубо говоря, в наложницы. Ну, что ж. Я не стал настаивать, переубеждать. Есть у неё какая-то тайна, которой она со мной не делится, - пусть. От Виталика узнаю, что она замужем, муж в тюрьме, живёт с сыном у свекрови. Нине Васильевне о том, что всё это узнал, не говорю. Зачем? Прошло какое-то время, её муж вышел из тюрьмы, через две недели умер. То есть она стала свободна. Узнав об этом, опять же стороной, из того же источника, я ещё раз ей сделал предложение руки и сердца. Она и во второй раз мне отказала. Ей, видите ли, удобнее было, как говорит отец Дмитрий Смирнов, быть «бесплатной проституткой» чем законной женой. Меня это сильно задело, но я как мог, сдерживался. Признаюсь, были мысли послать её куда подальше. Но задружился уже с пасынком. Да и к белому телу её привык, не в состоянии был без него обходиться. Напросилась в рабыни, а на деле-то я стал её рабом, а она как была, так и оставалась свободным человеком. И вот только совсем недавно без видимых причин дала согласие на брак, и мы с ней расписались.
- Поздравляю, - с раздражением в голосе резко сказала Зоя Владимировна, - мне пора.
Она встала и, не прощаясь, ушла.


Ссора

Сергей и Светлана Огурцовы, став мужем и женой, забавлялись, лёжа в постели, обнимались и целовались. Насладившись друг другом, стали беседовать. Света поинтересовалась:
- Читал книгу «Тысяча и одна ночь»?
- Нет, - признался Сергей.
- Там один джинн спрятал женщину в ларец, ларец поместил в сундук. Сундук запер на семь замков и опустил на дно моря. И несмотря на все эти препоны, женщина сумела изменить ему пятьсот семьдесят два раза. То есть, столько было у неё мужчин.
- Ты это к чему? - поинтересовался Огурцов.
Понизив голос и отведя глаза в сторону, Огурцова прошептала:
- Я должна тебе рассказать о своей прошлой жизни.
- Не надо! – закричал Сергей и, оттолкнув супругу, встал с постели.
Подойдя к окну, он стал делать вид, что что-то рассматривает за мутным стеклом.
- Ну что ты, милый, так на это реагируешь, - извиняющимся тоном пропела жена.
Она подошла к мужу и уткнулась головой ему в спину.
- Не надо! – строго повторил Огурцов, - Я догадывался, что рано или поздно груз наших прежних грехов встанет на пути у нашего счастья. Но я не предполагал, что это случится так скоро.
- «Прежних грехов», - нервно засмеялась Светлана, - значит, ты тоже грешил?
В её голосе послышались нотки недовольства.
«Как о своей прошлой жизни сообщать, тут мы все мастера. А чужое брать на себя – увольте», - подумал Сергей и не ошибся. Огурцова и сама была не рада, что завела этот разговор, но не могла остановиться.
- А что же ты раньше молчал? - возмутилась она.
- А ты чего молчала? - упрекнул и он её в свою очередь.
- Любила. Боялась, - тихо произнесла супруга.
Огурцов хотел сказать, что точно так же любил её и боялся разорвать тонкую нить их трепетных взаимоотношений, но вместо этого вырвалось:
- А сейчас, значит, не любишь?
Вместо ответа Света заплакала.
Ссора длилась недолго, через десять минут молодожёны помирились.


Старая гвардия

Тихий, уютный дворик. Много зелени. Детская карусель, песочница, беседка, столик для «забивания козла», турник. В самом укромном месте стоит длинная скамейка.
На этой скамейке сидит эффектная блондинка Надежда Бескрылая, приехавшая к знакомым из Калуги на выходные. Рядом с ней молодой человек восемнадцати лет, Александр Счастливец. Сын тех самых знакомых, к которым приехала Лена.
Глядя на девушку плотоядным взглядом, Александр рассказывает ей историю своей жизни.
- Родился я пятого февраля в Москве, во второй половине дня. Не помню, в каком роддоме. Не суть важно. Интересно то, что подошла очередь старшего брата, он на восемь лет меня старше, идти в ясли. И чтобы не пропускать очереди, отдали в ясли меня. Отдали в шесть месяцев. Брата воспитывала бабушка, она сидела с ним, кормила его и играла с ним. Поэтому, когда бабушка умерла, брат рыдал, был неутешен, что впрочем, не помешало ему в том же году жениться.
- В шесть месяцев пошёл в ясли? – лениво переспросила Надя.
- Не пошёл, а отдали. Я ещё не умел ходить, - меня отнесли. И мама, когда несла меня в ясли, рыдала горючими слезами. И эти слёзы падали прямо на меня. Но недолго я в этих яслях пробыл. Почти сразу же заработал там воспаление лёгких. Дело в том, что в той комнате, где лежали младенцы, отключили отопление. И очень скоро температура там опустилась до минус трёх градусов по Цельсию. Причём младенцы были не укутаны, как это делают для прогулки, а просто лежали в своих кроватках.
- Но как же так? Если ты в феврале родился, то через шесть месяцев должен быть август. Откуда в августе мороз?
- В полгодика меня отнесли в ясли, а морозили тогда, когда почти годик был. Отопление отключили, а нянечек, воспитателей, - никого нет. Удивительно, что дети не замёрзли насмерть, а только заболели. Ужас! Почему не позвонили на завод, не роздали детей родителям, если случилась авария? По большому счёту это уголовное преступление. И вот заболел я воспалением лёгких в неполный год. Доктора не стали обманывать маму, с врачебной прямотой сообщили, что я, скорее всего, умру. Решили, что не следует, щадя материнское чувство, унижать её ложью. Милосердные были люди. Сказали так, как думали. И мама рассказывала, как сидела она в приёмной и плакала. И к ней подошла старушка. Уборщица или нянечка. Она сказала: «Милая, дай ему грудь. Ежели он титьку возьмёт – выживет». И мама дала мне пососать грудь. Я её взял и выжил. Так в первый раз от смерти спасло меня материнское молоко.
Тут на скамейку, со стороны девушки подсел опытный в амурных делах тридцатилетний мужчина, Геннадий Мисишин. Он осторожно взял Надю на руки, поднял её легко, как пёрышко, и посадил к себе на колени.
- Девушкам нельзя на холодных скамейках сидеть, застудить себе всё на свете можно. Мы, неравнодушные граждане нашей страны, будет вам известно, всегда стоим на страже материнства, - весело и убеждённо пояснил Генка свои действия и, обращаясь к Счастливцу, сказал, - А ты, Саня, не смущайся, рассказывай. Мы тебя внимательно слушаем.
Счастливец, запинаясь, стал продолжать свою сокровенную историю. Рассчитанную исключительно на то, что бы вызвать сначала сострадание, а затем и симпатию Нади. Впрочем, рассказ теперь в его глазах не имел никакого смысла.
Девушка всё меньше его слушала и всё больше уделяла внимание Мисишину, который знал, как обращаться с такими красивыми, на вид недоступными, а на самом деле порочными молодыми женщинами. Счастливцу бы встать и уйти, но он всё сидел на скамейке, на что-то надеясь.
- Так вот. До трёх лет я три раза болел воспалением лёгких. В пять лет провалился в горящий подвал.
- После этого ты стал заикаться? – напомнила о себе Бескрылая.
- Нет, это случилось гораздо раньше. Я прекрасно всё помню. Мне было три года. Да. Потому что в два года я тоже заболел. К двум годам я вовсю говорил, хорошо разговаривал. И заболев, потерял речь. Это было в первый раз. Я перестал разговаривать. Помню, в тот ли раз, может, в другой, как меня клали в больницу и положили одного в пустую палату. Это удивительно. Других детей рядом не было и, чтобы мне не было страшно или скучно, дали куклу. Я ей оторвал руки, ноги, парик. То есть приклеенные к голове волосы. Я её разобрал по частям. А что ещё можно было ожидать от ребёнка, от мальчишки, запертого в одиночный бокс? Мне было безумно скучно. Я так ждал родителей. Я всю свою жизнь ждал родителей. Так получалось, что они меня всё время куда-то отдавали. И я всё время хотел домой. Всю жизнь хотел домой. О чём я хотел рассказать? Да. О том, как я стал заикаться. Моего старшего брата по путёвке отправили в пионерский лагерь. Я даже запомнил его красную пилотку с белым помпончиком. А мне сказали: «Тебя отправим в детский сад, который будет через забор от лагеря, так что Андрюша будет тебя навещать». Я с безумной силой не хотел туда ехать. Опять уезжать из дома, от родителей, опять разлука, тоска. А мне всего-навсего три года. Я не помню, чем мы там занимались, во что играли. Осталось только два воспоминания. Кожаный диван в прихожей, разрезанный и зашитый, как шрам на теле сразу после операции. Я сидел на этом диване, бесконечно долго ожидая родителей, которые должны были приехать и забрать меня. А второе воспоминание… В прошлом году я встретил нянечку в поликлинике, которая тогда работала в яслях, она меня узнала. А почему? Потому что я ревел, звал маму и папу и не хотел успокаиваться. Родителей вызвали, и они меня забрали. Я там чуть ли не сутки плакал, пока они не приехали и не забрали меня. Лично я не помню, как плакал, столько лет прошло. Единственно помню, что проснулся от того, что все дети орали в голос. Крики ужаса стояли над детскими кроватями. А было это ночью. Я присмотрелся и увидел, как женщина в белом халате и белой косынке летает. На вид самая обычная женщина. И на плече у неё самая обычная метла, которой подметают дворы и улицу. Не на метле она летала, как в сказках про ведьм. Летала она сама по себе, а метла была у неё на плече. Но ужас-то заключался в том, что она пролетела прямо над моими ногами. Все дети её видели и кричали. Прибежала воспитательница, включила свет. И все говорят ей: «Тут летала женщина». А она стала нас уверять, что никакой женщины не было, а то, что нам померещилось - всего-навсего свет от фар, проехавшей машины. И после этой летающей женщины с метлой я опять потерял речь. У всех детей обошлось, а у меня как-то не обошлось. Принял всё близко к сердцу.
- Ужасы рассказываешь, - подытожил Генка.
Было уже темно. Мисишин обнимал и целовал девушку, и она этому не слишком противилась.
 «Ещё бы, - думал Александр, глядя на целующихся, - у Генки руки сильные, грудь широкая. Надя, может, и хотела бы вырваться, но он усадил её на колени и держит».
На скамейку подсел дед, Василий Васильевич Кобелев, сосед Мисишина, и сообщил Генке, что того разыскивает жена с массивным черпаком в руке. Мисишин пересадил разомлевшую от поцелуев девушку, на колени вновь пришедшему старичку, а сам, даже не попрощавшись с Надеждой, побежал домой.
Бескрылая сделала попытку слезть с колен, но дедушка не отпустил её. Василий Васильевич даже предпринял попытку поцеловать Надежду. Девушка засмеялась и уклонилась от поцелуя, но после этого вырываться перестала. Так и сидела на коленях у старичка, как ни в чём не бывало и даже качала ножками.
- Выполняя роль друга, спешу поинтересоваться, как здоровье Вашего Величества? – с издёвкой в голосе, спросил Счастливец.
- Изумительно! – смеясь, ответил довольный Кобелев, делая вид, что не заметил никакого подвоха в вопросе.
- Вот вы держите на коленях девушку, а знаете, как мне завидно? – не выдержав, произнёс Александр.
- Знаю, - подтвердил Василий Васильевич и, подумав, убеждённо произнёс, - Но ты должен с этим бороться.
- Не могу. Это выше моих сил.
- Как я мог забыть! Я же твою мамку встретил, просила, если увижу тебя, сказать, чтобы  ты немедленно шёл домой. Беги. А то будет меня ругать.
- Надя, я быстро. Одна нога там, другая здесь, - оправдывался Счастливец, вставая со скамейки и убегая.
Когда Александр ушёл, Василий Васильевич сказал Бескрылой:
- Не хочешь ли покушать? Пойдём, заглянем вон в то кафе. Я тебя приглашаю.
Надежда, недолго думая, согласилась.
В кафе она ела много, не стесняясь, с большим аппетитом.
- Сами-то, что? – словно опомнившись и на минуту оторвавшись от курицы, поинтересовалась девушка.
- Сыт, - наслаждаясь видом голодной Надежды, ответил Кобелев, - водочки себе возьму. Водочки хочешь?
- Угостите, чуть-чуть выпью.
Выпили водки, от которой девушка стала вдруг злой.
- Не наелась? – осторожно поинтересовался Василий Васильевич.
- Наелась. Но тут, такое дело… Приехала к знакомым из другого города, пошла с их сыном гулять…А теперь припрусь, водкой изо рта несёт. Видимо, придётся каким-то образом в Калугу среди ночи возвращаться.
- Так ты можешь у меня переночевать.
- Стар ты, дедушка, чтобы я к тебе домой пошла, - начала хамить Бескрылая.
- Ничего, - миролюбиво парировал Василий  Васильевич. - Графинчик допьёшь, - помолодею.
Надежда и впрямь, допив водку, подобрела. Даже стала ласковой.
- Кто-то в гости к себе приглашал? – напомнила она дедушке.
- Пойдём, - добродушно ответил ей Кобелев, - Ты меня не стеснишь, я один живу.
В кафе одновременно ворвались, другого слова не подобрать, Счастливец и Мисишин.
- Старик и эффектная, смазливая блондинка к вам заходили? – крикнул Генка, глядя на пожилого седоусого бармена.
- Заходили, - улыбнулся человек за стойкой.
- Где они? – с нетерпением подростка, визгливым голосом спросил Счастливец.
- Не знаю, - остудил их пыл седоусый, - Знаю только, что выйдя из кафе, они пошли вместе.
- Убью! – завизжал в отчаянии Счастливец, - Этот похотливый старый пёс мне за всё заплатит! Надя приехала ко мне на смотрины, мы с ней должны были пожениться!
- «Пожениться», - засмеялся Мисишин, - Дед от тебя большую беду отвёл. Только ты сейчас этого не понимаешь.
- Я уже взрослый и в состоянии сам решать, что хорошо для меня, а что плохо, - ерепенился Александр.
- Узнаю почерк старого ловеласа. Кобелев всегда был «ходоком», - нахваливал Генка Василия Васильевича и, обращаясь к бармену, попросил, - Плесни-ка дружок нам беленькой, грамм по сто. Надо успокоить обманутого «жениха».

3.06.2019 год


Старая обида

Мою жену зовут Мария Макаровна Сажина, она сейчас солидный человек, главный агроном тепличного хозяйства. А двадцать лет назад, когда я с ней познакомился, была... Как бы помягче выразиться, девушкой своеобразной, говоря на чистоту - легкомысленной, не искренней. Через что чуть было не расстроилось, едва начавшись, наше с ней знакомство.
Много нервных клеток я тогда потерял, мог даже умереть.
Расскажу всё по порядку. Дело в том, что каждой весной, в мае месяце, я брал отпуск и ехал к деду Афанасию Карповичу, в деревню Александровка. Помогал сажать картошку, наслаждался видом пробуждающейся природы. Так было и в тот год.
В автобусе, что вёз меня от железнодорожной станции, заметил девушку в бежевом плащике. Узкая талия, широкие бёдра. Волосы цвета льна. Коса ниже пояса, брови вразлёт, глаза синие, как небо, с озорной искоркой. Одним словом, красавица. Опять же, отметил про себя, что и она на меня поглядывала с интересом. Сошла она вместе со мной в селе Отрадное. Робея перед её красотой и понимая, что сделался красным, как рак, я всё же подошёл к ней и поздоровался. Она ответила на моё приветствие и ждала, что за ним последует. Пересиливая смущение, я процедил что-то, в том смысле, что хочу с ней познакомиться. Она хмыкнула, назвалась Марьей. Сказала, что живёт в селе, работает на ферме дояркой и убежала. Больше ничего не удалось узнать. Но у меня в Отрадном жила родственница, тётя Галя, и я у ней надеялся навести справки.
От села до деревни Александровка три километра. Я надел рюкзачок, взял в обе руки сумки и зашагал по скользкой после дождя глинистой дороге.
Афанасию Карповичу, по его просьбе, я привёз московскую выпивку и закуску. У него на старости лет началась вторая молодость, проснулась тяга к спиртному и женскому полу. И пока я нанимал тракториста, да следил за вспашкой, дед взял бутылочку беленькой, две бутылки креплёного вина. Балычок, селёдку и зашагал к знакомой старушке в Отрадное. Его «невесту» звали баба Дуся, я её хорошо знал. Проживала Евдокия Ивановна в ближайшем доме от остановки автобуса.
Весь световой день я провёл за посадкой картошки, умаялся. Время спать ложиться, а Афанасия Карповича моего нет. Загулял добрый молодец. Поздно вечером поплёлся я за дедом. По дороге подобрал меня грузовик. В кабине развалясь, сидели двое подвыпивших москвичей. Они строили дачникам дорогу, на самосвале возили песок и гравий. Сами имели участки на дачах, но жили в Отрадном. А водитель, Максим, как выяснилось за разговором, квартировал в доме у бабы Дуси. Подвёз прямо к крыльцу.
Афанасия Карповича я нашёл пьяным и расслабленным. Оставив его отсыпаться, отправился в обратный путь.
Тот же грузовик догнал меня по дороге в деревню и шофёр Максим снова предложил подбросить. В кабине у него сидел всё тот же хмельной приятель, у которого в ногах располагался огромный бидон браги.
Бидон закинули в кузов, долго усаживались, освобождая мне место, оба курили, матерились и дышали перегаром. Когда я в Александровке выбрался из кабины на свежий воздух, то показалось, что вырвался из ада и попал сразу в рай. Свежий ветер, пение соловья.
Утром объявился дома дед. Он жадно пил простоквашу, много говорил. Среди прочего рассказал и о шофёре. С его слов я узнал, что у Максима в Москве жена и дочь, а здесь, в Отрадном, он живёт с дояркой Марьей.
- Как с Марьей! - вырвалось у меня, - Молодая, с косой?
- Да, молодая и коса у неё имеется, - безразлично подтвердил дед.
Меня словно обухом по голове ударили. Я чуть не умер от этого известия. Хотя никаких далеко идущих планов на девушку ещё не имел. А может, обманываю себя? Но я точно знал, что не хочу, чтобы такое небесное создание сожительствовало с известным мне доброжелательным водилой.
После откровений Афанасия Карповича я всю ночь не спал, думал о Марии. Возвышенная, светлая и связалась с хмырём. Рушилось моё представление о мире. Я и плакал, и проклинал её. Обзывал про себя всяческими ругательными словами. В конце концов сильно затосковал.
Кругом красота, но насладиться ею в полной мере я не мог. Впал в такое состояние, что не замечал, как пролетали дни, а то и целые недели. Опомнюсь от тягостных мыслей, гляну на календарь. Ба! Уже четырнадцатое мая.
Выйду вечером на крыльцо. Ветер холодный, запад розовый. Соловьи, словно соревнуясь, во все колена поют, заходятся. А вдалеке, за деревней, в лесу слышен глухариный ток. И всё это в звенящей тишине. И листочки и травка уже появились, но духа жизни ещё нет. Всё в природе ещё как бы искусственное, не одухотворённое. Пришла в гости соседская кошка Мурка. Раньше не брала дохлых мышей из мышеловки, брезговала. А тут посмотрела на мышь голодными глазами, затем испытующими на меня. Дескать: «Закон я знаю. Кто мышь поймал, тот и ест». Опять на мышь кинула взгляд и снова на меня, уже по-другому посмотрела, как бы спрашивая: «А сам-то, что, точно не будешь? Ну, как знаешь». Схватила добычу и проворно, по-воровски, в чём раньше замечена не была, убежала, опасаясь, что я передумаю и мышью придётся делится.
Вскоре Мурка стала ходить за мной, как привязанная. Дрова рублю, она отойдёт на безопасное расстояние. Сядет и смотрит, как я это делаю. Куда ни пойду, она всё со мной. И всё преданно в глаза глядит. Мне даже смешно было. Я как младший сын мельника, которому кот достался. До того дошло, что пришёл сосед и стал мне выговаривать.
– Мурка теперь у нас богатая стала, - говорил Сергей Михайлович, - такого друга заимела. На хозяев уже и не смотрит. Ты и в самом деле её тушёнкой и парным молоком потчуешь, как твой дед говорит?
- Да нет. Даю дохлых мышей из мышеловки. Вот и всё угощение.
- Надо же. И за это такая любовь. Смотрю я иной раз на свою Мурку и думаю, куда до неё Иову Многострадальному. Она каждый год теряет своих детей, то слепых крох, то подростков, не переживших зиму. И всё мне прощает. Она неисправимая оптимистка, жизнь свою кошачью каждую весну начинает с белого листа. Красива, терпелива, любвеобильна и бессловесна. Была бы она человеком, женщиной, женился бы на ней, не задумываясь.
На календаре пятнадцатое мая. Соловей с кукушкой на пару стараются. Тишина, похолодание. Вишня цветёт с девятого мая, всё ещё цветы держатся. Черёмуха только расцвела. Дожди, сильные ветры. Кукушка так громко кукует, словно топорищем по ушам бьёт: «Гу-ку! Гу-ку!».
Время летело, на календаре уже было двадцать девятое мая. Яблоневый сад весь в белых и розовых цветах. Небо синее, как на картине, ни облачка. И стоит гудение от миллиона пчёл, перелетающих с цветка на цветок. Такая благодать, что не передать словами. Цветы повсюду - и на земле, и на ветках яблонь, рядом с головой, но пчёлы мирно собирают нектар, не кусают, не трогают. На этих же ветвях сладкоголосые птицы, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Сидят и поют. Но разве это не красота, не рай земной? А на душе у меня тоска. Хожу, сутулясь, как старик, так, словно меня бетонной плитой придавили.
Сосед вечно или косит траву, или стучит, отбивая косу. Словно других дел у него нет. Когда сил уже не осталось сносить своё мучение, собрался я в Отрадное, якобы за молоком. А на деле хотел поговорить с тётей Галей, расспросить про Марью.
Узнав, что я иду в село, сосед попросил и ему взять три литра молока.
Я шёл в Отрадное по глинистой дороге. После дождя дорога сделалась скользкой, ноги в сапогах разъезжались, как у начинающего фигуриста коньки на льду. Пока ждал дойки, долго говорил с внуком тёти Гали, маленьким мальчиком Андреем. Он мне показывал газетные вырезки, на которых были изображены автомобили, демонстрировал дробь, которую резал на грузила. Мне дали молоко, а соседу отказали. Тётя Галя сказала: «Надо на утро внуку оставить». Хотел спросить её про Марью, но язык к нёбу прилип. Банку с молоком взял, а вопросы, столько мучавшие меня, так и не задал. Но всё выяснилось само собой.
Я возвращался в деревню, и тут со мной поравнялся «ЗИЛ». Грузовик остановился, из открытого окошка кабины выглянул Максим и крикнул:
- Привет пешеходам! Опять по грязи ноги топчешь. Садись, подвезу.
В кабине, рядом с водителем, сидела худосочная рябая девица с косичкой не толще крысиного хвоста. Максим её мне представил:
- Краля моя, Марья - искусница. На самом деле она доярка, коров на ферме за титьки дёргает, а мне всё не разрешает подёргать за свои.
- Дурак, - сделав вид, что обиделась, прикрикнула Марья и ударила Максима кулачком.
С меня в этот миг «бетонная плита» свалилась. Никого в эту минуту я не любил сильнее, чем этого подвыпившего Максима и его рябую Марью.
Мне снова стали снится светлые, лёгкие сны, в которых много воздуха и жизни. Я спал и чувствовал, что улыбаюсь. Спал, как в детстве. Когда нет смерти, нет ничего дурного ни в тебе, ни вокруг.
А что же моя Марья? Расспросив тётю Галю, разыскал девушку. Радости моей не было предела. Мария, видя это, легко пошла на контакт. Призналась, что дояркой не работала, является студенткой третьего курса Тимирязевской Академии. А солгала потому, что в транспорте ни с кем не знакомится. Мало ли, кто я такой. Знала бы, дурёха, что я через её наивное враньё чуть было жизни не лишился. Но я о своих переживаниях благоразумно умолчал. Простил ей всё, любил уж очень.
Год мы с ней хороводились, потом, как положено, расписались. Двадцать лет прошло, живём душа в душу. Но чего греха таить, заноза в сердце осталась, временами саднит. Вот вам всё это рассказал, может, легче станет.


Старинный случай

Достоверно знаю, был такой случай. В лесу, через который шла дорога от деревни Костерки до села Пичугино, промышляла шайка разбойников. А, тут,  вдруг, влюблённому студенту захотелось к невесте. И пошёл он среди ночи, к ней в соседнее село.
Было это на Троицу. Полная луна. Светло, как днём. Идёт он по лесной дорожке, сияет от любви. О страхе и не думает, напевает, насвистывает. Зашёл в самую чащу, где братья Хапугины с дружками притаились. Прямо к ним в лапы попал.
Обступили его злодеи и вместо того, чтобы крутить жертве руки и ломать белые косточки, разомлели, заулыбались. А студент, как увидел людей среди леса, обрадовался, стал  рассказывать, какая красавица у него невеста и как счастливы они вместе.
Звал злодеев с собой, не понимая, конечно, что это злодеи. И разбойники, что-то мямлили, говорили в ответ, что поздно, что пойдут к ней в другой раз. Дали денег на подарок, острый нож для всякого случая, да ещё и прошлись вместе с ним по дороге, проводили. И всё то время, пока  шли рядом, с разбойничьих  лиц не сходила умильная улыбка.
В ту же ночь поймали они ростовщика и сказали ему:
- Деньги заберём, но убивать тебя не станем. Не желаем портить хорошего настроения. Встретили мы человека, который одарил нас наградой, которая дороже золота. Давай, нам слово, что не выдашь и проваливай с глаз долой.
Поклялся ростовщик и промолчал бы, из-за страха за собственную шкуру, да взяли верх зависть и любопытство. «Что за человек? Что за награда? Почему разбойники такие милостивые?».
Пошёл и донёс. Вызвали из города два взвода солдат, прочесали лес и шайку арестовали.
На допросе, следователь недоумевал:
- Скажите, Елизар Демьянович, - спрашивал он у Хапугина старшего, - как вы, с вашим опытом, да так оплошали. Отпустили живьём свидетеля, зная, что он донесёт?
И тогда атаман разбойников рассказал  про студента. Следователь оказался человеком сердечным, проникся, прочувствовал всю остроту момента и отвлечённых вопросов более не задавал.
На суде Елизар Демьянович раскаялся в грехах  и уверял   присутствующих в том, что и разбойником стал только лишь потому, что не верил в светлые чувства.
Вот какие чудесные превращения даже с самыми закоренелыми душегубами производит любовь.

1996 год.


Старший по подъезду

Докладываю обстоятельно и по существу. Не подъезд, а филиал цирка шапито помноженного на сумасшедший дом.
Начнём с первого этажа. Двадцать девятая квартира. Проживает «Вечная мать» Люба Горобец. Восемнадцать детей, старшие уже своих имеют, а она всё рожает, никак не остановится.
Тридцатая. Нелли Зефирова. «Бабушка-ветер», олицетворение вечной весны. Женщине девяносто семь, а всё строит планы на будущее.
В тридцать первой живёт Зоя Кузьмина, за глаза я её называю «крыса». Женщина зажиточная. Увлекается восточными верованиями. Крысой обзываю за её любимую сказку. Дескать, когда Будда давал животным своё благословение, именно крыса первая его получила, путём проворства и хитрости. Ухватилась за хвост быка, бежавшего к Будде, и когда бык склонил голову, для благословения, крыса пробежавшись по его спине, сиганула прямо в руки к Будде.
А ещё у неё есть фигурка «крыса на венике». Говорит: символ достатка, благополучия и душевной чистоты.
Скажу, как есть, с последним, с чистой душой, у Зои большие проблемы. Пьяниц, наших, называла – Сёдзё. Думал обзывательство такое, а потом узнал, что это мифическое существо полуобезьяна-получеловек, имеющее большое пристрастие к вину и веселью. С последним, так же, промашка. Наши Сёдзё к вину пристрастились, но про веселье давно забыли. Мрачные, угрюмые, от человека в них всё меньше, а от обезьяны всё больше.
Сам я, как пять лет назад бросил пить, так с тех пор в рот капли не беру. Даже вспоминать противно.
В тридцать второй я, собственной персоной, проживаю. Марк Антонов. Не Марк Антоний, а именно так, как сказал.
В тридцать третьей Бедарева. Старуха зловредная. Любит дурачить, морочить голову.
В тридцать четвёртой «Человек с фонарём». Михалыча называют так, потому что  всегда что-то ищет. Денег много у старика. Завидую ему чёрной завистью и не считаю нужным это скрывать.
В тридцать пятой Смирнов проживает, борец с чертями. Сел на «белого коня», бегал по двору нагишом, гонялся за бесами.
В тридцать шестой – Профессор. Владелец тонкого вкуса. Способен наслаждаться изысканными вещами, пением соловья, поэзией. Ганушкина  по нему плачет.
В тридцать седьмой – Галя. Спасает от бед и напасти. Все к ней идут за помощью и всем помогает. Меня спасла, пять лет назад. Всё это в прошлом.
Соседа её, из тридцать восьмой, зову «ушастый». Несерьёзный человек, ловкач.
В тридцать девятой живёт Самсонов. Мастер церемоний. Пьёт мало, ест много. Наши алкоголики за это его не любят. Им бы хлопнуть  поскорей, а он готовку начинает на весь день. Церемониймейстер.
В сороковой Собакин. Этот герой, в момент чудовищного запоя, посетил «обитель бессмертия». Чудом вернулся с того света. Только тем теперь и занимается, что ходит рассказывает об этом.
В сорок второй живут с соседями Оля с Колей Темновы. Постоянно в прятки играют друг с дружкой. То он её ищет, то она его. То он с кем-то где-то, то она где-то с кем-то. Постоянно находятся в поиске «гармонического совокупления». Оля детей родила неизвестно от кого, только не от Коли. За то все бабы во дворе, детей рожают исключительно от Николая. Такие люди.
Соседи у них: Олесь из Полесья, чуть трава зазеленеет корзину в руки и по грибы, да матрос. Тот вместо слов «пока», «до свидания», всем всегда говорит «попутного ветра». Всегда с удочкой. Не исключаю, что и спит с ней.
Но всё это мелюзга, рассказ мой о человеке, который живёт в квартире сорок один.
Зовут Семёном, во дворе кличут синьором. Знаете, почему? Он нервный, волнуется и заикается. И имя своё, заикаясь, как-то произнес, как «Синьор». Вот наши шутники  и подхватили. Странный, а странных не любят. Как-то подошёл ко мне и, ни с того ни с сего, спрашивает: «Вы обращаетесь ко мне на «ты», чего  добиваетесь?». Я говорю: «Сам-то понял, что сказал?». Собственно, так и закорешились. Теперь, как  видит меня, не упускает возможности поговорить. 
Вынашивает идеи вселенского масштаба. Ему неинтересно, сколько булка стоит. Вчера поймал у подъезда,  спрашивает:
- Что не интересуешься, как живу?
- Как оно твоё ничего? – Спрашиваю.
- Лучше всех. Живу в ожидании космических пришельцев. В двенадцатом годе обещались нагрянуть. Космонавт Георгий Гречко об этом всему миру по телевизору поведал. Он с ними на Луне беседу имел.
- Он не был на Луне.
- Он знает, что говорит. Все же космонавт, уважаемый человек, зря языком болтать не станет. На своей груди вместо креста их, пришельцев, космический корабль носит. Конечно, уменьшенных размеров, но зато из чистого золота. Это о чем-нибудь да говорит?
-  О чем-нибудь говорит.
- Правда, он точно не знает, навсегда прилетят, с чемоданами, или на время, чтобы только ременя дать за то, что с планетой мы сделали. Сам понимаешь, нефть, газ из недров сосят, сжигают. А там же может случиться пустота. Всю основу выберут, и станет Земля лёгкой, как воздушный шарик.
Полетим, ветром гонимые, со всеми нашими свалками, ненавистями, да прямо в бездушное, безвоздушное пространство. И передохнем все, как мухи. А если и не передохнем, то жить придётся по космическим законам, то есть все сами по себе. А где там куска хлеба найдешь? Все незнакомое, чужое.
Поселят на неведомую планету, а там, быть может, только-только эти ящеры зубастые обжились размером с дом пятиэтажный, хищные, голодные. И что тогда? Будем бегать от них, как от нас тараканы по кухне бегают, а эти чудовища станут нас ловить и как подсолнухи лузгать. Письмо, что ли, написать в Объединенные Нации, чтобы образумились? Пусть  собираются и решают вопрос, пока не поздно. Не хочется к ящерам на закуску.
Такие замахи у Семёна. А то вдруг, постоял, подумал, да и предложил из тюрем всех выпустить.
- В тюрьмах, - говорит, - сидят дети неразумные. Разве взрослому, нормальному, человеку придёт в голову мысль воровать или убивать? Только недоразвитому подростку с не оформившемся мышлением.
- Тогда, - говорю, - получается, все правительства, всех стран мира – подростки неразумные. Потому что  у всех, только это одно в голове и есть. Если и не свой народ, то чужой, обязательно, хотят ограбить и уничтожить.
- Согласен, - говорит, - такие же дети малые. Их надо бы хорошенько ременем.
- Сечь-то кто будет?
- Всё те же инопланетяне. В двенадцатом годе прилетят, соберут всех и высекут. Станут пороть и приговаривать: «Не делайте плохо!».
- Поймут?
- Увидят небо в цепеллинах блестящих и летающих тарелках, размерами по шесть километров в диаметре, - обязательно поймут. Сами с себя штаны снимут.
- Будем ждать, - говорю, - двенадцатого года. Одна надежда на пришельцев. Самим-то  точно не справиться.

8.10. 2010 г


Старый или молодой

Наталье Белоцыповой, молодой официантке в санатории, отдыхающие не давали прохода. Был ужин. Не успела она расставить блюда на столик, который обслуживала, как ей подарили очередную шоколадку. Когда она, вся раскрасневшаяся от столь пристального внимания, попыталась скрыться в варочном цеху, ей навстречу вышла пожилая повариха Вера Кузьминична Гавкулина и с иронией в голосе спросила:
- Что, Наталка, непривычно? Все в любви объясняются?
- Ага, - призналась Белоцыпова и в свою очередь поинтересовалась. - А кто, Вера Кузьминична, лучше? Молодой или старый муж?
- У меня был и тот, и другой.
- Поэтому и спрашиваю.
- Молодой - ветер в голове. Поначалу была, конечно, обжигающая страсть, которую, по ошибке я принимала за любовь.
- А чем отличается любовь от страсти?
- Когда любишь, то принимаешь человека целиком, со всеми его недостатками, с его запахом, с его вкусами. Одним словом, в любви нет эгоизма. А страсть - это голый эгоизм. Получить и ничего не дать. Ну, для молодости это простительно. Почти все молодые люди эгоисты и у них в отношениях преобладает страсть. Из-за этого-то их браки и недолговечны. Так и у меня с молодым мужем, были жаркие объятия. Но недолго всё это длилось, оба остыли. И я, и он были люди приземлённые, малоинтересные, жили от большого дела вдалеке. И потихоньку как-то всё сошло на нет. Перестал он меня целовать, ревновать, баловать вниманием. Свободное время предпочитал проводить с друзьями. Пиво, футбол, картишки. Друг его за мной приударял, так супруг был не прочь меня ему отдать. Но я же девушка серьёзная, не для того замуж выходила, чтобы хвостом вертеть. Думала, будет семья, любящий муж, дети. Да к тому времени была я беременна. И пошли шуточки: «Кто знает, от кого ты залетела». Я мужу так и ответила: «Ты должен знать, от кого я залетела. А если не хочешь этого знать, так я сделаю аборт». Опять шутки посыпались: «Боишься, правда вскроется?». Собственно, он как был дурачком незрелым, так им и остался. Так и умер молодым, не повзрослев. Но я к тому времени уже сделала аборт и с ним развелась. И он, и все его друзья, молокососы, мне до такой степени тогда осточертели, - видеть их не могла. Когда бывший муж перепил и умер, я даже на похороны не пошла. Вычеркнула его из жизни раз и навсегда. Друг его, тот что ко мне подкатывал, чуть позже с цветами приходил, предложение руки и сердца делал. Я только посмеялась, - прогнала. Зачем мне дважды на одни и те же грабли наступать. Я, конечно, не святая. Были в тот период жизни и залётки. Чего греха таить, блудила по молодости. Но это всё были случаи единичные. В голове я держала курс на замужество. И вот нашёлся человек. Сильно в возрасте. Ответственный. Предупредил, что на службе в армии облучился и детей у нас с ним не будет. Много интересных вещей мне рассказывал, смешил, увлекал, брал на себя мои тяготы. Я вышла за него замуж. С ним было интересно, большую жизнь человек прожил, много повидал. Каждый день что-то новое рассказывал. В постели, конечно, как старый автомобиль, два часа заводишь его, одну минуту едешь. Впрочем, я его щадила, могла бы заездить, но берегла. Но и он с годами приелся. Всё же муж с женой должны быть сиамскими близнецами. А я, что у первого была прислугой, что у второго нянькой-санитаркой. Так, что я тебе в этих делах не советчица. Сама решай, кто тебе нужен. Тебе с ним жить. Синяки и шишки, цветы и духи тебе получать.

12.05.2026 год


Старый Новый год

Позвонила сестра.
- Поздравляю, со Старым Новым годом, - сказала она.
- Спасибо, - ответил я.
- Ты будешь отмечать?
- Нет.
- А то приезжай к нам. У нас все свои. Буду я с мужем, да овдовевший свёкр с молодой пассией. Ты будешь пятым. Чего дома сидеть в праздник-то?
Устал я, если честно, от праздников. Вспомнил другой Старый Новый год, тот, что отмечал в поезде Санкт-Петербург-Москва пять лет назад и решил остаться дома.
- Если надумаю, позвоню, - сказал я сестре и, попрощавшись, положил трубку.
Тогда, пять лет назад, я гостил в Питере у тёти Кати. Провожала она меня в Москву, как министра. Не поскупилась на билет в купе. Соседями по купе оказалась супружеская чета с ребёнком. Глава семейства - мужчина за сорок, жгучий брюнет с римским профилем, соколиным взглядом, с выступающим подбородком. Костюм строгий, тёмно-синий, белая водолазка. Спутница его жизни - миниатюрная смазливая женщина лет двадцати пяти. Курносая, круглолицая. С золотыми волосами и зелёными глазами в пол-лица. В темно-зеленых жакете и юбке, фисташковой блузке. Их семилетняя дочка, как и мать, огненно рыжая, была в форме элитного учебного заведения, с эмблемой на жакетке. Отчего-то в голову мне пришла мысль, что люди эти принадлежали к «высшему обществу». Высокомерные, сразу дали понять, что я им не ровня. Представились, но о себе ничего не рассказывали, беседы не поддержали. Думал, намаюсь я с этими чванливыми молчунами, но вскоре выяснилось, что я ошибся.
Отчаявшись было наладить контакт, я на удачу, больше для очистки совести, предложил сходить вместе в вагон-ресторан. Всё же какой-никакой праздник, Старый Новый год. Супруги Надувные, такая была у них фамилия, неожиданно согласились. Перво-наперво «загорелась» Амалия Ивановна, а следом за ней и её супруг Николай. Амалия Ивановна была женщина молодая, но представилась мне по имени отчеству, так я её и звал. К тому же и супруг называл её так же.
В вагоне-ресторане сначала всё выглядело благопристойно. Ели жаркое, пили минералку. Дёрнул меня чёрт заказать бутылку шампанского. Глава семейства отказался пить «шипучее», сославшись на больную печень. А вот его жена, в одно мгновенье преобразившись из чванливой и заносчивой в смиренную и дружелюбную, составила мне компанию.
Когда закончилась первая бутылка, Надувная подмигнула мне и попросила вторую. Затем, через какое-то непродолжительное время, потребовала третью. Её супруг, отчаявшись образумить разошедшуюся вторую половину, ушёл с дочерью в купе. А мы с попутчицей продолжили «дуть» шампанское.
Видимо, сидели в вагоне-ресторане долго, задержались. Сначала пришёл за Надувной Николай, затем Наташа. В третий раз они пришли вместе. Всё это время муж с дочерью просили развеселившуюся жену и мать прекратить застолье и вернуться в купе. Амалия Ивановна не обращала на них внимания. Мне нарочито громко говорила:
- Ну, чего сидишь, улыбаешься? Давай, наливай.
После того, как супруг с дочкой ушли, она, осушив очередной бокал, пустилась в откровения.
- Муж мой хоть и похож на генерала, на деле оказался рядовым из слабосильной команды. Ему бы под лавкой на четвереньках сидеть, прятаться, а он решил на такую бабу, как я, залезть. Ну и результат оказался предсказуем. Потерпел фиаско, а второй попытки уже и не делал, опасаясь окончательно оконфузиться в своих и моих глазах. Так и живём яко иноки, не прикасаясь друг к другу. Не радуясь телесным общением.
- Откуда же дочка? - поинтересовался я.
- Даже толком и не знаю, от кого её родила, - откровенно призналась Амалия Ивановна, - столько мужиков тогда было. Кабы не они, родимые, так и умерла бы, находясь в неведении о рае земном.
Мне сделалось не по себе. Я поднялся из-за столика, объявил собутыльнице, что иду в купе, и предложил ей отправиться со мной. Но Надувная уходить из ресторана не собиралась. Состроив гримасу, она мне ответила:
- Проваливай. Только, знаешь что? Купи мне ещё бутылку шампанского. 
В купе, в отличие от вагона-ресторана, было тихо. Наташа спала на верхней полке ангельским сном. Николай смотрел в окно, находясь в глубокой задумчивости. Я чувствовал себя перед ним виноватым, и долго не решался смотреть ему в глаза. Он оценил это и приглушённо, чтобы не разбудить дочь, с подкупающей искренностью заговорил со мной. Признался, что супруга его постоянно и незаслуженно обижает.
Я не удержался и пустился в нравоучение:
- Мне кажется, - сказал я, - что исполнительным быть выгоднее, чем не исполнительным. Особенно в супружеской жизни. Неисполнительных мужей жёны жестоко наказывают.
Надувной посмотрел на меня изучающе, как бы стараясь понять, что мне известно о его супружестве и вдруг стал исповедоваться.
- Признаюсь, - сказал Николай громким шёпотом, - что я персонаж «Комедии дель арте». Тот самый Пьеро, что постоянно получает пощёчины от Арлекина. Верный муж неверной жены. Из-за чего и страдаю. Всякий раз, после того, как Амалия Ивановна мне изменяет, она награждает меня увесистой, звонкой оплеухой. И даёт пощёчину на людях, чтобы посильнее осрамить, опозорить.
- А что же вы? - с негодованием спросил я.
- Что я? Я наказываю её своим великодушием и жду, когда она перебесится.
- Но послушайте, это же не нормально! Нельзя так жить. Какое может быть великодушие, когда вся голова в рогах? Вы должны её хотя бы... Ну, не знаю... Забодать, что ли.
- Она именно эти слова мне и говорит. Ты меня хотя бы забодал, рогоносец.
- Ну а вы ей в ответ - «Никогда»?
- Почему? Бодаю. Она смеётся, прощает меня, гладит по «рогатой» голове. И мы снова какое-то время живём в мире и согласии.
- То есть это она вас прощает, а не вы её?
- Ну, а как же иначе. Кто же виноват в том, что жену тянет на сторону? Конечно, её муж. Я это понимаю. И потом, учтите. У меня интересная научная работа, дела по хозяйству. Дочку, опять же, воспитывать надо. На жену не хватает внимания и сил. Не может же она терпеть такое отношение к себе бесконечно. Срывается.
- Да-а, как только люди не живут, - вырвалось у меня, - А припугнуть её не хотели? Сказать: «разведусь»?
- Как я могу такое ей сказать. Я её люблю. Люблю! Понимаете вы это?
- Вот она из вас верёвки и вьёт. Что же это за любовь, когда она, извините за выражение, по чужим койкам скачет?
- Эх, молодой человек. Жизни вы не знаете. Говорят: «Любовь зла - полюбишь и козла». Я и полюбил козлиху.
- Вы сказали «козлиху»? Я не ослышался? Я просто ушам своим не верю. Что это бунт на корабле?
- Хотите, верьте, хотите, нет, но у неё девичья фамилия - Козлиха. Не Козлова, а именно Козлиха.
- А-а. Ну, так это всё меняет, - сказал я, ёрничая, и свернул разговор, неприятный моему собеседнику.
Какое-то время ехали молча, глядя в окно. А потом проснулась Наташа и я предложил поиграть в карты.
Мы с Николаем и Наташей «дулись» в «дурака», когда в купе заглянула Амалия Ивановна и вызвала меня в тамбур покурить.
Я пошёл с тем настроем, чтобы серьёзно с ней поговорить, как-то увещевать. Сказать, что она плохой пример подаёт дочери. Объяснить ей, что так жить нельзя.
И всё это я ей в тамбуре говорил. Но сам не заметил, как постепенно поддался её чарам. Мы допили шампанское из бутылки, которую она принесла с собой, и принялись целоваться.
Лобызались мы не меньше часа. Страстно, жарко, до того, что губы у неё посинели и болели, о чём она, смеясь, мне и поведала. Прерывали наши объятия и поцелуи только приходы её мужа и дочери. Николай и Наташенька звали «заблудшую овцу» в купе, Надувная не шла.
Когда они в очередной раз ушли, она сказала:
- Слушай, ты. У меня нет больше сил терпеть. Мужик ты или тряпка, придумай что-нибудь.
Тут хотелось бы сказать, что в этот момент совесть у меня проснулась. На самом деле было не так. Если бы это предложение от Амалии Ивановны поступило на час раньше, после первого поцелуя, я, возможно, и сделал бы попытку что-то предпринять. Заплатил бы проводнику за возможность уединиться. У того в распоряжении два купе. На час пустил бы, я думаю, в одно из них. Не пустил бы, заперлись бы в туалете. Но поскольку целовались мы с ней долго, да ещё я и шампанского напился, - а оно, как известно, потенцию не усиливает, - то и случилось то, что случилось.
Как раз вышли в тамбур покурить два молодых паренька. И она, угостившись у них сигареткой, принялась кокетничать, щебетать, на глазах возбуждаясь. Воспользовавшись случаем, я разыграл сценку ревности и ретировался.
Ночью я плохо спал, переживал из-за того, что Надувная не пришла в купе. Уговаривал свою совесть тем, что я ей не муж, не отец. «Вон, Николай и Наташа спят безмятежно, не переживают», - говорил я себе, - «Видимо, знают Амалию Ивановну лучше меня». Успокоившись этим, поворочавшись, я всё же заснул.
Вернулась «лягушка-путешественница» утром, когда мы подъезжали уже к Москве. Пришла бодрая, весёлая. Когда я с ней поздоровался, она дала мне звонкую пощёчину. Я принял это как должное.
После этого словно глаза у меня открылись, я стал лучше понимать её мужа.

16.01.2025 год


Страстная неделя

В Доме кино, на премьере очередного неудавшегося фильма, меня познакомили с драматургом Авксентием Благим. Младшим братом народного артиста России, Венедикта Савельевича Благова. Спиртного драматург не пил и, находясь в шумной компании, умудрился весь вечер оставаться безмолвным.
После фильма все участники нашей ватаги разъехались на машинах. И так получилось, что к метро Белорусская мы с Авксентием направились вдвоём. На улице он стал более разговорчив. На мой незначительный, можно сказать, глупый вопрос «какая пьеса далась ему тяжелее других», он вздохнул и стал отвечать настолько серьёзно, что его ответ перерос в целый рассказ. А начал он так:
- Была такая пьеса. Но о тяготах работы над ней надо говорить обстоятельно и подробно. Вы не торопитесь? Давайте заглянем в кафе и перекусим, я признаться, ужасно голоден.
Мы зашли в маленькую, уютную закусочную, заказали по приличной порции горячего мяса с гарниром и чая с пирожными. Насытившись, Авксентий заговорил:
- Брата моего Веню, вы, конечно, хорошо знаете. На театральной сцене и в фильмах он сама добродетель, а в жизни, к сожалению, всё обстоит немного иначе. От его бурных романов и бесконечных пьянок мне до последнего времени спасу не было. Особенно распустился он после смерти наших родителей, погибших в автомобильной катастрофе. Даже после того, как он женился на балерине Ангелине Вяловой и переехал жить к супруге, не успокоился. Я думал, вздохну на какое-то время, - какой там. С женой ругается, в отчий дом возвращается. Остался-то я один в двухкомнатной квартире. У брата всегда был в запасе «резервный аэродром».
Но вот Веня, даже не посоветовавшись со мной, сдал свою комнату внаём вполне приличной семье. Муж, Харитон Сквозняков, работал в охране, жена, Любовь Сквознякова, красавица с точёной фигуркой танцовщицы, учитель музыки в школе. И с ними дедушка, генерал милиции, ходивший всегда в форме.
В ту самую пору директор театра, с которым я сотрудничал, у меня спросил: «Сможешь срочно пьесу закончить ко Дню космонавтики?». Я вслух рассуждаю: «Веня сдал свою комнату спокойной семье, за неделю управлюсь». Директор, помню, тогда на меня посмотрел, улыбнулся, и не без ехидства заметил: «Смотри, Сеня, неделя страстная». Я не обратил на его замечание никакого внимания. 
И началось. В понедельник сижу в своей комнате за круглым столом, пишу пьесу. Ко мне без стука, по-хозяйски, заходит старенький дедушка генерал в расстёгнутом кителе. В руках у него бутылка водки и две рюмки из нашего серванта, стоящего в комнате брата. При этом сам он уже хорошо навеселе. Говорит:
- Давайте знакомиться, сосед. Меня зовут генерал Гоген.
- Очень приятно, - отвечаю, - Авксентий. Можно Сеня.
- Странное у тебя какое имя, - перешёл генерал сразу на «ты».
- В честь деда назвали.
- Скажи, пожалуйста, с какими замечательными людьми судьба подчас сводит.
- У вас праздник?
Гоген разлил водку по рюмкам и ответил:
- Слушай, сюда, Сеня. Я открыл философский камень, а вернее философскую жидкость. А если совсем точно, искал философский камень, а нашёл философскую жидкость. Да, я сегодня многословен и не стыжусь этого. Я долго молчал и теперь мне хочется много говорить, высказаться. Этот нектар, скажу тебе от всего сердца, производит дивное влияние на человека. Служит источником новых сил, прогоняет печаль и заботы. Будит жажду жизни, делает уставших бодрыми и свежими. Возвращает юность людям, давно утратившим её. Это не мои слова, не моя характеристика данного напитка. Это мнение образованных, умных людей, за столетие до меня попробовавших этот чудо-бальзам. Ты на меня не сердись. Я много где побывал, чего повидал. В холодной Якутии, на реке Лена, выморозкой судов занимался. Корабли от ледового плена освобождал. За дневную смену, из-под вмёрзших в реку кораблей по четырнадцать тонн льда доставал и выносил на берег. Лёд резал бензопилой. Работал в минус сорок градусов без еды и возможности облегчиться. Как говорится, эта работёнка не для слабонервных. Любая работа хороша, если к ней относиться серьёзно. Уже в новые времена, помню, работал я на мусоросжигательном заводе, на конвейере, распаковывал мешки с мусором и сортировал отходы. В одном из мешков нашёл крохотную инкрустированную шкатулку, - сразу понял, что в ней что-то ценное, - и незаметно от всех заныкал её. А сделал это потому, что не сошёлся характером с коллективом. Старые работники смеялись надо мной, подтрунивали. В свой короткий перерыв, я уединился в уборной и проверил содержимое шкатулки. Так и есть, в ней оказались бриллианты, рубины, изумруды. Я сразу же прошёл в помещение конторы, по телефону в автосалоне заказал Роллс-Ройс, и агент автосалона подогнал мне машину прямо на работу. Вот и получилось, что на работу я ехал в служебном автобусе, а домой возвращался уже в собственном шикарном лимузине. Ведь я и в зоопарке работал. Да-да, честное слово. Где в новые времена только не потрудился. Но работал недолго. Завистники донесли дирекции, что я по ночам зверей из клеток выпускаю погулять. Меня и уволили.
- Это правда? - искренно удивился я.
- Конечно, - заверил меня генерал. - Надо же зверям косточки размять. А утром они возвращались по своим клеткам. Там случилась история. К нам воры забрались, хотели красивых огромных попугаев украсть. А тут бродят тигры, пантеры, они как увидели всё это и обмочились, и в штаны наложили. А звери в зоопарке добрые, они этих воров только понюхали. Тем сразу не до кражи стало, ноги бы унести. Вот эти самые воры в милицию на меня и пожаловались. Но спасли мои старые связи в органах внутренних дел. Чего в моей жизни только не было. А в прежние времена, до Ельцина, я был большой «шишкой», государственным человеком. Помню, принимал вступительные экзамены у абитуриента в Высшей школе милиции МВД СССР и задал ему такой вопрос: «Любите ли вы фантазировать?». И что он мне на это ответил? «Фантазировать - это значит обманывать. Нет, я фантазировать не люблю и даже на это не способен». Эдак, знаешь, даже с вызовом в голосе ответил. Словно задал я ему обидный, провокационный вопрос. Я не обратил на это внимание, интересуюсь: «А к русским народным сказкам как относитесь?», - «Резко отрицательно. Когда мне их в детстве читали, я их не слушал, закрывал руками уши». Говорю: «Это же полнейшая профнепригодность. Как же вы, молодой человек, собираетесь стать милиционером? А если, не приведи бог, попадёте в лапы к врагу, как станете выкручиваться? Вы мне симпатичны, и я вам расскажу одну историю из собственной жизни. Это случилось десятого ноября в День милиции. После дежурства мы в отделении выпили, поздравили друг друга, и я отправился домой. На улице поздняя осень промозглая, кругом дома, а меня приспичило по малой нужде. Зашёл я в первый попавшийся подъезд и собрался уже справить нужду. Но тут следом за мной вошла молодая, симпатичная женщина и пригласила к себе. В пьяной моей голове амуры запели, зашёл к ней в квартиру, уже рассчитываю на адюльтер. Справил нужду, не торопясь помыл с мылом руки, умылся, причесался. Думаю, ну, теперь можно и за хозяйку приняться. Она приглашает в комнату и говорит: «Вот товарищ милиционер, полюбуйтесь на этих бездельников. Третий месяц живут, а за квартиру не платят. И съезжать с квартиры не хотят, всё отшучиваются. И поскольку вы законная власть, примите, пожалуйста, меры». Глянул я на её жильцов и обомлел. Подумал, как хорошо, что в туалет сходил, а то прямо на месте лужу б и сделал. За столом, покрытым белой скатертью, сидели отъявленные рецидивисты, находившиеся во всесоюзном розыске. Главный, по кличке Фиксатый, мне говорит: «Присаживайся, служивый. Выпей с нами за упокой своей души». Я виду не показываю, что испугался. Но при этом понимаю, что живым они меня из квартиры не выпустят. Вся моя жизнь в одно мгновенье перед глазами пронеслась. Вспомнил детство, бабушку, читавшую мне сказки. И тут спасительная мысль постучалась мне в голову. Сказка! Сказка о том, как козёл и баран к волкам в компанию попали. А, что, думаю, терять мне всё равно нечего. И стал я врать и запугивать их. Говорю: «Пить мне тут с вами некогда. К вам меня послал по делу сам начальник МУРа товарищ Котов Вячеслав Никитович. Знаете такого?». Они в лице переменились. Вижу - знают. Я, как ни в чём не бывало, продолжаю: «Он просил передать, что вы его сильно достали и у него терпение лопнуло. Передай, сказал он мне, что если эти мазурики не пойдут с тобой в ближайшее отделение милиции и не сдадутся, - а деваться им некуда, дом и район окружены двойным кольцом, - то мы их примем по беспределу. Уже заготовлена сучковатая, толстая палка от старой занозистой швабры, и на зону они отправятся «дырявыми». И что ж ты думаешь? Поверили, сдались. А знаешь, почему? Потому, что в такие минуты память работает, как кремлёвские куранты. Вспомнил я все ориентировки, все их клички, настоящие имена и фамилии. А главное, запугивая, был искренним и сам верил в то, что говорю. Так как на карту была поставлена моя жизнь. Так, что если собираешься учиться на офицера милиции и работать в органах МВД, читай сказки, развивай память и не будь дураком, а то пропадёшь не за грош».
Прислушался он ко мне, изменил своё отношение к сказкам, и мне потом передавали, хорошую карьеру в органах внутренних дел сделал.
За рассказами мы с Гогеном прикончили бутылку, и он уже собрался уходить. Но тут ко мне в комнату зашёл Харитон Сквозняков, глава семейства, в руках у него было ещё две бутылки водки.
Оказывается, его уволили с работы. Харитон рассказал свою историю, за что его выгнали. Работал он в охране издательства, дослужился до старшего смены. И вот пришёл к ним новый начальник охраны, бывший пограничник и завёл свои порядки. Его, старшего смены, посадил в будку у шлагбаума. А рядового охранника, на один день, назначил на его место, то есть командиром. Харитон не смог выдержать такого унижения, нагрубил руководству, и его уволили.
Какая тут пьеса. Выпили водку, принесённую Харитоном. Я, признаться, стал «клевать носом», на что мои собутыльники не обращали внимания. Они взяли у меня бумагу и ручку и то ли в шутку, то ли всерьёз принялись сочинять брачное объявление в газету. Генерал Гоген изъявил намерение немедленно жениться.
- Что писать? – спросил Гоген у Сквознякова.
- Жильё у тебя есть? – уточнил Харитон.
- Нет.
- Так и пиши: «Без Жэ Пэ».
- Издеваешься?
- Это сокращённо без жилплощади. Написал? Хорошо. Дальше пиши: «Адекватный».
- Чего?
- Это означает нормальный, независимый.
- Спросят, зачем независимому зависимость?
- Ну не пиши «независимый», пиши «ухоженный».
- Что это значит?
- Это значит, что мочой от тебя не пахнет.
Генерал насторожился.
- Или пахнет? – уточнил Харитон.
- Не пахнет, - заверил его Гоген.
- Так и пиши.
- Как? Мочой не пахну?
- Нет. Пиши: «ухоженный». Написал? Дальше пиши: «С чувством юмора».
- Да, этого хоть отбавляй.
- Ты не комментируй, а пиши. Без лишних вопросов записывай всё, что я буду сейчас диктовать.
- Давай.
- Ищу спутницу жизни, уставшую от одиночества. Мне, то есть тебе семьдесят три года.
- Нахрена мне такая старуха?
- Ты пишешь о себе.
- А я подумал…
- Не думай. Пиши, что говорю. Ищу некурящую, можно непривлекательную женщину для создания крепкой семьи. О себе: «бесконфликтен, всячески одарён. Стану твёрдой опорой во всём».
- И ещё напишу, - посоветовался генерал, - чтобы ростом была не выше ста пятидесяти двух сантиметров. Я маленьких и толстеньких люблю.
- Пиши, - разрешил Сквозняков.
- Всё. Написал.
- Прячь письмо в конверт, надписывай адрес редакции и можешь идти отправлять письмо. Заодно и водки ещё нам купишь.
- Громкие тучи на улице. Боюсь, молния меня убьёт. Пережду.
- Да, - согласился Харитон, - нам нужны белые перистые облака, чтобы на них кататься.
На этих словах Сквознякова я упал головой на стол, за которым сидел и заснул. Сквозь сон слышал слова жены Харитона, Любы. Она говорила: «Был у нас с тобой договор, ты его нарушил. Теперь пеняй на себя». Супруг ей на это ответил: «Не пугай, пуганые».
Проснулся я ночью, хотел лечь в свою постель, она оказалась занятой. В ней лежала совершенно голая Люба Сквознякова и генерал Гоген. Причём последний был без штанов, но в носках и кителе. Я смотрел на них и не знал, что делать. В голове путались мысли. Понятное дело, что любовники воспользовались тем, что Харитон напился и устроились на моей продавленной софе. Но Сквозняков мог каждую минуту прийти в себя и тут до преступления было рукой подать. Я стал будить генерала, лежавшего с краю, и в какой-то момент понял, что он не дышит. Разбудил Любу, шёпотом сказал ей, что Гоген умер. «То-то я чувствую, что он совсем холодный», - был её ответ.
Далее всё помню, как в бреду. Вызвали милиционера, врача из поликлиники, они засвидетельствовали смерть. Харитон с Любой Гогена помыли, одели и в гроб уложили. Откуда гроб взялся, до сих пор для меня загадка. Пришёл санитар из морга, сделал покойному генералу укол-заморозку. В морг Гогена не повезли, оставили дома. Опять же, в моей комнате. Набожную старушку в ближайшей церкви Сквозняков отыскал, она пришла, стала над покойником псалтырь читать или что там в подобных случаях читают. Хотели гроб с покойным дедушкой прямо на мой круглый стол водрузить, но Люба раздобыла у соседей прочные табуреты и гроб поставили на них.
Харитон при этом постоянно маячил с бутылкой в руках, пил одну за другой.
Тут, как нарочно, Веня пришёл, поругался с женой. А куда? Свою комнату сдал, деньги вперёд за месяц получил. У меня в комнате стал спать на моей видавшей виды софе. К нему ночью жена Харитона пришла, подлегла. Я всё за круглым столом сижу, пьесу пишу.
Вы только представьте себе такую картину. Гроб с покойником, свечи горят. Сухонькая бабушка еле слышно проговаривает что-то, перед глазами держит свящённое писание. На софе лежат мой брат и Люба Сквознякова. За круглым столом, напротив меня сидит пьяный Харитон и, не обращая внимания на безобразия жены и на то, что я пишу, подливает водку в мою рюмку и предаётся воспоминаниям о покойном товарище.
- Я с дедом в город больше не пойду, - говорил он, видимо, забыв, что генерал уже ходит небесными тропами. - Гоген в кафе, подсел к двум конченным мужеложникам, из тех, что на вечеринках кричат: «а я пришёл сегодня без белья» и говорит: «Не ругайте ребята, содомитов-заднепроходцев. Пусть их, живут, как хотят. Свои кривые пальцы с чёрными ногтями себе в гудок засовывают». А на Смоленской, пока я выпивал с другом, механиком, дед, стоя на ремонтируемом эскалаторе, принимал парад. Люди едут мимо него, а он вытянулся в струнку и, поднеся согнутую руку к козырьку фуражки, их приветствует. Своеобразный смотр жителям и гостям Москвы устроил.
Тогда же Харитон мне поведал, что они с женой когда-то жили на Арбате в собственной квартире. Там же на Арбате, он познакомился с весёлым старичком, представившимся ему Гогеном. Этот дед тогда занимался тем, что купил китель генерала милиции и обслуживал за деньги богатых вдовушек, млевших только от вида его мундира. Рассказал ему Гоген и о том, что продал свою единственную квартиру и на полученные деньги теперь живёт по-человечески, ни в чём не нуждаясь. Посоветовал и им поступить точно так же. Послушавшись его, они жили  сносно, в съёмных комнатах. Деньги, большую часть вложили в «МММ», в компанию Мавроди и прогорели. Но это и славно. Поскольку получив за квартиру большую сумму, они не знали, куда деньги девать и сильно забухали. Гоген со Сквозняковым окунулись в беспробудное пьянство, а жена Харитона, Люба, загуляла. Теперь у Сквознякова с женой уговор. Он не пьёт, она не блудит. Всем хорошо. Признался, что на самом деле покойный старик не Гоген никакой. Узнал, что был в советской армии в великую отечественную войну такой генерал и бессовестно присвоил его имя.
За разговором с Харитоном я не заметил, как за круглым столом, за которым мы сидели вдвоём, прибавилось народа. Это были совершенно голые Люба и мой брат Венедикт, видимо, позабывший, что женщина, с которой он спит, является супругой жильца, снимающего у него жилплощадь. Удивительнее всего было то, что и Сквозняков, судя по его равнодушному поведению, совершенно забыл об этом. А может, наоборот, помнил про уговор, пока он пьёт, жена блудит и он не смеет ей мешать, пока не протрезвеет. Как бы то ни было, выпив ещё, я отправился спать на освободившуюся софу. Поскольку совершенно выбился из сил. Меня даже не потревожило то, что вскоре в постели со мной оказалась обнажённая Люба.
И вся эта пьянка с Содомом и Гоморрой продолжалась три дня. В пятницу мы Гогена похоронили. Кое-как пришли в себя и всем своим маленьким коллективом в субботу пошли в церковь на всенощную службу. Кричали вслед за священником: «Христос воскресе! Воистину воскресе!». Целовались троекратно, поздравляли друг друга с Пасхой.
Грешен, вспоминал я в этот светлый день то прощёное воскресенье, когда ещё живы были мои родители. Брат Веня пил беспробудно, третировал нашу семью. Ругался, дрался, чуть было не сжёг квартиру. И вот после месяца запоя, узнав, что на дворе прощёное воскресенье, зашёл в мою комнату, где я с родителями от него прятался и очень искренно у нас поинтересовался:
- А чего это вы у меня прощения не просите?
- Ну и что, попросили вы у него прощения? - усмехнулся я. - Пьесу ко Дню космонавтики дописали?
- Пьесу так и не написал. А прощения у брата попросили. А он в тот же день опять напился и деревянным стулом со спинкой вышиб все стёкла на кухне. Видите ли, жарко ему стало. Поэтому к водке, этой философской жидкости у меня давнишняя, крепкая неприязнь, да и к застольям тоже.

15.05.2026 год


Страсть

Зоя была младшей сестрой Славки Алферова. Моего школьного друга, разбившегося на мотоцикле. В свое время я был частым гостем в их доме. И тогда уже как-то стал замечать, что слепленные мной из пластилина «уродцы», которые у меня бы в доме не дожили и до следующего дня, хранились у Зои в шкафу годами. Мои рисунки, сделанные впопыхах, убирались в рамки за стекло и вывешивались на стену. Мои слова, сказанные на ветер, самые, на мой взгляд, пустяшные, ничего не значащие, запоминались ею, а то и записывались. Хранились в особых тетрадях.
Зоя меня любила и не пыталась этого скрывать, что, впрочем, не помешало ей выйти замуж за старого приятеля ее отца. Старого в прямом смысле этого слова. Муж был старше жены на сорок восемь лет.
Впрочем, планов я тогда никаких не строил, да и откровенно говоря, только после ее замужества обратил внимание на Зою, как на женщину. До этого все считал ее малым ребенком, «младшей сестрой школьного друга». К своему удивлению, я обнаружил, что после года семейной жизни Зоя все еще оставалась девственницей. Старый муж так и не смог отомкнуть ее двери своим ключом. А может, и не собирался, кто знает. Я с ней на эту тему бесед не вел, дознаний не проводил.
Хотя, лукавлю, было. Один раз спрашивал:
- Как муж, не ревнует?
- Нет. Он мне верит, - серьезно ответила Зоя и тут же, заливаясь заразительным девичьим смехом, добавила, - а что ему еще остается?
Муж Зою не ревновал, ему можно было только позавидовать, в моем же сердце кипела огненная лава. Я, в отличие от него, хотя формально и прав-то на это никаких не имел, ревновал ее очень сильно. Ревновал ко всем и ко всему, ревновал к покойным поэтам, стихи которых она знала наизусть, к ее увлечению гитарой. Которую, в конце концов не выдержав, разбил  вдребезги. Даже к тем вещам, которые она носила. Запрещал ей наряжаться, краситься, подозревал во всех существующих и не существующих пороках.
Это была уже не любовь, не страсть, а настоящее сумасшествие. Я шпионил за ней, подслушивал, подсматривал, проверял содержимое ее сумочки, рылся в ее карманах, копался в ее белье. И, как венец всему этому несуразному, безобразному и отвратительному, случилось то, что случилось. Я ее двоюродному брату сломал челюсть. Слава Богу, не убил.
А случилось это так. Проследив за её мужем, уехавшем на служебной машине. За ним каждый день, в десять часов утра, заезжала персональная «Волга». Я поднялся к ней и позвонил в дверь. Она открыла одетая, готовая к выходу, а рядом с ней стоял красивый самоуверенный франт с усиками, глазки его блестели. Он  вызывающе смотрел на меня.
- Ничего не подумай, это мой брат! – крикнула Зоя, видя мои наливающиеся кровью глаза. Только это и успела сказать. В голове моей  что-то замкнулось.
- Ты, забыла, что я знал твоего брата, - сказал я скороговоркой и тут же ударил обладателя усов с правой в челюсть.
Он, как стоял, так в полный рост и упал, ударившись при этом затылком о дубовый паркет. Хорошо, не умер. Сотрясение мозга и перелом нижней челюсти в двух местах констатировали приехавшие по вызову медики.
- Дурак, что ты наделал! Ты же его убил, - кричала Зоя до их приезда, - это же двоюродный брат из Пятигорска. Он первый раз в Москве, хотел посмотреть город.
Поставили ее брату в больнице скобы на челюсть, поездка в Москву, я думаю, запомнилась ему надолго.
Да, я тогда дурил. Еще каких-то глупостей подобных натворил, а потом сказал себе «хватит». Коль скоро я, находясь с  ней, становлюсь  зверем бездумным, то самое время задуматься, почему это так,  и нужно ли  это? «Совершенно не нужно», - был мой ответ себе самому, - так и до тюрьмы, и до смертоубийства недалеко».
Зоя меня за подобные поступки хоть и ругала, но сама же на них и провоцировала. Совестно все это вспоминать. Ведь я же и мужа ее законного хотел поколотить. Думал об этом серьезно. Вот до чего доходило. До чего доводила своими рассказами, какой он у нее умный,  добрый,  хороший.
Расстался я с Зоей, и как-то сразу успокоился. На сердце стало легко, так, как будто заново родился.

2000 г.


Судите, если можете

«Научи дурака Богу молиться,
Он себе и лоб расшибёт».
 
Зинаида Чвакова, рассказывала тётке, приехавшей погостить, последние новости.
- Тимофей, муж мой, - говорила она, утирая слёзы, - на шестом десятке вспомнил, что крещёный. Стал называть себя верующим. Отобрал у меня «Полный православный молитвослов» - и началось. Через месяц совместной жизни с таким, с позволения сказать, «верующим», я от него ушла. Рассудите, тётя Нюра. Всё расскажу, как на духу.
Против веры я никогда не шла. И  то, что  мой пьяница к Богу решил прийти - только приветствовала. Но он, какой-то странный путь выбрал. В церковь не ходит, священников не признаёт. Сделался, прости Господи,  хуже сектанта.
Вот пример. Говорю, сходи, Тимоша, купи хлеба. Берёт в руки молитвослов, и начинает читать молитвы:
«Отче наш», «Богородицу», затем молитву «Перед началом всякого дела», следом «Против антихриста» и, наконец, молитву «Перед выходом из дома». Только после этого берёт сумку, деньги и идёт в магазин.
Вернётся из магазина, опять: «Отче наш», «Богородицу», «Против антихриста», «По окончании всякого дела». Купленный хлеб кропит святой водой и читает молитву «На освящение всякой вещи». Садимся за стол, опять: «Отче наш», «Богородицу», «Перед вкушением пищи». Поели – молитву «После вкушения пищи».
Я ему – не надо так усердно. Так он, как в отместку, подряд: «Молитву за неверующих», понимай, за меня, «Просьбу защиты от обидчика», «Молитву о примирении враждующих», «Об укрощении людского гнева», «О умирении вражды между ближними». И в завершении молитву «От укушения гада». Гадом, надо понимать, я являюсь.
На работу ходить перестал, сидит и читает молитвы: «При обуревании души неверием», «В отчаянии», «О даровании покаяния», «От гордыни и самомнения», «От сребролюбия».
Последнюю особенно часто читал, когда я про работу напоминала.
Читает и вместо того, чтобы креститься при этом,  мне кулаком грозит. Как женщину меня перестал замечать, не прикасался. Я ему и так, и эдак. Опять, к молитвослову, и читать молитвы: «Во время брани плотской», «От мысленных бесовских искушений», «При обуревании плотской страстью», молитву «Для защиты от нечистой силы».
Думала, с недельку поюродствует и в себя придет. Какой там. Чем дальше, тем хуже. И за хлебом уже некогда  сходить. Взял за правило по три раза на дню читать  молитвы перед иконами Пресвятой Богородицы. А их  в книге двадцать восемь. Начиная с «Неопалимой купины» и заканчивая «Успением» Киево-Печерской.
Само собой, читались молитвы Архангелам на каждый день недели: Михаилу, Гавриилу, Рафаилу, Уриилу, Селафиилу, Иегудиилу, Варахиилу.
Ежедневные молитвы за отечество, за воинов, за болящих, даже о заключенных не забывал молиться. О всех помнил, кроме жены. Не всякая, подобное и сутки вытерпит, а я сносила издевательства целый месяц. Всё же, без малого,  двадцать лет вместе прожили.
Дошла до того, что привела Отца Михаила из Храма, чтобы  вразумил. Какой там. Кричит на священника: «Отойди, сатана. Не стану слушать. Послушаюсь лишь того, кто Альфа и Омега».
Свекровь приходила, подговаривала сдать в сумасшедший дом. Я делать этого не стала,  сама из дома ушла.
И тут, куда что подевалось, есть захотел. Прибежал, кричит: «Ты жена или не жена мне? Пойдём домой, приготовишь борщ с мясом».
Не знаю, может, грех мне за это будет. Только вспомнила я его лицемерие, то, как целый месяц нервы мотал. Всё разом вспомнила и говорю:
- Окстись, Тима, какой борщ? С каким мясом? На дворе страстная неделя. Возьми засохший хлеб, размочи и кушай. А чтобы силы были с «бесовскими стреляниями» бороться,  усиленно молись.
Так и не вернулась.

2006 г.


Тайны взрослой жизни

Кухня коммунальной квартиры. На плите стоит кастрюля, в ней кипит вода. Варятся овощи: мелко нарезанная свекла, капуста, морковка и лук. Рядом с плитой стоит старичок, Жуков Семён Карпович. На разделочном столике он неверными движениями нарезает картошку, чтобы и её отправить в кастрюлю. За тем, что он делает, наблюдает его пятилетний правнук Максим.
Обыкновенно перед сном борщ варит мама Максима, прадедушка укладывает его спать и рассказывает сказку на ночь. Сказки у него особенные. Это похождения соседа Леонида Лукича Лакеева, изо всех сил мешающего семейству Жуковых спокойно жить. Семён Карпович уже рассказывал о том, как Лакеев в Африку на воздушном шаре без штанов летал, как лечил геморрой мелом. А тут прадед занимался не своим делом, что вызывало у ребёнка вопросы.
- Ты на меня не сердись, Максимка, - примирительным голосом говорил Семён Карпович, - надо мамке помогать. Завтра двадцать третье февраля, День защитника отечества. Мамка своих мужчин, на работе, будет с праздником поздравлять. Поэтому сегодня ноги в тазу парит. Потом ногти на ногах подстрижёт и лаком покрасит.
- Для чего? - спросил Максим.
- У начальников и взрослых мужиков в штанах такая штука имеется, которая зудит, называется «кукан».
- А у меня она есть?
- Вырастишь, появится. Тоже будешь девушек на «кукан» надевать.
- А зачем?
- Затем, что одиноким, незамужним женщинам, таким, как твоя мать,  это необходимо. Ну и, чего греха таить, мужикам тоже приятно. Вообще-то, Максимка, всё это секреты взрослой жизни, и я тебе об этом рассказывать не должен. Потому как всё равно ничего не поймёшь. Всему своё время. У меня в эвакуации была знакомая девочка, сверстница, ей, как и мне, было тогда десять лет. Так она мне хвасталась, что прочитала сначала и до конца «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого. Я эту книгу прочитал в сорок лет и то половину не понял. Что она в десять лет могла там понять. Есть вещи, в которых чтобы разобраться, надо опыта житейского набраться. Жизнь прожить. А ты, брат, ещё и ни одного поля не перешёл.
- По полю я в деревне ходил, трудное дело. Идёшь и конца края не видно. И земля мягкая, трудно идти.
- Вот. А жизнь ещё труднее. Вообще-то, надо не по полям, а по дорогам ходить. Поля, они не для ходьбы предназначены, а чтобы хлеб родить. Дай я быстро покончу с борщом, и мы ещё успеем сказку с тобой послушать. Как Лакеев учил собак лаять.

26.02.2026 год


Такая любовь

- Было мне семнадцать лет, - говорил попутчик, представившейся Толей, - жил  в Москве, в общежитии. Ехал к матери в Тульскую область, поселок Правда. В электричке ее и увидел. Нет, не в электричке. Электричка ходила до Ожерелья, а там поезд – дизель, вез еще часа два до дома, до станции «Разъезд 193 км». В этом поезде встретил. Сидела возле окна.
Увидел, и влюбился. Какой-то свет от нее исходил. На ней костюм был с розами, юбка и пиджачок. У пиджачка один край завернулся, самый угол. Я подсел, сказал: «Девушка, у вас краешек завернулся».
Она его развернула, а следом развернула и душу свою. На скамейке сидела одна, разговорились. Рассказала, мне всё. И, что к бабушке едет, и, где бабушка живет. Пять километров от поселка Правда.
Я к ней туда ходил. Мы с ней сидели на дровах. Пытался поцеловать. Не разрешила.
Даже не один раз я был в той деревне, брата пятилетнего с собой таскал. Потом, так много и сильно с ней целовались, что губы были синие. Странное дело, но я это запомнил. Там, на дровах, она и пригласила меня в Тулу.
«Как же, - говорю, - а мама с папой?». «А их не будет. Они будут в деревне».
Ну, и приехал. Днем гуляли по городу, осень была. У меня был плащ болоньевый, а вечером снова целовались, обнимались и  стали голыми лежать в постели. Но, я ее берег, не трогал. А, мог бы сделать, что хотел. Она не упиралась. Раздвигаешь ноги, раздвигает, и трусы снимала, не кокетничала. Любовные игры у нас продолжались до пяти утра.
Раза два, я приезжал, когда не было родителей. А потом и при родителях стал бывать. Родители встречали меня, сопляка, как дорогого гостя. Меня это удивляло. Кто я есть? А вот, пожалуйста, торжественная встреча. Вино, закуски разные, родители ее богато жили. Отец работал мастером на оружейном заводе, получал триста двадцать рублей, а мать триста пятьдесят рублей. Также работала на том же заводе. Дом был полная чаша. Трехкомнатная квартира в пятиэтажном доме на трех человек. Это по тем временам, шестьдесят девятый год, когда все жили в коммуналках.
Алла говорила: «Бросай Москву, переезжай к нам, родители машину купят, будем здесь жить».
А размолвка случилась вот из-за чего. Поехал я к ней на октябрьские, с настроением ехал, и вдруг облом. На вокзале в Туле никто не встретил. Я глазам не поверил, как оглушенный стоял. Ну, думаю, может быть, у трамвая. И там никого. И потом, у нас же был уговор, договорились, что  на перроне встретит.
И тут мысли в голову разные полезли. А может, думаю, никому и не нужен? К дому подхожу, тоже никого. Думаю, что же делать? Подошел к квартире, и мне кажется смех из-за двери, приглушенный. И, как кто плетью стеганул. Думаю, позвоню, откроет сейчас незнакомый мужик  и скажет: «Уходи. Зачем ты здесь?».
Телефонов тогда не было, ни у них, ни у меня. Я в общаге жил. Писем  не писали,  договаривались на неделю вперед.
Что делать? Пошел вниз, так и не позвонив. Голоса услышал, побоялся беспокоить.  Время ночь-полночь, куда идти? И тут шаги, бежит Алла, в руках туфли несет, в гостях была, переобувалась. Меня увидела, стала говорить: «Извини,  из-за стола не выпускали».
Отговорка была ничтожная, и у меня сразу состояние разочарования. Думаю, кто бы мог меня удержать, даже и мысли такой в голове возникнуть не могло. После этого всё настроение сразу исчезло. Она: «Пойдем, пойдем».
А я стою и не знаю, как поступить. Я бы ушел, если бы было куда уйти.
Взяла за руку и повела, как бычка за веревочку, я и пошел за ней. Помню, новая пластинка у нее была, кто-то пел песню на стихи Есенина. «Я не буду больше молодым». Песня как раз в тон моему настроению.
Поели, пошли к ней в комнату, и тут такое состояние обреченности появилось, на все плевать, возвышенное чувство исчезло. Если до этого я ее берег, она была моя любимая, моя ненаглядная, моя единственная, то тут уже стала обычной бабой, и мне было все равно, с кем я. С Аллой или с тетей Ниной, беззубой уборщицей общежития, которая давала каждому за рубль с полтиной. В ту ночь я на Аллу залез, сломал ей целку, порезвился с ней до утра и попался. Все из-за того, что было  все равно.
Раньше-то я себя контролировал, уходил в другую комнату, а тут плевать на все стало. Она меня гнала:
«Иди, иди, сейчас родители встанут».
А я  лежу и - попался. Слышу, мать ее подошла, дверь в комнату открыла, просунула голову. И шепчет:
«Что это такое?».
Алла первая в себя пришла, сказала:
«Мам, ну выйди».
Мать вышла, я вскочил, начал одеваться, еле успел трусы натянуть, мама назад заходит. Говорит:
«Как же так, я тебе доверяла. Что же мы папе скажем?».
Я стал что-то мямлить, а потом выпрямился и сказал:
- Я люблю вашу дочь и женюсь на ней.
Говорил  от души, не обманывал, но сказал без обязательств, без точного числа.
Перемен в отношениях никаких не наступило. Разочарование на время отошло в сторону. Гуляли по городу, ходили в парк. К ее родственникам ездили, чай пили. Потом я уехал. Вскоре она прислала письмо. «Приеду в Москву на Новый год, с отцом».
Приезжали двадцать седьмого числа. Перед тем, как их встретить, я снова воспрял духом. Может, думаю, ошибся, и любовь жива? Нафантазировал себе всего хорошего. В общаге у себя все перемыл, все перестирал, хоть совсем и не рассчитывал, что она туда заглянет. Просто был необычайный подъем сил, время нужно было чем-то убить. Не терпелось, не знал, как ее дождаться.
Поехал встречать. Встретил. Все нормально. Папа без претензий. Заехали в гастроном, на Кутузовский проспект, папа накупил грудинок, кореек, он был на этот счет любитель.  Да,  и средства позволяли. Это я был нищ и бос.
Ждал их, а как дождался, так мысль одна в голове была, скорее бы от них отделаться.
На Алле был надет берет, так меня аж воротило, глядя наго. Конечно, не головной убор был виноват, просто вся злоба на нём концентрировалась. Там, на Кутузовском, у них родственники жили, и мы пошли к ним в гости. Нас напоили, накормили, а я голодный был и сразу захмелел. Вышли с ней на лестничную клетку, посидели на подоконнике, поцеловались, а потом похоть во мне взыграла, стал тянуть  ее на этаж выше. Она стала упираться, и тут дверь открылась, ее позвали. Не удалось даже потрогать. Договорились  созвониться и встретиться, пока она в Москве.
И началось. Она звонит мне в общагу, а я трубку не беру, к телефону не подхожу. И в душе такое противоречивое чувство. Понимаешь, я ее видеть не мог, и не хотел ей об этом говорить, и обмануть не мог. В общем, запутался. И тут друг мне позвонил, говорит, в деревню уезжает. Ну, и я с ним увязался, лишь бы забыться.
Новый год был плохой. Весь день шел дождь, слякоть, и на душе тоска. Так с тех пор с ней больше не встречался. Обиделась, наверное. Ведь она на Новый год ко мне приехала, а я взял, да от нее удрал. А кто бы тут не обиделся? Вот и она обиделась. Такая любовь.

1995 г.


Такая штука
 
Да, что ты говоришь, душа моя? Какая справедливость? Слышала историю, как из Харьковского цирка медведь сбежал, да с собой мотоцикл прихватил? Что-то слышала.
Так я тебе сейчас во всех подробностях расскажу. Этот медведь, он же не просто уехал, он человека убил. Дрессировщика своего. Тот его в лесу сиротой подобрал. Из соски поил, вырастил. Цирковое образование дал. Ошейник золочёный с камнями разноцветными ему купил. Живи, радуйся.
Но медведь, что волк - в лес смотрит. Им на воле милей. В цирке режим, репетиции, выступления. Лишний часок на боку не поваляешься. А в лесу спи сколько хочешь, опять же малина, грибы. Особенно летом в лес медведю хотелось. К лету он и подгадал. Сказали, яко бы не понравился медведю запах перегара исходивший изо рта у дрессировщика.
Ну, так зачем же было  убивать? Отпихнул - и всё. Или совсем из клетки не вылазь. Нет. У медведя всё было спланировано. Даже, говорят, с особой жестокостью поступил. Разодрал дрессировщику грудь и сожрал у него ещё бьющееся, горячее сердце.
Поступил хуже колдуна из племени Майя. После этого завёл дорогой мотоцикл, сел на него и уехал в лес. Там на просеке мотоцикл бросил, снял с себя ошейник и ищи его теперь свищи. От других медведей не отличишь, к ответственности не привлечёшь.
Что говорю. Даже ошейник снимать не стал. Кого ему в своём лесу бояться. Только суньтесь. К тому же в городе жил, знает, что в Красную книгу занесён, застрелишь посадят. Вот и ходит теперь по лесу на задних ногах, щеголяет ошейником, рассказывает медведицам, какое оно на вкус человеческое сердце.
А вдова дрессировщика, мужа не вернёшь, пошла просить компенсацию. Думала, хоть на гроб дадут, останки-то хоронить всё же надо. А ей говорят: «Ничего не знаем, он сам виноват. Потерял авторитет в глазах зверя». Словно не в цирк, а в тюрьму уголовную пришла. Авторитет, видишь ли, потерял! На гроб денег не дали, сделали встречное предложение. Уступить всё то, что от мужа осталось, цирку за символическую плату - три бутылки водки.
Им же других зверей чем-то кормить надо. Так объяснили. Одну она выпила сразу, вторую с цирковыми, всё же мужа помянуть надо. Третью с соседями, они на неё и донесли. Сказали в милиции, что останки от мужа скормила зверям. Это ведь не положено. Не по закону. И её ещё шесть месяцев пытали - мучили, вызывали по выходным, давать показания.
Такая штука, душа моя.

2000 г.


Таксист

Вёз меня таксист, вихрастый, открытый, разговорчивый.
- Зовут меня Валерий Михайлович, - представился он. - Обращайтесь ко мне, как вам удобно. Хотите, называйте Валерой, хотите Михалычем. А вас как зовут, чем занимаетесь?
Я вкратце рассказал о себе. Узнав, что пишу книги, Валерий Михайлович всю дорогу развлекал меня курьёзными, скабрёзными и смешными историями, услышанными от пассажиров. Вот часть из них.
Сел к Валерию Михайловичу в машину дед и не успев закрыть за собой дверцу машины, давай без умолку болтать.
- Сорок лет проработал в таксопарке, двадцать из них на должности освобождённого партийного секретаря, - хвастался пассажир. - По восемь делегаций в год принимал и это только из капиталистических стран. Были у меня и деньги, и уважение. А сейчас работаю уборщиком, хожу по зданию своего бывшего таксопарка, мусор подбираю. Что делать, жить на что-то надо. На одну пенсию не проживёшь.
- И вьетнамцы у вас бывали? - поинтересовался Валера.
- А как же. Вьетнамцы весёлый народ. С одним из них в больнице, в одной палате лежал. Так к нему пришла жена и осталась на ночь. В палате шесть мужиков, а они, не стесняясь, «безобразничали» до самого утра. А в другой раз я с вьетнамкой столкнулся. Дело было в Наро-Фоминске. Она там на фабрике работала. Мир, дружба, социализм! Думал, ей лет восемнадцать, не больше, а как начала в постели вертеться, столько смекалки, столько опыта проявила. Оказалось ей не восемнадцать, а сорок два. Как говорится, маленькая собака до старости щенок.
- Говоришь, по партийной линии пошёл, а шоферить-то приходилось?
- Я перед тем как стать партийным секретарём, двадцать лет шоферил, профессионал первого класса. Вот ты правильно меня шофёром назвал, а то некоторые имеют привычку говорить «водитель». Водитель может быть водителем кобылы или «чайником», севшим за руль пять минут назад. Я же шофёр с большим опытом, с высоким классом. Как можно такой простой вещи не понимать? Когда был молодой, любил женщин в прозрачных чулках. Как садились такие ко мне в такси, мне всегда хотелось по ноге их погладить.
- Сейчас не хочется?
 - Хочется. А толку что? Возраст берёт своё. В молодости отвёз на вокзал одну пару, жена мужа в командировку провожала, сказала, чтобы я её подождал. Отправила супруга, а сама домой. Да меня к себе пригласила, и мы с ней весь день кувыркались. На трясущихся ногах от неё вышел.
Дед пошмыгал носом и возмутился:
- Чувствую несправедливость, - заявил он голосом оскорбленного человека. - У предыдущих пассажиров поджелудочная работает лучше, чем у меня. А бывало в юности... Взять хотя бы тот случай, когда я сам работал таксистом. На стоянке ко мне в «Волгу» подсели грабители. Тот, что сел справа от меня, приставил нож к рёбрам. Второй, сидящий сзади, петельку на горло накинул. Тут я от страха самопроизвольно испортил воздух. Их ошибка заключалась в чём? В том, что в школе плохо учились, не знали законов физики. Грабить они меня принялись в закрытом автомобиле. А газ, как известно из школьной программы заполняет собой всё отведённое ему пространство. Пространство в такси маленькое, пища у меня была тогда квас да редька, а поджелудочная работала, как атомная электростанция. В считанные секунды незадачливые грабители испытали воздействие удушливого газа, бросили орудия преступления и молниеносно выпрыгнули из машины. Я не будь дурак, нажал на газ и был таков. Спасла меня тогда поджелудочная. Повторюсь, молод был, хорошо железа работала. Сейчас бы от них таким способом не отбился.
- Шутник ты, дед, - сказал Валера.
- Да, я люблю пошутить, посмеяться. Но я не обманываю. В седьмом таксомоторном парке работал, а жил тогда в Кунцево. От парка пешком до станции Беговая ходил. А там сяду на электричку и через две станции дома. Как сейчас помню: Тестовская, Фили и следом моя - Кунцевская. Одно неудобство, до Беговой надо было идти мимо Ваганьковского кладбища.
- Мертвецов боишься? - засмеялся шофёр.
- Смеёшься? Смейся, пока жареный петух в попу не клюнет. Я и сам, до определённого момента, на мертвецов внимания не обращал. Ну, кладбище и кладбище, что тут такого. Это продолжалось до тех пор, пока не произошёл один кошмарный случай. Случилась со мной такая вот история. В тот вечер в таксопарке я сильно напился. А дорога на станцию Беговая, как я уже говорил, проходила мимо Ваганьковского кладбища. И приспичило меня «по-большому». А забор там невысокий тогда был, чуть выше пояса. В трезвом виде я конечно бы туда не полез, нагадил бы, куда деваться, прямо на дороге. А спьяну показалось неловко. Короче, перелез через ограду, отошёл от забора в глубь кладбища, облегчился. А потом, что-то со зрением сделалось, не разберу где дорога, куда идти. И началась настоящая чертовщина. Фотографии с обелисков подмигивают, ожили, разговаривают со мной. Я в своём уме, от этого ещё страшнее. Говорит мне дед во фраке с бакенбардами: «Что ж это ты так опустился?». А ему женщина в кринолинах вторит: «Расскажи нам что-нибудь или спой, а иначе не выпустим. Сфальшивить не бойся, здесь все свои, не осудим. Мы тоже умели гулять, влюблялись. Были молоды, красивы. Нам тоже казалось, что жизнь бесконечна. Мы жили легко, красиво, беспечно. Для смелости возьми вон стопки. На плитах каменных стоят, конфетки лежат, закуси». Я и в самом деле оробел и хмель прошёл. После Пасхи и Красной горки стопки с водкой повсюду стояли. Опрокинул несколько штук, закусил конфетой и давай петь. Голосил, что есть мочи. Долго пел я им разные песни, пока служитель не подошёл и не вывел меня с кладбища. Сказал: «Больше к нам не залезай».
- Да, жутковатая история, - согласился таксист.
- Подожди. Было у неё продолжение. Как-то сели ко мне два хмыря и всё присматриваются ко мне.
- Те самые грабители, что с ножом и удавкой?
- Да нет же, другие. Спрашиваю: «Что так смотрите?». Они интересуются: «Не ты ли, мил друг, имеешь привычку оправляться на кладбищах по ночам?». Меня аж мороз прошиб. Рожи иссине-фиолетовые. Мелькнула мысль: «Уж не покойников ли оживших я везу?». Признался: «Был один раз такой случай». Они давай хохотать. «Здорово мы тебя разыграли. Песни ты нам пел полночи». И рассказали свою историю. Это были могильщики с Ваганьковского кладбища. Ночью разрыли они заброшенную могилу и сидели в ней, выпивали. Дело-то уголовное, осторожничали. И тут смотрят, я лезу. Им-то меня хорошо видно было, с моей стороны освещённая фонарями улица, а их в темноте не видать. Заметили, что я вроде как не в себе и давай надо мной глумиться, говорить мужскими и женскими голосами. Потом опомнились. Сами-то преступлением ведь занимались, и вывели меня с кладбища. А я, представь, был уверен, что покойники со мной разговаривали. Хорошо, что мне правду открыли. Веришь ли, с тех пор ни капли спиртного в рот не брал. Я приехал, останови. Спасибо за компанию.
- А раз студентку посадил на Ленинском проспекте, - продолжал Валерий Михайлович, - вот её история.
- Сама я из Самары, - говорила девушка, - Учусь в университете нефти и газа имени Губкина. На экзамен приехала, хватилась. Оказывается, зачётку в общежитии забыла. А преподаватель у нас «козёл». Узнает об этом, даже билет взять не позволит. Скажет: «А голову свою ты не забыла?» и сразу «неуд» поставит. Вот и катись теперь за ней на улицу Волгина и обратно. А ведь жила два года, у старушки прямо здесь, на Ленинском. До института было рукой подать. И такое жильё потеряла по собственной глупости. Звали старушку Василиса Прокопьевна. А познакомились мы как? Она сумки с продуктами неподъёмные несла, я помогла ей донести их до квартиры. По дороге разговорились. Я сказала, что из Самары, а у неё, во время раскулачивания, туда родню выселили пятьдесят семей. К тому же фамилия у меня Амелькина, такая же, как и у ближайшей её родни. Василиса Прокопьевна напоила меня чаем, пожаловалась на дочь. Это её больная тема. Она считает дочь неблагодарной. Говорит: «Растила, пожертвовав для дочери личной жизнью. Создавала, как могла, ей комфортную жизнь. Все вкусные куски ей, а дочь вышла замуж и прервала общение. Не звонит, не заходит, знать не хочет, хотя живёт в Москве». За разговорами, я подмела у неё квартиру, раковину отмыла. Раковина была у неё чёрная. Короче, бабушка расчувствовалась, прониклась ко мне симпатией и предложила жить у неё. Бесплатно, но с тем условием, чтобы я убиралась, покупала нужные продукты на её деньги и готовила для нас двоих. Я согласилась. Ухаживала два года за Василисой Прокопьевной, жили с ней душа в душу. До того дошло, что она хотела сделать меня своей опекуншей. Чтобы после смерти квартиру мне отдать. Дело в том, что в последний год бабушка сдала. Мне приходилось не только убираться и готовить, но и замерять ей давление, давать лекарства и выносить за ней ночной горшок. Для удобства ухода я перебралась жить в её комнату. Случалось, она за ночь раз пять на горшок сходит. Я это дело, на автомате, вынесу, горшок сполосну и снова сон смотреть. Из-за собственной жадности я всё потеряла. Стала я размышлять: «У старушки двухкомнатная квартира. Вторая комната освободилась. Было бы неплохо туда за деньги жильца пустить». И с её разрешения, сдала комнату подвернувшемуся старикашке, Гниломедову Кузьме Кузьмичу. Он сказал, что тоже с Самары, земляк, родная душа. В первый же день он заплатил Василисе Прокопьевне за месяц вперёд. Хорошо заплатил, не поскупился. Всякой вкуснятины на рынке и в магазине купил, сели ужинать на кухне, отмечать его новоселье. На столе у нас была водка, пиво, шампанское. Из съестного шейка, грудинка, буженина. Ну и я расстаралась ради такого случая, картошку отварила, блинов напекла.
Василиса Прокопьевна выпила водочки, захмелела, стала Кузьме Кузьмичу на дочку жаловаться. Для этого, зашла издалека. Начала с истории евангельской, про самаритянина. Говорит: «Неблагодарность – это одна из тяжелейших духовных язв. Её корни в человеческой ненасытности. Сколько человек ни получит, всё ему мало. Он не благодарит, а ропщет за то, что не получил больше». Она, конечно, имела в виду дочь, которая с ней знаться не хотела. «Да», - поддержал разговор захмелевший старичок, - «Неблагодарность – известное качество», - «А вы знаете, Кузьма Кузьмич», - не унималась она, - «что в своё время Христос исцелил десять прокажённых и девять из них оказались неблагодарными. И только один из них самаритянин, возвратился, поклонился ему в ноги и слёзно поблагодарил за исцеление», - «Не знал, но охотно в это верю», - поддержал хозяйку Гниломедов, - «У нас в Самаре все люди добрые и отзывчивые».
Мы по доброму над ним посмеялись. А потом бабушка стала меня расхваливать так, словно замуж хотела за старика выдать. Говорила, что сделает меня своей опекуншей, квартиру на меня оформит. Кузьма Кузьмич наверное так и решил, что меня ему сватают. Хлебнул ещё водки и принялся открыто за мной ухаживать. Шампанского нальёт, подложит мне в тарелку буженины. Дошло до того, что стал уже по-хозяйски осматривать квартиру. Зашёл и в нашу с бабушкой комнату. Спросил, кто на какой кровати спит. Василиса Прокопьевна заговаривалась, всё путала. Вот и в тот раз сказала, что у двери сплю я, а она почивает у окошка. На самом деле всё было наоборот. Старушка боялась сквозняков и землетрясений. Ребёнком, в эвакуации, её чуть было в саманном доме не завалило. Поэтому и в Москве она поближе к выходу спала. Да и до туалета рукой подать, если «по большому» приспичит. Знала бы, к чему эта бабкина оговорка приведёт, я бы её, конечно, поправила. А так, думаю, какая разница. Она не только кровати путала, но и слова в своей речи переставляла, куда заблагорассудится. Вернулись за стол, на кухню. Старик всё пил и смелел. Подмигивая, в шутку говорил: «Готовься Ленка, сегодня ночью к тебе приду». Ну, шутит пьяный дурак, думаю, - пусть шутит. Я ему в тон отвечала: «Я всегда готова, буду ждать». Всем это тогда казалось смешным. Этот пьяный юмор и пьяную браваду всерьёз не воспринимала даже Василиса Прокопьевна. Кто бы мог подумать, что он после душа и в самом деле посреди ночи заявится в нашу комнату. Вошёл, совершенно голый, возбуждённый и сразу залез на старуху. Видимо, хотел ко мне под бочок. Но, вышло так, что ошибся. Как я уже говорила, бабка спала у двери. И спала она без одеяла, в одной короткой майке без порток. Чтобы было удобнее на ночной горшок садиться. Она свои трусы несколько раз обсикивала, и я её научила спать полуголой. Так что деду не составило труда при известном старании и умении попасть туда, куда он хотел. А та молчит. Нет бы, крикнула: «Что ты делаешь, охальник!». Или меня бы на помощь позвала. Да могла бы и спихнуть его с себя, как соринку. Старуха-то, несмотря на болезненное состояние, крупная, сильная, а Кузьма Кузьмич маленький, сухонький. Ничего подобного, сопит и молчит. И началось. Кушетка, на которой они занимались этим делом, заскрипела. Не новая была, должно быть, похороны Сталина ещё помнит, того и гляди развалится. Дед, не понимая подмены, завёлся, знай наяривает, своё дело делает. В процессе забылся, в такт ритмичным движениям стал в полный голос приговаривать: «Как же у меня всё болит, всё болит». А старуха ему в ответ вопросы задаёт: «К добру или ко злу?». Если бы этот сюрреализм на плёнку заснять, мне бы непременно «Оскар» дали. Скрипит кушетка, звучат две оперные партии. Каждый исполнитель ведёт свою тему. Гниломедов речитативом, на распев: «О-ой! Больно! Позвоночник болит! Как же у меня всё болит, всё болит». Василиса Прокопьевна своё: «Говори, нечистый, к добру или ко злу?». Я смотрела на всё это безобразие, слушала их дуэт, и, признаюсь, изо всех сил хотела сдержаться, но не смогла. Так сильно принялась хохотать, что у меня от смеха живот заболел. Я упала с кровати, каталась по полу, смеялась и не могла остановиться. Ведь рассказать кому - не поверят. Кончилось всё плохо. Кузьма Кузьмич съехал с квартиры, хотя за месяц вперёд заплатил. Оделся, забрал свои вещички и убежал от нас в ту же ночь. А утром меня старуха выгнала. Видимо, после случившегося ей стало лучше и в моей помощи по дому надобность отпала. А я теперь расплачиваюсь за свою несдержанность. За забытой зачёткой приходится ехать в общежитие. А оно у чёрта лысого на рогах. А так бы пять минут и была снова в универе.
В завершении нашей поездки Валерий Михайлович рассказал историю своего знакомства с супругой.
- Вам, наверно, будет интересно узнать, как я познакомился с красивой и умной девушкой, впоследствии ставшей моей женой? - спросил он и, не дожидаясь ответа, выпалил, - Случилось это по божьему промыслу. Да-да, не побоюсь этих высоких слов. И вы, дослушав мою историю, согласитесь, что после счастливой встречи и рокового расставания, только Господь бог мог нас снова чудесным образом соединить. Расскажу всё по порядку.
Я окончил ВГИК, режиссёрский факультет и остался без работы. Время было неподходящее для отечественного кино. В новой, молодой России фильмы не снимали, кинотеатры перепрофилировали под автосалоны, а то и просто закрывали. В Доме кино, каждый день кого-то из кинематографистов хоронили. Мои сокурсники разделились на две неравные группы. Первая, малочисленная, у кого был литературный талант, сидели и писали сценарии для будущих своих фильмов. Вторая группа, в которую поначалу входил и я, потихоньку спивалась. Двое из моих друзей-сокурсников пили взахлёб и быстро «сыграли в ящик». Чтобы не последовать их примеру я взял у деда Ивана его «Волгу» и стал таксовать или, как тогда говорили, «бомбить». Сначала всё шло хорошо. Я перестал пить, заработал денег, рассчитался с долгами, приоделся и встретил Любу. Но я тороплюсь. Начать надо с утра того осеннего дня, когда мы с ней познакомились. Мама ещё обитала на даче, без неё я жил впроголодь. Спал плохо из-за неудобной постели. Снились всё какие-то сексуально-эротические сны. Проснулся рано и пошёл гулять с овчаркой Кларой. Повторюсь. Я таксовал тогда на дедовской машине, нарисовал на ней шашечки и что называется «бомбил». Тогда, в девяностые, все так делали, было можно. Выехал из дома. А про себя думаю: «Чтобы мне сейчас пойти в кино или попробовать познакомиться с какой-нибудь девушкой. Так нет, надо работать. Уходят лучшие годы и всё не так, как хотелось бы. А чего мне не хватает для полного счастья? Многого: девушки, квартиры, друзей, музыки, путешествий». Выехал на Садовое кольцо, и гляжу, на Москву надвигается чёрная туча. Решил было ехать домой. Под проливным дождём кататься, только зря бензин жечь. И тут голосует девушка. Сердце ёкнуло. Как-то сразу я понял, что это она, моя судьба. Девушка села в машину и пошёл дождь. Мы едем по Садовому, она молчит и я молчу. Я не спрашиваю, куда ей и она не называет адреса. Наконец я осмелел и предложил: «Знаете, я ещё не завтракал, а тут в переулках у Курского вокзала открылось замечательное кафе. Можно вас пригласить на завтрак?». Она посмотрела на меня изучающе и улыбнувшись, уточнила: «С далеко идущими планами?». «Это, как получится», - отвечаю. «Ну, что ж, я тоже не завтракала. Едем». Я не поверил ушам. Согласилась!
В кафе я предложил ей яичницу с беконом, чай и блины со сметаной. Она согласилась с моим выбором. Подкрепившись, мы, наконец, познакомились. Я узнал, что девушку зовут Люба Мельникова. Захмелев от съеденных блинов, словно от стакана водки, я стал разговорчив, если не сказать болтлив. Она меня не останавливала.
- Расскажите о себе? - попросила она.
- Окончил ВГИК, режиссёрский факультет. Но по специальности не работаю. Сейчас вся моя жизнь, это автомобиль и пассажиры. А давайте я по памяти, с актёрским мастерством представлю вам самых ярких. Я всё ещё тешу себя надеждой, что когда-нибудь вернусь в профессию.
- Что станете снимать?
- Да далеко ходить не надо. Хотя бы «Один день таксиста». У меня были такие словоохотливые пассажиры, что и сценария писать не надо.
- Записывайте всё, что они говорят. Голова не Дом советов, забудете подробности.
- Ах, если бы я мог всё это забыть. Верите ли, ночью просыпаюсь, сажусь с закрытыми глазами в постели и спрашиваю: «Куда везти?». Эти пассажиры со своими монологами так крепко в мою голову засели, что ломом не выбьешь.
- Не надо ломом.
- Сам не хочу.
Посмеялись.
- Хотите я их вам прямо здесь в цветах и красках представлю?
- Удобно ли?
- Надо же о чём-то говорить. К тому же сидим в уютном кафе. Со мною что-то хорошее происходит, рядом с вами хочется быть весёлым и интересным. Я чувствую, что безнадёжно влюбляюсь в вас.
- Почему же безнадёжно?
- Потому что такая красивая девушка, как вы, в моих глазах настоящая королева, не может ответить взаимностью некрасивому, скромному, парню из предместья.
- Вы за девушку не решайте. Я, как погляжу, вы в области общения с женским полом настоящий профессионал, дамский угодник.
- Если бы. Я робкий, забитый, закомплексованный. Смелость моя это смелость идущего на плаху. Думаю, выскажу всё, что на сердце, а там, ваша воля - казнить или миловать. Вы умная, красивая, властная, знаете, чего хотите. Не одного мужчину, должно быть свели с ума?
- Да как то всё не везло с воздыхателями, всё больше слабаки попадались.
- В физическом, нравственном или финансовом смысле?
- В духовном. Всё были люди без царя в голове. А с такими каши не сваришь.
- Давайте мы с вами вместе попробуем кашу варить. Авось, что-нибудь получится. Духовности во мне хоть отбавляй.
- Это заметно. Ну, что ж, давайте попробуем. Вы катаетесь на лошадях? Я приглашаю вас на конную прогулку.
- Боюсь несоответствовать требованиям момента.
- Хотите сразу в постель залечь?
- Не тороплю. Возможно, и там случится со мной фиаско. Надо бы побольше пообщаться до постели. Так сказать, притереться душами.
- Я про постель глупость сморозила. Простите.
- Да нет. Люди мы взрослые, современные. Я всё это нормально воспринимаю. Но лучше б побольше за чашечкой чая посидеть - поговорить. Так мне будет удобнее раскрыть двери души своей.
- Договорились, давайте встретимся сегодня вечером. Где вам будет удобнее чай пить, у меня или у вас?
- Не сочтите за нахальство, но предпочтительнее у вас. Если вам это будет не затруднительно.
- Мне-то не затруднительно. Смотрите. Я живу в центре города, в очень большой квартире. Собственно, квартира занимает весь этаж. Не заробеете в такой обстановке?
- Заробею. Ну, что ж, тогда приглашаю к себе. Всё же лучше пить чай без фарфора и серебра, если речь идёт о душе.
- Я такого же мнения. А то маман расстарается. К чаю выставит ликеры, коньяк, паюсную икру. Не даст спокойно посидеть. Если говорить честно, родители приглядывают за мной. Боятся, что свяжусь с наркоманами или уголовниками или того хуже, с так называемой демократической оппозицией. Так-то вот «хорошо» они обо мне думают.
- Их можно понять. Но вы родителей успокойте. Ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим я касательства не имею.
- Тогда до встречи вечером. Сегодня часиков в шесть позвоните мне, и мы обо всём договоримся.
Она побежала в метро, а я ещё какое-то время сидел в кафе и думал о том, как всё удачно складывается.
И надо ж было такому случиться, что как только я выехал из переулка, на меня налетел самосвал. Провидение меня спасло, а от «Волги» практически ничего не осталось. Я рвал волосы на голове. Дело в том, что Люба написала номер своего телефона на листке блокнота, и я положил его в бардачок автомобиля. Мне не так машину было жалко, как этот листок с её координатами. Пообещал же вечером позвонить ей и не позвоню, не встретимся. И где её теперь искать в большом городе? А она решит, что я болтун и плохой человек.
Вечером, словно что-то почувствовав, позвонил дед. «Зайди, лекарства кончились и есть к тебе серьёзный разговор».
Я без лишних слов достал из шкафа подаренный мне дедом свободный пиджачок с пришитыми внутренними карманами и отправился в Елисеевский магазин к заведующему винно-водочным отделом. Мать, вернувшаяся с дачи, глядя на мой наряд, кричала: «Ты одет, как огородное пугало! Зачем ты надел на себя этот старомодный, никому не нужный пиджак? Была бы я твоей девушкой, постеснялась бы идти рядом». Её слова я молча выслушал, мне было не впервой. Так же не впервой было заведующему винно-водочным отделом распихивать, а точнее вставлять в пришитые карманы плоские бутылки с армянским коньяком.
Через какое-то время в этом наряде я уже сидел за огромным семейным столом у дедушки с бабушкой и пил чай с бисквитами. У них всегда уютно, тепло. Собаки крутятся у стола, попрошайничают. Глаза у собак ласковые, умные, прямо-таки человеческие. Думаю: «Так бы сидеть тут за чаем каждый вечер. Смотреть в окно на маковки старой церквушки, слушать размеренную речь бабушки, то и дело перебиваемую нескладной, нервной околесицей дяди Пети. Говорящего всегда с горячностью, с убеждением, о каких бы пустяках не шла речь. Или внимать словам патриарха семьи, деда Вани. Говорящего обо всём так, словно участь человечества в этот момент решается. Вон, на  необъятных размеров старинном диване, стоящем у стены, сидит двоюродная сестра Анька. Шепчется о чём-то со своим молодым человеком. Вокруг них клубится любовный туман. Всё же большая семья - это роскошь, мечта. Она не для таких шебутных повес, как я».
Я пил чай и украдкой поглядывал на деда. Ожидая удобного случая передать ему «лекарства».
- И всё же у вас, у современной молодёжи, нет ни капли такта и сентиментальности, - сказал вдруг дед, незаметно подмигивая мне. - Молодой человек не поцелует девушке руку, не прочтёт стихи.
- А действительно. Пусть Анечкин молодой человек нам стихи почитает, - попросила гостя бабушка.
Молодой человек встал с дивана, поправил заломившийся воротничок, минуту подумал, чем бы порадовать и, вспомнив о предпочтениях дедушки, с выражением заговорил.
- Вадим Шершеневич. «Уединение».
Когда в зловещий час сомнения
Я опьянён земной тоской,
Свой челн к стране Уединения
Я правлю твёрдою рукой.
-Что - что? - закричал дед Иван, нарушая благостную тишину, - Не позволю! Я порнографии в своём доме не потерплю!
- Успокойся, - пробовала урезонить его бабушка, - где ты в этих стихах углядел порнографию?
- А это что? Свой член в уединении он правит твёрдою рукой! - закричал старик, вставая с места. - Это что, не порнография?
Все присутствующие, включая испугавшегося было чтеца, разом засмеялись. Дед, обидевшись на смех и непонимание, придерживая плед, отправился из столовой в свой кабинет, шаркая тапочками. Выходя, оглянулся, желая что-то сказать, но бабушка его опередила.
- Иди-иди, чай с бисквитами я тебе в кабинет принесу.
- Валерка пусть принесёт. Я тебя видеть не хочу.
Я отнёс деду в кабинет поднос с чаем и бисквитами. Дед запер за мной дверь и по-хозяйски достал из потайных карманов моего просторного пиджака четыре бутылки коньяка. Три из них он сразу спрятал, а одну раскрыл и сделал три больших глотка.
- А тебе нельзя, провалишь канал снабжения, - развеселившись, сказал он, - на деньги. Хватит? Не стесняйся, говори.
- Хватит. Когда понадобится, попрошу, не постесняюсь.  Ты, наверное, насчёт машины хочешь поговорить? - пошёл я в наступление.
- Да погоди ты, - осадил меня дед, - Тут дело такое. Я устроился с испытательным сроком в брачное агентство. Одним словом, работаю сводником. Агентство серьёзное, там у них и свой фотограф, и офис они снимают в центре Москвы, рядом с нашим домом. В-общем, меня такая работа устраивает.
- Ты, академик РАН, агент-сводник? - не дав деду договорить, засмеялся я.
- Не смейся, лучше помоги.
- Чем же я тебе могу помочь?
- Тут дело такое. Навязали мне одну мымру. По договору агентство должно предоставить ей три встречи с потенциальными женихами. Двух я кое-как нашёл, а вот с третьим затыка. Никто не хочет с ней встречаться, а она скандалит. Вот мне и сказали: «Предоставь ей третьего претендента. Найдёшь, значит, умеешь разруливать нестандартные ситуации и - считай зачислен в штат, с окладом и отпуском по прошествии шести месяцев. Не найдёшь - сам понимаешь». Тут я и вспомнил о внуке. Не всё тебе на моей «Волге» рулить, пришло время помочь деду разруливать ситуацию. Выручай. Встретишься с ней, пообщаешься. Ты ей ничем не обязан. Скажешь: «Вы, девушка хорошая, но мне не подходите». Но скажешь это не сразу при встрече, а чуть погодя. Погуляй с ней, в кафе загляни. На кофе и пирожные я тебе денег дам. Договорились? Ничего ведь сверхестественного не прошу. Со многими девицами ты встречался и расставался, - учёного учить, только портить. Правильно я говорю? - тон его стал приторно льстивым.
А я слушаю деда, а про себя думаю: «Хорошо, что ты про машину не знаешь. Раскричался бы сейчас, про бюро знакомств забыл. Если помогу ему, удобней будет сообщить об аварии, не так сильно ругаться будет».
- Хорошо, - после паузы, согласился я, - звони ей, назначай встречу.
- И обязательно напомни, что тебя агентство к ней послало.
- Делаю это только для тебя.
- «Волга» как? Не поцарапал?
- Ну, что ты, как можно. Езжу тихо, аккуратно, пылинки с неё сдуваю. Каждый день мою, воском натираю, салон пылесошу.
- Ну, хорошо. Иди, готовься к встрече со строгой девушкой.
Я, как ни в чём не бывало, вернулся в столовую. Для приличия ещё какое-то время посидел, перебросился парой слов с бабушкой и ушёл.
На следующий день пришёл на встречу с «мымрой». И представьте мою радость и удивление, что ею оказалась Люба. Я узнал её сразу, хотя она была без макияжа и одета, намеренно неряшливо. На голове дешёвый парик из искусственных волос, старый плащ с чужого плеча, на два размера больше, чулки винтом, вместо туфель мужские ботинки.
Мы бросились друг к дружке, словно год не виделись, обнялись. Она заплакала. Прохожий, глядя на нас, сказал своей спутнице:
- Должно быть, сделать аборт уговаривает.
Мы зашли в ближайшее кафе и уселись за столик.
Первой заговорила Люба и начала с обвинения:
- Я тебе поверила, дала телефон, весь вчерашний вечер ждала твоего звонка. А ты меня обманул, мною пренебрёг. Пришёл вот, знакомиться с другой.
Пришлось ей подробно рассказать и про аварию, в которой сгорел её телефон и про деда, попросившего его выручить, и про свои страдания. Помирились. Поплакали вместе от счастья. А потом я поинтересовался:
- Что за маскарад?
 Она подумала, говорить или нет, а потом всё выложила на чистоту.
- Я уж и не знаю, как извернуться, чтобы выйти замуж. Бедная я бедная. Готова уже была за первого встречного, воспользовалась услугами агентства. Да вот беда - никто не берёт. Попадались всё больше трусливые ухажёры. С последним встретилась. Урод и моральный, и физический, но мнит себя маркизом. Гадалка ему сказала, что в прошлой жизни был маркизом, он и поверил. Говорит:
- Я красивых побаиваюсь.
- А симпатичных? - спрашиваю.
- И симпатичных остерегаюсь. Мне бы страшненькую, забитую. С такой я не заробею.
- Уже хорошо, - говорю, - А я наоборот, страшных боюсь. Особенно если они считают себя красивыми и навязываются. Попробуй, отбейся от такого.
- Надеюсь это не камень в мой огород?
- Не камень, скала.
Поднялась и ушла. И вот решила себя изуродовать, чтобы претенденты смелее были.
Посмеялись. А вскоре и поженились. К профессии кинорежиссёра вернуться не удалось. Но я не в накладе. Женился на любимой девушке. Какой уж год живём душа в душу. Поверите или нет, но ждём уже седьмого ребёнка.
Я поздравил Валерия Михайловича с удачным супружеством, поблагодарил за рассказанные истории и покинул уютное такси.

3.11.2025 год


Тарелочницы

В центре Москвы курсант военного училища познакомился с двумя эффектными, нарядными женщинами лет тридцати. Сам молодой человек тоже выглядел импозантно. Отпустил себе пышные сталинские усы, курил трубку, хромал, имитируя боевое ранение, опирался на солидную, дорогую трость. С первого взгляда на него было ясно, что он отпрыск влиятельных родителей. Простому курсанту не разрешили бы все эти причуды с усами, трубкой и тростью. Несмотря на свой особый статус среди сверстников, молодой человек не знал, о чём говорить с взрослыми барышнями. Знакомясь, он назвал их «милыми девушками», чем вызвал неподдельный смех у своих визави.
- Мужчина, мы уже давно не девушки, - отсмеявшись, сказала блондинка. - Как там у Пушкина? «Видел я трёх царей»? Вот и у меня было три мужа - Блохин, Сверчков и Тараканов. Подходящая компания, учитывая, что моя девичья фамилия Паукова.
- Ничего удивительного, - парировала брюнетка, - У меня тоже было три мужа. Первый был питекантропом, второй неандертальцем, третий Денисовичем.
- Денисовцем, - поправила блондинка, сдерживая смех.
- Нет, именно Денисовичем, как герой рассказа Солженицина. Тоже был уголовником.
- Мужчина, что вы всё молчите? - обращаясь к курсанту, заговорила снова блондинка, - Девушек надо развлекать. Расскажите что-нибудь интересное. Есть у вас занимательные истории?
- Про товарища своего могу рассказать. Про Женю Жёрдочкина, - робко признался курсант.
- Знаете что, - снова перехватила инициативу брюнетка. - Давайте заглянем в этот ресторан. Вы закажите нам побольше вкусненького и тогда уже начнёте рассказывать.
Так и сделали. Заняли столик у окна в ресторане, женщины заказали много дорогой, вкусной еды и принялись пировать. А курсант сидел между ними и, обращаясь то к блондинке, то к брюнетке, излагал им истории про своего приятеля. Начал он так:
- Сидели на скамейке Жёрдочкин с другом, выпивали.
- Давай ещё по одной? - говорит ему друг.
- Нет. Не буду, боюсь, - отвечает Жёрдочкин.
- Да чего бояться? Ну, подберёт вытрезвитель. Что тут такого?
- Я не вытрезвителя боюсь. Не хочу, что бы меня крысы загрызли.
- Крысам-то зачем ты нужен?
- Ты знаешь, их в Москве двенадцать миллионов. Одна самка за год может принести до восьмиста детёнышей. Боюсь, упаду, а они меня загрызут. Они на запах изо рта реагируют. Трезвого не трогают, а кто пьяный, того грызут.
- Что ты говоришь. И чего б их всех не уничтожить?
- Нельзя. Свято место пусто не бывает. На их место придут другие животные, которые будут жрать всех подряд, какие-нибудь бешеные собаки. Так что лучше уж крысы. Да ты не смотри на меня, пей.
- Какое теперь питьё? У меня от твоего рассказа что и было в голове, выветрилось. Я теперь на улице ни с кем и никогда. Только дома, под присмотром.
Женщины, запивая жаркое шампанским, поощрительно кивали рассказчику. Он продолжал.
Жёрдочкину было не по себе. Настолько скверно, что даже выпить отказался с соседом. Ходил по двору мрачный,  не в силах разобраться, что с ним происходит. Заметил Артюхина, школьного приятеля, идущего навстречу.
- Бабушку вчера похоронил, - сказал Артюхин, поравнявшись с Жёрдочкиным, - что просила, сделал. Службу в церкви отстоял, заплатил, чтобы поминали. Теперь она на небесах.
- Да-да. На небесах. Прими мои соболезнования, - сокрушался вместе с товарищем Женька.
- Я устал, пойду.
- Иди-иди. Конечно.
Жёрдочкину вдруг стало легче.
- Вот и пойми свою натуру, - сказал он вслух и на радостях побежал к соседу пить горькую.
Женщины смеялись и кивали, дескать, продолжай. Курсант был рад стараться.
Дорога на работу у Жёрдочкина, проходила мимо общественного туалета. Если точнее, ходил он мимо двери, обозначенной буквой «Жэ».
На двери, как правило, висела табличка «открыто», и под ней мелом было написано: «на себя».
Однажды, шагая на работу, Женя заметил табличку «закрыто», а под ней мелом хулиганами было написано: «под себя».
Блондинка разразилась неприлично громким смехом и, наливая себе очередной бокал шампанского, потребовала продолжения.
Продолжение не заставило себя долго ждать.
У Жёрдочкина как-то спросили:
- Жень, ты слыхал, наш начальник с двумя бабами живёт. И как это возможно?
- Очень просто, - не растерялся Жёрдочкин. - Снимаешь квартиру, в дверь вставляешь два новых замка, любовницам вручаешь по одному ключу. Чей ключ подходит, ту, значит, и ждут.
- Это тебе на заметку, - поучала, смеясь, брюнетка, не отставая в поглощении шампанского от своей подруги.
Молодой человек стал сыпать историями, как из мешка.
Тесть Жёрдочкину говорил:
- Ты, зять, занимаешься нарцистизьмом, а того не знаешь, что за это судить тебя следует.
- Чем  я занимаюсь? Это что ещё такое, нарцистизм?
- Это самолюбование перед зеркалом. А из него проистекают только две дороги. Первая такая. Понравишься сам себе, захочешь отдаться другому лицу мужеского пола. А это прямая дорога к мужеложничеству или, как по-русски выражался Никита Сергеевич Хрущёв, в педерасты. Вторая такая. Не понравишься себе, возбудишься и захочешь изнасиловать кого-нибудь, что так же уголовно наказуемо. Так что запомни. Увижу ещё хоть раз тебя перед зеркалом, сообщу участковому.
Тесть Жёрдочкина о тёще:
- Есть, зять, такие женщины, в которых течёт собачья кровь. На всех они лают и даже мужа своего, который её кормит, и того готова укусить.
Жёрдочкин о тесте:
- Тесть у меня малограмотный. Взял в руки газету объявлений и читает «Щёлка для королёв». Думаю, что-то тут не так. Смотрю, написано: «Шелка для королев». Говорю ему, как правильно, а он меня не слушает. Разглядывает фотографию девушки с лёгким шарфиком на шее и приговаривает: «Неплохая щёлка».
Тут и блондинка, и брюнетка, не сговариваясь, погрозили рассказчику мизинцами. Он, уже не сдерживаясь, продолжал.
Жёрдочкин о тесте:
- Всё у него шиворот-навыворот. Додумался же везти домой картошку в коробке из-под дорогой радиоаппаратуры. «А чего, коробка удобная и нести в ней легче». Это в нашем-то районе. Среди ночи шёл с аппаратурой под мышкой. Хорошо, что не убили. Да, не то, что бандиты, его сам генеральный прокурор был обязан ограбить. Ввёл людей в соблазн.
Жёрдочкин о тесте и своей жене:
- Ты, давай со своим разводись, - сказал тесть дочке.
- Это ещё зачем? - поинтересовалась она.
- Не зачем, а почему. Потому, что у твоего Женьки скоро стоять не будет. Я подслушал разговор твоего мужа с начальником. Начальник так ему и сказал, дескать, надо тебе изменить психологию, а для этого мы отправим тебя на облучение. Так что скоро облучат твоего благоверного.
- Не облучат, а обучат. Ну, и сплетник же ты, папаня.
Жёрдочкин о тесте:
- Боится воров, два раза в год меняет все три замка во входной двери, а уходя из дома, прячет ключи под коврик. Прячет, потому что боится потерять. Соседям не оставляет, так как не доверяет. А между тем, именно соседям приходиться приглядывать за его квартирой.
Жёрдочкин о тесте:
- Тесть у меня патриот, вчера сказал, что у нас всё самое лучшее и пояснил: «У нас самые смелые мужчины, самые красивые женщины, самые хитрые воры, самые жестокие убийцы».
Жёрдочкин о тёще и жене:
- Тёща о себе говорила, что верующая, а сама в Великий пост мясо ела и водку пила. Когда стал я её обличать, оправдывалась: «Не то грех, что в уста, а то грех, что из уст».
В том смысле, что дурного не следует говорить, учить плохому. Чему же учила собственную дочь?
А вот чему: «Только у женщин, милая, есть такие понятия, как симпатия, привязанность. А мужик - скотина, у него встал в штанах, и ему всё равно, с кем. Есть деньги, девочку купит, а нет денег, то и коту помойному залупит. Помни одно, мужьям надо изменять. Так изменять, что бы рога у них росли лосиные на оленьих, чтобы они их по весне лобзиками пилили».
Как говорится, без комментариев. Сознаюсь, что тогда, когда я услышал всё это, не выдержал. Спросил у тёщи, сколько она весит. Восемьдесят килограмм, был ответ. Я сказал, что есть люди, в которых на восемьдесят килограммов веса сто двадцать килограмм дерьма. Она обиделась, думала, за такую науку хвалить её стану.
Женщины переглянулись, засмеялись и погрозили рассказчику указательными пальцами. Тот вошёл в раж.
Жёрдочкин о тесте:
Тесть увидел книгу у меня на столе. Глянцевая обложка привлекла его внимание. На цветной картинке был изображён нагой мужчина, робко обнимающий обнажённую женщину. Книга называлась «Камасутра» и имела подзаглавие: «способы возлежания».
Тесть не выдержал и дал увиденному свои комментарии:
- Оно и заметно, что только возле с ней лежать собирается. Разве так надо к делу подходить? Верхней рукой ему надоть не за плечо, а за титьку браться. Вцепиться и крутить вправа влева, так, как лампочку крутят, чтобы девка почувствовала радость и завизжала от счастья.
А нижней рукой ему надоть не по попке гладить, там шерсть не растёт, а промежду ног шурудить, готовить замок к ключику. Я-то, старый дурак, по глупости думал, что в этой «Камасутре» учат девок  надевать на «шлямбур». Вверх тормашками там, и по-всякому. Столько звону было, а тут, оказывается, просто учат, как с голой девкой возле лежать. Тьфу ты, гадость какая, честное слово. Серьёзные люди, писатели, и такой ерундой занимаются.
Женька не стал его разубеждать.
Женщины смеялись, притворно закрывая уши руками. Курсант продолжал.
Жёрдочкин о тесте:
- Ни поляков, ни французов, ни немцев не люблю, - говорил тесть.
- Ну, немцев ещё можно понять, они в войну твой дом спалили. Французы-то чем провинились?
- Как это чем? Они же в двенадцатом годе Москву сожгли. Я им этого никогда не прощу. А поляки нам ложного Дмитрия на престол посадили, русских людей  мучили. Я им это запомню.
- Это, в каком году было?
- Военные преступления срока давности не имеют, - гордо ответил тесть.
Жёрдочкин о тёще и тесте:
- Есть же такие вещи на свете, как нехорошие дела, воровство, нарушение законов, болезни, - говорил тесть. - Ты знаешь, мать, учёные что говорят? Они уверяют, что земля трескается на три метра в глубину, когда женщина ругается матом.
- Прямо под ней трескается? - забеспокоилась тёща.
- Нет. Просто трескается. А как до самых недр трещины достанут, тут и жди беды. А ты думаешь, из-за чего землетрясения случаются? Всё из-за вас. За ваш поганый язык честные люди расплачиваются. Смотри, услышу ещё раз, что ругаешься.
- Да, я и ругаюсь  только на тебя, когда пьяным приходишь.
- Повторяю. Ещё раз услышу, что ругаешься, позвоню учёным, приедут с полицией и тебя расстреляют.
- Шут с тобой, пей теперь, хоть упейся, слова не скажу.
- Вот это правильно, - одобрил тесть и, доставая припрятанную бутылку, на радостях запел. - Солнечному миру. Да! Да! Да! Ядерному взрыву. Нет! Нет! Нет!
Жёрдочкин жаловался мне на тёщу:
- Теще на день рождения кулон золотой подарил в виде сердечка. А сердечко неровное, художник его сделал слегка смазанным, оживил металл, так сказать. Так, что ж ты думаешь, теща к этому и придралась. Говорит: «Сердце матери кривое подарил. Что ж, прямого не нашлось, или для тещи родной денег пожалел?». Тут я нашелся и говорю: «Простое кому в радость, оно повсюду продается, попросил продавщицу: ;Найдите мне материнское, кривое;. Ведь у матери же сердце кривое. Какой ни будь хороший зять, все одно, это сердце свою дочь и своего сына больше любит. Сын родной похоронные деньги украл, пропил, да побил, когда его за это упрекнули, все одно, он лучше зятя, какие бы кулоны зять ни дарил. Так ведь?».
Теща подумала и согласилась с моими доводами, успокоилась. Потом, подвыпив, даже хвасталась, гостям кулон демонстрируя: «Это мне зять ;материнское сердце; подарил. Видали?».
Женщины слушая эти незатейливые истории, несколько раз от души хохотали и даже прослезились.
- Как вас зовут, генералиссимус? - вытирая салфеткой губы, спросила брюнетка.
- Максим, - довольный реакцией женщин на свои рассказы, отрекомендовался курсант.
- Так вот, что я хочу вам сказать, замечательный человек. Мы вас сегодня, конечно, подразорили, но вы не сердитесь. На первый взгляд мы может быть и стервы, но чувство благодарности нам не чуждо. Одним словом, мы не обманем вас, и надеюсь, не разочаруем. Но это, к обоюдному нашему огорчению, случится не сегодня. Сегодня вы нас извините, у нас дела, так сказать, «большая стирка». Вот наши телефоны, так сказать, всегда к услугам. Если Женя Жёрдочкин действительно ваш приятель, а не вымышленный персонаж, - то милости просим. Можете приезжать в гости вместе с ним. А чтобы вы не чувствовали себя разочарованным, после нашего вечера, разрешите в качестве аванса на будущее вас поцеловать.
И встав из-за столика, женщины по очереди подошли и поцеловали в губы раскрасневшегося от эмоций курсанта, державшего в руках салфетку с телефонами прелестниц.
Поцеловали и, помахав ручкой, ушли, оставив его расплачиваться за щедрый ужин.

20.08.2026 год


Тёмная женщина

На кухне коммунальной квартиры три женщины готовили ужин. Молодая, замужняя Екатерина Касаткина и две старушки-пенсионерки, Нюра и Дуся.
- Врач определил у меня бессимптомную, но очень запущенную, тяжёлую болезнь, - говорила Нюра Касаткиной. - Прописал сильнодействующие таблетки под названием Плацебо. Это дорогое, но эффективное лекарство, от которого я совершенно выздоровела. Это мне ещё повезло, что я к хорошему специалисту попала. Выпускнику медицинского факультета академии пана Кляксы. Два семестра он проучился в подвале нашего дома, а два семестра на чердаке. В конце концов, ему добрые люди продали диплом в переходе. А попади я к другому врачу? Даже страшно себе представить, чтобы со мной было.
- Да ну тебя, Нюра, - отмахнулась Екатерина, уходя в свою комнату, -  уже тошнит от твоей простоты.
- Простых людей не любят, - проводив её взглядом, приглушённо поведала Нюра, оставшейся на кухне Дусе. - Поговорку против них придумали: «простота хуже воровства». Вон, Катька своего мужа от простоты лечила. Мне прямо здесь на общей кухне призналась, сказала: «у Николая воспаление простоты». Тёмная женщина. Разве может у простоты быть воспаление. Это же характеристика человека. Правильно я понимаю? По мне простые люди самые хорошие. Я и сама такая. Что же меня из-за этого лечить? Дудки. 

7.04.2026 г.


Трагедия интеллектуала

- Признаюсь, поэта Пушкина я на дух не переношу, считаю его повесой и никчемным человеком. Восторженного отношения к нему безмозглой толпы, разумеется, не разделяю. Но есть в его виршах одна понравившаяся мне фраза. Звучит она, по-моему, так: «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей».
Этим летом у меня была возможность убедиться в справедливости этих слов. Да я, забыл представиться. Лев Яковлевич Кукашкин. Так вот. С коллегой по работе, интеллигентнейшей женщиной Катериной Карповной Зазнобиной-Паламарчук поехали мы по путёвке на Кавказ. Там мы с ней часами гуляли по берегу моря. Я рассказывал ей о Кафке, Беккете, Сартре, Гессе, Гамсоне, Бруно Шульце. О музыке Шнитке и Губайдулиной. О преимуществах «чёрного квадрата» Малевича над реалистической живописью минувших времён. 
Одним словом, очень интеллектуально насыщенными были наши с ней дни пребывания на курорте. Особенно хочу обратить ваше внимание на тот факт, что ни мне, ни другим отдыхающим нашего Дома отдыха, за всё время нашего там пребывания, Катерина Карповна не дала повода усомниться в её высокой нравственности и порядочности.
Незаметно пролетел месяц. Домой мы возвращались на поезде. В купе я, к сожалению, билетов не достал, но в плацкарте дорогу нам скрасила очень спокойная, приличная семейная пара.
В Орле наши попутчики вышли, а одно из их мест занял новый пассажир, который мне сразу показался несимпатичным. Представился он Альфредом Забиякиным, директором мебельной фабрики. Он залез на верхнюю полку и где-то часика два с лишним там спал. Затем, выспавшись, слез, выпил предложенный ему Катериной Карповной чай и принялся рассказывать глупые, наивные, можно сказать, детские анекдоты. Но все над его анекдотами смеялись, в особенности Катерина Карповна. Подметив это, он совсем как-то буднично, прямо при всех сказал ей:
- Пойдём.
- Ну, пойдём, - краснея, ответила она.
И пошла. Через два часа он вернулся и всему вагону сообщил:
- Договорился с проводником насчёт купе и хорошенько «отодрал» стерву. Визжала, как свинья, которую режут. Видно, давно у неё мужика не было.
Я, услышав такое, опешил. Хотел вступиться за Катерину Карповну, одёрнуть зарвавшегося негодяя. Но потом подумал и делать этого не стал. Она взрослый человек, сама себе хозяйка и даёт отчёт в своих поступках только себе. Собственно, кто я для неё такой, чтобы вступаться за её честное имя? Муж? Жених? Ухажёр? Я ей просто коллега, с которым она провела, возможно, самый скучный месяц в своей жизни.
Вскоре явилась и Зазнобина-Паламарчук, как ни в чём не бывало, села рядом с Забиякиным. И всё смеялась счастливым, молодым смехом, которого я у неё до этого никогда не слышал. Этот Альфред принялся опять какие-то глупости рассказывать. Но теперь над его анекдотами смеялась только одна она. И на вокзале они вышли и ушли вместе. После отпуска Катерина Карповна на работе долго не появлялась, взяла, как потом я выяснил, две недели за свой счёт. А пришла - её не узнали. В мини-юбке, в блузке с вырезом, причёску сделала, волосы покрасила. Изменился человек.
Как мне не презирать её? Я ей давал такие авансы! О таких возвышенных вещах с ней говорил. А она всё это променяла на пошляка, лгуна, болтуна и не подберу слова, какого плохого человека. Я считаю, что теперь имею полное право ни в медный грош её не ставить.
Но вам, только вам, признаюсь, что почему-то стал любить её ещё сильней.

21.05.2026 год.


Трезвенник

В четверг у меня выходной. Я выспался, сходил в магазин за пивом и возвращаясь, шагал какое-то время за школьницами, у которых закончились уроки. Обогнать их не получалось, они выстроились в шеренгу и заняли весь тротуар. Моих просьб уступить дорогу девицы не слышали, так как у каждой в ушах торчали наушники, да при этом они, перекрикивая друг дружку, громко беседовали между собой. Причём из четырёх слов сказанных ими три были матерные.
Только я собрался сделать им замечание, сказать что-нибудь вроде: «Будете матом ругаться - не вырастите и зубы выпадут», как прямо перед ними, что называется на ровном месте, упал пожилой человек. Они его обошли и стали над ним смеяться. Кто-то из школьниц, не оборачиваясь, крикнул: «Меньше пить надо, дядя».
Я помог мужчине подняться и довёл его до ближайшей скамейки. Отдышавшись, он сказал:
- Не обращайте внимания. Пусть смеются.
Видно было, что человек совершенно трезв, только сильно ушибся. Глядя на его сильную ссадину, протянувшуюся ото лба через всю щёку до самого подбородка и не зная, как его утешить, я предложил ему глоток пива.
- Ни капли спиртного! - замахал руками пострадавший. Все беды в моей жизни от него. Ваше право верить мне или не верить. Но за всю жизнь я выпил только дважды. И всякий раз был за это жестоко наказан. В первый раз это случилось, когда я работал во Дворце бракосочетания регистратором. Вносил запись о браке в Единый государственный реестр актов гражданского состояния. Мне сообщили, что следующая пара брачующихся - дети высокопоставленных родителей. Были названы громкие фамилии, известные всей стране. Предупредили, чтобы я отнёсся к своим обязанностям особенно серьёзно. Чтобы не робел, поднесли крохотную рюмку коньяка. После неё в голове моей стало твориться чёрт знает что. Зашли молодые. Тут я сделаю отступление. Я до сих пор не знаю, на самом ли деле они были уродами или выпитый коньяк настолько исказил моё зрение, что я воспринял их за таковых. Итак, зашли брачующиеся. Я смотрю на них и глазам не верю. Вижу перед собой двух уродов. Жених практически без носа, голова у него сплюснутая, на вытянутом лице застыла маска плачущего человека. Невеста того хуже. Лба нет, волосы растут прямо от бровей. Глаз за этими густыми бровями не видно. Стоит-качается с вытянутыми вперёд губами, сложенными в куриную гузку, словно дуя в воображаемую трубу. Это были самые смешные лица из тех, что я видел на своём веку. И вот они пришли во Дворец бракосочетания. Это дети уважаемых, высокопоставленных родителей. «Какие же у них должны народиться дети?», - мелькнуло в моей голове, и я принялся хохотать. Смеялся так, что не мог остановиться, со мной началась истерика. По-моему, фразу, что промелькнула в моей голове вопросом, я выкрикивал вслух, в те отрезки времени, что не смеялся. Хохотал и выкрикивал: «Уродов плодить собираетесь?». Вёл я себя безобразно, каюсь. Ну и поплатился за это - лишился работы.
Второй раз я выпил находясь в отпуске.
В Доме отдыха под названием «Радуйся» радоваться отдыхающим помогало бесплатное вино, выданное администрацией в честь заезда новой смены. С тем, чтобы вновь прибывшие  как можно скорее установили между собой дружеские связи. Попойка и в самом деле облегчила знакомство.
Я тогда был не таким полным, как теперь. Наоборот, был сухощавым, сутулым, желчным, с прожигающим насквозь человеконенавистническим взглядом. Одним словом, походил на кардинала времён инквизиции, как нам его описывали в книгах. Я уже говорил и повторю. Был я человеком трезвого поведения, отличным семьянином, великим тружеником, молчуном, моралистом. До сих пор не могу понять, каким образом я не смог уклониться от угощения и напился, как последняя свинья. А напившись, не пошёл спать, а сделался душою компании. Вокруг меня собралась почти что вся слабая половина нового заезда. Настолько занимал их мой чопорный, строгий вид, чёрная пара, белая рубашка, галстук-бабочка и неподобающее этому виду шальное веселье.
Во-первых, я всем объявил, что я либерал. Наврал неизвестно зачем, что в молодости был депутатом районного собрания, народным заседателем и большим охотником до слабого пола. Я смеялся и во весь голос кричал: «Знаете, какой я ходок? Я и актрис, и стюардесс, всех под себя подминал. В Москве, в Сандуновских банях с балеринами, лавровыми вениками парился». Рассказывал комические истории. Придумал пить с каждой девушкой на брудершафт и целоваться. И все смеялись от души, кроме одной женщины, которую я тогда не замечал.
На следующее утро сосед по номеру, выйдя на улицу, застал меня плачущим.
- В чём дело? – поинтересовался он.
- Слушай, приятель, - кинулся я к нему, -  Я совсем забыл, что приехал в Дом отдыха с женой.
- Ну и что? - не понял меня он, - Теперь вспомнил и огорчился? Раньше надо было думать. Кто же в Тулу едет со своим самоваром.
- Тут другое, - я вытер сопли и понизил голос, - Понимаешь, застукал свою ненаглядную в хищных объятиях чужого мужика.
Тут на улицу вышла моя неверная супруга, слышавшая наш разговор.
- Я думала, ты либерал, - оправдываясь, сказала она, - Ты так громко вчера об этом говорил.
У меня от её нахальства даже в горле пересохло. Я еле-еле смог прошептать:
- Я либерал где угодно, только не в своей семье. В семье я консерватор.
- Ну, что ты всех и себя самого обманываешь? - улыбаясь и подмигивая соседу, говорила жена. - Короче! Детей я тебе родила, суп готовлю. Хоть на курорте отстань от меня. Дай отдохнуть, узнать прелести жизни. Сам во всём виноват, не следовало так напиваться.
Я с ней развёлся. Так, в первый раз рюмка коньяка отняла у меня любимую работу. А во второй раз несколько стаканов вина разлучили с женой и детьми.
Боже, упаси меня выпить ещё хоть раз, даже вашего пива.

31.01.2025 год.


Три исключения

Воспитанные люди в ответ на приветствие обыкновенно смотрят в глаза и отвечают тем же, то есть пожеланием здравствовать. В моей жизни исключений было немного, на память приходят только три.
Первым номером идёт мой сосед с пятого этажа, Костик Полуверов. Он у нас из тюрем не вылезал. Поэтому в ответ на моё «здравствуй» Костя отводил глаза в сторону и отвечал прилагательным «добрый». Видимо, так принято за тюремным забором, и он не хотел своим привычкам изменять. Поскольку вся жизнь его проходила в основном там, - на воле он долго не гулял, - ему не было смысла переучиваться.
Второй номер - хозяйка и единственный работник частной парикмахерской, расположенной в подвале нашего дома, Люда Лудильщикова. Мы с ней учились в одном классе, и я считал своим долгом долгое время подстригаться у неё. Люда в момент моего приветствия всегда молчала и с интересом смотрела не в глаза, а на мои волосы. Соображая только одно, когда я к ней приду подстригаться. От вас секретов нет. Я ей изменил, ушёл от неё к другому мастеру. Она сама виновата, даже собаку стригут, заботясь об экстерьере, а Людмила меня «болванила», не думая о том, что моё терпенье не безгранично.
Третий номер - мой шурин Миша Попов. Брат моей бывшей жены. Он подобно Люде Лудильщиковой, в момент моего приветствия всегда молчал и смотрел не в глаза, а на мои волосы. Смотрел с нескрываемой завистью. Дело в том, что в молодости у него были шикарные шёлковые кудри, а теперь голова лысая и блестит на солнце. Своего отражения в зеркале Миша не переносит. После того, как я расстался с его сестрой, мы видимся редко. Он было предложил мне взамен сестры свою красавицу-жену. Привязан был ко мне. Но и с его женой у нас ничего путного не получилось.


Тульская

Инна Гатина, из Тулы. При знакомстве пояснила, что ее фамилия  происходит от слова «гать». Стыдилась  фамилии. Это была фамилия ее матери.
- Чего же отцовскую не взяла? - Спросил как-то я.
- Отца моего зовут Сергей Уборный. Что же мне быть Уборной?
- А, что в этом плохого?
- Ты шутишь? Я с сестрой отца, с тетей Пашей, ходила в милицию, она там бессрочный паспорт получала, так  целый спектакль театра «Сатиры и Юмора» получился. Спросили фамилию и пошло-поехало. Так что фамилию  сменю только тогда, когда замуж  выйду.
Говоря это, Инна пристально посмотрела на меня. Я ответил ей подмигиванием, и промолчал.
И расстались.
Она вышла замуж за военного, уехала, но фамилию так и не сменила. У военного мужа была фамилия Клячкин. Очень распространенная фамилия, со мной в школе учился Андрей Клячкин. Но, ей  фамилия мужа не понравилась.
Значит, и по сей день при знакомстве всем дает пояснения, что не от слова «гад», а от слова «гать», то есть «топь», «болото», произошла ее фамилия. А может, уже и не объясняет. Другие дела, другие заботы.
Записалась бы Тульскою, и горя не знала.


2001 г.


Туристы

По аллее ЦПКиО имени Горького прогуливалась парочка. Молодящийся старик, одетый импозантно и с претензией на последнюю моду и молодая девушка, блондинка в строгом сером костюме и красной блузке.
Между собой они вели непринуждённую беседу.
- Я, милая Оленька, люблю путешествовать, - говорил кавалер, вожделенно поглядывая на девушку. - Не могу свою жизнь представить без вояжей. Туризм! Вот секрет интересной, полнокровной, долгой жизни.
- Валентин Викентьевич, вы, конечно, предпочитаете авиаперелёты? -весело защебетав, поинтересовалась блондинка.
- Ну, что вы, Оленька. Только безумцы путешествуют, летая на самолётах. В этот летающий, металлический гроб  может легко угодить молния. Он может упасть в тайгу или в океан. Самолёт, наконец, могут захватить террористы. Нельзя исключать и такого случая, что на высоте пять тысяч метров он столкнётся с другим самолётом. Такие случаи не редки. Миллион золотом мне в руки давайте, никогда не полечу на самолёте.
- Тогда рискну предположить, что вы путешествуете на пароходе?
- Что вы, милая, издеваетесь? Начать с того, что у меня врождённая водобоязнь. И если даже предположить, что я переборю в себе этот страх, на смену ему тут же явятся другие. Вы слышали про «блуждающие» двадцатиметровые волны, идущие стеной? Они страшнее шторма. Потом пузыри со дна океана поднимаются, кораблю не на что опереться, и он тонет, не успевая подать сигнал бедствия. А сколько случаев, когда корабли сталкиваются с айсбергами, этими ледяными горами. Не поплыву на пароходе никогда.
- Мне кажется, я догадываюсь, на чём вы путешествуете. На поезде?
- Боже упаси. Они же сходят с рельс, загораются в пути. Врезаются на скорости друг другу в хвост и в лоб. Людей, зазевавшихся на путях, режут пополам. Даже если мне предложат отдельное купе с вами, не поеду.
- Тогда на автомобиле?
- Смеёшься? В автомобильных авариях людей гибнет больше, чем на самой страшной войне. Не ты врежешься, так врежутся в тебя. Никогда за руль не сяду. И тебе не советую.
- Остаётся только путешествовать пешком. Угадала?
- Это самое опасное. Столько разбойников развелось, хуже, чем в средние века. В лучшем случае бандиты нападут на большой дороге и ограбят. А в худшем, сотрудники МВД примут тебя за бродягу, отнимут и разорвут паспорт. Арестуют и сгноят в тюрьме. Или продадут врачам-убийцам на органы.
- Каким же образом вы тогда путешествуете? - Рассмеялась блондинка.
- Только по телевизору. Садишься на удобный, мягкий диван. Ноги опускаешь в таз с горячей водой. На колени кладёшь плед. На передвижном столике курочка румяная, горячий кофе со сливками, ликер, коньячок. Всё рядом: постель, уборная. Путешествуй  на здоровье.
- Заинтриговали. Захотелось попробовать.
- В ближайшее воскресенье приглашаю тебя к себе. Будем путешествовать.
- А знаете, я приду.

2000 г.
 

Тут дело в другом

На вахте одного из институтов РАН, у молодого охранника со старым вахтером произошёл такой разговор.
- Знаете, Владимир Николаевич, - говорил охранник. - Мы с женой разных национальностей, разного вероисповедания. - Я русский, она татарка. Живём в любви и согласии, но иногда кажется, что если бы были из одного теста - было бы лучше.
- Она что, тебя в церковь не пускает? Или её родня житья не даёт?
- Да нет. К вере моей она относится с почтением. Сказала: «Если для тебя это важно, могу принять православие». И родня её очень доброжелательно ко мне относится, ничего плохого сказать не могу. Да и мать моя в невестке души не чает.
- Знаешь, что, Серёжа, я тебе скажу? С жиру ты бесишься. Не искушай судьбу. У меня жена из соседнего села. И национальность, и вера у нас одна. И многочисленная родня хорошо знает друг друга. Но мира всё это в нашу семью не принесло. Наоборот. У нас с супругой, как в пьесе у Шекспира «Ромео и Джульетта», - вражда семей. Думали, наш брак примирит родню. Не вышло. Вместо солидарности родственники её и мои стали двумя враждующими лагерями завистников и злопамятников. Как какое-то торжество: день рожденья, крестины, государственный праздник, то есть когда собирается за одним столом моя и её родня, сначала всё тихо и мирно. Затем напьются и начинаются воспоминания, упрёки, обиды. А кончается всё это всегда одним - массовой дракой. Мы уж и обвенчались, и попа я приглашал на наше застолье. Всё одно и то же. Не постеснялись, даже священнослужителя избили. Но и он кулаками махал, будь здоров. Оказалось, бывший боксёр. А мне на прощанье он выговорил: «А ты их пои побольше, чтобы всё человеческое из них ушло, а после этого жди мира - не дождёшься!». Хотел ответить: «Но вы и сами с ними пили, будь здоров. Хоть сами бы для примера воздержались». Но промолчал. А ты говоришь, разные национальности, разное вероисповедание. Тут, друг мой, дело в другом. Если между вами есть чувство, есть любовь - всё остальное второстепенно. К тому же родня её к тебе хорошо относится. И мать твоя невестку любит. Окстись!

26.02.2026 год


Удобный случай

1

Военный городок в Подмосковье, старая пятиэтажка. На маленькой кухне сидели два пожилых человека, хозяин квартиры Евгений Евстигнеевич Матрёшкин, семидесяти одного года и его зять, муж младшей сестры Марьи, Александр Демьянович Бакин, шестидесяти лет. Они выпивали, закусывали и вели размеренную беседу.
- Ты меня, Саша, извини, - наливая гостю водку, сказал Матрёшкин, - вылетело из головы, забыл поздравить тебя с юбилеем.
- Это ты нас, Женя, прости, - поднимая рюмку, наполненную до краёв, ответил Бакин, - Машка могла бы позвонить тебе, позвать.
- Она же знает, что я не смог бы приехать. Так что правильно сделала, что не позвонила. Как отметили?
- В ресторан жена потащила, пригласила гостей. Кроме её подруги, Маринки Чекалдыкиной с мужем, были ещё две незнакомых мне пары с её работы. Всего восемь человек. Да всё было, как всегда. Тоска зелёная. В ресторане я заказал пирожное «Анна Павлова». Это известное в высших кругах пирожное, не только у нас, но и в Америке, Англии, Франции тоже котируется. Все его едят.
- Почему пирожное?
- Да потому что нечего было заказывать, одна какая-то... В-общем, ты понял. А это пирожное бизе. Вещь знакомая. Бизе я люблю, ну, думаю, пускай будет.
- Так что Марья тебя с гостями в кафе-мороженое завела?
- Нет, крутой ресторан, всё там по-взрослому. Пил я там чачу. Но, честно говоря, неоправданно дорогой и Машка всё это организовала с оглядкой на Маринку. Помнишь её подругу?
- Помню.
- Посидели на сорок шесть тысяч.
- Немного на восьмерых.
- Так мы и не заказывали ничего дорогого. Там были напитки, которые сами по себе сорок шесть тысяч стоили. Я был против ресторана. На пятьдесят тысяч можно было бы столько всего накупить и дома с успехом отпраздновать. Цыгане бы пели и плясали. Не хотела у нас, можно было бы на даче или у той же Маринки отпраздновать. Ладно, жили бы по коммуналкам. А так у всех отдельные квартиры, дачи и попёрлись сидеть целый день за столом в ресторане. Ну, жрёшь, пьёшь, всё одно и тоже. Четыре часа сидели за столом. Ничего хорошего. А дома бы встали, размялись, погуляли и снова за стол.
- Всё правильно говоришь, но видимо статус заставляет. Марья на работе расскажет, что ходила в ресторан, оставила там пятьдесят тысяч.
- Это не Машка, а Маринка, воду мутит.
- Как Маринка сейчас выглядит? Была красавицей.
- И сейчас недурно выглядит, только слишком худощава.
- У её мужа, помнится, фамилия заковыристая.
- Сифакис. Юра Сифакис. Он же грек, у них такие фамилии, для русского слуха необычные. Понятно, почему она её не взяла. На двери её рабочего кабинета висела бы табличка: «Врач-венеролог Сифакис М.И.». Зощенко от смеха в гробу бы перевернулся. Оставила свою - Чекалдыкина. И правильно сделала.
- Она всё там же работает?
- Ну да. Машка же с ней вместе в кожно-венерологическом диспансере начинала, пока в элитный салон красоты не перешла.
- Как ощущения от юбилея? Доволен?
- Если ты про ресторан, то ощущение такое, - вернулся в глухие девяностые. Маринка принялась хвастаться мебелью, шмотками, серьгами, драгоценными камнями, что в ушах и на пальцах. С Машкой стали меняться серёжками. Смотрю на них, как будто и правда, девяностые годы, когда мы только-только из нищеты выбрались. Ну, а сейчас-то кого ты чем удивишь? Кому всё это нужно? У всех всё есть. Маринка стала хвалиться: «Мы с мужем ездили в Китай, потратили сто тысяч долларов на мебель. И всё оттуда привезли». Стала фотографии этой мебели показывать. Рассказывать, какой мягкий диван, какие полированные у него ручки. Ну, просто, глядя на неё, смеяться хотелось.
- Весело живёте, - снисходительно улыбаясь, подытожил Матрёшкин.
- Весело, - без энтузиазма согласился с ним Бакин, - Ну, рассказала бы об этом в двух словах. Ездили в Китай, купили мебель. Мне неинтересно, сколько они потратили, во сколько им обошёлся диван с лакированными ручками. Когда у врача на уме одни только меркантильные интересы, то он обязательно тебя в могилу уложит, только попадись.
- Тут к Сусанне Митрофановне приезжал врач скорой помощи. На безымянном пальце огромный золотой перстень. Сначала, глядя на наш интерьер, он возмутился, сказал: «Почему, так бедно живёте?». А потом принялся взятку вымогать.
- Они сейчас почти все хапуги. Я ходил к урологу. Он хоть и без перстня, но такой же. Говорит: «Я вам всё сделаю». Открыл ящик и стал предлагать лекарства. Я про себя: «Да, пошёл ты. Я не болею ничем». Пришёл на консультацию, побаливал низ живота. А он уже приготовился лекарства мне продавать.
- Не слушай их, на груши налегай.
- У меня уже ничего не болит. Зря пошёл, всё само прошло. А он сразу мне курс лечения назначил. Говорит: «Пять тысяч всего», - «Ага, пять тысяч. А пятьдесят тебе не надо? Давай, сразу десять курсов пройду». Я сказал: «Спасибо за совет, я подумаю».
На кухню вышла тётка Матрёшкина, Сусанна Митрофановна, в байковом халате.
- Здравствуй Сашенька, - обратилась она к гостю, - Извини, что в затрапезном виде. Я, как говорится, по-домашнему. Значит, так. Желаю Марье, тебе и детишкам вашим здоровья, успехов и благоденствия.
- Спасибо. И вам Сусанна Митрофановна здоровья и всего самого хорошего, - вставая из-за стола и с почтением кланяясь, ответно пожелал Бакин.
- Женя так хорошо за мной ухаживает. Лечит меня. Всё, что надо делать, он делает. Анекдоты мне рассказывает, развлекает меня. Ну, ладно, не буду вам мешать. В другой раз приезжай вместе с Марьей, забыла тётку совсем.
Сусанна Митрофановна, не став слушать оправданий Александра Демьяновича, ушла.
- Что-то она не в настроении. Плохо себя чувствует? - поинтересовался Бакин, садясь.
- Потом расскажу. А если продолжать про недуги, признаюсь тебе как на духу - у меня самого пятки потрескались. Тётка говорит, витамина «А» не хватает. Теперь ем морковку каждый день, чтобы трещины заросли.
- Это тебе надо будет скушать тонну моркови, чтобы витамин «А» подействовал. Я у жены спрошу, она что-нибудь посоветует.
- Я грешил на сахарный диабет, но сахар нормальный.
- Тебе нужен крем от трещин на ногах. У Машки есть такой, за одно применение все трещины затягиваются. Не смейся, точно тебе говорю, на основе мочевины она сама его готовит.
- Верю, но денег на крем у нас нет.
- Не возьмём с тебя денег, ты чего. Приеду в следующий раз, привезу.
- Сами-то живы-здоровы?
- Относительно. Тут ногу мне оперировали, коленка отекать стала.
- А чего так? Без видимых причин или ударился?
- В том-то и дело. Вроде особой и не было причины. Коленка жидкостью наполняться стала. Наш местный врач из поликлиники эту жидкость откачал раза три. В гипс ногу завернул, всё бесполезно. Нога под гипсом слабеет, жидкость накапливается. Пошёл к врачу, у которого до этого операцию делал. Он удалил там что-то. Всё с кости счистил, стало легче. Сейчас болеть перестала, но остались проблемы со сгибанием в колене. На девяносто градусов могу только ногу согнуть, а дальше уже проблематично.
- У тебя мениск удаляли?
- Да.
- Массаж какой-нибудь делай.
- Массаж делать нельзя, нужно ходить в реабилитационный центр. Хряща-то в коленке не осталось. Дело подошло чуть ли не к замене сустава.
- Почему бы и в самом деле тебе сустав не заменить, какой-нибудь капроновый поставят.
- Они и ставят капроновые.
- Плохо?
- Ну как? Всё равно это ж не твой сустав. Говорят с капроновым суставом и плавать можно и на велосипеде кататься. Но может у меня до этого и не дойдёт. Сам представь.
- Да, всё это ужасно. Ты лучше уж то, что есть береги, разминай.
- Для этого нужно укреплять, накачивать мышцы, снять нагрузку с сустава.
- Так ты чем сейчас занимаешься? Всё мази для Машкиного салона крутишь?
- Ну, в основном - да. Мы не каждый день их крутим. Так, периодически. Дети приезжали, помогали. В основном не мази, а бальзамы идут. Бальзамы для ухода за оставшимися на облысевших головах волосами. Они основные деньги приносят. А мази - побочный доход к основному бизнесу.
- Ну, а ещё какие новости?
- Мы же восемь месяцев назад собачку себе взяли, щенка, двухмесячную овчарку, кобелька. Потешный, классный пёсик. Весёлый. Может играть с утра до вечера. Кусается, конечно, все руки мне искусал. Игрушек ему накупили, детям столько в своё время не покупали. Нажрётся, как начнёт носиться, скакать. Привезла его из Керчи сама хозяйка.
- А чего с Керчи, поближе не нашлось?
- Мы прошерстили все питомники. Изучили всех производителей. Ну и на неё наткнулись. Приглянулась эта женщина. Хотя её питомник не особо афишируется, но хороший. Во-первых, я папашу нашего щенка видел. Сразу заприметил, красивый пёс. А потом стал смотреть, кто его дети. И увидел как раз нашего щенка. Договорились с хозяйкой и купили. Привезла в Москву. Ну, в общем, отличный пёс.
- Сколько заплатили?
- Пятьдесят тысяч.
- Ух, ты!
- Такие теперь цены. Собака выросла, на вид уже как взрослая. Только вчера ездили с ней на очередную выставку. Уже третью по счёту. В Ярославле проходила. Из дома выехали на машине в шесть часов утра, четыре с лишним часа ехали. Пока Рэкс проходит у них всё ещё по классу щенков. Мы не хотели ехать, но все говорят надо. Заводчица, у которой Рэкса купили, сказала, что обязательно надо на выставке быть. Познакомиться с судьёй, который будет судить затем и на главной выставке. Надо, чтобы судья посмотрел Рэкса, своё отношение к нему высказал и нас запомнил. Делать нечего, поехали. В нашем классе было семь собак. Ну, а соревнование как проводится? Собакам выдают номера. У нас был пятый. И судья их расставляет по экстерьеру, по внешнему виду. Та, которая больше понравилась, - вперёд. Нас поставил сразу на первое место. А затем собаки должны ходить по кругу. Такой круг, каждая сторона метров тридцать. И вот собаки ходят, а судья смотрит, как собака себя ведёт. Какие движения делает, как управляется.
- Это зачем?
- Движения должны быть ровные, не то, что как захочешь. Наш Рэкс, конечно, не был готов. В конце концов, его сместили на второе место. Второе место дали. Кубок тоже получили за второе место.
- А тётка-заводчица ездила с вами?
- Да. Она каждый раз с нами ездит. Мало того, что ездила, она Рэкса как раз по кругу и водила. А я бегал вокруг ринга. Десять кругов, наверное, намотал. Я признаться, чуть не сдох, бегая. Дыхалка уже не ахти, да и нога больная. Круга четыре пробежал, чувствую, что бежать уже не могу, а бежать надо. Вспомнились первые месяцы службы в армии. Собаки с поводырями бегут по малому кругу, а я бегу за кругом. Должен опережать их, бежать по большому кругу.
- Для чего хозяину надо бегать?
- Для того, чтобы твоя собака не смотрела себе под ноги или там по сторонам, а видя тебя впереди, бежала, ни на что не отвлекаясь, навострив уши. Бежала и гарцевала, как беговая лошадь. Рэкс должен был всегда меня видеть и за мной стремиться.
- Как за зайцем?
- Да-да, как за зайцем. И чтобы ни на что другое не отвлекался. Короче, я должен был его внимание всё время привлекать. Но Рэкс тоже так вымотался, что в конце уже без всякого энтузиазма, по инерции бежал из последних сил. Кричишь ему - Рэкс! Машешь руками, а он не реагирует. Переставляет ноги, как попало. Только из-за этого, из-за слабой подготовки нам второе место дали. И потом, как отбегали, Рэкс пришёл, брякнулся под дерево. Столько воды выпил. Заводчица ему и на живот воду поливала, чтобы остудить его. Вчера жаркий день был, на солнце бегали. Но второе место - это хороший результат. Мы довольны.
- Что же ты с больной ногой круги наматываешь? Так недолго и калекой стать. Я к тому говорю, может тебе эту бабу-заводчицу прогнать? Сказать: «Хватит собаку мучить, меня калечить. Деньги получила и проваливай, отстань от нас».
- Да нет. Если б не хотели ездить по выставкам, мы бы не ездили. Нам интересно посмотреть на других собак и вообще развлечение неплохое.
- Ну, ладно, Саша, поговорили о том, о сём. Признавайся, зачем на самом деле пожаловал. Не зря же ты столько всяких деликатесов привёз, кормишь меня, поишь и водкой и коньяком.
- Не зря. Ты прав. Хочу поговорить с тобой насчёт своей пенсии.
- Так тебе нужен не я, а Пенсионный фонд.
- Погоди, не смейся, я сейчас всё объясню. Тут дело такое. Надо оформить задним числом документ, бумагу, что я за тёткой твоей, Сусанной Митрофановной осуществлял уход.
- Соседи мне что-то об этом говорили. Дескать, будем дополнительно получать по тысяче рублей в месяц. По-моему, всё это чепуха.
- Не чепуха. Тысячу двести она действительно будет дополнительно получать к пенсии. Но речь идёт о другом, о моей пенсии. У меня не хватает баллов. Я сходил в пенсионный фонд и знаешь, что мне там сказали? Что мне пенсия не положена.
- То есть, посулили слишком маленькую?
- Никакой не посулили. Сказали, что ничего не положено. Ни карточки москвича, ни социальной пенсии. Только если баллов будет достаточно, а так соси лапу, как медведь в берлоге.
- Да такого быть не может.
- Я тебе говорю. Мне в самом пенсионном фонде это в глаза сказали. И научили: «Найдите какую-нибудь старенькую соседку или там ещё кого, чтобы оформить задним числом за ней уход». Понимаешь? Это как работа, стаж.
- Ты, наверное, ходишь к жуликам, у которых одна задача, чтобы ты им деньги заплатил. Вот как вы с Машкой фальшивыми бальзамами лысых людей дурите, так и они...
- Смотри. Только мне исполнилось шестьдесят лет, я подал в пенсионный фонд прошение о пенсии. Там же у предпенсионного возраста все льготы сохраняются, кроме денежных выплат, - социальная карта, бесплатный проезд. Но для этого у меня должны быть в наличии какие-то там баллы. А баллы складываются из стажа трудовой деятельности. Если стажа нет, то ничего и не получишь.
- Но ты же учился в техникуме, в Советской Армии служил, работал на заводе токарем. Последние годы в нашем институте охранником, разве это не считается?
- Считается, но очень по-хитрому. Счёт начинают с двухтысяч первого года. У них на это время в компьютере данные есть. А всё остальное придётся доказывать. Но если не набрать определённые баллы, то не получишь пенсию.
- Я предполагал, что наши чиновники не склонны к излишнему милосердию, но сомневаюсь, что там царит такое уж беззаконие.
- Ты сомневаешься, а я там был, в пенсионном фонде. Сам лично. Маринкин муж, зубной техник Юра Сифакис, тоже сомневался. И ему от ворот поворот по той же причине, - стажа нет. Он же всё в частной клинике зубы лечил, а они все полученные деньги в карман клали, отчислений не делали. Получается, что стажа нет, не работал. И сейчас он поедет туда снова, будет узнавать новые правила.
- Хорошие правила.
- Вот я тебя и прошу об одолжении. У тебя же тётка в преклонном возрасте. Сколько ей стукнуло?
- Девяносто два исполнилось.
- Уговори её, чтобы она написала.
- Что?
- Ну, как что. Что я все эти годы осуществлял за ней уход, с восьмидесяти лет включительно.
- Это ты ради будущей пенсии хлопочешь?
- Ну, конечно. Потому что деньги будут платить только с шестидесяти пяти. Я, разумеется, как и девяносто процентов нашего населения, не доживу. Но всё же.
- Аферисты какие-то там сидят, в пенсионном фонде. От государства, конечно, подарков ждать нечего, но чтоб чиновники так уж лютовали. А что делать тем, кто всё это время музыку сочинял или книги писал? Ведь композитор и литератор теперь вычеркнуты из перечня профессий. Им что, вышел на пенсию и подыхай?
- Да. Конечно. Ты здесь сидишь, зарывшись в своём медвежьем углу, а в стране-то творится чёрт знает что.
- Не по своей воле сижу я в медвежьем углу.
- Неважно. Вон, мой одноклассник, Сеня «Кровопивец», купил себе за деньги пенсию по инвалидности. Ему регулярно выплачивают деньги, да ещё и  каждый год бесплатную путёвку в санаторий дают. А у кого нет одной ноги, почки или глаза, уже не считаются инвалидами. Нравится тебе такое?
- Ну, это какое-то безумие. Признаться, у нас тут тоже... Капитан в отставке стоял на бирже труда, шесть тысяч ему платили, а алименты к выплате суд ему назначил девятнадцать тысяч. Представляешь себе? Он выпьет, бывало, и жалуется, говорит: «выход у меня один, - судью ограбить, что к таким алиментам присудил. А где ещё такие деньги достать?» В Подмосковье, действительно, нет зарплат, чтобы по девятнадцать тысяч алименты платить.
- В Советском Союзе не всё было хорошо, но, по крайней мере, пенсию платили, пожилые люди с голода не подыхали. А тут, нет баллов, - иди, гуляй.
- Я постараюсь уговорить Сусанну Митрофановну. Не буду заранее тебе обещать. Её тоже обидели. К Девятому мая всем пожилым людям, кому исполнилось девяносто два года, дали по десять тысяч рублей. А ей девяносто два исполнилось только первого июня. Прокатили. Получается, молодая ещё.
- Видимо, статистику глянули. Тех, кому девяносто один, сто человек, а тех, кому девяносто два, трое. Вот им и дали. Экономят на том, на чём экономить нельзя.
- Утешайся тем, что до пенсии тебе пять лет, сто раз ещё всё изменится. Мне одиннадцать лет назад назначили не то пять, не то семь тысяч пенсию, считай, что совсем не дали. Что ж теперь, убиваться? Живём с тёткой как-то, преимущественно на её пенсию.
- За Советский Союз считают мало баллов, словно мстят, что люди в то время жили и работали. У меня большой стаж, но это для них неважно. Считают не года, а баллы. Нужно набрать тридцать баллов. А у меня, по их подсчётам, то ли четыре, то ли одиннадцать.
- Ну и сколько с тебя там спросили за справку, что ты за кем-то ухаживаешь?
- Ты не понял. Если Сусанна Митрофановна согласится написать бумагу, что я за ней ухаживал, то я готов ей сам выплатить двести тысяч рублей в качестве родственной поддержки. Мы же в конце концов, одна семья и должны друг другу помогать.
- Ничего себе, - Матрёшкин счастливо засмеялся.
- Говорю серьёзно. Поэтому, не валяй дурака, поговори с ней.
- Ну, а как это? Ты мне дай образец, что она должна писать. Значит, вам надо вместе ехать в её пенсионный фонд?
- Там будет видно. Главное, сначала она должна написать заявление. А уж с этим заявлением... Даже думаю без неё можно. Сам поеду в её пенсионный фонд и скажу: «Так и так, я за ней ухаживал двенадцать лет. Хочу это дело оформить. Сейчас моей тёте девяносто два, а я за ней осуществляю уход с восьмидесяти».
- Она до восьмидесяти четырёх лет ещё в школе преподавала.
- Это не важно. Кто будет разбираться, где и до каких лет она преподавала. Там смотрят на возраст.
- А если спросят: «Что же это, вы в Москве живёте, а в Подмосковье ездите ухаживать? Как-то это подозрительно».
- Отвечу: «Да езжу, потому, что пенсию хочу получать. Даже больше скажу. Я в Москве только прописан, а живу постоянно с ней в Подмосковье».
- Спросят: «Не боитесь лишиться повышенной московской пенсии вследствие этого?».
- Они же не дураки. Скажу: «В Москве родился, там прописан. Что же мне переписываться сюда? Зачем? Это же глупо. Так же? Какой дурак так будет делать?».
- Этот дурак я, твой шурин. Но это моя история.
- А то, видишь, этот... Сенька Комаров заплатил сто тысяч и ему пенсию раньше срока дали, как фальшивому инвалиду. И каждый год бесплатная путёвка. Вот в какие времена живём. Надо было и мне не спать. Но мы же с тобой честные, советские люди. У меня много знакомых, которые сделали себе инвалидность. И мне предлагали.
- Да. Мы честные люди.
- А на самом деле просто трусливые. Откуда честность берётся? Из трусости. Я честный, потому что трус.
- Давай, не будем об этом много говорить. Ты про Семёна мне уже два раза сказал. Кто не трус, тот грызёт сухарь на нарах. В шестьдесят лет зачем тебе это нужно?
- Ну, тогда что? Антракт закончен, начинаем второе отделение? - взяв в руки вторую бутылку, поинтересовался Бакин.
- Давай, - обрадованный перспективой получить двести тысяч от зятя, согласился Матрёшкин.
Когда выпили и закусили, Александр Демьянович спросил:
- А что за фемина шепталась с тобой на лестничной площадке, когда ты мне дверь открывал? Меня заметила, покраснела, как маков цвет. Замкнулась и шасть, вниз по лестнице.
- Это не фемина, а Раечка. История нашего знакомства длинная. А началось всё так. Как говорится, никуда не денешься, надо было ставить железную дверь. И то сказать, последними в подъезде на это решились. У тётки пенсия хорошая, расщедрилась, дала денег. Приехали мастера, дверь с собой привезли и, не убирая нашу, ветхую деревянную, установили вторую, железную. Радовались мы радовались, но это продолжалось недолго. Не прошло и полгода, разболталась ручка на железной двери. Конечно, сами виноваты. На прогулку выходим, я дверь запираю на ключ. Сусанна Митрофановна и видит это, но глазам своим уже не вполне доверяет, мнительная до ужаса. Ухватится двумя руками за ручку и тянет с силой на себя, проверяя, точно ли дверь заперта. Да и я хорош, дурной пример заразителен, тоже, признаться, глядя на тётку, стал лишний раз дёргать за ручку. Вот она и расшаталась. А это ведь беда настоящая. Что с ручкой делать? Оторвётся, как домой попадёшь? На соплях держалась ручка, даже тётка на это обратила внимание. А что я, косорукий, кандидат в доктора наук, сделать могу? Посмотрел, какие-то штырьки торчат, надо мастеров вызывать, а они ведь бесплатно работать не станут. Скажут, надо менять ручку, а то и всю дверь. В общем, стала эта ручка настоящим моим «больным зубом». Спать ложусь, думаю о ней, лежу в ночи, бессонница мучает, все мысли о ручке. Просыпаюсь утром с больной от бессонной ночи головой, всё ручка на уме.
И надо же было такому случиться, что спасла меня от этой беды Рая. Она моет лестницу в нашем подъезде. Молодая, красивая, работящая, умная, весёлая русская девушка. Знает три языка, английский, немецкий, французский. В Казахстане, откуда приехала, работала учительницей. Ну, ты видел её. Зубы белые, всё время смеётся, никогда не унывает. Вот только российского гражданства ей не дают.
- Зовут соотечественников домой, - «приезжайте, люди русские», - с полуоборота завёлся Александр Демьянович, - и по телевизору зовут, и по радио, а как приедут, - гражданства не дают, ни на какую работу не берут. Дело известное, даже Никита Михалков в своём «Бесогоне» эту тему поднимал. Да, что толку, воз и ныне там.
- Да, Рая призналась, что для того, чтобы устроиться лестницу мыть в подъезде, ей пришлось на такие унижения пойти, о которых не то, что рассказывать, даже и вспоминать ей тошно.
- Известное дело, под игом доллара живём, пресмыкаемся перед американцами. Они нам и бескультурье своё навязали, и унижают беспрестанно. В Третьяковской галерее, в зале, где висит картина Иванова «Явление Христа народу», поставили щит, а на него повесили корягу-рогатину. Дескать, на рога смотрите, а не на Христа. В центре Москвы тринадцатиметровый памятник экскрементам водрузили, чтобы знали москвичи и жители России своё место в мировом сообществе. И все молчат.
- Я с возрастом стал терпимее. Тут, в своём доме, чтобы с родной тёткой о чём-то договориться, бывает семь потов сойдёт. Кран горячей воды визжал на весь дом, а она его не разрешала заменять. Её капли для глаз хранили в холодильнике у соседки, а соседка - инвалид-колясочник. Полгода уговаривал тётку купить нам свой, хотя бы маленький холодильник. И так, по мелочам проблем не перечесть. И это в семье из двух человек, а ты хочешь, чтобы всё быстро решалось в огромном государстве. Так не бывает.
- Да говорю тебе, мешает нам жить и развиваться так называемое «глубинное государство», а если совсем просто, то «голубиное». «Голубцы» вредят.
- Вредят, значит, стоят на пути у прогресса. А прогресс не остановить, будут смяты. Ты мне не даёшь досказать. Суть в том, что Рая починила мне ручку на железной двери. Сам не знаю, как у неё это получилось. Пришла, как обычно, в понедельник с пустыми вёдрами, попросила налить в них горячей воды. Я ей пожаловался, дескать, такая вот у меня беда, ума не приложу, что делать. Отвалится скоро ручка, а денег нет, чтобы нанять мастера, её починить. Она меня выслушала, помыла лестницу и снова мне в дверь звонит. Спросила, есть ли у меня крестовая отвёртка. Я пошуровал в дядькиных инструментах, нашёл три отвёртки разных размеров. Рая выбрала подходящую, раскрутила кольца у ручки и давай, подтягивать винты. Всего делов-то, оказывается было. Хорошенько подтянула их, вернула кольца на место. Ручка стала как новая. Чудеса! Говорю: «с меня шоколадка». Она смеётся, краснеет и отвечает: «ловлю на слове». Так мы с ней и познакомились. Дальше - больше. Стали мы с ней на моей кухне чаи распивать. Стихи любимых поэтов друг дружке читать. Она наизусть знает всего «Онегина». 
- Слушай, Женя, вам не дождаться милости от чиновников. Ты же можешь расписаться с ней в ЗАГСе и решить её проблему, одним росчерком пера.
- В самое чувствительное место, Саша, ты меня ударил. Нравится она мне, даже больше тебе скажу, влюблён я в Раю и по-моему, она отвечает мне взаимностью. Люблю её, но не решаюсь сделать ей предложение руки и сердца. Боюсь, как бы не подумала, что я намерен воспользоваться её безвыходным положением.
- И она, должно быть, так же боится тебя к этому подтолкнуть, чтобы ты не подумал, что она хочет выйти за тебя замуж исключительно из меркантильных интересов. Беда с вами, интеллигентами. Наберись мужества и признайся ей в своей любви. Психологи утверждают, что лишь тот брак по-настоящему крепок, в котором муж зависит от жены, а жена от мужа.
- И тётка меня грызёт, толкает, чтобы я быстрее с Раей объяснился. Говорит: «Умру, останешься один, как перст - с ума сойдёшь». Я с ней согласен. Для объяснения жду удобного случая, а его всё нет.
- Смотри не затягивай, а то уведут у тебя девку. А мне пора и честь знать. Ещё два слова скажу и поеду домой. Есть у американцев мультфильм многосерийный, называется Симпсоны. Главный герой похож на нашего соседа Мишу Кацнельбогена. В мультфильме зовут его Гомер, и он там жёлтый, как лимон. Видимо, пил много, посадил печень или у него гепатит разгулялся. Собственно, там все в мультфильме жёлтые, больные. Суть не в этом. Главное, этими мультфильмами распространяются пророчества. «Старшие братья человечества», знающие, какое будущее нам предстоит, через мультфильм предупреждают нас. Они предсказали пожар Собора Парижской Богоматери, взрыв американских башен-близнецов, приход к власти Трампа. Сто тысяч предсказаний, всего не перечесть. Но главное, они обещают восстановление Советского Союза в прежних границах. Да к тому же ещё и Норвегия, Швеция с Финляндией к нам присосутся, как голодные младенцы к кормящей груди. И всё это случится не когда-нибудь там, в следующем веке, а буквально сегодня-завтра, в сентябре двадцать четвёртого года. Я кумекаю, такое может случиться только в том случае, если Америка крякнется. Вот тогда они все к нам побегут наперегонки, и бывшие республики, якобы ставшие самостоятельными государствами, и скандинавы. А иначе, с чего бы им к нам присоединяться? Встанешь однажды поутру, а вместо твоей Раи подъезд уже моет американец Том Сойер. Так что гони уныние прочь. Хорошие времена на подходе.
На этой высокой ноте родственники расстались. Бакин не стал напиваться в дорогу, оставив допивать вторую бутылку шурину, он вызвал по телефону такси и уехал в Москву.

2

В следующий понедельник утром раздался привычный звонок в дверь. Евгений Евстигнеевич пошёл открывать в полной уверенности, что увидит Раю, но на пороге с двумя пустыми вёдрами вместо его возлюбленной стоял незнакомый человек с угреватым лицом и подобострастной улыбкой. На ломанном русском он поинтересовался:
- Могу ли я у вас горячей воды набрать.
- Американец?
- Да.
- Том Сойер?
- Нет. Том Саседж. Томас Саседж. По-русски Фома Сосиска.
«Знать не соврал зять, случилось», - не без удивления подумал Матрёшкин, но опомнившись, поинтересовался:
- Что, на дворе уже двадцать четвёртый год?
 - Нет, двадцать третий.
- Вона, как. Что-то вы ускорились.
- Да, ускорились, - подумав о чём-то своём, согласился американец.
 - Да ты не кручинься, Томас. Сейчас налью тебе и горячую воду и холодную водку, - стал успокаивать Саседжа Матрёшкин.
Он, пригласил американца в квартиру, посадил на кухне за стол. Достал из холодильника деликатесы, что остались от Бакина. Налил водки себе и гостю.
За горячую воду Томас поблагодарил, а от водки отказался. Мотивировав это тем, что ему ещё предстоит лестницу мыть. Выходя из квартиры с полными вёдрами горячей воды, пообещал:
- Может быть, выпью после работы.
Через два часа в дверь снова позвонили. Евгений Евстигнеевич решил, что Томас, потрудившись, изъявил желание пригубить водочки. Открыл, на пороге стояла Рая.
- Можно войти? - поинтересовалась она.
- Конечно, проходи на кухню.
Когда уселись за стол с закуской и выпивкой, Рая предположила, что у Матрёшкина в гостях был снова тот самый гость, которого она видела мельком, неделю назад.
Евгений Евстигнеевич отрицательно покачал головой и принялся подробно рассказывать про щедрого родственника.
Был Матрёшкин счастлив, открыт к диалогу, совсем не такой, каким привыкла его видеть Рая.
- Всё, что видишь на столе, Рая, действительно, тот самый гость привёз, - начал хозяин квартиры, - Это зять мой, Александр Бакин, муж сестры Маши. Он работал в нашем институте охранником, в своё время я его с сестрой и познакомил. Вся эта богатая закуска и выпивка - вроде как его извинение за то, что не пригласил меня на свой шестидесятилетний юбилей. Да ты же мою ситуацию знаешь, я бы и так не смог тётку одну оставить. Но сестра из вежливости могла бы позвонить и пригласить. Не позвонила. От тебя секретов нет, накопилось у меня на сестру много обид.
Жили мы с ней в Москве, с отцом и матерью. Хорошо жили, душа в душу. Сначала в коммунальной трёхкомнатной квартире, затем соседи потихоньку разъехались, мы заняли всю площадь. Отец рано умер, мать долго жила, но в последние годы слегла, и я вынужден был за ней ухаживать. Сестра в это время вышла замуж, родила двух детей и мне на шею их посадила. Я же научным работником был, всё больше дома статьи писал, она этим и пользовалась. Ты, дескать, один живёшь, всё одно ничего не делаешь, сам Бог велел тебе нам помогать. Бегал я для её детишек, Ваньки и Светки, по утрам на молочную кухню. Как подросли, в детский сад их водил с утра пораньше, а по вечерам забирал. И до зрелого возраста их кормил, сколько средств хватало, с расходами не считаясь. Помогал в школе учиться, уроки за них делал, готовил в институт. Всё было на мне. Муж сестры, этот самый зять Бакин, палец о палец не ударял, не прикасался ни к чему. И случилось так, что в военном городке под Москвой, где сейчас живу, умер тёткин муж, Владимир Николаевич Сабуров. А тётка, Сусанна Митрофановна на тот момент сама сильно болела. И сестра испугалась, что они могут потерять тёткину жилплощадь. Сказала: «Женя, выручай, больше положиться не на кого. Выпишись из Москвы и пропишись в тёткину квартиру. А как оформишь все документы на права собственности, я тебя обратно в Москве пропишу». Так и сделали. Квартира, в которой мы сейчас сидим, через какое-то время сделалась приватизированной, и решил я снова прописаться в Москве. Куда там. Сестра и слышать об этом не захотела. Дальше - больше. Позвонила по телефону и отругала постфактум за то, что я не подъехал, не помог выбросить ей из моей комнаты хлам. Хламом она называла родительские вещи. Старинный лакированный шкаф, буфет девятнадцатого века, пианино с бронзовыми подсвечниками, на котором я в юности играл, приёмник «Фестиваль» пятьдесят восьмого года, раритет. То есть, вещи всё ценные, по крайней мере, для меня. Ну, что с ней поделать? Выбросила, не воротишь, скандалить бессмысленно, она свои цели преследовала. Приехал я тогда в Москву, посмотрел, в моей комнате только кровать осталась, да письменный стол. Не успел уехать, сестра звонит и сообщает: «Светка с подругой прыгали на твоей кровати и сломали её. Если кровать тебе нужна, приезжай, забирай. Не приедешь, выброшу». Ну, куда мне сломанная кровать? Смирился. В общем, как могла, выживала Маша меня из родного гнёздышка и страшно признаться в том, что уже выжила. Тётка Сусанна Митрофановна, узнав о таком вероломстве сестры, против моего ожидания обрадовалась. Сказала: «Вот и хорошо. Незачем тебе в Москву ездить, живи у меня». Её понять можно. Она боится без помощника остаться. Но, а Машу я понять не могу. Конечно, дети выросли, им требуется свободное пространство. Но они и так в моей комнате жили, я же не препятствовал. И откуда у скромной, доброй и бескорыстной сестры обнаружилась вдруг такая жадность, такая неуёмная страсть к накопительству? Накупила несуразной современной мебели из клея и щепок, ею всю комнату мою заставила, чтобы ничего обо мне не напоминало. А как заколет у неё в боку, даром, что сама врач, звонит среди ночи, жалуется: «Женечка, располнела, как ромовая баба, зрения нет, зубы болят, на ногах вены вылезли». Ну, что ей на это скажешь? Будь добрее, думай не только о себе, но и о других? И зять вот приезжал не просто так. А чтобы я уговорил Сусанну Митрофановну записать его в «ухажёры». Одна корысть у людей на уме. Сами грызёмся, как собаки, без всякого там глубинного государства, - заключил свои жалобы Евгений Евстигнеевич и, не выдержав, налил себе водку в рюмку и выпил.
- Кстати, насчёт ухажёров, - взволнованно заговорила Рая, -  Ведь я Евгений Евстигнеевич, пришла к вам совета спросить. Американца Томаса видели? Он зовёт меня замуж, хочет забрать в Америку.
Услышав такие слова от любимой женщины, слёзы сами брызнули из глаз Матрёшкина. Взяв руки Раи в свои, Евгений Евстигнеевич стал её умолять:
- Раечка, не уезжай. Скоро Америка развалится.
 - Если развалится, вернусь. Может, тогда ко мне, как к американке, наши чиновники станут более благосклонны. А сейчас, что мне делать, на что надеяться? Никуда не берут, паспорта не дают. Томасу, американцу, тысячу раз предлагали получить российское гражданство, а мне русской в России никто не рад. Я не хочу в Америку! Подскажите, как быть, что мне делать?
- Рая, не уезжай. Найди себе русского нормального мужика, не позорься сама и не позорь отечество. Через него и гражданство, и работу получишь.
 - А где его взять? Вы, Евгений Евстигнеевич, хорошо ко мне относитесь, но замуж не зовёте, брезгуете.
- Что ты! Что ты такое говоришь! Кто же тобой побрезгует. Ты только слово скажи, не только я, очередь к тебе выстроится.
 - Эх, Евгений Евстигнеевич, не этих слов я от вас ждала. Я так не хочу, воспитание не позволяет. Хочу семью, как у людей. А Томас жениться предлагает, зовёт в Пенсильванию. Эх, судьба моя разнесчастная, придётся ехать в Америку.
Рая встала.
- Постой! Погоди!
Матрёшкин выбрался из-за стола, пал перед девушкой на колени и залепетал:
- Ты заставляешь меня разомкнуть уста и высказаться, хотя мне это очень тяжело. Дело в том, что я давно и безнадёжно влюблён в тебя. Я прошу твоей руки и твоего сердца. Скажи, ты составишь счастье всей моей жизни?
- Да. Я согласна, - подумав, ответила Рая и заплакала, - Я люблю вас и давно ждала этих слов.
- Правда? Так, ты выйдешь за меня замуж?
- Выйду.
- Что же теперь?
- Теперь с вашего разрешения, я скажу Саседжу, что ни в какую Америку не поеду.
- А после?
- Побегу за вещами в общежитие. А то меня, узнав про Томаса, и с работы уволили, и из общежития выгнали.
- Жду.
Рая, перед тем как выйти из квартиры, помогла Матрёшкину подняться. Он не пошёл закрывать за ней дверь, ведь совсем скоро она должна была вернуться.
Евгений Евстигнеевич уселся за накрытый стол, сидел и плакал, ощущая на губах солёный вкус своих слёз. А в голове вертелось: «Есть всё-таки Бог на небе и счастье на земле».

23.09.2023 год


Уполномоченный

Кухня коммунальной квартиры. Молодая женщина, Тамара Квашнина, не выбирая слов, ругает мужа. На кухне появляется сосед, старик Савельич. Женщина резко замолкает и уходит в свою комнату.
- Чего, Серёнь, Тамарка на тебя взъелась? - поинтересовался Савельич у молодого человека.
- Да с тестем вчера напились и улеглись спать на новый диван.
- И всё? Что-то ты темнишь, за это не ругают.
- Мы сильно выпили. Короче говоря, усикались.
- Бывает. Со мной тоже однажды такое случилось, но только во сне. Бабка моя второго пришествия Христа всё ждёт, а я тогда, грешный, мечтал о воскрешении Ленина. И приснился мне сон, будто я уполномоченный в ЧК. Весь затянут кожаными ремнями, на мне галифе, сапожки яловые и ко мне товарищи в кожаных куртках приходят за разнарядкой, кого брать. Говорю: «Берите всех воров, всех проституток, всех олигархов, всех капиталистов с семьями. Всех депутатов всех созывов, с семьями. Одним словом, всех кровопийц трудового народа. И не чикайтесь с ними. Мандат у вас на руках, без суда и следствия кончайте всех на месте». Помню, стоит передо мной красивый парень такой, с открытой улыбкой, вихрастый. Спасибо, говорит, товарищ, давно мы такого уполномоченного ждали. Как ваша фамилия? Говорю: «Серяков Вениамин Савельевич», - «Очень приятно. А моя фамилия Пожалостин Игнат Сафронович. Разрешите выполнять?», - «Выполняйте».  Пожалостин ушёл. И тут же заходят в мой кабинет другие чекисты. Главный представляется. Говорит: «Меня зовут Артур Альфредович Растрелли. Дайте разнарядку, кого нам к стенке ставить». Отвечаю: «Не торопись, товарищ Растрелли. Игната Пожалостина с его ребятами знаешь? Вот после того, как он дела свои сделает, всех их к стенке и поставите. А пока идите, отдыхайте». Ушли. И только я остался в кабинете один и закурил, заходят Пожалостин и Растрелли и предъявляют мне мандат. А там моя фамилия и приговор - расстрел. Читаю я мандат, руки трясутся и вдруг радость. Фамилия моя, а имя отчество другое. Я им говорю: «Товарищи, произошла ошибка, это мой однофамилец враг народа, а не я. Вот посмотрите мой паспорт». Сверились они с документом, извинились и ушли. Вроде бы радоваться надо, а у меня руки ходуном ходят и штаны мокрые. Думаю, хватит мне работать уполномоченным ЧК, надо идти, хаваться в рабочей среде.
- Ну и сны тебе, Савельич снятся, - усмехнувшись сказал Квашнин и пошёл к жене мириться.

30.01.2026 год


Урок соблазнения

Когда в какой-нибудь компании я слышу упоминание об актёрах, вспоминаю своего дядьку, Георгия Константиновича Мольтепопо. По крови он мне не родной, муж покойной маминой сестры тёти Вари. Но по старой привычке я продолжаю считать его своим дядей.
Гога, он просил его так называть, был актёром провинциального театра. Когда мы гостили у тёти Вари в Вышнем Волочке, я видел его на сцене. Играли пьесу Максима Горького. То ли «Враги», то ли «Мещане». На сцене толпилось много народа. Все актёры плохо знали текст, то и дело заглядывали в шпаргалки, которые держали в руках. Это меня поразило больше, нежели игра актёров. Да собственно, игры никакой и не было. Избалованный высоким уровнем столичных исполнителей, я весь спектакль хохотал, глядя на беспомощные потуги провинциалов. Тётя Варя в оправдание своего мужа сказала, что у городских театров своя специфика и их нельзя судить по столичным меркам. Это в Москве постановка идёт пять, а то и десять лет и всё собирает полный зал зрителей. В городском театре за месяц посмотрели спектакль все, кто хотели, - и подавай что-то новенькое. Поэтому на сцене такая сумятица, спешка и толкотня. Следует быть снисходительным.
Я отвлёкся, а хотел рассказать о дядьке. Даже не о нём самом, а о том случае, когда он посрамил меня вместе с моими приятелями. Начать всё же надо с описания его внешности. Она у него была замечательная. Чёрные волосы, высокий лоб, орлиный нос, глаза навыкате, острый выпирающий подбородок. Гога со смехом рассказывал, что в театре, коверкая его фамилию, все его называли «мойте попу». Режиссёр из уважения к нему, звал «ходячая инструкция».
В последний раз я его видел в восемьдесят седьмом году. Он был у нас проездом, ехал к другу-актёру в Минск. Узнав, что я с сокурсниками отмечаю окончание института в ресторане, напросился пойти со мной. Его вещи мы предварительно отвезли в камеру хранения Белорусского вокзала. Он нарядился во фрак, нацепил бабочку, обулся в лакированные туфли и расхаживал по квартире не без самолюбования всякий раз останавливаясь возле большого зеркала, висящего в коридоре.
В назначенное время мы отправились в ресторан. Моим сокурсникам дядя понравился. Провинциальный актёр оказался настоящим кладезем анекдотов и пикантных историй, - расположил к себе всех, особенно наших девушек. Незаметно подошло время, когда надо было прощаться. Поезд с Белорусского вокзала отправлялся через два часа. И тут Саня Игуменов, возможно, выпив лишнего и приревновав Гогу к Ольге Мягковой, стал дядьку задирать. Говорить, что его время ушло. А пришло наше время, время молодых. Видя, что зарвавшегося паренька не одёргивают, да и я не спешу на его защиту, дядька решил Игуменова деликатно поставить на место.
- Молодые люди, хотите пари, - сказал он. - Найдите в зале самую неприступную для вас особу женского пола. И я ручаюсь, что подойду, поговорю с ней. Она даст мне свои координаты. Более того, я поцелую её взасос, при её полнейшем одобрении. Если у меня это получится, с вас по сто рублей. Отдадите Андрюшке, он мне передаст. Если у меня не получится - по сто рублей получит каждый из вас. Вот и посмотрим, чьё сейчас время.
Договорились. Нашли самую гордую и непреступную женщину, которую единогласно окрестили «королевой вечера». Гога смерил даму оценивающим взглядом, опрокинул рюмочку коньяка и отправился к её столику. Затаив дыхание, мы следили за ним, ожидая его полное фиаско.
Подойдя к «королеве», дядька учтиво поклонился и заговорил. Сначала разговор у него, видимо, не задался, - «царственная особа» слушала провинциального актёра с высокомерной и холодной гримасой, но потом на лице её появилась заискивающая улыбка и действительно, Мольтепопо подсел за её столик и удостоился поцелуя. Сделал это совсем так, как и сказал, поцеловал взасос, при её полном содействии. Мои товарищи смотрели, разинув рты. Я тоже пребывал в полном недоумении. Взяв у красавицы её координаты, дядька ретировался из ресторана, не забыв незаметно подмигнуть мне. Я собрал с приятелей оговоренную сумму. И поклялся выудить у Гоги волшебные слова, которыми он растопил лёд в общении со столь непреступной особой.
За считанные минуты до отправки поезда, дядька сам решил раскрыть секрет своего успеха.
- Это была чистая импровизация, - сказал Георгий Константинович, - Подойдя, я поклонился и представился даме. Сказал: «Здравствуйте, милая девушка. Меня зовут Арон Самуилович Ротшильд. Я один из многочисленных отпрысков британской ветви, нашей династии. Хочу прямо и без обиняков предложить вам руку и сердце. Говоря попросту, законный брак, союз двух сердец», - «Польщена», - холодно ответила девушка, - «И что же вас, вдруг, натолкнуло на эту мысль? И чем мы с вами после свадьбы будем заниматься? Мне трудно вас представить пляшущим или обнимающим женщину. Не говоря уже обо всём остальном», - «не скажите, милая девушка, я ещё ого-го», - «Иго-го - это забавно. Но вынуждена отказать, несмотря на всю лестность вашего предложения», - «Так вы его ещё не выслушали, не торопитесь. Сразу после бракосочетания я оформлю на вас две пятизвёздочные гостиницы в Париже и Риме. Подарю яхту, лимузин с шофёром и двадцать миллионов долларов. А после моей смерти, она не за горами, вам достанется и всё моё состояние. А оно не маленькое. Жена, поверьте мне, имеет больше прав, чем любовница. Видите, я с вами честен. Я не требую от вас согласия тотчас, оставьте мне свои координаты, я позвоню вам завтра. Хорошенько обдумайте моё предложение. Посоветуйтесь с друзьями, родными и близкими. А прямо сейчас, в качестве аванса, я попрошу от вас, один лишь невинный поцелуй». Она к тому времени была уже готова отдаться мне прямо в ресторане на столе, у всех на глазах. Но сдерживая себя, сказала: «Вот мой адрес и телефон. Умеете найти вы к девушке подход. Ну, поцелуйте». Я сел с ней рядом притянул её за талию к себе и всласть поцеловал. Чему вы все были свидетели. Прощай, Андрюша, дорогой. Поезд уже трогается.
Я на ходу выпрыгнул из вагона.  Дядьку больше не видел. В Минске ли он остался или вернулся, минуя нас, в свой Вышний Волочок, не знаю. Связь с ним была потеряна.
Возвращаясь к произошедшему в ресторане, скажу своё мнение. Разумеется, Гога поступил не честно, назвавшись Ротшильдом. Но положа руку на сердце, какой может быть спрос с актёра? У них ведь вся жизнь - игра.

22.07.2026 год.


Урок

 Историк, Борис Сергеевич Мудрый, ничего не придумал лучше, как назвать свою дочь Ярослава. Любитель русской старины, он это имя готовил, для сына. Но, коль скоро родилась дочь, а других детей супруга Бориса Сергеевича рожать не хотела, то и имя досталось тому, кому досталось.
Отца своего Ярослава называла «батей» или «питатель», меня, в шутку, «господин мой». Еще та была затейница. Училась в Университете на биолога. А может на зоолога? Не важно. Отдать бы их всех, биологов и зоологов, на забодание дикому быку. Лягушек с удаленным головным мозгом за лапы пинцетом щипала, сам видел, фиксировала реакцию. Отдернет лягушка ногу или нет? В кислоту погружала лягушачью лапу. А та, бедная, дергалась, хотя головы уже небыло. Оттяпали, немилосердные люди, прикрываясь наукой, которая требует жертв.
Жила Ярослава в высотке, в доме на Площади Восстания. Таскала меня в зоопарк, который находился рядом с ее домом. В кинотеатр «Баррикады», где показывали только мультфильмы. После мультфильмов гуляли мы вокруг высотки, до самой полуночи. Пока родители не угомонятся. Прохаживались туда-сюда, грызли черствые миндальные пирожные, по своей форме  напоминавшие ржаные коржи, и Ярослава меня экзаменовала.
- Знаешь, - спрашивала она, в антрактах между поцелуями, - сколько весит мозг у млекопитающих?
- Не знаю, и знать не хочу, - отвечал я и лез к ней под кофточку.
- А ты послушай, интересно. У мышки-норушки всего полграмма. У кошки тридцать грамм.
- Пропустила свою любимую лягушку-квакушку. Хотя я и забыл.   Голову-то вы ей топориком, как бунтовщику.
- Нет. По другой причине пропустила. Она не млекопитающая.
- Это, что же получается? – картинно возмущался я. – Как лапы в кислоту окунать и брюхо вспарывать, она, значит, годится. А, как мозг взвешивать, так увольте, цветом кожи не вышла, молока не пила в нежном возрасте. А кто ей предлагал? Хорошо. Давай дальше.
- У собаки сто тридцать грамм.
- На сто грамм больше, чем у кошки, а поймать ее не может.
- У шимпанзе грамм триста-четыреста.
- Я всегда так говорю продавщице, когда сыр покупаю: «Взвесьте грамм триста-четыреста». Теперь или от сыра откажусь, или всякий раз шимпанзе вспоминать при этом буду.
- У лошади шестьсот. У слона пять килограммов, а у человека полтора. Это средние цифры.
- Ну, надо же, как интересно!
- Не смейся. Знаешь, сколько у человека хромосом?
- Не знаю.
- Двадцать три пары.
- Ты про хромосомы, как про обувь. На нашем складе осталось двадцать три пары. Всего, значит, в человеке сорок шесть?
- Нет. Не сорок шесть. А двадцать три. Хромосомы не обувь, но держатся парами. Всего двадцать три пары.
- Как же это интересно!
- Не паясничай.
- А ты вот мне на такой вопрос ответь. Почему, как только начнут мышей и кошек перебирать, то обязательно до человека доберутся? Это что, родственники наши дальние? А может, ближние?
 - Потому, что человек по систематике шведского натуралиста и естествоиспытателя Линнея, включен в класс млекопитающих, отряд приматов. А вот почему ученый определил человеку такое место в системе органического мира, ответишь ты.
- Потому, что безбожник и дарвинист.
- Нет. Дай другой ответ и свой ответ обоснуй.
- Вот, как выучишься на учителя, тогда и будешь меня мучить, спрашивать.
- Ну, пожалуйста. Ну, еще пару вопросов. Сейчас родители уснут, и мы пойдем домой.
- Хорошо. Только задавай нормальные вопросы.
- О чем свидетельствует сходство человека с животными?
- О том, что он такая же скотина, но только в одежде и с паспортом за пазухой.
- Каково положение современного человека, как биологического вида, в системе животного мира?
- Изгнан. Отовсюду с позором, и загнан слабостью своей и нерадением  в резервации под названием города. В которых жизни нет, где только вонь, асфальт и камень. Где даже неба не видно. Да. Это так. Не способен человек жить в системе животного мира. Ему теплая уборная нужна. Просто необходима. Унитаз современному человеку дороже родины, матери и отца. Дороже живого и неживого мира. Человек душу дьяволу продаст за толчок.
- О себе говоришь?
- А о ком же? О себе в первую очередь. Хотя все мы такие – современные человеки. О, горе нам!
- Успокойся. Держи кружок миндальный.
И шутки у Ярославы тоже все были биологические.
- Ты катался когда-нибудь на нильской лошадке? – серьезно спрашивала она. – Говорят, очень резвая.
- На разных катался, - отвечал я, не подозревая подвоха. – Возможно, что и на нильской.
Ярослава хохотала.
- Это бегемот. Гиппопотама называют нильской лошадкой.
- А чего ты смеешься? Возможно,  и на бегемоте катался. Не помню.
Я к тому так долго и нудно про ее биологию - зоологию, что в конце концов надоела. И ее биология с зоологией, и сама Ярослава.
Я вам вскользь, вкратце описал только одну нашу прогулку, один вечер. А представьте себя на моем месте и весь этот животный мир, всех этих лягушек с удаленным мозгом, преследовавших меня изо дня в день, в течении целого года. Стало тошно. Себя почувствовал лягушкой, которую препарировали, опустили в кислоту и дергают за лапы.
Эта биология – зоология, вытеснила из меня не только любовь к Ярославе, но и физиологию, то есть примитивное влечение мужчины к женщине. Грубо говоря, опостылела.
А как все хорошо начиналось.

2001 г.


Утешения

В общежитии швейной фабрики были поминки. Сорокалетняя, бездетная, Антонина Кобелева, в расцвете лет осталась вдовой.
Когда все разошлись, и она на кухне перемывала посуду, нервы не выдержали. Тоня  стала голосить:
- Что же, девки, мне делать? Как же мне теперь жить? Где найти мужика в мои годы? Помогите. Найдите  мужика.  Одна пропаду, зачахну без ласки. Мой-то не пил, в дом друзей не водил, все силы мне отдавал. Избаловал  интимностью. Ой, пропаду я, засохну.
- Не стони, Тонька. Стоном делу не поможещь, - возвысила голос кладовщица Степановна. – Пойдешь завтреть с утра в мястком, скажешь, так, мол и так. Постле эдакого встресса, схоронить живого мужа, я нуждаюсь поправить здоровье лечением. Дайте бесплатную путевку в дом отдыха, а не то и в санаторию курортного типа.
- Кой черт мне  санатория?
- Не вой, говорю. Возьмешь путевку за смерть мужа, платье новое в чемоданы и тудысь. А там энтова добра, мужиков ахочих, хоть пруд пруди. Наташа Козырева прошлым годом ездила, так чего только не рассказывала. На ней, на голой, мужики в карты играли, и забавляли, как только могли. Говорит, четверо одновременно  веселили.
- Это, как же? – удивилась Кобелева.
- Ужо, и позабыла. Мне-то на что? На то тебе и дома отдыха, чтобы подобными вещами заниматься. Только и запомнила, что «вертолетом» называлась эта забава. Наташка вернулась шибко довольная. Отдохнула, говорит, за семерых. И тебя там утешат. Уж, чего-чего, может, лекарствов нет, может, кормить будут плохо, но по линии мужеской ласки, не переживай. Этим добром  наешься.
- Да, что ты, Степановна, городишь, - возмутилась  женщина по фамилии Гробарь. – Ей сейчас о девятинах думать надо, а там и сорок дней не за горами. Ей в Храм ходить надо, молиться, а не на пупе в доме отдыха вертеться. Это Антонина, у тебя нервное. Это пройдет. Ты на сон валерьянки выпей. Удумали, мужа в могилу, а сама в курорт.
Да, что она проститутка что ль, какая, Наташке Козыревой чета? Той и без домов отдыха проходу нет. К той и в дверь и в окна ухажеры лазают, тут не то совсем. Не поняли вы ее. Тоня, не о том совсем говорила, ей внимания мужского надо, человека рядом с собой. Понимающего, пожилого. Время пройдет, я тебя познакомлю с одним. У него жена умерла по болезни, он хоть и в возрасте, но обеспеченный, пропишет к себе, поможет. За ним будешь, как за каменной стеной.
- Пусть в монастырь идет, - не унималась Степановна. – Ведь ей мужик нужен? Пусть в мужской монастырь и идет. Я слыхала, там одни насильники живут. Они тебя снасильничают, ты на время и успокоишься.
- Не насильники, а насельники, - поправила Гробарь.
- Какая разница?
- Существенная. Того, чего ты хочешь для нее, там не дадут. Насильники – в тюрьме, а в монастыре – насельники, монахи.
- Ну, уж и не знаю, как утешать.
- Утешится. Со временем утешится.

2001 г.


Философ

- Веня Ерофеев написал: «Все, о чем вы говорите, все, что повседневно вас занимает, - мне бесконечно постороннее. Да. А о том, что меня занимает, - об этом никогда и никому не скажу ни слова». А я скажу, - уверял меня сосед по фамилии, Водяной, - и скажу не одно, а много слов. И именно по той же причине, что болит душа.
Вы когда-нибудь наблюдали за дерущимися людьми? Нет, это не праздный вопрос. Припомните. Со стороны, пожалуй, что даже и смешно. А, как присмотришься, да призадумаешься - станет страшно. И так все в нашей жизни устроено. К чему ни присмотришься, о чем всерьез ни задумаешься – итог один. Неразрешимые задачи. Одно лекарство – притворство и обман.
Вот станешь, как все, ни о чём не думать. Ни о предстоящей смерти, ни о смысле бытия. Ни о том, зачем живешь на этой загадочной планете. Будет легче. А, как посыпятся вопросы. Зачем  люди воюют? Зачем дерутся? Зачем ненавидят друг друга? То, хоть закрывай глаза, затыкай уши, садись задом на землю, и кричи дурнинушкой.
 Я не спрашиваю о том, почему у кошки хвост. Всем ясно, раз вырос, то, следовательно, нужен. Но почему, ответь мне, нужно оскорблять, увечить, истреблять друг друга? Какая от этого может быть польза? Не понимаю. И ведь библиотеки работают, институты обучают, в церквях службы идут, а смягчения нравов все нет. И, чем дальше, тем хуже. И нет никаких лекарств, никаких заклятий от этих войн, драк и оскорблений. В чем секрет? Где тайна? Как добраться до самого корня раздоров, вытащив который на белый свет, разом можно было бы все это прекратить?
Я страдаю из-за этого чрезвычайно. А надо мной  смеются. Ты, говорят, душевно больной. Да, действительно, душа болит. И я искренне не понимаю, почему у окружающих это вызывает улыбку. Жалко мне людей. Жаль того, что все их помыслы направлены только на то, чтобы съесть что-нибудь, благополучно съеденное переварить, и без проблем избавиться от того, что после переваривания осталось.
Ни о чем другом серьезно не думают. Чем  тогда мы лучше червей, которые точно так же, ни о чем не размышляя, удобряют землю? 
Дети, зачинаются, вынашиваются и появляются на свет, между делом. То есть, в промежутках между принятием пищи и отправлением остатков от оной.
Мы начинаем их бить и мучить с самого рождения. Затем эти дети, вырастая, бьют и мучают нас, так как другого обращения не знают. И опуская нас в землю, рожают своих,  и ведут себя с ними точно так же.
Да, душа  болит. Что ж здесь смешного? Как можно смеяться над человеком, который, понимая всю вашу мелочность, страдает за вас, испытывает боли в голове, в суставах, в сердце? Жилы, которого натягиваются и от перенапряжения готовы порваться? Вам это - смех? Несправедливо.
Но, я не жалуюсь, не ропщу. Преклоняюсь пред волей Создателя. Стало быть,  так и должно быть. Чтобы были ругань, драки, войны - это, как хвост у кошки. Просто свойственно хотеть покоя, мира, тишины. Вот  и хочу.
Хотя и то правда, что не все же на земле войны, драки, да оскорбления. Есть  и хорошее, доброе, вечное.
Дети, сколько не бьют их, все же находят время и силы, чтобы смеяться, пускать в ручейки кораблики из тетрадных листков. Гладить бездомных собак, кормить голубей, любоваться воздушным змеем, парящим в небе.
Есть же такое чудо, как конфеты, без которых пропало бы человечество. Есть цветы, женщины, поцелуи.
Знатоки уверяют, что поощрительная улыбка делает женщину прекраснее. Улыбайтесь. Улыбайтесь девушкам, детям, и не надо смеяться над людьми, у которых душа болит.

2001 г.


Хозяйка

Хозяйку трехкомнатной квартиры в панельном доме на станции метро Шаболовская, звали Ириной Южик. Мать троих  детей, двух девочек семи и шести лет и мальчика четырех лет.
Одну из трех комнат, самую большую, окнами, выходящую на южную сторону, Ирина постоянно сдавала внаем. Для того, чтобы «как-то, на что-то жить». Сдавала исключительно одиноким холостым мужчинам, с тем расчетом, как я полагаю, чтобы по возможности  устроить   и личную жизнь.
Ирина была умна, красива, молода. Ей было под тридцать. Замужем не была, все дети от разных отцов. О прежних жильцах рассказывала так, как женщины обычно рассказывают о бывших  мужьях.
- Виталий Геннадиевич, - говорила Ирина, - помог сделать ремонт. Заменил сантехнику, поменял краны, в ванной и на кухне. Максим подарил двухкамерный холодильник. Валерка полы отциклевал, покрыл их бесцветным польским лаком. Смирнов застеклил лоджию.
А обо мне, наверное, скажет:
- Жил такой парень, только шарики  детям дарил.
На второй день, как только я у Ирины поселился, принес ее детям шарики, которые умели летать. Дети сначала радовались, смеялись, дергая за ниточки. А, когда шарики улетели, по их беспечности и моему недосмотру, то для них это стало настоящим горем. Они стали плакать так горько и безутешно, что я сначала пожалел о том, что сделал  такой подарок, а затем стремглав помчался в парк за другими. Но, как в подобных случаях всегда и бывает, торговля ими,  была уже прекращена.
Получалось так, что подарив шарики детям, я принёс в свой новый дом, смех и слезы, радость и горе.
Неделю я прожил у Ирины, а потом съехал. Решил подыскать себе другое место для жилья. Не из-за шариков, конечно. Случилось нечто иное, эдакий конфуз, глубинный смысл которого, возможно, многие и не поймут. Я вступил в конфликт с собственной совестью. Опишу видимую часть, а там решайте сами, кто и в чем виноват и виноват ли.
Комнату я занимал самую большую, была она с лоджией. Вечером, в субботу, Ирина затеяла большую стирку и спросила у меня разрешения на то, чтобы часть постиранного белья вывесить сохнуть на воздух. На кухне и в ванной все не помещалось.
А, на  «моем» лоджии сохли только мягкие игрушки. Подвешенные кто за ухо, кто за крыло, кто за хвост, на натянутых по всей длине лоджии лесках, сушились: розовый кролик, белая ворона и синий лев.
- Сегодня у игрушек банный день, - смеясь, сказала Ирина, вышедшая на лоджию в одном халате, - а медведь будет у нас купаться завтра.
Заметив на улице сына, бросившего свой пластмассовый трактор и отбиравшего у соседского мальчика трехколесный велосипед, она, обращаясь ко мне, сказала:
- Подойдите, посмотрите, что он делает, - и, тут же развернувшись к сыну, крикнула, - Андрей! А ну, не смей приставать к Коле, а то сейчас домой пойдешь. Бери свой трактор и иди, играй с девочками.
Я вышел на лоджию, встал за ее спиной и прижался. Ира продолжала разговор с сыном так, как будто ничего и не произошло.
- Андрей! Я тебя сейчас накажу. Спущусь и накажу! – кричала она громко, но уже не так строго.
Я расплатился и съехал. Съехал от греха подальше. Ира мне нравилась, но взваливать на свои неокрепшие плечи такую ношу мне тогда казалось выше сил. А поступать так, как поступали Смирновы, Валерки, Максимы  и Витали Геннадиевичи, откупаясь, заглушая угрызения совести,  ремонтами и подарками - это было не по мне.
- Зря ты так. Ведь мне от тебя ничего не нужно, - сказала в момент прощания Ира. При этом еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться, слезы капали на грудь.
«Нет. Не зря, - глядя на нее, думал я. - Как раз наоборот. Тебе, от меня нужно все, включая меня самого. И мне тебя нужно всю, но я не готов. Поэтому и бегу».
И бежал.

2001 г.


Хоровод

С Люськой Озёркиной я познакомился в районной поликлинике. Пришёл за страховым полисом, заглянул в  окошко, где полисы выдают - пусто. Я  в регистратуру, в окошко, где к врачу записывают. Женщина  сказала «подождите» и ушла к стеллажам искать чью-то карточку.
Жду, через окошко вижу девушку в белом халате, сидящую за столом и разговаривающую по телефону. Я ей подмигнул. Беседовала  с каким-то Юрием Карловичем.
- С Олешей разговариваете? - Поинтересовался я.
- Да. - Огрызнулась девушка и положила трубку.
- А серьёзно?
- С дядей родным.
- Ну, надо же. А мне показалось с любовником. - Сболтнул я, и сам того не желая, попал в точку. Впоследствии узнал, что это был её педагог, вступивший со своей студенткой в непозволительно близкие отношения.
- Что вам от меня нужно? - Меняясь в лице, спросила девушка.
- Мне нужен полюс.
- Северный или южный?
- Страховой.
- Страховой называется полисом. Идите к другому окошку.
- Там нет никого.
- Сейчас подойду.
Так  с Люськой  и познакомился.
Книг Озёркина не читала, писателей не знала. О книгах и  писателях к тому, что при знакомстве, услышав, что  говорит с Юрием Карловичем, ради шутки спросил: «Не с Олешей ли?». Люська писателя Юрия Карловича Олешу не знала. Ей послышалось: «Не с Алёшей ли?». Я предстал перед ней в образе странного молодого человека, ревнующего всех знакомых и не знакомых девушек к какому-то ненавистному Алёше. Именно, своей ревностью,  я ей и приглянулся.
Такие странные бывают симпатии. Странностей у неё хватало. Помню, целый час рассказывала о своей сестре, которую не взяли в фигурное катание  из-за  большого бюста. Я слушал, а сам думал: «Зачем? С какой стати она мне всё это  рассказывает?». Оказалось, затем, что  у самой, грудь была невелика и она  стеснялась.
Напрасно переживала. Признаюсь, только потом разглядел частности,  был в плену у целого. Очарован был ею, как женщиной, а не как владелицей груди и ног.
А её Юрия Карловича я имел возможность лицезреть. Более того, наблюдал за ним в такой ситуации, которая сразу же дала мне возможность понять этого человека, что называется, изнутри. Произошла эта нечаянная встреча в кафе. Юрий Карлович пришёл с приятелем. Люську, сидевшую  со мной, не заметил, а может,  не захотел замечать.
Они сели с приятелем за соседний столик, и я имел возможность не только наблюдать, но и слышать всё то, о чём они говорили.
- Ты хохол и не можешь принять до конца русской идеи. - Говорил Юрий Карлович другу.
- Почему хохол? По крови действительно наполовину хохол, на половину мордвин. Но в душе я русский. - Нежно поправил его друг и, вдумавшись в слова Юрия Карловича, улыбнулся.
- Чего скалишься?
- Да, вот, смотрю на тебя и думаю. Какой же ты, Юра, русский?
- Чистокровный.  Из обрусевших немцев. - С гордостью заявил Карлович.
-  Я тебе, не верю. Русский человек добр, красив, весел,  здоров и всеми любим. А ты на себя посмотри. Желчный, тщедушный, ненавидящий людей и, прежде всего, себя. Ты меня обманываешь.
Приятель  Юрия Карловича говорил всё это ласково, с любовью в голосе. Нравился мне этот человек. Как, я узнал от Люськи, их доцент. Побольше бы таких.
- Вот  с кем нужно было тебе спать, - шепнул я Озёркиной, - а не с этим грибом поганым.
- У него красивая жена. - Ответила Люська  и посмотрела на меня с презрением.
- Я говорю о принципе, к кому нужно тянуться, что бы нормально расти и развиваться. - Принялся  я оправдываться.
Мне частенько приходилось оправдываться. Люська не понимала, не чувствовала меня. Ревновала по любому поводу из-за всякого мизерного, ничего не значащего, пустяка.
Пришла как-то ко мне домой нашла на подушке длинный волос белого цвета и давай реветь. Честно говоря, я и сам не могу понять откуда взялся этот волос, но нельзя же  совсем не чувствовать человека. Я же встречался с ней изо дня в день, всё моё расписание  знала на зубок и вдруг такие речи. Откуда могла бы взяться в моей жизни эта мифическая блондинка, и так, что бы сразу оставлять волосы на  подушке? Об этом она не думала.
А то, ещё был случай, нашла у меня на письменном столе бумажку с телефоном, на которой было написано Клавдия Гавриловна. Взяла, разорвала её на мелкие кусочки и выбросила. Захожу с кухни в комнату, смотрю,  как-то подозрительно улыбается.
- Ты меня не будешь ругать? - Спрашивает. - Я телефон тут у тебя нашла и порвала.
- Ты чего? - Опешил я. - Это же из жилконторы.
И таких случаев  миллион.
Она нравилась мне, но  я знал, что жениться на ней нельзя. В то же время не видел  возможности сказать ей об этом и прервать  отношения. Наш роман затянулся, стал походить на постылую семейную жизнь, а мы на несчастных супругов.
Вместе ходили в театры, в парк культуры и отдыха, в магазины. Посещали её и моих друзей, отмечали праздники. Вместе ели, вместе пили, вместе делали вид, что веселимся, но при этом и я, и она, знали, что будущего у наших отношений нет.
Осенью, перед тем как идти ко мне, мы задержались во дворе. Была сухая, тёплая погода. На асфальте, прямо передо мной, кружился хоровод из опавших сухих листьев. И ветра не было, а листья у моих ног  бегали по кругу. Бегали нехотя, как уставшие, взявшиеся за руки, пьяные танцоры. Удивительное было зрелище. Я стоял, смотрел на хоровод, Люська сидела на скамейке, молчала.
- Знаешь, кто мы? - Вдруг сказала она. - Мы с тобой каторжники. Рабы свободной любви. Не надо было нам и начинать.
Я понял, что если не порву с ней теперь же, то не порву  никогда. Всё так и будет тянуться до скончания века. Одним словом, другой такой возможности не представится.
- Нет, ты не права. - Сказал я дрожащим голосом.
Люська с надеждой посмотрела на меня, но тут же надежда из глаз её исчезла,  поняла, что  намерен не клеить, а рвать.
- У нас с тобой всё иначе. – Говорил я всё более увереннее. - Действительно, есть рабство, но нет, ни свободы, ни любви. Мы рабы привычки и самообмана. И ты, и я, мы оба хотели счастья, но вот живём, а счастья нет. Ты не чувствуешь меня, подозреваешь во всех смертных грехах, считаешь совсем другим человеком. Звонишь в ночь-полночь, проверяешь, на месте ли я, ходишь, разыскиваешь по тем квартирам, где меня и быть не может. Со своей стороны, ты мне лжёшь, изменяешь почти, что в открытую. Ну, подумай, скажи, кому это понравится?
- Тебе нужна свобода? - Спросила Люська, и губы у неё задрожали.
Так хотелось сказать «да», но я смотрел на неё, на эти дрожащие её губы и сказать это «да»  не мог.
Подошёл, стал вытирать слёзы с её покрасневших щёк, и говорить привычное:   
- Ты опять меня не правильно поняла.

1997 г


Хочу в Бразилию

Мой сосед, Женя Жердочкин, работающий в нашем ЖЭКе дворником, как-то за кружкой пива размечтался.
- Хорошо бы пожить в Бразилии на старости лет, - говорил он.
- Как товарищ Бендер, в белом хочешь ходить? - поинтересовался я.
- Да нет. Там, видишь ли, местные жители свиное сало не едят, топят им тепловые станции. Можно было бы устроиться кочегаром и жить, не заботясь о хлебе насущном. Ну, то есть только хлеб и покупать, сало же дармовое. К тому же автомобили у них не на бензине работают, а на спирту. Пей, хоть запейся. Моя мечта жить в Бразилии. Если и можно как-то представить себе рай на земле, то только таким я его себе в воображении и рисую. Страна, где нет проклятой слякоти, морозов, где спирт и сало дармовые.

1995 г.


Художник и артист

Студент художественного института имени В.И. Сурикова, Андрей Карташов заглянул к своему школьному другу, артисту Герману Богоразу и застал его в плачевном состоянии.
- Болен я, Андрюша. Мне бы выпить, опохмелиться, - слабым, осипшим голосом, прошептал Богораз.
- Я на мели, - признался Карташов, - на последние деньги кисти купил.
- Надо идти к брату Николаю, в шиномонтаж, у него всегда деньги есть. Только ты не говори, что на опохмел. Мне он давно взаймы не даёт, а тебя он любит, одолжит. Напомни, что портрет его бесплатно нарисовал, а мог бы ведь и денег запросить.
- Хорошо, пойдём к твоему брату. Только ты там молчи, - поставил художник условие другу.
- Мой рот на замке, - поклялся артист.
Пришли в шиномонтаж, нашли там старшего Богораза. Николай обрадовался Андрею, пригласил его с Германом на свою импровизированную кухню. Угостил чаем, расспросил Карташова, как продвигается его учёба и очень скоро сел на своего излюбленного конька, заговорил о женщинах.
- Чего не бреешься, бродяга, - поинтересовался он у Андрея, - на лесного разбойника стал похож. Как к твоей небритости относится молодая жена?
- Нормально. Говорит: «Клубничка моя».
- Что значит «медовый месяц». Моя, если я не побреюсь, меня не иначе как кактусом величает и к себе не подпускает. По правде говоря, у неё раздражение от щетины, поэтому я всегда стараюсь бриться на ночь. Да! Какую королеву я сегодня видел! В автобус сегодня вошла молодая, годов двадцати, девушка. С такими сочными, молодыми грудями, еле скрываемыми под просторной майкой, что вся мужская часть пассажиров невольно стала на неё смотреть. Польстило мне то, что она глядела на меня и думаю, не прочь была бы познакомиться. И знаешь, она совсем не глупая и не одними грудями хороша, но ещё и смазливая. Хорошая девчонка. Я сглупил, струсил, не стал к ней подходить. Это любовь. Я сразу это понял. Увидев её, я потом ещё долго не мог унять удушливого сердцебиения. Есть женщины разные. На одну смотришь - она тебе и на хрен не нужна. Другая – да! Дура-дурой, но пошла бы. Разок об шишку стукнуть можно, но не более.  А есть такие, как эта, сегодняшняя в автобусе, которых как эскимо, хочется всю облизать. С такой думаешь, всё можно себе позволить. Ни капли брезгливости к ним, сплошной аппетит. Даже жить без них не хочется. Вот упустил я её и день для меня не день, свет померк. Я со своей женой, супружеский долг исполняя, не целуюсь, противно. А такую, как в автобусе, всю бы выпил до донышка. Такая аппетитная, соблазнительная, что просто – ух! Ты, Андрюш, просто так заглянул или по делу?
- У нас в институте колонковые кисти, набор, один алкаш продаёт. Им цена восемь тысяч, а он всего две тысячи просит. Я вот к Герману приехал одолжиться, а у него денег нет. Решил у тебя попросить взаймы, на недельку.
- Алкаши - это беда. Они не только кисти, они и Родину тебе за бутылку продадут. Я ведь тут две недели в больнице провалялся, жена из ревности мне голову сковородкой проломила. В одной палате со мной лежал мужик со сломанной шеей. Пришли его друзья, проведать-навестить. В рот ему вставили воронку и залили через воронку водки в его организм. Мало он пил, через эту водку в больницу угодил, нырял в пьяном виде и шею сломал. Собутыльники и в больнице в покое его не оставили. Когда приятели его ушли, я подошёл к его койки и сказал: «Разругайся ты со своими собутыльниками и начни новую жизнь». Он в ответ только жалобно улыбнулся.
- Хорошие друзья, они всегда рядом, - влез в разговор Герман.
- Какие это друзья? Это могильщики, - вышел из себя Николай. - Таких друзей надо дрыном поперёк спины.
Он дал Карташову пятитысячную и со словами «вернёшь, когда сможешь», ушёл работать.
Андрей купил водку, закуску и принялся лечить друга. Через какое-то время Герман пришёл в себя и бойко заговорил:
- Никита Михалков хвастается, что его ещё ни кто не перепил. Хочется спросить, а ты выпивал с настоящими мужиками? Ну, выпьет он бутылку водки.
- А две уже не сможет, - подсказал художник другу.
- Нет. И две осилит, - подумав, сказал Герман. - А три уже не выпьет. А если выпьет, то его на следующий день придётся с собаками искать. В голове на утро случится атомный взрыв. И знаешь, что? Ты Колю не слушай, он конченный эротоман. У него одни бабы на уме. А бабы, они скорее водки мужика в могилу загонят. Среди них встречаются настоящие ведьмы. Была у меня одна такая. Я и молился, и постился, - ничего не помогало. Куда ни посмотрю, на что ни взгляну, - везде она. Околдовала меня, попал я целиком в её сети. Что тут поделаешь, упал к ногам её и говорю: «Сдаюсь. Полностью отдаюсь тебе во власть». Скажи она мне тогда: «Бери нож кривой и иди на большую дорогу», - пошёл бы, не задумавшись. Это было, как кошмарный сон, как наваждение. Всё то время, что была она рядом со мной, я ощущал себя как под воздействием тяжёлого опьянения. Только на какие-то мгновения трезвел и снова в омут с головой. Как жив остался, до сих пор понять не могу. Но видимо, Господь всё же сжалился надо мной, не позволил пропасть в когтях дьявола. Вытащил меня, окаянного грешника за волосы из ямы смрадной, переходящей уже в яму смертную. Как ни велика была её власть надо мной, я всё же вырвался. Много денег на неё потратил, но о том не жалею. Главное, что жив остался и от этой ведьмы ушёл.
Выйдя от друга поздним вечером, Карташов взглянул на звёздное августовское небо и подумал: «Два родных брата, а какие разные. Два мира, две жизнеполагающие системы».

21.03.2026 год.


Цветы для брата

С остатками коньяка в бутылке Николай Казаков направился прогуляться. Не заметил, как оказался у павильона «Цветы», где с восьми вечера до восьми утра торговал гвоздиками и розами Сергей Стрельченко, его одноклассник и муж местной «мессалины» Веры Веселовой.
Вместе с Сергеем они прикончили остатки коньяка и Казаков подумал: «Какой сегодня был длинный и насыщенный событиями день».
День начался рано. В два часа после полуночи в дверь позвонили. Николай нехотя поднялся из тёплой постели и, не найдя в темноте тапочек, босиком выбежав в коридор, осведомился:
- Кто?
- Милиция, - ответили ему.
Сразу стало ясно, что это алкоголики с четвёртого этажа, опять квартиру перепутали и шутят таким неподобающим образом.
- Пошёл на.., - ответил Казаков.
За дверью потоптались и неуверенный голос спросил:
- Это квартира Поповых?
- Поповы в соседнем доме, - пробурчал Николай.
Он прошёл на кухню, выглянул в окно. По пустому двору, в сторону соседнего дома, брёл, сгорбившись, милиционер. Видимо, стражу порядка и самому было неудобно из-за того, что побеспокоил людей в поздний час. Казакову стало стыдно за свою несдержанность.
«Значит, преставилась Попова, - мелькнуло у него в голове, - родила двух сыновей, двух дочерей, а последние годы коротала в одиночестве».
Попова, сколько помнил её Николай, за долгую жизнь внешне почти не менялась. Это была полная, энергичная женщина, в роговых очках на мясистом носу, вечно на кого-то кричащая громким, неприятным голосом.
Непосредственно с ней у Казакова было три встречи. В детстве, зная, что в среднем подъезде соседнего дома люк на чердаке не заперт, они с братом решили посмотреть, как голуби сидят на яйцах. Были пойманы Поповой, когда поднимались по металлической лестнице к тому самому люку и подверглись с её стороны моральному истязанию. Она принялась запугивать их тюрьмой и милицией. Брат Валера, хоть и был старше, воспринимал её угрозы всерьёз, не на шутку перетрусил, плакал, просил прощения и умолял не вызывать милицию. А Николай, слыша в её словах фальшь, не испугался, наблюдал за происходящим. Поповой доставляло наслаждение видеть ужас в глазах малыша, смотреть на его слёзы. Она словно питалась его страхом.
Вторая встреча состоялась двадцать лет спустя после этого случая. Николай, возвращаясь с работы, подошёл к своему подъезду и заметил Попову, жалующуюся старушкам на то, что с ней случился микроинсульт. И вдруг, обратившись к Николаю, она стала причитать:
- За что? Ведь никогда ничего плохого никому не сделала.
Казаков не удержался и сказал:
- Ну, как не сделала. А над малыми детьми, которые хотели залезть на чердак, на голубей посмотреть, кто издевался?
Попова пристально всмотрелась в него. Видимо, припомнила ту неприглядную сцену. Ахнула и спешно ушла.
В последний раз он видел её месяц назад. Она попросила его купить в магазине батон белого хлеба. Он купил ей хлеб и бутылку молока. Попова всё не могла поверить в такую щедрость с его стороны и, уже держа покупки в руках, всё повторяла:
- Это мне? Неужели всё это мне?
 «А теперь, стало быть, умерла. К живым милиционера среди ночи не погонят».
Поскольку из-за бронхита Смирнов не работал, жена попросила его сходить в магазин, купить продуктов и приготовить ужин. А так же не забыть к трём часам заглянуть с дочкой в детскую поликлинику, выписать ребёнка.
Утром Смирнов побежал было за продуктами, но выйдя из подъезда, наткнулся на гроб с телом тёти Моти, стоявший на табуретах. Тут же, у гроба теснились дворовые старушки и вдовец Матрёны Михайловны, старичок Иван Иванович Сукмановский. Благодаря Ване, как звала его покойная, Матрёна Михайловна прожила лишние десять лет. В конце девяностых к ней в однокомнатную квартиру попросились пожить родственники, седьмая вода на киселе. Свою жилплощадь на Арбате они благополучно утратили. Ели, пили, веселились, не заметили, как их обжулили и выселили в никуда, на улицу. Тётя Мотя, добрая душа, пустила их. Чем же они её за это отблагодарили? Отогревшись и сообразив, что опасность холодной и голодной смерти миновала, они принялись жить прежней, привычной жизнью. Стали пить, не работали, жили на пенсию приютившей их пожилой женщины. Мало того. Мужик привёл в чужой дом ещё и сожительницу, а женщина, соответственно, сожителя. Таких же спившихся и опустившихся людей, какими они были и сами. Матрёна Михайловна безропотно всех приняла. Убиралась за ними, покупала продукты, готовила еду на всех, они без зазрения совести ели, не забывая пить. После чего, помыв за жильцами посуду, хозяйка стелила на полу в коридоре зимнее пальто и ложилась на него спать. Так как в комнате на кровати спала одна пара её неблагодарных жильцов, а в кухне на кушетке, вторая пара. Так бы и жить бездельникам, как у Христа за пазухой. Но вот решили они, что старуха заедает их жизнь молодую. Стали в глаза говорить ей: «Когда уж ты старая сдохнешь». И принялись ей подыскивать дом для престарелых. Довели несчастную до такого плачевного состояния, что её положили в больницу. Врачи сказали: «Не отходит ни кал, ни моча, - долго не протянет». Обрадовались родственники, стали уже покупателей искать на её квартиру. Как вдруг в больнице к тёте Моте подошёл пожилой врач, Иван Иванович Сукмановский. Послушал её и предложил выпить пива. Тётя Мотя выпила пива, расслабилась, после чего её кишечник и мочевой пузырь стали функционировать. А главное, выйдя из больницы, пошла не домой, а в ЗАГС с врачом, вернувшим её к жизни. На квартиру они явились втроём, «молодожёны» и участковый милиционер. Оказалось, что у родственников давно уже отсутствуют паспорта. Где-то, в каком-то магазине заложили их за бутылку водки и забыли забрать. Участковый милиционер попросил родственников вон из квартиры. Сукмановский поставил дополнительную входную железную дверь. И тётя Мотя прожила после того случая безбедно ещё десять лет.
Не успел Казаков отойти от гроба, как к нему подошёл мужчина.
- Коля, здравствуй. Не узнаёшь? Я, твой одногоршечник, Дима Каштанов.
Казаков хорошо помнил товарища по детскому саду, пухленького, забитого мальчика с робкими, напуганными глазами. Но совершенно не узнавал его в мужчине, стоявшем перед ним.
Этот Дима Каштанов в четыре года умел уже читать. Воспитательница детского сада дала ему книгу, и ребёнок, водя по строчкам пухленьким, белым пальчиком, на удивление другим детям, стал читать написанное вслух. Крупные капли пота выступили на его верхней губе. Казаков смотрел на сверстника, как на бога. А вернувшись из детского сада домой, рассказал родителям о Диме и попросил мать научить его чтению. В семье книги не пользовались уважением. И мать ему резонно заметила: «Не торопись. В школу пойдёшь, там тебя читать и научат». Он с этим ответом согласился и успокоился. Действительно, куда спешить? Что за надобность до школы учиться грамоте. Но восхищение перед способностями Каштанова осталось. Нет, он совсем не узнавал в худосочном, скуластом, помятом жизнью мужчине одногоршечника Диму. Что не помешало сказать ему: «Припоминаю». И согласиться по этому поводу выпить «граммульку».
Они купили бутылку водки и решили распить её в дворовой беседке.
- Постой, - сказал, вдруг Каштанов, заметив Веселову, идущую навстречу, - Пойдём, зайдём к ней на минутку.
Вера Веселова несла на руках безмятежно спящего двухлетнего сына Володьку. Казаков взял у неё из рук ребёнка и донёс его до четвёртого этажа. Как только взял его, было тяжело. Но потом, как ни странно, с каждым этажом становилось всё легче и легче. Почувствовал себя снова в роли молодого отца. Неповторимое ощущение. Володька устал и спал в чужих руках, как убитый.
В коммунальной квартире у Веры было, как в сумасшедшем доме. Шум, гам, вопли, музыка. Кто-то мылся и во весь голос горланил песню: «Мы кузнецы и дух наш молод, куём мы счастия ключи». На всю катушку работало радио, стоящее на кухне. Жильцы, как серые мыши, сновали по длинному тёмному коридору, туда-сюда, переговариваясь друг с другом на ходу. Причём говорили все одновременно, ни радио, ни друг друга не слушая. Дима стал представлять Николаю жильцов квартиры, обзывая их обидными прозвищами.
- Знакомься Коля. Этот хмырь с впалой грудью и животом, как у девятимесячной беременной бабы, бывший врач-гинеколог, Яша Крошкин.
Врач в штанах от пижамы и женских тапочках, подошёл вплотную к Каштанову и, пристально вглядываясь в него, болезненной скороговоркой спросил:
- Вы знаете? Знаете, что я хочу жить в другом мире?
- Знаем. Мы и сами не против. Давай, медицина, проходи, - командовал Дмитрий, словно был у себя дома.
Каштанов кулаком постучал в дверь ванной комнаты и крикнул:
- Эй, Шаляпин! Не один живёшь, а ну-ка выходи!
Поймал пробегавшего мимо улыбающегося мальчика и, погладив его по голове, сказал:
- Это Веркин сын, Антошка. Крошкин ему отцовскую вставную челюсть подарил, чтобы в старости было чем мясо жевать. Смотри, как он счастлив.
Мальчик вырвался из рук Дмитрия и убежал.
- Серёга Верку поколачивает, а она, дура, терпит. Говорит, мы с ним венчанные. Я возложила на себя обязательства, буду все обиды сносить.
Прежде чем войти в свою комнату, Веселова прошла на кухню. Там в зелёной кастрюльке с отбитой эмалью варились яйца, на маленьком огне. Вода выкипела и яйца полопались. Вера отключила газ и сняла кастрюльку с плиты.
Вошли в комнату и Казаков положил ребёнка в кроватку.
За огромным, овальным столом, занимавшим чуть не половину комнаты, сидели знакомые Николаю люди. Это были местные алкоголики. Сергей Стрельченко. Виталий Песоцкий по прозвищу «Майонез» и старуха Идея Герасимовна Шуприган, которую за кожу да кости, бросавшиеся в глаза, все называли «Геркулес». Стрельченко, по ночам торговал в павильоне «Цветы». «Майонез», пока не спился, был продавцом в универмаге «Минск». Старуха «Геркулес» уверяла, что в своё время являлась одной из первых красавиц Москвы, работала манекенщицей в Доме моделей на Кузнецком Мосту. Если правда то, что Шуприган говорила, она была наглядным примером того, как быстротечна людская слава и красота. Беззубая, с хриплым голосом, с розовой ленточкой и бантом на лысой голове, она больше походила на сумасшедшего старика. 
Каштанов хохотнул, глядя на честную компанию и сказал:
- С вас, братцы, хоть картину пиши: «В мире отверженных». 
Тотчас, чтобы «отверженные» не возмутились, он с грохотом поставил на стол бутылку. Все сразу дружески заулыбались.
Дмитрий и Николай сели за стол. Каштанов разлил принесённую водку по стопкам.
Стрельченко выпил и сказал:
- Думаешь, не знаю, зачем ты пришёл?
- Не бузи, - резко ответил ему Каштанов и нахально засмеялся хозяину дома прямо в лицо. Тот, вместо того, чтобы за этот развязный смех дать наглецу по зубам, опустил глаза и потянулся к бутылке. Выпили ещё по одной, после чего Каштанов, перемигнувшись с Верой, удалились.
- Так вот, - стал продолжать прерванный появлением гостей рассказ «Майонез», - Отец у Оли был импресарио. Концерты, билеты. Я забыл, как его должность правильно называется. Такое иностранное слово. В-общем, он занимался артистами, у него здесь, в России, очень хорошо дела шли. А ещё у него был свой бизнес в Израиле. А у его брата в Москве был параллельный бизнес. Очень хороший, но банковский. Он постоянно в Германию ездил, по поводу банковских дел. Сотрудничество такое. В-общем, девушка была очень богатая.
- Это ты про новые времена рассказываешь? - поинтересовалась старуха-«Геркулес».
- Это вот сейчас было. Пять, десять лет назад. Я сижу на даче, она мне звонит. «Виталик, привет», - «Привет», - «А я на мойке», - «На какой мойке?». Она такая, не от мира сего. Спрашиваю: «Чего ты делаешь на мойке?», - «Машину мою». Я говорю: «Да, ладно. Откуда у тебя машина?», - «Мне папа машину подарил», - «Какую?», - «Она тёмно-синяя», - «Как хоть называется? Что на ней написано?», - «Я не пойду смотреть», - «Ладно. Что сейчас ты делаешь?», - «Я стою там, где мотор у неё», - «И чего делаешь?», - «Кисю протираю». Я говорю: «Какую кисю?», - «Блестящую. На капоте кисю». Ягуар! Думаю, ничего себе, «кисю» она протирает. И короче, у неё папа умирает от рака. Ей нужно ехать в Израиль, вступать в отцовский бизнес.
- Тут-то ты и принял иудаизм, - вставил своё слово Стрельченко, - Давай дальше. Все мы внимательно слушаем рассказ о том, как православный христианин стал иудеем.
- Она мне говорит, - не обращая внимания на шутку Сергея, «Майонез» продолжал, - «Виталик, поехали в Израиль. Нужно срочно вступать в права». Я говорю: «У меня нет загранпаспорта», - «В три секунды. Моментально тебе сделаем». Свои дела. Везде братья - евреи, везде помогут. Слушайте дальше. Она говорит: «Но чтобы мы туда поехали, нам нужно срочно пойти в ЗАГС и сделаться мужем и женой. Чтобы бизнес этот перешёл на нас».
- Это ты ей должен был всё это говорить, - острил хозяин дома, - Ты, а не она.
- Я ей: «А если мы не муж и жена?».
- Родня отберёт? - забеспокоилась старуха-«Геркулес».
- Нет, - продолжал «Майонез», - Она говорит: «Так нельзя». Спрашиваю: «Ну, и как там, в Израиле?». - «Там очень хорошо. И Сталина там все почитают».
- Потому что Сталин создал Израиль, - блеснула познаниями «Геркулес» и добавила, - Вот после звонков о протирании киски, люди, которые никогда не хотели жениться и записываются с барышнями. Самое интересное и не рассказал. Как ты пошёл с ней в ЗАГС.
- Нет. Я не хотел идти в ЗАГС. Не хотел на ней жениться. По одной простой причине.
- Причина должна быть очень веской. Твоя Оля должна оказаться либо мужиком, либо...
- Каким мужиком? У неё грудь больше, чем у Верки.
- Разве это плохо?
- Она когда ко мне приезжала, у неё шуба такая, декольте такое вот. В зюзю пьяная, машина стоит у подъезда, не запертая. Мне звонят консьержи: «Виталь, к тебе девушка», - «Какая девушка?». Они прям шёпотом: «Такая, в охрененной шубе. Сиськи, не то шестой, не то девятый. Одним словом, страшный номер». И короче, это самое. Я выхожу, говорю: «Оль, а ты поскромнее не можешь одеться?». Там не только шуба и сиськи. У неё сапоги-чулки сногсшибательные.
- Как же ты отказался от такого сокровища, - возмутился Стрельченко.
- Слушай меня. Во-первых, она тогда уже очень употребляла. Во-вторых, к тому моменту, когда подошло, она перестала пить. Но очень часто, когда я приходил - приезжал к ней домой, она была в неадеквате, то есть под наркотой.
- Так это же облегчает, - смеялся Сергей.
- Конечно, Виталик, - советовала «Геркулес», - Тебе надо было на ней жениться и сразу в хорошую клинику её положить.
- Чтоб она оттуда не вышла? - огрызнулся «Майонез».
- Ты опережаешь события, - смеялся Стрельченко. - Так что, она поехала в Израиль с другим?
- Она не поехала в Израиль.
- Родня бизьнес забрала? - догадалась старуха.
- Ни хрена родня не забрала. Она написала документ на дядю, брата отца. Короче, ей ещё лучше стало. Она сидит дома, а дядя привозит ей деньги.
- Я думаю, она сделала брата отца своим управляющим, - предположила «Геркулес».
- Совершенно ты права. Например, написала: «Васильев Василий Васильевич, чтобы занимался моим бизнесом. Только управлением». А там, в документе всё оговаривается. Какой процент он берёт себе за услугу, а какой ей. На тот момент она жила одна в двухкомнатной квартире в Тушино. А после того, как всё это оформили, дядя купил ей ещё одну квартиру. Дядя и за машиной её следил, и за гаражом. По-моему, новая квартира оплачивалась так - со счёта автоматически деньги снимались. Она постоянно сидела дома, никуда не выходила. Я приезжаю, спрашиваю: «Что делать будем?». Она: «У меня денег нет», - «Как такое может быть?», - «Нету. Кончились. У меня была тысяча долларов. Я пошла в магазин. Купила то, сё, и денег нет», - «И когда они будут?», - «Ну у меня есть ещё деньги, которые я трогать не хочу», - «А где они?», - «В коробке из-под сапог». Говорит: «Я такси вызову, меня в магазин и отвезут». А пешком она боялась ходить. Боялась, что её ограбят. Там действительно, райончик такой, столько всякой шушеры.
- А чего она богатая в таком плохом месте жила? - озаботилась «Геркулес».
- Просто папка первоначально квартиру там купил.
- Ну, продать, купить квартиру в центре.
- Не самостоятельная была. Но когда мы с ней познакомились, она даже ещё работала в магазине «Свет». Я подъезжаю к этому магазину. Мне всего-то надо было две лампочки купить. Смотрю, деваха такая стоит. Думаю: «Ничего себе». Говорю: «Здрасьте-здрасьте. А мне две лампочки надо». Она знаете, такая «хи-хи, ха-ха». И это... Ля-ля-ля и в лоб ей говорю: «Вы до скольких работаете?». Она туда-сюда. Я говорю: «Тогда я за вами заеду». Действительно. Я вечером взял, как сейчас помню, вино было «Монастырская изба». Взял две бутылки, за ней заехал. А там место такое в Тушино, глухомань, как у нас Козловка. Но она знала это место. Она же оттуда. Короче мы с ней хорошенько заправились. Поснашались. Такая любовь пошла. Вот. И потом уже это самое... Долго я с ней встречался.
- Но от банка отказался?
- Банк-то мне не светил. А какой-то бизнес в Израиле - это да.
Вернувшийся в комнату Каштанов Казакову сказал:
- Иди.
- Куда?
- В ванную комнату. Надо Вере помочь бельё отжать.
- Прямо сейчас?
- Да-да, сходи, помоги.
Николай заметил озорно блестевшие глаза товарища, но не придал этому значения. Пошёл в ванную комнату. Пока шёл, вспомнил, как не далее как третьего дня он защитил Веселову на улице от какого-то пьяного громилы, схватившего её за руку и тащившего куда-то. Он без раздумий сцепился с рослым, здоровым мужиком. Тут вовремя подоспел сосед Сёма Воронов и вдвоём они с успехом хулигана «отоварили». Семён так же быстро, как и появился, ретировался. Он работал во вторую смену, опаздывал на завод. Веселова подошла тогда к Казакову, вытерла платком кровь, шедшую у него из носа, и сказала:
- Напрасно ты за меня вступился. Я пропащая.
- И что? Нравится тебе такая жизнь?
 - Нравится, не нравится, - выбора нет. Защитить меня некому. Муж-алкоголик плохая защита. Нельзя так говорить, но признаюсь, жду, когда он наконец напьётся и умрёт.
- Хочешь, я стану твоей защитой? - вырвалось у него, - Всем говори, что я твой сводный брат.
Вера тепло посмотрела на него и улыбнулась, слабо веря в услышанное.
Всё это промелькнуло в голове Николая, пока он шагал по длинному грязному коридору коммунальной квартиры. В ванной его дожидалась Вера в ярком, можно сказать праздничном халате с китайскими драконами. Не успел он узнать, где бельё, которое нужно выжимать, как она заперла вполне привычно и даже как-то по-будничному дверь на допотопный, массивный крючок, обняла его и стала жарко целовать. При этом приговаривала:
- Защитник мой, любовь моя. Все меня обижают, один ты пожалел. Я с тобой в огонь и  воду, на Луну и на край света. Что скажешь, то и сделаю. Буду верной тебе одному.
Казаков еле вырвался из её объятий и, не заходя в комнату, где «Майонез» рассказывал уже новую историю, ушёл.
В половине третьего Николай с дочкой отправился в детскую поликлинику. Настя выздоровела, нужно было показаться лечащему врачу и получить справку для детского сада. Фасад поликлиники отремонтировали, но внутри ничего не изменилось. Казалось, и врачи, и отношение к больным, всё осталось прежним.
В очереди к педиатру они были первыми. В кабинет постучались ровно в три часа. Но у врача с медсестрой рабочий день начинался с чаепития. Казаковых попросили подождать.
Пришла молодая женщина с младенцем и своей матерью в качестве поддержки. Сказала, что пройдёт к врачу без очереди. Так как имеет на это право. Следом прибежала всклокоченная женщина со справкой, что является многодетной матерью и так же предъявила права на вход без очереди.
Предоставив льготникам разбираться, у кого больше прав на внеочередное посещение доктора, Николай достал бумагу и ручку. Предложил дочке порисовать на столике для пеленания младенцев. Подошли и другие пациенты, стали стучаться в дверь кабинета, скандалить, указывая на время. Медсестра им ответила, что врач занят и начнёт приём сразу же, как освободится. Когда Насте надоело рисовать, Казаков предложил ей побегать по коридору с другими детьми.
Вдоволь набегавшись, Настя почитала собравшимся у кабинета стихи. После чего отказала в дружбе пленённому её смелостью и красотой мальчику, её сверстнику. И когда уже совсем не знала чем занять себя, их пригласили  в кабинет.
- Это ты там бегала по коридору? - не сдерживая раздражения, поинтересовалась полная, стриженая женщина - врач.
- А что ещё делать здоровому ребёнку, - вступился за дочку Николай, - В кабинет битый час не пускают, на улице солнце. Вот и бегала.
Врач задала с десяток ненужных, но обязательных вопросов, осмотрела горло у Насти и с большой неохотой дала выписку.
Когда они уже выходили из кабинета, педиатр не выдержала и сказала, что неплохо бы девочке удалить аденоиды.
- А как же, обязательно, - засмеявшись, пообещал Казаков, а про себя подумал: «Всё детство своё только это от них и слышал. Теперь за дочку взялись. Не любят здоровых детей».
Вернувшись из поликлиники, Николай принялся готовить ужин, а Настя села за кухонный стол и стала рисовать. Через какое-то время отец посмотрел на рисунок и у них с дочкой получился такой разговор.
- Сапоги мне рисуешь? - поинтересовался Казаков.
- Да. Э-э-э. Не смотри.
- Ну, ладно. Не смотрю. А до этого хотела меня лысым, на женских туфлях. Это за что же?
- Нет. Женские туфли… Получалось так.
- А теперь ты из них сапоги делаешь?
- Да. Я уже сделала. Ой, куда… Не туда уши нарисовала.
- Давай, рисуй красивого. И старайся, чтобы я симпатичным получился.
- И как раз ты улыбаешься.
- Это неплохо.
- И рядом с тобой радуга.
- И солнце встаёт над радугой?
- Нет. Это ты под радугой. Радуга будет – новинка. Не какая обычно.
- То есть другие цвета?
- Да.
- Такие, какие у тебя карандаши?
- Нет. Какие я захочу.
- Понятно, - Казаков потянулся и предложил, - Нарисуй кошку Люсю со мной рядом.
- Кошка бежит к тебе и рядом с ней бежит парень.
- Мой друг?
- Э-э, парень кошки.
- Как парень? Ухаживает за ней?
- Да. А она такая…
- Возвышенная, романтичная?
- Да.
- Ну, что ж, неплохо. Значит, кошка главная на картине, а не я?
- Ты.
- А почему у меня крылья, как у бабочки?
- Ты родственник бабочки. Ты любишь потому что бабочек.
- Природу люблю?
- Да.
-А почему крылья дырявые?
- Это не дырочки. Потом я буду разукрашивать эти пятнышки.
- Хорошо получится.
- Нет. Ты не под радугой. А то ты умрёшь от этой радуги. Эта радуга тебя чуть не зарезала. Это смертельная радуга.
- «Смертельная радуга» может и зарезать.
- Если докаснуться.
- «Докоснуться»?
- Да. А ты знаешь, что так бывает? Если докоснуться, - то можно умереть.
- От восторга?
- Нет. Эта радуга тебя электрошокером – чик. И – всё. Ты умер.
- Понятно.
- Радуга-убийца, - весело прокомментировала Настя, довольная своим изобретением.
- Нам такая радуга не нужна.
- Кошка с парнем будут по этой радуге бежать.
- Вот это – да!
- Это супер-радуга!
- Места не хватает на переднем плане, поэтому они у тебя и бегут по радуге? За колбаской?
- Нет. О! Колбаска какого цвета?
- Колбаска красного цвета.
- Колбаски падают с неба, - смеялась девочка, - Две маленькие, одна огромная. Смотри, какая огромная.
- Теперь все кошки сыты будут. Если такие колбаски с неба падают.
- Это такая одна сосиска. А колбаски для Люськи, парня и для котят. Ну, короче они женаты, как ты говорил. Помнишь, когда Люська просилась?
- Куда?
- Родить. Парня она просила! Помнишь? «Мяу-мяу», - стала показывать Настя, как кошка просила парня. – Люська нас подслушивает, я знаю её.
- Ты же её не ругаешь. Правду говоришь. Это ругать за глаза не хорошо, а правду говорить можно.
Вдруг в дверь позвонили. Казаков пошёл открывать. На лестничной площадке стояла незнакомая женщина в домашнем халате. Лампочка на лестнице тускло горела, были открыты соседские двери, основной свет струился оттуда.
- Деньги на похороны собираем. Дадите? - спросила женщина.
Николай пошёл за деньгами. Вернулся, на площадке никого, но вскоре женщина появилась. Вышла из соседней квартиры. Он отдал деньги и, уже закрывая дверь, для приличия поинтересовался:
- Поповой?
- Нет. Нина - почтальон. Сахарный диабет. Сахар у неё был тридцать шесть процентов, - с готовностью объяснила женщина и не спеша стала спускаться вниз по лестнице.
«Да, сахарный диабет у Нины был», - стал вспоминать Казаков, - «Нина не лечилась, говорила, что жить не хочет. Муж у неё с сыном пил. Сын умер от водки. Вот после этого она и говорила, что жить не хочет».
Почтальона Нину он хорошо знал. Она каждый месяц, пока жива была матушка, приносила ей пенсию. От подарков и чаевых не отказывалась. Брала и продуктами. Огромные сумки со свеклой и картошкой с собой волочила. Брала всё, что давали. «А жила в девятом доме, - размышлял Николай, - там, где почта. Четыре дома от нас. И не поленились, пришли деньги на похороны собирать».
Не в силах отделаться от тревожного предчувствия, Казаков стал набирать номер телефона брата. В ответ звучали длинные гудки.
Неделю назад, испытав сильный приступ бронхиальной астмы, Николай попросил у брата Фёдора денег взаймы на дорогостоящие лекарства. Старший брат с годами сделался богат и прижимист, одни деньги на уме. Молодая жена его Зина была ему под стать.
Фёдор согласился дать взаймы, но поставил условие. Младший брат, его жена и усыновлённые им совершеннолетние дети, должны были открыть в Сбербанке счета и положить на них по миллиону. Деньги, разумеется, давал он и делал всё это исключительно для себя. Фёдор рассчитывал получить через полгода большие проценты.
В том, что Николай деньги не присвоит, старший брат не сомневался. Во-первых, «младшой» был верующим, а во-вторых, человеком без царя в голове. Женился на вдове, усыновил трёх её сыновей, на старости лет «родил» ещё и дочку. Разве нормальные люди так поступают? В чувства Фёдор не верил. На молодой супруге своей он женился без любви. О вкладах жене Зине просил не говорить.
Открыли счета, положили на них по миллиону. Фёдор дал денег взаймы на лекарства, но с тем ещё условием, чтобы младший брат забрал к себе их общую родственницу, тётю Глашу, приехавшую из деревни на обследование.
Старушка, перебравшись к Николаю, призналась, что подслушала разговор жены Фёдора с подругой. Из разговора выходило, что Зина собиралась отравить мужа.
- Говорит, - докладывала тётя Глаша, - надоели его бесконечные бани с девками. Я уже третий раз от него заразу подхватываю. А он на все мои упрёки смеётся и говорит: «Издержки бизнеса. Хотела стать бизнеследи - терпи». Ну и ей, кто-то хороший яд за тысячу долларов обещался достать.
Об этом разговоре младший брат поставил в известность старшего. Тот воспринял всё это с усмешкой, ответил:
- Зинка, конечно, молодая, глупая и жадная, но не до такой же степени. Скорее, вам меня надо травить. Если «ласты» склею, мои пять «лямов» с процентами вам достанутся.
- Не доверяешь? - воспринял его слова как упрёк младший брат.
- Дураком ты был, Коля, дураком и остался, - рассердился старший и, посерьёзнев, сказал, - Если и впрямь со мной что-то случится, купишь мне на могилку пару гвоздик. А если говорить серьёзно, не вздумай в таком случае эти деньги Зинке отдать. Даже не упоминай ей о них, а иначе она их у тебя выцарапает. Но это я так, гипотетически. Всё же думаю, на криминал она не решится. Я с ней сегодня же, по этому поводу, профилактическую беседу проведу.
Брат угрожающе помахал в воздухе увесистым кулаком.
Такой вот был последний разговор с Фёдором. А теперь трубка брата не отвечала.
Вдруг позвонила Зина. Обрадованный Николай сказал:
- Здравствуй. Что-то Фёдор трубку не берёт. Мне бы с ним поговорить.
- Нет больше нашего Феденьки, - притворно всхлипнув, запричитала Зинаида, - Скоропостижно скончался, три дня назад. Только-только вернулась я с кладбища. Вся в раздрае. Видишь, даже позабыла вам позвонить.
- Как? - вырвалось у Николая, - Так ты, всё же его отравила?
- Да, ты... Да ты, что такое говоришь? - изменившимся злым голосом, ответила вдова, - У меня на руках есть действительное медицинское свидетельство с заключением врача. Где написано, что Казаков Фёдор Корнеевич скончался от внезапной остановки сердца. Чтобы мне такие обвинения кидать... Ты пойди, попробуй, ещё докажи.
- И докажу, - горячился Николай, - Заявлю в милицию, произведём эксгумацию тела. Всё сразу станет ясно.
- Дурачок, какого тела? - фальшиво засмеялась Зинаида, - я труп только что в крематории сожгла, один пепел  остался.
- Ах, вот как... Ну, ты и сволочь. Убийца! Не боишься ты Бога.
- Ругайся-ругайся, легче станет. Лучше за собой следи, а с Богом я как-нибудь и без тебя разберусь, - выкрикнула в трубку вдова брата и прекратила разговор.
Казаков почувствовал, что от услышанного у него ноги подкашиваются. Он побежал к соседке со второго этажа.
- Алла Ивановна, давайте пять минут вместе покурим на лестничной площадке, - умоляюще попросил он. - Мне что-то важное нужно вам сказать.
- Мы с Иваном Петровичем собрались идти прогуляться, - стала объяснять ему ситуацию соседка.
- Умоляю. Это очень важно. Я только что узнал о смерти брата.
В поведении Аллы Ивановны что-то изменилась. Она сказала:
- Я сейчас, подождите.
Она вышла на лестничную площадку, неся в руках бутылку коньяка и гранёный стакан.
- Выпейте, - налив стакан до краёв, предложила она.
Николай  выпил. Стало чуть легче.
- У меня пять минут, - предупредила Алла Ивановна.
- Да-да. Я два слова. Дело в том, что, когда у брата была первая жена, Наталья, он был другим человеком. За праздничным столом у него всегда собиралось много гостей. Родня, коллеги по работе, друзья, соседи, одноклассники. А когда он женился на Зинке, всё изменилось. Для него не стало ни родни, ни друзей, ни коллег по работе. Грустно. В детстве я боялся собак. Как-то взял огромную ледышку, в оттепель вылетевшую из водосточной трубы и положил её в тряпочную сумку. Думал, если с сумкой буду идти, то собаки не пристанут. Да и в случае чего можно будет этой сумкой закрыться. Вернулся домой, а про льдину в сумке забыл. За ночь лёд в сумке растаял, и образовалась лужа. А сегодня в два часа ночи разбудил милиционер. После этого лёг спать, приснился кошмарный сон. Представьте, приснилось, что в нашем московском дворике совершенно как в африканской саванне появилось много диких зверей. Бродят огромные буйволы, бегают чёрные и пятнистые пантеры. Собственно, в этом весь ужас и заключался. Звери на меня не нападали, но бегали рядом, реалистичные и мне было страшно. И тут, в этом кошмарном сне рядом со мной появились вы. Я привлёк вас к себе, и мы стали делать вид, что целуемся. Чтобы обмануть зверей. Стали демонстрировать, что их не боимся. Но не целовались, только демонстрировали.
- Мы с вами не только в ваших кошмарах, но и в жизни не целуемся. Только себе и всем остальным чего-то демонстрируем, - перебила Николая Алла Ивановна, - Я в вашем сне, как сумка с ледышкой. Только затем чтобы заслонить вас от ваших же страхов.
- Да нет же, нет.
- Пока вы будете себя обманывать, вам постоянно будут сниться кошмары. И во сне и наяву. Мне пора с Иван Петровичем гулять. Пойду. Не обижайтесь. И не делайте удивлённое лицо. Вы прекрасно знаете, что я с мужем каждый вечер совершаю часовую прогулку перед сном.
С остатками коньяка в бутылке, Казаков направился прогуляться и сам не заметил, как оказался в павильоне «Цветы», в котором уже сидел Стрельченко.
«Смешно и ужасно, - размышлял он, - дарить покойному брату гвоздики». Они вместе с Сергеем прикончили остатки коньяка, и заварили крепкий чай.
- Скажи, почему у «Майонеза» такое прозвище? - спросил Николай, чтобы отстать от гнетущих мыслей о смерти брата.
- Это просто. Во-первых, из всех изысканных закусок он предпочитает этот соус. И о богатых людях он философствует так: «Они каждый день майонез едят. Им до простого народа дела нет». Когда были вдвоём, я с ним как-то разговорился, поинтересовался: «Почему ты так любишь майонез?». Он ответил: «Эта любовь с детства. Жили вдвоём с матерью, без отца. Она мне давала деньги на еду. С утра я шёл в Кулинарию и покупал яйцо под майонезом. Оно дорогое было, майонеза на нём кот наплакал, так и не смог им в детстве наестся».
- Понятно. А откуда вдруг Каштанов взялся? Я что-то после детского сада его и не видел совсем.
- Так он месяц как освободился из тюрьмы. Он пятый или шестой раз сидел за мелкое воровство.
- Но не сразу же после детского сада его посадили. Где же он был?
- Чего не знаю, того не знаю. Он не в нашей школе учился, вот ты его и не видел. А воровать он рано начал. Сначала обокрал киоск «Союзпечать», затем школу, в которой учился. Не то семнадцать, не то тридцать рублей украл. Его, к слову сказать, опять «повязали». Магнитофон у Крошкина украл и уже успел пропить. Поедет снова к себе домой, на зону.
- То-то я его не видел и не помню. А в четыре года книги уже читал. Не впрок ему пошла ранняя учёность. Какой, однако, сегодня длинный, насыщенный событиями день.
- Какие наши годы. Будут у нас ещё длинные, насыщенные событиями, дни, - не зная подоплёки сказанного, весело пообещал  ему Стрельченко.

11.11.2024  год.


Циркачка

 На станции «Площадь Революции» в вагон вошла  девушка, на которую я обратил внимание. Белые волосы, белый плащ, в руке плитка белого шоколада.
 Вагон был  набит битком. Ей не за что было держаться. А так как стояла она рядом, я, скорее из вежливости, нежели с дальним прицелом, предложил держаться за меня. Имелась в виду свободная рука. Она же пренебрегла  рукой и обняла за талию, как мужа  или близкого друга. Так мы и ехали.
Даже тогда, когда в вагоне стало просторно, и можно было взяться  за поручень, она, находясь как бы в задумчивости, этого не сделала. И ей, и мне было приятно   прижиматься  телами. В пролете между станциями «Измайловская» и «Измайловский парк» все и случилось. Я имею в виду, конечно, знакомство.
Машинист вел поезд медленно, плавно. Я выбрал подходящий момент и спросил, как девушку зовут.
- По паспорту Верджиния, - ответила девушка.
Я вспыхнул. Настолько это имя не соответствовало ее миловидной, светлой внешности, ее образу, сложившемуся во мне, что я не смог сдержаться.
- Обычно так называют проституток. А если точнее, то они сами придумывают себе подобные цветастые имена: Анжела, Лолита, Верджиния.
- Да. Есть такое, - засмеялась девушка, не обращая внимания на мой злобный тон. – А еще, некоторые,  отцы-художники так называют своих дочерей.
- Извините, - придя в себя, сказал я, - но это имя вам не идет. Можно я буду называть вас Верой?
- Можно, - сказала Верджиния. – Меня все, кроме отца, так и зовут. И  себя я больше ощущаю Верой, нежели той, что в паспорте записана.
Вера была циркачкой, училась в ГУЦИИ, в цирке работала воздушной гимнасткой. Пренебрегала страховкой и, в конце концов, разбилась.
Накануне случившегося был у нас с ней разговор. Она спросила, как я понимаю счастье. Я смутился, стал бормотать что-то невнятное, а потом  подумал и ответил:
- Дом, семья, дети.
Вера вспыхнула, почти так же, как я в метро, узнав паспортное ее имя, и сказала:
- Твои понятия о счастье мелки и глупы.
- Ну, и что? – поглаживая  тыльной стороной ладони ее по щеке, и таким образом стараясь успокоить, говорил я. - Все равно хочу счастья. Пусть мелкого, глупого. Но, чтобы непременно  своего.
Вера успокоилась, сказала:
- Ты, наверное, меня ненавидишь. Ведь эти слова должна была бы говорить я.
- Ну, что ты. Я люблю тебя.
А на следующий день случилось то, что случилось.

2000 г.


Цитируя мудрых

Товаровед высшей квалификации Леонтий Викторович Печёнкин, мужчина в возрасте с животиком и лысиной, привёл в свою холостяцкую берлогу бухгалтера соседнего магазина, немолодую, но ещё привлекательную женщину, Виолетту Илларионовну Коржикову.
Угостив гостью ликёром и коньяком, товаровед принялся ей жаловаться:
- Мой крест, уважаемая Виолетта Илларионовна, - проклятое одиночество. Моя беда - чрезмерная застенчивость. Неумение общаться мешает мне решить проблемы личного характера. Говорят, слишком я остёр на язык, из-за этого неуживчив с людьми. Признаюсь, язык у меня действительно, как бритва. А хочется жизни более разнообразной и наполненной. Мечтаю найти спутницу жизни. Недурно бы было познакомиться и подружиться с интересным человеком. Помню, - прошлой осенью дело было, - понравилась мне женщина, пошёл я за ней. Хотя мне и было совершенно в другую сторону. Решил познакомиться, подружиться, а фонарей у нас в районе, как не было, так и  нет. Иду за ней, а ветер сильный, пронизывающий. А я, как назло, легко одет. Поднял воротник, кепку надвинул на лоб поглубже, чтобы не слетела с головы. Она оглянулась, посмотрела на меня и...
- Улыбнулась? - предположила Коржикова.
- Побежала от меня стремглав. Кричит: «Помогите, меня хотят зарезать!».
- Ну, это вы шутите. Придумали только что?
- Честное слово. У меня в руке был зонт складной в чехле серебряного цвета, может в лунном свете она его за нож приняла?
- Это другое дело.
- Сказали мудрые: «щедростью заведёшь друзей». Стал я продавцам ссужать деньги в долг, не рассчитывая на возврат. Пить с ними. Также кончилось всё плохо. Деньги брали, за мой счёт пили. Но вот только все попойки почему-то заканчивались всегда дракой. Те же мудрые сказали, что надо льстить друзьям, не говорить им об их недостатках. Так что же это за друзья? Короче, проблемы были, есть и будут. Я не знаю, как от них избавиться.
- А вы умеете женщину заболтать, шалунишка, - засмеялась охмелевшая бухгалтерша. - Я и не заметила, как за разговором вы меня практически догола раздели.
- Это ещё один мой порок. Несдержанность. Ничего не могу с собой поделать, когда вижу перед собой красивую, нравящуюся мне женщину.
- Как там ваши мудрецы говорят? Надо быть терпимой к чужим порокам?
- Вот именно, драгоценная Виолетта Иларионовна. Вы меня понимаете.

18.03.2026 г.


Чай-лимон

С Сазонтом Зотовичем Шляхтеровым случилась беда, заболел. У подъезда собрались старушки. Доклад по поводу его недуга взяла на себя Лукьяновна.
- Я же пять лет, как соседка этого сверхчеловека, - смеясь и злорадствуя, говорила она. - Всё о нём расскажу. Всё, как на духу, выложу. Забрали его утром с инсультом, увезла неотложка. Я сопровождала его в больницу. Близкие люди довели. Дожил наш Сазонт Зотович до старости, разбогател, решил жениться на молоденькой, обзавестись семьёй, детей нарожать. Взял за себя на вид порядочную, тихую, ласковую, - оказалась чёртом в юбке. Заразила его через студента-любовника сифилисом. Сделала неудачный аборт, опосля которого детей иметь больше не могла. Ну, что делать? Взяли малышей из приюта. Прежнее её он всё забыл. Говорит, когда женился, тогда уже заранее решил, что будет ей всё прощать. А она это как почувствовала. Словно бесы в её снах тревожных ей об этом докладывали. Он-то думал, возьмёт во всём себе обязанную, которая до конца его дней станет ноги ему мыть, а грязную воду пить. Так всё наоборот получилось. Сам ей ноги мыл, каждый пальчик на ногах перецеловывал. А той всё мало, вечно пяткой ему в подбородок целила, чтобы последних зубов лишить. Ну, так вот. Взяли приютских, а они дикие, рук родительских с колыбели не знали, росли, как волчата, в злобе, в холоде. К новым родителям ничего, кроме ненависти, не питали. Им бы ремня хорошего, «да разве можно, дети натерпелись». И давай их конфетой баловать. Те на шею и забрались. Да ещё до того, как подросли, сколько мучили. Они же сами-то «безрукие», Сазонт Зотович и девка-сифилитичка. Они бабку из деревни вызвали, чтобы та за детьми ходила. А та возьми, да заболей. Слегла, за ней самой пришлось ухаживать. Вот у Шляхтерова какая весёлая жизнь пошла, а хотел дни коротать за чаем с лимоном. Вот тебе и чай-лимон. Детей-то приютских назад в детский дом отдали, а бабку-то больную куда девать. Она лежачая, всю квартиру им протушила вонью своей. А он же у себя на дому платные уроки давал, дураков астрологии учил, представляясь магистром. С болезнью старухи уроки перенесли в подвал, в «красный уголок». Полученными деньгами пришлось делиться с домоуправом. А как ноне самого в больницу взяли, умом тронулся. Тех санитаров, что его на носилках несли, стал поучать жизни. Говорит: «Мы являемся тем, что о себе думаем».
Санитары, глядя на парализованного Сазонта Зотовича, лежащего в своих испражнениях, стали смеяться. Молодой, белобрысый глумился. Спрашивает: «Так позвать нянечку, или вы силой мысли сможете убрать из-под себя?».
Вот я и говорю, весь тебе чай-лимон.


Человеческая драма

Своего дядю я видел всего четыре раза, но каждая встреча была в своём роде замечательна, и в памяти оставила неизгладимый след. До того, как увидеть, я много слышал о нём от матушки. Так много, что в глубине детской души совсем уже было решил, что если дядя и не тот, что создал небо и землю, то, по меньшей мере, кто-то из его окружения.
Надо заметить, что моя матушка, находясь далеко не в детском возрасте, относилась к единоутробному братцу своему примерно так же. Попробую объяснить почему. Жила она в коммунальной квартире, одна воспитывала сына и дочь, работала на фабрике в вечернюю смену. Возвращаясь с работы в час ночи знала, что сын  не спит, ждёт.. Нет.  Не её, а коржик с маком, который она для него покупала на работе. Дочь спала, ей коржика не полагалось.
Как же в это время жил её брат? Он, нужды ни в чём не знал. Занимая высокий пост, заседая в Верховном Совете Российской Федерации, за счёт государства летал на самолётах, плавал на пароходах, ездил на поездах. По городу катался в служебном автомобиле, имел персонального шофёра, в квартире прислугу, на даче садовника.
О посещении его квартиры матушка рассказывала так, как будто побывала в царствии небесном: «Кругом свет, красота и улыбки». Ну, и как же при такой разнице жизненных условий она могла не восхищаться?
Дядя, вдвоём с женой, жил в огромной трёхкомнатной квартире, где потолки четыре сорок, да с лепниной, да с хрустальными люстрами, да паркет покрытый лаком так, что как в зеркало можно смотреться. Мебель, как во дворцах, на стенах картины, как в Третьяковской галерее. А в её четырнадцатиметровой комнатёнке обои от стен отстают, руки не доходят подклеить, пол из крашенных досок, обшарпанный, потолок высотой два пятнадцать с осыпавшейся штукатуркой, с подтёками. И все прелести коммунального общежития.
Жил дядя хорошо, летал высоко, нас, ходивших по бренной земле, не замечал. Всё же мы были ему не чужие: родная сестра,  племянница,  племянник. Матушка на брата за невнимание не обижалась. Она, трепетала перед его величием, гордилась им.
Не вспоминал он о нас  долго, до самой свадьбы родной племянницы. Понятия не имею, что в жизни его изменилось, какие ветры подули - пожаловал. Возможно, начальство, просматривая анкету перед новым назначением, пожурило: «У тебя, оказывается, родная сестра есть, а ты о ней нам ни слова. Что она? Как живёт?». А в ответ тишина. Дядя её десять лет не видел. А может, не было с начальством разговора, сам, по доброй воле, захотел взглянуть на сестру, на детей её. Не знаю, не спрашивал. Послали ему приглашение на свадьбу, как это положено, так сказать на всякий случай, уверены были, что не примет во внимание, а он вдруг приехал. И приехал не один, с красавицей женой. Тогда-то я его в первый раз и увидел.
Это был красавец мужчина сорока с лишним лет, похожий на всех отечественных и зарубежных киногероев сразу. Одет был в серый костюм, идеально на нём сидевший, белую рубашку, галстук, переливавшийся всеми цветами радуги, и туфли, отражавшие в себе все эти цвета. Из нагрудного кармана пиджака торчал уголок платка, такой же блестящий, как и сам галстук. Дядя был акуратно подстрижен, источал аромат дорогой туалетной воды.
О его жене не стану даже и говорить. Она была ослепительна и затмевала собой  белый свет. При виде таких гостей все немного стушевались. Матушка  не знала, куда родного брата посадить, чем угостить. Переволновавшись, она предложила ему с женой занять место молодожёнов, сесть во главе стола. Чем вызвала смех гостей и снисходительное,  нежное,  слово брата:
- Ты, Машенька, пожалуйста, не беспокойся. Мы с Ларой на одну минутку. Зашли поздравить молодых, пожелать им любви и счастья.
Красавица, дядина жена, поднесла матушке цветы, а молодожёнам конверт с деньгами.
- Ну, как же это? Не поев, не выпив? - Недоумевала мама.
- Машенька, не переживай. Мы только что из гостей, сытые. Прости родная, нас внизу машина ждёт.
- Ну, хоть рюмочку выпей, Володя, не обижай. - Уговаривала матушка, находясь в совершенной растерянности.
- Вот это: никогда! Вино скотинит ум, разлучает с семьёй и друзьями.
Не смотря на все уговоры, дядя Вова был непреклонен. На помощь к нему пришла его жена. Она выпила рюмку водки и сказала: «Горько!». Все закричали, что и им горько. Молодые стали целоваться, а дядя, тем временем, взял жену за руку и не прощаясь, так сказать, по-английски, ушёл.
Таким было первое знакомство. Я сказал «знакомство» и не оговорился. Я об этом не упомянул, но мама подводила меня к дяде и представила. Он окинул своего племянника скорым, но внимательным взглядом, удивился моему высокому росту и, сказав: «Какой гренадёр!», крепко пожал мне руку.
Про гренадёра я к тому, что второй раз мне выпала честь лицезреть дядю Володю на собственных проводах в армию. На этот раз он пришёл без приглашения, забыли позвонить, за что в вежливой форме он сделал матушке выговор.
Был он один, без жены, и не такой блестящий, как в прошлый раз. Не было запаха дорогой туалетной воды, не было костюма. Он был в брюках и свитере. Вёл себя дядя Вова свободно, был более доступен для общения. Ел вместе со всеми всё то, что подавалось. В особенности понравилась ему варёная картошка, обжаренная в сливочном масле. Много говорил о возможной гражданской войне, о предателях. Был очень задумчив, запомнилась грустинка в его глазах.
Главной же  новостью было то, что Владимир Иванович вместе со всеми пьёт. Ещё памятны были его слова о том, что вино скотинит и разлучает, то, как матушка после стремительного его ухода и отказа поднять тост в качестве оправдания, выдвинула гипотезу, что брат её не здоров. А тут, рюмка за рюмкой. Выходила неувязочка.
Мама  стала не столько переживать за меня, за  сына уходящего на два года быть может под пули, как за брата. После очередной рюмки Владимиром Ивановичем выпитой она не выдержала и сказала:
- Володечка, не повредил бы себе. То тебе нельзя было, а то, ты вдруг стал пить.
Эти слова задели депутата Верховного Совета, он стал оправдываться:
- Я же не говорил, что совсем нельзя. Нужна культура пития. Десертное вино с фруктами, рюмка водки перед обедом. Кто же против? Не надо злоупотреблять, терять человеческий облик, ставить бутылку в красный угол и молиться на неё. Надо знать меру, помнить, что ты хозяин бутылки, а не раб её. А если ты, Маша, переживаешь за моё здоровье, то спешу тебя успокоить. Я совершенно здоров.
В доказательство своих слов он назвал матушке число эритроцитов и лейкоцитов в своей крови. После столь исчерпывающего ответа матушка успокоилась.
В армии, на первом году службы, я, вместе с сослуживцам, смотрел по телевизору  ту незабываемую трансляцию, которая обошла телеканалы всего мира. Горел Белый Дом на Краснопресненской набережной, место, где заседал мой дядя депутат. Очень скоро я получил от матушки письмо. Она сообщала, что дядя лишился работы, что от него ушла жена, а точнее он ушёл, оставив ей всё нажитое, и живёт теперь рядом с нашим районным военкоматом.
Я не осмелился, он сам мне написал. Странные были письма. Вот, от корки до корки, содержание первого письма: «Врачи, Костя, установили, что алкоголики умирают чаще всего от цирроза печени и почти никогда от инсульта и инфаркта. Из чего вывели, что если перед сном принимать по столовой ложке водки, то не будет ни инсульта, ни инфаркта, ни цирроза печени. В ограниченных количествах, драгоценный мой, и яд выполняет функции лекарства».
Таким было первое письмо, не «здравствуй», не «до свидания». Письмо - совет. Я ему не ответил. На что было отвечать? Вскоре пришло второе письмо: «Костя, если хочешь, что бы весь твой организм очистился от шлаков и радиации, в ядерный век живём, от неё никто не спрячется, пей зелёный чай и по стакану сухого красного вина ежедневно.
N. B. Костя, как мне сказала твоя мама, моя родная сестра, ты служишь в ракетных войсках. Возможно, ты подвергаешься воздействию радиации. Знай, что тебе необходимо пить красное сухое вино «Каберне». Оно выводит из организма радионуклиды. Пей стакан утром и два вечером».
Я опять не ответил. Писать, что зелёный чай ещё куда ни шло, но со спиртным у нас строго? Что не разрешают пить стаканами сухое вино и даже за столовую ложку водки перед сном можно лишиться в лучшем случае этого самого сна, столь желанного на службе отдыха, а в худшем случае заработать гауптвахту? Я думаю, это было бы ему не интересно. А самому мне беспокоиться не было причин, служил я не в ракетных войсках, матушка не могла ему такое сказать, а связистом, от радиации был далеко.
Дядины рецепты были полезнее ему самому. Мне кажется, он сам себе их и выписывал, но почему-то через меня. Возможно, ему так было удобнее. Вскоре от дяди атеиста я получил третье, мистическое, письмо: «Бесы, Костя, подносят человеку спиртное повсюду и радуются, когда он спивается. Им от этого весело, ещё одна душа в Ад попадёт. Но я им не потворствую. Напиваться грех, но два стакана водки в день это не грех. Два стакана водки в день это от Бога».
На это письмо я дяде тоже ничего не ответил. Полемизировать о Боге и бесах в то время, когда твои письма читает военный цензор, а в кармане у тебя комсомольский билет, скажем прямо, не совсем удобно. Да и не ждал, я думаю, дядя на это письмо ответа, как и на два предыдущие. Оно писалось неровным почерком, и всё было в водяных подтёках, то ли от капель дождя, то ли от пьяных слёз. Более писем от дяди на службу не приходило.
В третий раз увиделся я с дядей Вовой, когда демобилизовался и ходил в военкомат за паспортом. Был я, как положено, в военной  форме, хотел зайти после военкомата в обувной магазин, купить себе новые туфли. Вдруг, неожиданно для себя самого, взял да и зашёл к дяде. Думал, что пробуду с четвертьчаса, покажусь во всей красе, попью чайку и откланяюсь. Но вышло иначе.
- О, кого я вижу, гвардии сержант! - Встретил меня дядя с неожиданным радушием. - Ты в отпуск или насовсем?
- Демобилизовался.
- Смотри, как быстро годы пролетели. Ну, поздравляю. Это надо отметить. Ты не куришь?
- Нет.
- Ах, да, я и позабыл. Куда же сигареты подевались? 
Он прошёл на кухню, посмотрел в ящиках стола, в буфете, отыскал в горшке с засохшим цветком, вся земля в котором была  утыкана окурками, не совсем искуренную. Прикурил её от огня, горящей газовой камфорки, и мы отправились в магазин.
Дядя был не брит, отпустил себе длинные волосы, которые не мыл не расчёсывал. Был он в своём, когда-то выходном костюме, в коем блистал на свадьбе у моей сестры, который от бессменной носки утратил величественные формы и нуждался кое-где в мелком, незначительном, а кое-где и в серьёзном ремонте.
К моему удивлению выходя из дома, дядя рубашку не надел. Получалось, что под пиджаком была у него обычная майка с лямками, предмет нижнего белья. В ответ на моё замечание, он сослался на то, что рубашки грязные, да и дескать, было бы о чём говорить. Магазин  рядом, скоро вернёмся.
Когда вошли в винный отдел, дядя вежливо, но твёрдо  сказал:
- Товарищи, прошу прощения. Но, защитникам родины, оберегающим наш с вами  сон, дано право приобретать всё без очереди.
- Ты-то не солдат. - Резонно заметили ему из очереди.
- А я и не претендую. Проходи, Костя, вперёд. Сигарет купи, помираю без курева.
Спросить у дяди деньги я не решился и рассудил так. Раз он собирается пить за мой счёт, значит, будет пить то, что куплю. Я решил купить дяде сигарет, спичек побольше, чтобы не жёг он газ ночью и днём, а за встречу бутылку шампанского. Когда я оказался у прилавка, за спиной, голосом дяди, были мне выкрикнуты дополнительные инструкции:
- Костя, племянничек мой дорогой, бери четыре бутылки водки и бутылку портвейна.
Деньги на новые туфли лежали в кармане, было чем заплатить. Я купил сигареты, спички, бутылку шампанского и всё то, что дядя попросил явно не для себя. За что его друзья, как я полагал всё это заказавшие, со мною тотчас расплатятся. Вопреки своим предположениям я рядом с дядей никого не обнаружил. За то сам он сиял и светился ярче солнца.
- Ну, племяш! Ну, уважил! Ты мне что, «Яву» купил?
Дядя достал сигарету из пачки и хотел закурить её прямо в магазине, но его пристыдили, и он, распихав бутылки с водкой по карманам, две в брюки, две в боковые карманы пиджака, взяв в руки портвейн, вышел на улицу.
Как я смотрел с недоумением на весь этот портвейноводочный заказ, дескать, это чьё-то, не наше. Так и Владимир Иванович рассматривал купленную мной бутылку шампанского с отчуждением, видимо пологая, что это угощение, предназначенно для матери и сестры, но никак не для предстящего застолья.
Я очень рассчитывал на то, что дядя вернёт мне потраченные деньги, хотя теперь, кажется, хватило бы одного только пристального взгляда на его облик, чтобы сразу перестать так думать. Но тогда я ещё плохо ориентировался в гражданской жизни.
Часть пути от магазина к дому  прошли в молчании, дядя шёл улыбаясь чему-то своему, да и я смотрел по сторонам, на прохожих, на автобусы, всё ещё не веря, что  демобилизованный, вольный человек. Заговорил дядя, когда вошли в подъезд.
- Мы так просто пить не будем. - Сказал он. - Сейчас зайдём к соседке, капустки квашенной возьмём, холодца с горчицей. Она портниха, у неё подруги директора магазинов. Дусей её зовут. Ей сорок пять, но на вид не дашь больше двадцати. Увидишь, она тебе понравится.
Услышав о холодце и капусте, я понял, что водка куплена не кому бы-то ни было, а именно нам. Понял это и как-то очень легко с этим смирился. Ни с тем, что водку придётся пить, пить я её не собирался, а с тем, что денег уже не вернуть.
Перед тем, как нас впустить, Дуся выпроводила из своей комнаты уже, «тёпленького» мужичка. Был он так же, как дядя, не брит и, что удивительно, в таком же, как у дяди, когда-то дорогом и очень приличном, но на данный момент ужасно заношенном, костюме.
На сорок пять Дуся действительно не выглядела, ей было на вид не менее шестидесяти. За столом, надеясь услышать свои заветные двадцать, она спросила, сколько, на мой взгляд, ей лет. Я сказал восемнадцать и дядя, тут же, искренне подтвердил мои слова. Дуся поверила, открыла мне настоящий свой возраст, я сделал притворно удивлённое лицо. Дескать, никак не дашь. Довольная произведённым эффектом, она стала хвастаться клиентками, вспоминать и рассказывать, кому, когда что шила. Вдруг, заплакав, стала просить прощение у дяди за то, что от неё вышел мужчина. Уверяла, что у неё ничего с ним не было.
Видимо, у дяди  были с ней более близкие отношения, нежели просто соседские.
Капусты квашенной не было и холодцом с горчицей тоже не пахло, в качестве закуски предлагался один чеснок. Впрочем, ни дядю, ни хозяйку это обстоятельство не огорчало. У меня оставались деньги, и я предложил свои услуги. Хотел сходить в магазин купить хотя бы хлеба и колбасы. Услышав о том, что я не всё потратил, дядя вызвался сам идти и деньги у меня забрал.
Пока я спорил с бывшим депутатом открывать или нет шампанское, дядя был категорически против, просил отнести его матери и сестре, Дуся, не теряя время, налила три  полных стакана водки.
- За твоё возвращение. - Сказал дядя и опрокинул свой.
Я глазам  не поверил. С той же  лёгкостью выпила Дуся.
- Не могу по столько. - Стал отказываться я.
- Что это за сержант, который стакан осилить не может. - Давил Владимир Иванович на моё самолюбие. – Поднеси к губам, она сама побежит.
Я поднёс. Не помню как, каким образом я допил стакан до конца, помню, что стоял в ванной комнате над раковиной и меня тошнило. Когда вышел из ванной наткнулся на дядю, наконец-таки собравшегося в магазин.
- Сейчас вернусь. Одна нога там, другая здесь. - Крикнул он мне, открывая квартирную дверь и вдруг шёпотом, подмигнув при этом, сказал. - А хочешь, бери её себе.
- Чего? - Не понял я.
- Ни чего, а кого. - Передразнил он меня. - Евдокию конечно.
Настроение у него, в отличие от меня, было приподнятое. Он смеялся, шутил.
- Нет. - Твёрдо заявил я.
- Ну, как знаешь. Такие  вещи два раза не предлагают.
Он убежал. Я же, перейдя порог комнаты, еле добрался до дивана и не сел на него, а лёг, слегка придавив лежавшую на диване кошечку.
Дуся сама стала ко мне приставать, что-то шептала на ухо, щекотала кончиком своей жидкой косы похожей на крысиный хвост, пробовала целовать. Я всему этому сопротивлялся.
Услышав, что дядя вернулся, она отсела от меня  на порядочное расстояние и встретила пришедшего возгласами приветствия. Как будто ждала, маялась и наконец дождалась.
Дядя закуску не купил. На деньги, которые я дал ему на хлеб и колбасу он купил водку, вино и две головки чеснока. Я снова слушал оскорбления в свой адрес, снова с трудом осилил стакан и  оказался в ванной комнате.
- Ты больше ему не наливай. - Слышал я, уходя, слова Дуси, обращённые к дяде. - Только водку, молокосос, переводит.
Выйдя из ванной, я заметил, что на кухне стоит пожилая женщина, которая манит меня к себе. Я к ней подошёл. Женщина оказалась коммунальной соседкой.
- Молодой человек, что ж вы делаете? - Обратилась она ко мне. - Зачем гробите свой организм? Я не только соседка Евдокии Мироновны, но и невольная свидетельница всех её пьянок. Четыре месяца изо дня в день пьют. Сами себя губят, да ещё и других втягивают. Уходите. Бегите  отсюда.
Я к этим мудрым словам прислушался. Как дядя ушёл со свадьбы сестры, не прощаясь, так и я скрылся, не заходя в комнату к Дусе. Думаю, на меня не обиделись.
Денег с дяди я не получил, туфли купил чуть позже, когда вышел на работу. Всё это время в солдатских ходил. Ни матушке, ни сестре о том, в каком виде лицезрел дядю, не сказал. Не сказал и о том, что пил с ним. А напрасно смолчал, возможно избежал бы четвёртой с ним встречи.
Дело в том, что дядя, как оказалось, взял у матушки все её сбережения, включая деньги, заблаговременно отложенные на похороны, и в дополнение к этому занял кругленькую сумму через сестру. Им не удобно было, напоминать о возврате долга, послали меня.
Идти к нему не хотелось, но я пошёл. Дядя, занимая деньги, говорил, что устраивается на работу и ему нужен новый костюм. Пришёл я к нему, и сразу же имел возможность полюбоваться этим самым его новым нарядом.
Ноги и низ живота прикрывали выцветшие, тонкие, как паутина, тренировочные штаны с пузырями в области колен и ягодиц. Грудь и верх живота закрывала коротенькая рваная майка в масляных пятнах, центр живота (живот вырос, как у беременной) был гол. На бритой под ноль голове была летняя ситцевая кепка с мятым козырьком, на босых ногах  рваные сандалеты, в которых, видимо,  проходил и зиму.
А дело-то было ранней весной, третьего марта. Дул сильный ветер, на улице для того, что бы сделать вдох, взять в лёгкие воздух, необходимо было поворачиваться к ветру спиной. Этот ветер, как говорили знающие жизнь люди, гнал зиму, от него оставшийся снег таял. Вот в такую пору дядя предстал предо мной в описанном выше наряде.
Мне не удивился. Поздоровался прохладно, как с соседом, которого встречаешь по два раза на дню. Попросил помощи. Дело в том, что я встретил дядю в тот момент, когда он выходил из подъезда. Одет он был чрезвычайно легко, если не сказать легкомысленно, о чём я уже упоминал, и нёс в руках две огромные сетки с пустыми бутылками.
- Поможешь? - Попросил меня он. - Здесь не далеко, приёмный пункт сразу за магазином.
Разумеется, помог.
Когда подошли к пункту приёма стеклопосуды, дядя взял у меня сетку и, не обращая внимания на огромную озлобленную очередь, направился прямо к окошку, где собственно сам приём стеклотары и осуществлялся. Очередь загалдела.
- Куда прёшь, козёл! - Заорал на дядю мужик с багровым лицом. - Иди в задницу.
Дядю стали отталкивать, не хотели пропускать, но он, видимо, поднаторевший в разговорах с подобными очередями, заорал благим матом, кого-то даже укусил и всё же к окошку пролез. Уже сдавая пустые бутылки, он всё не мог успокоиться и поворачивая лысую в кепке голову, грозил обозвавшему его «козлом» мужчине:
- Ты, у меня, сука, хвост подожмёшь! Ты, у меня, падла, по земле ходить не будешь. Я тебя закопаю!
Краснощёкий, видя, что дядя не один, а главное что время упущено, помалкивал, в дискуссию не вступал.
Я наблюдал за всем этим и думал: «Вот тебе и столовая ложка перед сном, стакан «Каберне». Хотел уберечься от инфарктов и инсультов, а того и гляди, убьют в пьяной драке».
Я, конечно, по первому взгляду на дядю понял, что ни на какую работу он не устроился. Пьёт, как прежде, и не кредитоспособен. Казалось, надо бы развернуться и уйти, но что-то меня удерживало.
Когда Владимир Иванович купил бутылку водки и мы вернулись к нему в квартиру, я имел возможность осмотреть её интерьер, а точнее полнейшее отсутствие такового. Ни в комнате, ни на кухне ничего из мебели не было. Дядя, как я понял, последнее время жил в туалете. Там на полу стоял трёхпрограмный радиотранслятор «Маяк”, а сливной бачок унитаза был приспособлен под столик. На крышке бачка лежала пепельница (крышка от консервной банки) с окурками, какие-то давным давно обглоданные корки хлеба, стоял пустой стакан.
Мои предположения подтвердились тотчас же по приходу. Не замечая меня и само собой, не приглашая к распитию, дядя вошёл в туалет и сел на унитаз лицом к «столику». Я стоял у него за спиной и всё не решался уйти.
Владимир Иванович выпил в два приёма бутылку водки, бережно опустил её на пол. Чтобы не разбилась, долго проверял, устойчиво ли она стоит, не доверяя своим ощущениям, от греха подальше, нежно положил её на бок. И, как-то совершенно естественно, заговорил со стеной. Понятно было, что дядя видит перед собой собеседника и что он не здоров.
Закрыв туалетную дверь с внешней стороны, что бы с балкона не прыгнул, я побежал звонить его бывшей жене.
Почему сам не вызвал «скорую»? Зачем взвалил сумасшедшего на хрупкие женские плечи? Объяснение будет такое. От мамы я слышал, что медицинское обслуживание,  и даже сама скорая помощь,  у дяди специальные. И я не ошибся.
Красавица, бывшая дядина жена, благодарила за мой осмотрительный поступок и в те короткие минуты, когда Владимира Ивановича забирали, что бы везти лечить, она вдруг разоткровенничалась. Попыталась, не оправдывая себя,  объяснить, почему дело дошло до развода.
- Осень на дворе, - говорила она, - а он придёт пьяный, без обуви, по колено в грязи, и давай по коврам следить. Я его, скорее на кухню, перед прислугой стыдно. Сама в тазик воды налью мою ему ноги, а он пьяный, но соображает. Раньше, говорит, такого не было что бы ты мне ноги мыла. Значит, что-то здесь не то. Значит, изменяешь, чувствуешь себя виноватой. И ногой по тазику. Я скорее подтирать, а он  за волосы. Поверь, это самое безобидное из того, что он вытворял. Как было жить с таким? Ушла.
Дядю лечили, отучили от спиртного, выбрали депутатом Государственной Думы. К нему вернулась жена. Сам я дядю Володю не видел, но матушка говорит, что он очень изменился. Настолько, что невозможно узнать. Боится людей. Повсюду ходит только с женой. С лица не сходит виноватая улыбка. Денег он, конечно, не вернул. Да, и с кого их брать, ведь он себя не помнит.

17.09.1997 г.


Член семьи

Цветочное поле было залито солнцем. Порхали бабочки. С цветка на цветок перелетали золотистые пчелки, собирая никтар. В синем  небе пели птицы. По полю бежали влюбленные. Молодой человек, брал девушку на руки, кружился, и они со смехом падали в   высокую траву.
Он попытался её поцеловать, она уклонилась, вскочила и побежала. Влюблённый  пустился вслед за ней, и почти догнал, как, вдруг, она перепрыгнула через ручей. Дальше не побежала. Повернулась, и стала вопросительно смотреть в глаза преследователю. Ручей был узкий, но молодой человек  остался на своем берегу.
Среди полей, цветов, и высокого неба, раздался обычный квартирный звонок. У влюблённого кольнуло в сердце.
Афанасий Гаврилович проснулся и увидел, что его правая рука массирует левую сторону груди, в которой, по всем ощущениям, засела  большая заноза. В дверь непрерывно звонили. Не обращая внимания на настойчивость звонящего, он не стал торопиться открывать дверь. Кряхтя и охая, сел в кровати и стал рассматривать фотографии, висящие на стене.
На самой маленькой, затёртой, он был вдвоем с покойной женой. Такой же молодой и счастливый, как в только что виденном сне. На второй, размерами чуть больше первой, он был с женой и  сыновьями. Одному из которых  одиннадцать, а другому семь лет.
На третьей фотографии, к возмужавшим сыновьям прибавились их жены и дети. И вот последняя, четвертая. Он заметно постаревший, запечатлен с седыми  сыновьями. Сидит на стуле,  а они стоят за его спиной. Старший положил на его левое плечо правую руку, а младший  на правое левую.
Глядя на эту композицию, складывалось впечатление, что они  поддерживали его, убитого горем, потерявшего жену, с которой прожил пятьдесят лет, чтобы  он, в момент съёмки,  не  упал со стула.
Вдруг Афанасий Гаврилович вспомнил, что у него сегодня день рождения и что вчера звонили сыновья, предупреждали, что приедут рано, завезут продукты для вечернего застолья. Он встал и пошел открывать дверь.
Сыновья ввалились, привнося с собой суету, торопливость, беспокойство. У каждого в руках было по две тяжелых сумки. Не замечая отца, они пробежали на кухню и, выгружая   принесенное,  торопливо заговорили.
- Ни к чему не притрагивайся. Вечером  всё приготовим, -  говорил младший сын Василий.
- Главное - не суетись. Устроим всё на высшем уровне. - Вторил ему старший, Яков. - Эти  курицы пусть размораживаются,  а эту положи в холодок.
Видя, что отец после сна, всё еще не в себе, Яков сам открыл холодильник и попытался  воткнуть курицу в обледеневшую со всех сторон морозилку.
- Гаврилыч, у тебя здесь льда больше, чем в  Арктике и Антарктике. Ты, наверное, с  моего рождения не размораживал.
- Резинка ссохлась на дверке. С уголка обсыпалась, - стал оправдываться Афанасий Гаврилович, - тёплый воздух  проходит.  Тряпочку приспособил, но она плохо помогает. Вместо того, чтобы сорочки  дарить, которые я никогда не надену, вы бы в холодильнике порядок навели. На уголок бы новую резинку надели,  помогли  бы  с  разморозкой.
- Поставим, Гаврилыч, и разморозим. Что-нибудь придумаем. Ты только не переживай, - сворачивая пустые сумки, сказал Яков.
- Чего ты так долго не открывал? – Вдруг вспомнил Василий.
- Да. – Озаботился и старший сын. – Мы подумали, уж не случилось ли чего.
Афанасий Гаврилович замялся, раздумывая, сказать или не сказать про ручей и поляну. Потер рукой левую грудь и, наконец, решился.
- Матушка ваша сегодня  снилась, - признался он, - к себе звала. Наверное,  скоро умру.
- Ну, вот. Опять,  за свое, - рассердился Яков.
- Перестань, пап, об этом думать. Все будет хорошо. - Стал успокаивать Василий. - Часам к пяти  жди, а может  и раньше.
Сыновья заспешили к выходу.
Проводив сыновей, Афанасий Гаврилович сходил в парикмахерскую. Там его  побрили, подстригли, освежили одеколоном. Вернувшись домой,  он надел  белую рубашку, черный галстук и серый шерстяной костюм - все то, что подарили сыновья на день рождения в прошедшем году. Прохаживаясь по квартире в новеньких, скрипучих чёрных туфельках, Афанасий Гаврилович остановился перед зеркалом, висящем на стене, и стал рассматривать своё отражение.
Да, это был совсем не тот юноша, что смотрел на него сегодня во сне из водной глади ручья. Совсем не тот. Тот был молод, красив, счастлив, полон жизни, надежд - всё было у него впереди. Из зеркала на Афанасия Гавриловича смотрел старик с потухшим взором и седою головой. Нет, не нравился он сам себе. И более  всего раздражал праздничный наряд, казавшийся фальшивым и совершенно не подходящим к его теперешнему настроению.
«Нарядился, ей богу,  хоть прямо  в гроб ложись», - мелькнула неприятная мысль. Он снял  костюм и облачился в повседневную одежду. Взяв банку с белой краской и кисточку, направился на кухню. «Верхний  угол  совсем без краски. Вроде и мелочь, - рассуждал Афанасий Гаврилович, - но всю картину портит. Сыновья приедут с жёнами,  с детьми. Неудобно».
Только опустил кисточку в банку с краской, как снова раздался дверной звонок. Находясь в недоумении, кто же это мог быть, Афанасий Гаврилович пошел открывать. Это были  его сыновья, Яков и Василий. Сопя и приглушённо ругаясь, они втащили в квартиру   новенький холодильник.
- Вот, отец. Подарок от нас. Чтобы, не мучился, - сказал, чуть отдышавшись, Яков. – Давай, из старого, всё, что там есть, перекладывай в  новый. А  поганца, с Арктикой-Антарктикой,   сейчас на  помойку снесём.
Афанасий Гаврилович так растерялся, что не знал, радоваться  или горевать. Но, за старый холодильник  вступился,  как за родного ребенка.
- Только не выбрасывайте, - просил отец сыновей. – Возьмите  себе, он хороший. Тридцать лет  верой и правдой служил, не подвел ни разу. Пригодится, послужит.
-  Новые, ставить некуда, - отказывался Василий.
-  Так это… На дачу.
-  И на дачах  новые. А этому место на помойке. – Отрезал Яков. – Давай, Василёк, берись.
-  Не выбрасывайте! Умоляю вас! Не надо! – Кричал отец. – Пусть  так стоит, он дорог мне,  как память.
Но,  сыновья не слушались,  несли старый холодильник к выходу.
-  Гаврилыч, не  собирай в квартире мусор, - говорил, посмеиваясь, Яков.
- Пап, действительно, у тебя же свалка, - убеждал  Василий,  улыбаясь.
- Ой, что же я наделал! Пожаловался, старый дурак, на свою голову! – Заорал отец на непослушных сыновей. – Поставьте! Немедленно поставьте мою «Оку», а этот заберите! Не надо мне вашего холодильника. Увезите его туда, откуда привезли.
-  Ну, ты что? – Чуть мягче и внимательнее заговорил Яков.
- Я его боюсь. – Не зная, что ответить, сказал Афанасий  Гаврилович.
- Пап, не бойся, - стал уговаривать Василий. – Этот проще в обращении, чем твой. Размораживать  не надо. Силы тратить на то, чтобы открыть-закрыть, тоже не надо, он без защёлки. Работает без шума, ты к нему привыкнешь,  понравится.
- А если  сломается, что тогда? – Приводил отец,  в отчаянии, всё новые и новые аргументы.
- Не сломается. Нечему ломаться. Если только ты каким-нибудь чудесным образом  газ фреон из него не выпустишь. Ну, тогда вызовем мастера,  починит.
- Хорошо, пусть стоит. Но «Оку» не трогайте, этот холодильник мне дорог, как память.
Афанасию Гавриловичу,  казалось, что он поставил точку в  споре, но Яков и Василий не оставляли надежду исправить точку на запятую, так как были со своей стороны совершенно уверены, что вся эта истерика не что иное, как  каприз и старческая блажь.
Сыновья переглянулись и отступили от своего плана немедленного выноса, дабы не портить отцу настроение в его праздничный день, а агитацию и пропаганду по утилизации «металлолома»  решили доверить  жёнам и детям.
За праздничным столом только и говорили, что старому холодильнику в доме не место. Как только не убеждали. Внуки даже плакали, уговаривая деда избавиться от «устаревшего, страшного монстра». И дедушка не выдержал  атаки, размяк и сдался. И как же  мог он устоять, когда внуки обещали в благодарность за  капитуляцию приезжать к нему в гости каждое воскресенье.
Получив, таким образом, согласие отца, Яков с Василием засуетились. Новый холодильник установили на место старого,  подключили, а старый, схватив  за бока, как врага народа, поволокли на помойку. А точнее, повезли на «форде». Это была машина Якова, он снял заднее сидение, и холодильник без лишних хлопот в неё поместился.
И снохи,  и внуки уговаривали Афанасия Гавриловича не ходить к мусорным контейнерам, но он не мог не проводить «члена своей семьи» в последний путь. Он наскоро оделся и неожиданно, прежде всего, для себя самого, выходя, хлопнул дверью.
На улице было темно. Во дворе ни души. В тот момент, когда он подходил  к тому месту, где стояли контейнеры с мусором, сыновья выгружали  «Оку». Забытая было заноза, снова зашевелилась в  груди.
 Устанавливая новый холодильник, Яков и Василий обращались с ним осторожно, любовно, а  старый ворочали с силой, небрежно, с железным скрежетом.
«Так люди поступают со всем, отжившим свой век и ненужным, - мелькнуло в голове у Афанасия Гавриловича. – Скоро и со мной так же распорядятся. Отволокут,  закопают и забудут».
Он подошел к холодильнику, сиротливо стоящему на пронизывающем ветру, погладил его и чуть  не расплакался от ужаса перед предстоящей разлукой. Сам не зная, зачем, дёрнул за ручку. Дверца приоткрылась, и внутри зазвенело разбитое стекло. Афанасий Гаврилович,  с испугом,  дверцу захлопнул. Сыновья его подняли на смех.
- Что, батя, шапку-невидимку в  сейфе забыл? Садись, поехали, до подъезда  довезу, - командовал Яков.
Но Афанасий Гаврилович не торопился выполнять команду. Сказав, что до подъезда  дойдет своим ходом, отвернулся от них и пошёл. Сыновья восприняли демарш с пониманием.
Оставшись наедине с новым холодильником, Афанасий Гаврилович стал рассматривать его с осторожностью и опаской. Холодильник был выше прежнего, сиял несказанной белизной и действительно, работал  тихо. Невозможно было представить, что где-то в его недрах трудится мотор. Рабочие звуки скорее напоминали урчание соседского кота Барсика. Афанасий Гаврилович прочитал молитву «На освящение всякой вещи», трижды окропил холодильник святой водой и, поймав себя на мысли, что не лежит к нему душа, горько заплакал.
Всю ночь он ворочался и не мог заснуть, ощущение было такое, что потерял  дорогого и близкого друга. После похорон жены ничего подобного не  испытывал. Он и сам не представлял, насколько свыкся со старым холодильником. Афанасий Гаврилович думал о нём, как о живом человеке, которого чужие люди, на ночь глядя, вышвырнули из дома. И, сам того не желая, мысленно возвращался к умозаключению, что скоро и с ним точно так же поступят.
Отбиваясь от целого роя гнетущих мыслей, он встал, оделся и, прихватив  старенькое пальтишко, пошел на помойку. И лишь набросив  изношенную верхнюю одежду на изгнанного «члена семьи»,  погладив  его и попросив  прощение за грубость сыновей, успокоился.
- Я тебя заберу. Завтра же утром заберу. – Утешал он живую и, несомненно, для него существующую, душу, которая скрывалась под холодным металлом. – Немного потерпи.
Вернувшись, домой, он стал названивать  сыновьям и не просить, а требовать, чтобы они немедленно вернули ему его старый холодильник.
- Пап, у тебя совесть есть? – Говорил Василий. - На моих курантах четыре часа, а мне завтра, точнее, уже сегодня, в пять вставать, бежать на молочную кухню. Затем среднего в школу везти, а потом на работу. Какие, к чёрту, шутки в такой час. Или ты там, на радостях,  лишнего?
- На каких  радостях? У меня по вашей милости постоянно сердце болит. Если завтра не принесёте  холодильник назад,  умру.
- Пап, давай, поговорим утром. Мне так хочется спать.
 Яков даже не захотел разговаривать с отцом и отключил телефон, чтобы тот его понапрасну не беспокоил.
Под утро Афанасия Гавриловича сморило. Когда  проснулся и побежал к мусорным контейнерам, то там  вовсю хозяйничали мальчишки,  возвращавшиеся после уроков домой.
 Они скинули его пальто и, забравшись на холодильник, скакали на нём, наслаждаясь металлическим звуком, который тот издавал. Афанасий Гаврилович прогнал озорников и, подняв пальто с земли, водрузил его на прежнее место, то есть снова накрыл им друга.
Затем, уговорив Гешу Семишина,  дворового алкаша,  помочь ему, сбегал за санками, и они повезли холодильник к подъезду. Геша, которому за помощь была обещана бутылка, всю дорогу нахваливал Афанасию Гавриловичу его же собственную вещь.
- Правильно сообразил, Афонюшка, - Геша всех, невзирая на возраст и положение, называл исключительно по имени и обязательно в уменьшительно-ласкательном наклонении. - Агрегат хороший. На нём  резинку поменять, да подкрасить,  тыщу лет прослужит.
С подъёмом на пятый этаж возникли непредвиденные трудности. Холодильник оказался тяжеловат для Афанасия Гавриловича.
- Давай, еще кого-нибудь позовем из твоих друзей, - попросил он Семишина. – Старый я, инфаркт у меня был. Боюсь, не потяну. Сегодня всю ночь сердце болело.
Геша с пониманием отнесся к этой просьбе, но, сообразив, что при таком раскладе и бутылку придется делить на троих, взмолился.
- Афонюшка, миленький, поднатужься. Мы не сразу. Мы постепенно. Отдыхать часто будем, останавливаться по первому твоему слову. Я возьмусь с той стороны, где мотор. В агрегате пустом, что в баране весу. Вся тяжесть в моторе. Миленький, постарайся. Не хочу  никого на помощь звать,  нет друзей у меня, все волки хищные.
Делать нечего, пришлось нести холодильник вдвоем. Сначала Афанасию Гавриловичу было  тяжело, но потом  как-то даже во вкус вошёл и с радостью отметил, что не совсем ещё силенки  оставили. А когда занесли холодильник в комнату, то  даже,  на радостях,  выпил с Семишиным.
Засыпая, вечером, на душе у Афанасия Гавриловича  было спокойно.
В субботу на звонки сыновей никто не открыл. Вызванная милиция разрешила слесарям из жилконторы сломать замок. Старика нашли мёртвым. Он лежал в своей постели и блаженно улыбался. Всё в нём как бы говорило: «Я самый счастливый человек на свете».
Ожидая врача из поликлиники, который должен был засвидетельствовать факт ненасильственной смерти, участковый милиционер неспешно составлял протокол.
Сыновья покойного, чтобы как-то убить время, не сговариваясь, вертелись у старого холодильника. Яков чинил резинку, подкручивал полочки. Василий, стоявший с кисточкой в руке, закрашивал облупившийся уголок на дверце. По их щекам текли  слезы.

17.02. 2003 г. 


Чудо

На день рожденья конферансье Романа Осиповича Брыкина съехались его многочисленные друзья с жёнами. И после первой выпитой рюмки заговорили вдруг о чудесах. Лучший друг виновника торжества, эстрадный артист Борис Евгеньевич Прозоровский, возьми и скажи:
- Самое удивительное чудо, Рома, это для меня то, что ты бросил пить и сидишь теперь среди нас живой и здоровый.
Все присутствующие, включая жену Брыкина Оксану, его поддержали, стали хвалить, словно не двадцать лет назад он завязал с алкоголем, а только вчера. Услышав такие слова, Роман Осипович растерялся. Стал отшучиваться, говорить, что чувствует себя, как на собственных поминках, когда о покойном вспоминают только хорошее. Кое-как ему удалось перевести разговор в другое русло. Все понемногу успокоились. Стали пить, есть, веселится. Слушать музыку своей молодости, танцевать, играть в настольные игры.
Проводив гостей далеко за полночь, Брыкин с женой разделили обязанности. Оксана приняла душ и легла спать, а Роман Осипович принялся мыть посуду. После чего освежился и стал размышлять над чудом в глазах друзей.
Брыкин мысленно повёл монолог, обращённый к невидимым слушателям: «Надо признать горькую истину. До того, как я бросил пить, я превратился в законченного алкоголика. Пал очень низко. Впервые я попробовал алкоголь очень рано, годиков в пять. Пошёл гулять во двор, в подъезде стоит пустая бутылка водки. Взрослые люди выпивали, в бутылке оставалось грамм двадцать. Я, не задумываясь, опрокинул их себе в горло. Обожгло, задыхался, корчился, звал на помощь маму. Но потом всё прошло, даже на какое-то мгновенье стало весело. Но добывать веселье подобным способом желания не появилось. Поклялся, что водку пить не буду никогда. В шесть лет отец возил в церковь. После причастья кагор, разбавленный кипятком, пил,  понравилось. Но привыкания не было. Не искал, где бы что раздобыть-выпить. В семь лет, в школе, одноклассница Балашова, на перемене угостила, налила из термоса кофе с коньячком. Тоже пришлось по душе, но добавки не попросил. Жили мы в неблагополучном районе, фабрики, заводы. Насмотрелся я на валявшихся по праздникам пьяных людей. Не только мужчин, но и женщин. Родной дядька, мамин брат, был алкоголиком. В детстве и юности жизнь насыщенная, быстрая, как стремнина. Тысячи знакомств, разговоров, впечатлений. Спиртное на долгие годы выпало из моего внимания, ушло на задний план. В техникуме, на третьем курсе, будучи на практике, старшие товарищи угощали пивом. Да и то, возьмут мне маленькую кружку, не стремились спаивать. На четвёртом курсе, на большой перемене, - она сорок пять минут, - стали в пивную заглядывать. Тоже кружку выпьешь, не больше, хватало. На голубятне, друг детства Паша Алексеев, налил портвейна полстакана. Помню, стало в груди тепло. Но всё это было несерьёзно. Сам я выпивку не искал. В жизнь мою, как обязательный элемент, алкоголь не входил, обходился с успехом и без него. Перед армией, короткое время, попробовали с друзьями пожить взрослой жизнью. Купили водки двадцать бутылок и поехали в Дом отдыха. И то сказать. Водку нашу, большую её часть, взрослые девушки выпили, с которыми мы там дружили. В армию призвали, так там сухой закон. Опять же, ближе к дембелю, после отбоя, сослуживцы угостят, я выпью. Не хотел, не стремился напиться. Вернулся на гражданку, пришёл на завод, вот тут началось. Поскольку я имел диплом техникума, устроили меня высококвалифицированным рабочим. А начальство, Николай Филиппович и Анатолий Иванович - алкоголики. И что особенно интересно, ежемесячно выдавали нам по двенадцать литров спирта. Якобы для протирки важных механизмов. Впрочем, спирт на нашем заводе выдавали всем рабочим коллективам. И слесарям, и токарям. Что уж они там должны были протирать? Все его, разумеется, пили. Протирали им свои внутренние органы. Вот там начались для меня испытания. Не хотел пить, меня от запаха разведённого спирта тошнило. Я ругался, плевался, но поощряемый вниманием руководства пил. Но пил, конечно, гораздо меньше чем Коля и Толя. Они-то сделались настоящими алкоголиками. Я всё же старался по возможности избегать потребления спиртопродукта. А потом и вовсе оставил завод. Да тут родная сестра подсуропила. Горбачёв сухой закон ввёл. Её сожитель осетинской водкой запасся. Ящиков двенадцать дома хранил и пить приходилось с ним и за обедом и за ужином. Затем у бабушки жил в деревне, это уже Ельцин правил. Там спирт «Рояль» и водка дешёвая рекой текли. С соседями пил. Позже пил с братом-артистом, друзьями, товарищами. Со знакомыми и с совершенно незнакомыми мне людьми. Жена моя, будучи невестой, зная мою слабость, чтобы соблазнить, водку мне покупала. Тут уж, что называется, запои пошли. Случалось, по четыре месяца к ряду не просыхал. И сердце останавливалось, и умирал. А сколько позора испытал - не передать. Не перестал пить даже после того, как на том свете оказался. Сначала перепугался. Но как только вернулся на этот свет, через некоторое время снова взялся за бутылку. Жена и к священнику обращалась за помощью. Он молитвы читал, пытался меня спасать. Но и у священника терпенье лопнуло. Так в сердцах и сказал жене: «Пьёт и будет пить. Ничто ему не поможет». Старушка незнакомая, помню, подошла ко мне на улице и сказала: «Миленький, ты посмотри на себя в зеркало. Если немедленно не бросишь пить, скоро умрёшь». Я смотрел на себя в зеркало и видел в нём ужасную, одутловатую рожу, местами жёлтого, местами синего цвета. В те тяжёлые для меня дни и жена, и друзья, исчерпав все возможности повлиять, плюнули на меня. Лежал я на кровати, видел как по моей рубашке, висящей на спинке стула, бегают прозрачные мыши. Понимал, что это уже «белая горячка». И лет мне тогда было не так много, сорок два года. За двадцать лет систематического употребления, когда больше, когда меньше, пришёл я к своему финалу. И хорошо помню момент моего отрезвления. Лежал я на правом боку, лицом к стене. И словно ветер на меня налетел. В голове вместо хмеля появилась необыкновенная ясность и ощущение пропасти прямо передо мной. И слышал я голос. Неведомой высшей силой было мне сказано: «Хочешь умереть? Сейчас умрёшь. Хочешь жить? Немедленно отползай от пропасти». Это был тот самый край, - в прямом и переносном смысле этого слова, - от которого я всеми силами принялся отползать. Позвонил друзьям, сказал, что пить надоело и попросил их помощи. Они приехали с врачом, поставили капельницу, привезли порошки, восстанавливающие флору кишечника, курицу для бульона. Всё это хорошо и необходимо было моему ослабевшему организму, не принимавшему тогда кроме водки, ничего. Но главное, я уже твёрдо знал, что с этого дня, с той минуты, как я принял решение жить, я раз и навсегда повернулся к алкоголю спиной. И что было настоящим чудом, в моих глазах, я поразительно быстро пришёл в себя. Внешний вид ещё долго оставлял желать лучшего, но внутренние органы быстро поправились. До того быстро, что ядовитой змейкой в голове мелькнула мысль: «А чего это я так испугался? Если так быстро восстановился, может, можно и дальше пить?». Но я вспомнил пропасть, рядом с которой находился, ощущение близкой смерти, которое на словах не передать и сразу отбросил все соблазнительные мысли. С тех пор уже двадцать лет не пью. А друзья почему-то считают это чудом. Совсем упустил из виду тот факт, что держаться в трезвом виде мне помогли молитвы и церковные службы, которые я стал регулярно посещать. В пьяном виде бесы меня в Храм не пускали. Бывало, зайду в церковь помолиться об избавлении от алкогольной зависимости и не могу там долго находиться, бесы тащат вон. Но я маленькими шажками. Они меня вон, а я снова туда, к святым иконам и соборной молитве. И потихоньку избавился от влияния бесов. Они до сих пор меня донимают, конечно не так сильно, как тогда. Когда пил, они со мной не таясь, разговаривали, предлагали повеситься и так далее. Так, что тем, кто не верит в их злую сущность, я так скажу. Не любопытствуйте, не ищите с ними связь. Боком вам выйдет общение с бесами, общайтесь с Богом. Оглядываясь назад, жалею ли я о чём? Жалею, что столько времени своей молодой, драгоценной жизни потерял впустую. Провалялся пьяным на диване, боролся с похмельем, а мог бы много хороших вещей сделать.

6.05.2026 год


Чужая обувь

В конце января студент Платон Поморов зашел в комиссионный магазин и глазам не поверил. На стеллаже, среди растоптанных и неказистых ботинок стояли те самые туфли, которые видел в дорогом магазине и о которых мечтал. Кроме того, что они находились в превосходном состоянии,  еще и стоили в десять раз дешевле.
Дрожащими руками он снял их со стеллажа и примерил. Оказались впору, разве что немножко тесно было левой ноге. «Натуральная кожа, разносятся, - подумал Поморов, - сваливаться еще будут».
Он купил туфли и, не веря своему счастью, как на крыльях, помчался домой.  «Конечно, сейчас не сезон, - рассуждал он, - вот и продали дешево. А чуть снег сойдет, за такие  три шкуры драть станут».
Наступила весна, он надел  туфли и неприятно поморщился. Левая нога еле влезла. «Если ботинок не разносится, - утешал себя Платон, шагая в институт, то всегда их можно будет сдать назад, да к тому же с прибылью».
После целого дня, проведенного в институте, где, как ему казалось, на него смотрели все, начиная с декана и заканчивая уборщицей, он просто откровенно хромал. И, конечно отнёс бы эти «испанские сапоги» назад в комиссионку, когда бы не поощрительные  взгляды Лены Дерябиной в которую был  влюблен.
Лена похвалила обновку и пригласила Поморова вечером прогуляться,  с ней и её собакой, пуделем по кличке Лео.
Пёсик был знаменитый, имел сотню медалей, родословную вёл чуть ли не от пуделей первых английских королей и полное его имя не уместилось бы на двух тетрадных страницах. Лео – так звали для удобства, пудель с неохотой отзывался на эту кличку.
Превозмогая боль, Платон втиснул ногу в ботинок, потоптался и понял, что главное беспокойство доставляет задник. Не мешкая, он пошел на кухню, взял нож  и сделал надрез на ботинке. Стало легче.
«Зря портил обувь» - думал он, когда гуляли с собакой в кромешной темноте. Но, ему все  же казалось, что Лена видела его замечательные туфли и общалась с ним ласково  именно потому, что он в них.
Далее стали происходить вещи куда более чудесные. После прогулки она пригласила его в гости. Платон, сидел за кухонным столом, пил чай, ел бисквиты и слушал прекрасную музыку – голос Лены. А она ему тем временем рассказывала о том, как сложны ее отношения с матерью, о том, что отец -  подкаблучник, который и рад бы вступиться за дочь, да боится ослушаться своей жены.
Собака тем временем не отходила от студента, что умиляло хозяйку.
- Она ни к кому так не привязывалась, как к тебе, - восхищенно лепетала Лена, -  значит ты хороший человек. Он любит только бабушку, готов ей чуть ли не раковины ушные вылизывать, а больше никого.
Поморов на эти похвалы ничего не отвечал и только благодарно улыбался.
Проклятая собака на самом деле не отходила от него не из большой любви, а по  причине прозаической. Разрез на левой туфельке не помог, студент натер мозоль и не только натер, но и стер ее той же обувкой. Из лопнувшего мозольного пузыря через носок сочилась жидкость, эту-то жидкость проклятая собака и слизывала, повизгивая от восторга.
Закончилось все тем, что у Платона опухла нога, поднялась высокая температура и он еле-еле, в самых стоптанных своих чоботах, смог дойти до районной поликлиники. Загноившуюся рану резали скальпелем, хладнокровно приговаривая при этом:
- Кровь брызжет, как из поросенка.
И снова пришлось носить разбитые, разношенные, но такие удобные свои ботинки.
Звонила Лена, интересовалась, почему он не ходит в институт. Плакала. Конечно, не из-за его болезни. Сообщила печальную для нее новость. Любимого, замечательного пуделя в минувшие выходные загрыз бойцовый пес, за которым взялась приглядеть её добрая  бабушка.
Жизнь между тем продолжалась. Приближалась весенняя сессия, модные туфли стояли, пылясь в коридоре. Нести их в комиссионный магазин с разрезанным задником, с пятнами мозольной жидкости, не было смысла. Носить их Поморов боялся, выбросить было жалко. Чужая обувь так и осталась чужой.
К лету «раны» зажили, Платон забыл о ноге, а Лена о Лео. Они гуляли, встречаясь  без повода, и студент, пережив операцию, как будто даже повзрослел. Ему приятно было  осознавать, что Лена ласкова и обходительна с ним несмотря ни на что, а точнее, не смотря на обувь.
Человек всё же больше ботинок. Если он – человек.

2001 г.


Чужие

- Мой жених, - швейцарский подданный, - хвасталась Олеся портнихе, обмерявшей ее для свадебного платья. – Красавец. Настоящий  мужчина.
- Настоящий, - засмеялась портниха. - Он в армии-то служил? Должно быть, в банке  работает с  семнадцати лет, жизни не знает.
- Зря ты так. Он у меня служил в Ватикане. Охранял Папу Римского.
- Ох, и люблю же я термины церковные. Погоди, как там: «Наперсница греха», «Зной страстей», «Душа, окаменевшая во зле», «Узы чувственности», «Ядовитое жало порока». Да, каких только служб не бывает. Папу, говоришь, охранял?
- Да. Швейцарцы там при Папе Юлии Первом, или Втором, служить начали. Да, так и служат. Весь Ватикан, всего сто человек  охраняют. Стоят с алебардами в полосатых костюмах, сшитых  по эскизам самого Микеланджело. Ты, слушай и обмеряй. Дело надо делать, тесто в булку превращать, лужу в море. А, так, под венец и пойду, в чем мать родила.
- Да. Мать тебя родила, а ты, значит, верть хвостом, и в Швейцарию. Она, наверное, тебя не одобряет. Или как? Или благословила на брак с иноземцем? Они же чужие.
- Чужие  мне мать с отцом. Вот ты церковные слова любишь, там сказано, что враги человеку его близкие. Ну, то есть, домашние.
- Почему враги?
- Да, потому что язык один, а слов не понимают. Слова-то одни говорим, но мысли  разные вкладываем. Вот и получается, что с инородцем  проще найти общий язык, чем с отцом и матерью. Давай, обмеряй.
- Дело делать, тесто в булку превращать, лужу в море? Он и это понимает?
- Это не понимает. Но, как мужчина, как человек, он хороший. Обеспеченный.
- Ох, люблю я красивые, хоть и непонятные слова: «Время течет мимо нас», «Хочешь видеть свет, раскрой глаза», «Мы падаем на лицо и кричим на голос». Я бы все одно, не пошла за инородца. Что  хочешь, со мной делай.
- Ну, значит, у нас с тобой произошел плодотворный обмен мыслями. Немого с глухим.
- Тебе, смотрю, все чужие. Тяжело тебе будет, вспомнишь меня. Запоешь: «Я птица, я в клетке».
- Ты, обмеряй, давай. Дело делай.

10.01.2009 г.


Чуткость

В кабинет к майору полиции Фомину постучавшись, вошёл лейтенант.
- Что у тебя, Колесов? - лениво поинтересовался Фомин.
- Я пришёл сказать вам, что вы - двурушник, прохвост и законченный мерзавец, - срывающимся от гнева голосом выпалил лейтенант.
- Ты даже не представляешь, какой, - согласился с обвинениями майор, сочувственно глядя на подчинённого, - А иначе бы я в этом кресле не сидел. У тебя что-нибудь ещё?
- Нет, - смешался Колесов, - Разрешите идти?
- Свободен.
Как только за лейтенантом закрылась дверь, майор поднял телефонную трубку и набрал номер.
- Дежурный? - сказал Фомин в трубку, спокойным голосом, - кто у нас сжигает конфискованную коноплю? Колесов? Освободить его от этого занятия. Перетрудился. В чём выражается? Начал руководству правду в глаза говорить. Да, поставь вместо него Мамаева. А этот пусть идёт домой, выпьет водочки и поспит.


Экзамен на зрелость

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я вспомнил первые годы своей жизни, детские, искренние мысли о том, что «взрослый мир» - это зло, а взрослые люди – лгуны, смирившиеся с неправдой мира и своим предательством правды лишь умножающие беззаконие, царящее повсеместно. Захотелось вернуть себе это чистое состояние души. Решил, что уединившись, будет проще прийти к себе самому. И кто знает, вдруг у меня, очистившегося от всего наносного, получится сделать мир лучше и краше. Я собирался приложить к этому все свои силы.
Так думал я, уходя из дома. Казалось, что родители за восемнадцать лет проживания вместе устали от меня, а устав, возненавидели и вполне сознательно мешают мне жить, заниматься творчеством. Я взял документы, скопленные деньги, рукописи, которыми дорожил больше жизни, надел костюм и ушёл из дома. Оставил записку: «Сколько смогу, поживу самостоятельно. Не ищите меня, я уже взрослый и сделал свой выбор».
Я размышлял так: «Сниму квартиру и буду жить, трудиться, делать полезное дело. А ещё лучше - снять комнату и пожить самостоятельно подольше, оставшись с жизнью один на один, без помощников и посредников».
Поселился я у тридцатилетней вдовы, Ксении Антоновны Шкуркиной. Она недорого взяла с меня за комнату в квартире, где поначалу всё меня устраивало.
У Антоновны, как про себя я её называл, было двое малолетних детей Витя и Света, а так же сорокалетний любовник и большой проныра Максим Леопольдович Мыльников. Мысленно я окрестил его «Безмыловым».
Этот Максим Леопольдович любил выпить на дармовщинку и использовал при этом всегда один приём. Подходил в пивной к незнакомому человеку и начинал жаловаться.
- Чужие советы впрок не идут, - простодушно докладывал Мыльников, тяжело вздыхая. - С соседом Семёном в субботу выпили, он стал меня ругать: «Да, что ты Максим, как неживой. Надень шарф красно-белый, спартаковский. У Кольки, сына своего, позаимствуй и завтра сходи на футбол. Влейся в толпу болельщиков и покричи там вдоволь: «Кони – сдохли!». Перескочи бесплатно через турникет на станции метро «Спортивная». Почувствуй себя молодым. Но перед этим хорошенько заправься пивком, чтобы сбросить скованность и выглядеть в молодёжной толпе органично». Пива я выпил вдоволь, но до стадиона так и не дошёл. Увидел болельщиков с красно-синими шарфами, подбежал к ним и махая взятым у сына красно-белым шарфом, постарался влиться в их ряды. А они меня не пускают. Я и так и эдак, - ни в какую. Вспомнил, что надо пароль сказать. Кричу: «Кони – сдохли». И опять к ним.  Вдруг почувствовал, что губы стали твёрдые и во рту что-то солёное появилось. А затем и боль пришла. Оказывается, кто-то из болельщиков ударил меня кулаком по зубам. А кто ударил, я даже и не заметил. Думаю: «Ну, его к чёрту, этот футбол. Не был болельщиком,  нечего  и начинать». Сунулся в метро. Перепрыгнул через турникет и к эскалатору. Уборщица заметила это и шваброй с мокрой тряпкой по спине меня огрела. Кричит: «Взрослый дурак, а всё туда же». Так что воскресный поход на футбол положительных результатов не дал. Пришёл домой раньше обещанного, а жена с соседом Семёном в постели лежит. Спрашиваю: «Вы что среди бела дня в постель забрались?». Жена отвечает: «Замёрзли. Батареи ведь отключили». Пощупал я батареи, - действительно холодные. А с другой стороны, чего им быть горячими, если лето на дворе. Короче всё плохо, всё не клеится. А где сбой произошёл, - понять не могу.
Если верить «Безмылову», то, как правило, слушавший смеялся над «горем» рассказчика и предлагал ему пива за свой счёт.
Максим Леопольдович был хроническим алкоголиком. Курил, как паровоз, предпочитал меня называть не жильцом, а соседом. Входя с папиросой в мою комнату, всегда спрашивал одно и тоже:
- Сосед, это ничего, что я курю?
- Это  плохо. Не переношу запаха сигарет.
- Уразумел, у тебя курить не буду, - обещал он, затягиваясь и выпуская клубы едкого, вонючего дыма мне в лицо, - Дай денег взаймы, мне поправиться надо.
- Я же вам давал на поправку.
- Так это же было вчера.
- Вчера вы обещали, что сегодня отдадите. А вместо этого, снова просить пришли.
- Вот ты какой?
- Какой?
- Принципиальный. А ты знаешь, что у меня запой и мне пять дней и ночей надо пить, чтобы не умереть? Ты это понимаешь?
- Вчера, когда я дал вам деньги на водку, вы напились и всю ночь били Ксению Антоновну, гоняли и третировали детей. В четвёртом часу они в милицию вас сдали. А утром вы вернулись и перед тем, как лечь спать, говорили хозяйке квартиры следующее: «Этот Вовка-сосед меня спаивает, смерти моей хочет. Видимо, Ксюха, он на тебя глаз положил».
- Так ты из-за моих слов обиделся? Это же пьяный бред. Ты на меня в таком состоянии внимания не обращай.
- Если б только слова. Вчера вы кулаком в дверь мою стучали, до меня добраться хотели. Грозились голову мне оторвать, поскольку я в ваших глазах - государственный преступник.
- Слушай, я совершенно этого не помню, -  улыбаясь и делаясь совершенно счастливым, прокомментировал Максим Леопольдович своё вчерашнее поведение.
- Вам смешно?
- Да, смешно. Но ты не бойся, я могу угрожать, но никогда этого не сделаю. Я человек безобидный. Вот, к примеру, ты подслушиваешь мои разговоры с бабой, а я на тебя не сержусь.
- А как мне ваши разговоры не подслушать, если вы их стоя у моей комнатной двери ведёте?
- Ну, не суть. Не обижайся. Дай на бутылку, выпью, приду в себя и лягу спать.
- На ногах еле стоите, куда вам бутылку? Сейчас опять начнёте всех гонять. И зачем я у вас поселился?
- А действительно, зачем ты у нас поселился? Это подозрительно и наводит на нехорошие мысли. Можешь съезжать, только дай на бутылку. А иначе придётся меня хоронить. И знай, если умру, то точно денег не отдам. А так у тебя всегда остаётся надежда. Да, я бью свою бабу, а ведь она мать малолетних детей, которые всё это видят. Но я поколачиваю её любя. Если бы не любил, я бы её не бил.
- Максим Леопольдович, я котлеты на сковороде оставлял. Не могли же вы их съесть?
- Ни в коем разе. Съесть – это ко мне не относится. А к твоим сочным котлетам тем более. Я их счавкал.
- Как счавкал?
- Сожрал. Так понятнее? А зачем ты их оставил на сковородке? Я думал, они для меня. Если честно, голод заставил. Голод не спрашивает: «Чьё?». Он заставляет хватать всё, что под руку попадётся и отправлять себе в пасть. Это диалектика. Читай Гегеля.
Одним словом, Максим Леопольдович был не подарок. Ксения Антоновна знала это как никто другой и всегда при случае вспоминала покойного мужа.
- Костик был у меня особенный, - с чувством особой гордости замечала она. 
- Это чем же? –  интересовался я.
- Например, мы как-то с ним гуляли по Москве, - уходя в приятные воспоминания, повествовала Шкуркина, - и нам навстречу вышел грязный, буйный мужик, настоящий разбойник. Он сказал мужу: «Извиниться не хочешь?». Костя ему: «Конечно. Извини». А тот не отстаёт, ещё сильнее свирепеет: «А за что ты у меня извинения попросил?». Прицепиться за что-то хотел, мерзавец. Я как это поняла, то аж вся похолодела, затряслась. Решила, что через минуту-другую конец мне настанет. А Костя ему спокойно: «За то, я попросил у тебя прощения, что жизнь моя удалась. Я гуляю по городу с любимой девушкой, а она у меня красавица. Ты же лишён всех этих прелестей по причинам мне неизвестным, что не даёт мне право гордиться и возвышаться над тобой». И разбойник как-то сразу сник, разжал кулаки, и до земли нам поклонился. Уступил дорогу. А как  только мы прошли мимо него, горько заплакал. А шла бы я с другим, - не миновать беды. И это был не единственный случай.
- Интересная история. А что случилось с мужем? – не удержался я от вопроса.
- Он же у меня в милиции работал. И, как я уже сказала, был особенный. Не мог пройти мимо чужой беды, вставал на пути у зла. Одним словом, убили его. Хоронила в закрытом гробу.
Когда Максим Леопольдович приходил к Андреевне трезвый, то Витя со Светой спали с матерью. А когда Мыльников являлся к Шкуркиной пьяным, то хозяйка квартиры прятала от него детей в комнате, отведённой для меня. Понятно, ни о каком творчестве в такие дни и ночи речи идти не могло.
Витя и Света были ко всему привычные. С интересом, и даже не без удовольствия, наблюдали, как подвыпивший «Безмылов» таскал за волосы их мать. После чего, что было странно и непонятно для меня, дети ложились в моей комнате спать и спокойно засыпали, даже при включённом свете.
Я всё же по ночам пытался писать. Работал до утра, слышал, как проснувшийся в половине пятого Максим Леопольдович кричал на Антоновну и просил дать ему денег на опохмелку.
Хозяйка прибегала ко мне, умоляя, просила дать ей взаймы, хотя прежде занятые деньги никогда не возвращала. При этом, как правило, всегда вспоминала тот случай, когда я на три дня задержал оплату. Как-то я не выдержал, и у меня сорвалось с языка:
- Но я же не за такую жизнь намеревался платить. В раковине гора грязной посуды, в ванной неделями киснет замоченное бельё.
Сказал и тотчас об этом пожалел. Антоновна горько заплакала и стала причитать:
- Сегодня же всё перемою-постираю. Пол подмету и окна вымою.
Я достал и дал ей ровно столько, сколько стоила бутылка водки. Шкуркина вернулась в свою комнату. До меня донёсся её пронзительный крик:
- На, сволочь! Иди, пропей! 
На какое-то мгновенье мне стало жалко её до слёз.
- Где достала? – громко, но ласково поинтересовался «Безмылов».
- Меня за эти деньги сейчас «протянули». Этого я тебе никогда не прощу! – выдала вдруг Антоновна, и у неё это вышло довольно-таки искренно.
«Вот тебе и раз!», - подумал я, и внутри у меня всё похолодело, - «Врать-то зачем? Ну, хорошо. Пускай! Если Мыльников придёт ко мне выяснять отношения, то я не только признаюсь, что ничего у нас не было, но и потребую вернуть деньги назад».
Но никто ничего выяснять не пришёл. Максим Леопольдович оделся и убежал на улицу, а Антоновна, разумеется, всё ему простила, несмотря на свои угрозы.
Забирая из моей комнаты сонных детей, она смеялась тихим, счастливым голосом и благодарила меня за моё долготерпение.
«Как всё же иной женщине мало нужно для счастья», - думал я. И даже попытался с ней тогда об этом поговорить.
- Ксения Антоновна, вы же интересная, молодая женщина. Займитесь собой, сделайте причёску, обновите гардероб, дайте объявление в газету знакомств.
- Наивный ты человек, Володька. Кому я нужна с двумя детьми? Разве что на квартиру позарятся. А без мужика жить нельзя. Мужик, пусть даже самый завалящий, - он бабе пользу и здоровье приносит. То есть, я хотела сказать, - радость.
Несмотря на такое пессимистическое настроение, Шкуркина всё же прислушалась к моим словам и сделала две попытки изменить свою личную жизнь. Первой попыткой было приглашение в гости провизора из ближайшей аптеки Олега Зятева, которому я про себя дал прозвище «мститель». Субтильный, невысокого роста. Со спины похож на юношу. Лопоухий, с большими роговыми очками на маленьком кривом носу. Несклонный к откровениям, провизор вдруг за столом разоткровенничался. Что называется, выпил лишнюю рюмочку и «запел».
- Я всегда завидовал победителям, - говорил Олег, тихим, жалобным голосом, - тем мужчинам, от первого взгляда на которых женщины тают, как эскимо на солнце. Нет, я не такой и таким ни когда не стану. Мне всегда стоило большого труда привлечь женское внимание к своей скромной персоне. Да и что значит «привлечь»? Привлечь-то привлечёшь, да только всё равно, ни с чем и останешься. Все мои труды, все мои старания, всегда сходили на нет. То есть ничем хорошим для меня не заканчивались. Бывало, ухаживаешь за девушкой целый год, ходишь за ней, как собачонка. Провожаешь, даришь дорогие подарки, букеты. Кажется, что вот оно уже рядом, близко, моё безбрежное море человеческого счастья. Уже слышны крики чаек, паруса наполняются ветром. И вдруг, словно из-под земли появляется эта скотина «победитель». И всё! Она мгновенно выходит за него замуж, а я, как всегда, остаюсь с носом. Он не ходил за ней в дождливые осенние дни, не мёрз зимой у её подъезда, не дарил весной букетов. Он пришёл на всё готовое и забрал чужое, как своё. Порою становилось обидно до слёз. Да. Мне не стыдно в этом признаться. Я плакал всегда в голос, как маленький ребёнок, у которого отняли любимую игрушку. Я не курю, не пью и не пил никогда. Вот только сейчас, после пятидесяти начал. Я спокоен, уравновешен. Не способен ударить женщину, никогда на неё не закричу. Даже голоса не повышу. Казалось бы, что им ещё нужно? Какого мужа можно ещё желать? Где лучше сыщешь? Так нет же, им нужны плохие парни, пьющие, курящие, дерущиеся. Девять своих невест я отдал замуж. И чего только не претерпел в моменты расставания, когда ставят перед фактом. Были хорошие, добрые, совестливые девушки, - они жалели меня. У некоторых даже голос дрожал, когда они давали мне отставку. Этих я до сих пор люблю и насколько получается, слежу за их судьбами. Как говорится, держу руку на пульсе их семейных союзов и всегда готов предложить себя, без упрёков и обид. Но были и холодные, циничные, даже злые. Они над моими чувствами смеялись, вместе со своими счастливыми избранниками. Вот, дескать, «хвост» мой, целый год не давал прохода, шоколадом кормил и на что надеялся. Я всегда в таком случае думал: «Ну не люб я тебе, так не бери шоколад». Вы только не подумайте, что мне жалко. Получается, шоколад и цветы можно брать у кого попало? Терпеть этого «кого попало» рядом с собой целый год, а потом оказывается, ты был просто «хвостиком». Этих я вычёркивал из памяти навсегда. А иным, самым злым и коварным, даже впоследствии мстил. Все они, как правило, не уживались со своими мужьями и рано или поздно приезжали ко мне с запоздалым покаянием и просьбой понять, простить. И некоторых я «жалел». Чистой любви не получил, так хоть попользовался тем что от неё, осталось. А за их подлый и злой язык, за их недоброе ко мне отношение, я их бил по щекам, отчитывал и прогонял. И знаете, за эти уроки нравственности, за проявленный характер они мне были благодарны. Говорили, что с этого мне и следовало начинать, а не с шоколада. Вот и пойми этих женщин.
Пропустив ещё пару рюмок, Зятев совсем осоловел. Он стал клевать носом, сполз под стол и, свернувшись калачиком, заснул.
Второй попыткой было приглашение в гости Николая Мерлиновича Бенидиктова, бывшего геодезиста, в данный момент работающего гардеробщиком в детско-юношеской библиотеке. Он как две капли воды походил на её сожителя, разве что одет был приличнее и очень уж манерничал.
Николай Мерлинович смело, по-хозяйски уселся за стол, выпил предложенную ему вдовой водку. Не замечая нас с Максимом Леопольдовичем и не желая знать, кто кем приходится Шкуркиной, он стал как лектор с трибуны вещать, обращаясь исключительно к Ксении Антоновне.
- Ты же человек, существо мыслящее, - говорил Бенедиктов, неприятным, «деревянным» голосом. - Нельзя же осознать своё место в мире, свою роль, роль страны без философского осмысления действительности. Ты можешь считать меня занудой, но как, не философствуя, я могу раскрыть перед тобой свой собственный мир. Показать себя без прикрас, со всеми «ошибками», «неточностями» и «преувеличениями».
- А надо? – смутилась Ксения Антоновна, видимо, уже в тот момент догадавшаяся, чем всё закончится.
- Надо ли? Конечно! Обязательно! Каждый новый знакомый для человека мыслящего – это учебник. Учебник жизни! Учебник мысли! Но мысль всегда рождается в ответ, ей нужен диалог, необходим собеседник. Мне, например, интересен каждый. Именно поэтому я обращаюсь к тебе на «ты». Именно тебе я задаю свои вопросы и предлагаю сделать выбор, объяснить свою личностную точку зрения. Я не навязываю тебе свою позицию. Я предлагаю тебе сформировать собственное мнение, используя обилие мною изложенных фактов. Я воспринимаю тебя, как содеятеля, в поиске истины. Станем искать истину?
- Чего её искать. Все знают – истина в вине, - смеясь, сказала Шкуркина, желая всё свести к шутке и избежать неминуемой расправы над «философом». 
- Не надо. Не надо этих банальностей. Не теряй моего уважения. Я уверен, ты сможешь в каждом конкретном случае сделать единственно правильный выбор. Ты дорога нам.
- Кому это «нам»? – поинтересовался дрожащим от раздражения голосом Максим Леопольдович.
- Так говорится. Конечно же, прежде всего мне, а потом уже Нам – Человечеству, – отвечал Николай Мерлинович, по-прежнему обращаясь исключительно к хозяйке, так, словно это она задала ему вопрос. - Ведь у человечества самые смелые замыслы на твой счёт. Не забывай об этом.
- А я не забываю, - самодовольно улыбаясь, кокетничала Ксения Антоновна, пошедшая в разнос. Видимо решившая – будь, что будет.
- Человечеству просто необходимо реализовать свой гуманистический потенциал. Только так можно сделаться объектом вселенского познания. В противном случае мы будем вселенной не интересны. Естественно, это трудно и требует от каждого кропотливой самостоятельной работы, поиска новых форм, совместной деятельности. Но ведь и мы с тобой не так просты, как это может показаться случайному прохожему на первый взгляд. Тем более такой колоритный человек, как ты.
- Какой же я калорийный человек, одни кости да кожа. Меня иначе как «Ксюха – дрянь худая»  и не величают. Персонаж пьесы Горького «На дне».
- Не калорийный, ты не булка. Я сказал «колоритный». Это не одно и тоже. А в том, что ты «на дне» есть свой неоспоримый плюс. Я хочу сказать, есть только один выход – выбираться наверх.
- Я не против наверх. Кто бы лесенку подал.
- Желание выбраться – твоя лестница. Стремление – великая штука! Понимаешь меня? Если у тебя есть стремление, то всё у тебя будет. А если нет стремления, то никакие лестницы, будь они хоть мраморные или золотые, тебе не помогут, обязательно на них поскользнёшься – и капут. А имея стремление, по воздуху, как по ступеням, на облака взойдёшь.
- Мне не надо на облака. Мне бы свою жизненную цель найти.
- Вот! Я в тебе не ошибся, сразу разглядел в тебе своего человека. Думаю, пусть побита-потрёпана, а порода видна. Не предала ещё в себе человека. Иная и в шелках и на лимузине, а человека в ней нет, одна непонятная, тёмная, сущность. А ты молодец! Ты богатырь в юбке, исполин, который способен все тёмные силы в себе победить. Я в тебя верю.
Больше Бенидиктов сказать ничего не успел. Он получил от Мыльникова прямой удар в челюсть и, сплёвывая кровь, исчез из квартиры так же стремительно, как в ней появился. Других женихов, за время моего проживания, у Ксении Антоновны не было.
Хозяйка и в мою сторону делала «реверансы», намекая, что не была бы против, если бы я воспользовался её белым, ещё не дряблым, телом. Но я все эти знаки внимания старался не замечать и избегал разговоров на скользкие темы, смущался. И Максима Леопольдовича терпел, как только мог. Случалось, что любовник Шкуркиной выпивал, сидя в моей комнате, пытаясь, что называется, говорить со мной «по душам». Я как мог, терпел эти беседы, пытаясь со своей стороны объяснить Мыльникову, что не смогу долго терпеть подобной обстановки и Антоновна с детьми лишится моих денег.
- Комната, - втолковывал я хозяйкиному любовнику, - нужна мне для уединённой работы, для покоя.
- Этого у нас сколько угодно, - успокаивал меня «Безмылов» и тут же интересовался, - Вот ты, человек, несомненно, толковый. Дай мне совет. Я хочу на исполнителя песен Олега Газманова в суд подать. Видишь ли, хотел я записаться в танцевальную группу, есть у нас такой коллектив при заводе. Да как услышал его слова: «танцуй, пока молодой», так из меня сразу весь запал и вышел. Как думаешь, примут у меня заявление на возмещение морального урона? Я ведь даже не за себя хлопочу. Я уже, не приведи господи, женат, взрослых детей имею. А представь на моём месте человека одинокого, которому лет, скажем так, достаточно. Он уже не так юн и молод. Что же, ему после этой песни в петлю лезть? Допустим, этот человек мнительный. Да он, услышав эти слова, обязательно с собой что-то да сделает. Как думаешь?
- Если честно, не слушал, о чём ты говорил, - видя неискренность собеседника, отрезал я, - Мне бы, Максим Леопольдович, сейчас поспать.
- Ты, прямо как пенсионер, правду матку в глаза режешь, - обиделся Мыльников на то, что я не играю в его игры, - А я думал дело тебе предложить.
- Какое дело?
- Ну не уголовное же. Хотел предложить тебе выйти во двор, обнять по-товарищески какого-нибудь подгулявшего старичка, пошарить у него по карманам. А на вырученные деньги устроить себе продолжение банкета.
- Так это как раз уголовное дело и есть, - просветил я «Безмылова», - К тому же если ограбить старика, то он точно к учителю танцев не попадёт. Даже если не станет слушать песню Газманова.
- Об этом я не подумал, - с деланной грустью в голосе признался Мыльников, - Дай тогда мне взаймы, пойду куплю себе пива.
Выпивая и закусывая в моей комнате, Максим Леопольдович всякий раз кричал и чертыхался, когда что-то вдруг падало со стола. А между тем, как иллюзионист, собирающийся показать фокус, всё клал и ставил на самый край. И нож, и небольшую кастрюльку с супом, и всё остальное. Совершенно так, как на картинах у художников фламандской школы.
- Поставьте, как следует, - возмущался я, - весь стол же свободен.
- Сейчас свободен, а через пять минут захламим, - ответил мне Максим Леопольдович и не заметил, как смахнул со стола своим локтем кастрюльку с супом.
- Зря я тебя не послушал, - сделал заявление Мыльников.
- Помочь убрать?
- Антоновна придёт, подотрёт.
- Она с работы вернётся только вечером.
- А нам торопиться некуда, суп уже не вернёшь, – вставая и куда-то направляясь, пробубнил Максим Леопольдович и, поскользнувшись на пролитом супе, упал, да так неудачно, что ударился о стену головой.
- Ксюха, сволочь! Подтереть нельзя было? – закричал он, - Хорошо ещё, что головой, а то бы руки ноги поломал. Вот, Володя, с кем приходится жить. И за что только я её терплю. 
Я убрал пролитый суп и пошёл в ванную. Думал, что имея на руках деньги на пиво, Мыльников уйдёт. Но я ошибся. Когда наполнив ванну, я отключил воду, то услышал стук в дверь и  голос Максима Леопольдовича:
- Володя, воду после себя не спускай. Хочу принять грязевую ванну.
Говорилось это не в шутку. Что на это я мог ответить? Я промолчал. Воду спустил, ванну после себя помыл.
Намучавшись у Антоновны, я всё же съехал от неё через три месяца. Снял уже не комнату, а целую квартиру.
Расплатившись за месяц вперёд с добродушным низкорослым толстячком, представившимся мне Анатолием Тимуровичем Немецким, я оставил вещи в своём новом жилище и пошёл в магазин.
Когда вернулся, то обнаружил в квартире долговязого, угрюмого мужчину, отрекомендовавшегося мне Фомой Гордеевичем  Павловским, настоящим хозяином квартиры. Он, как и я, находился в полной растерянности.
- Мой бывший жилец сдал вам квартиру, - неохотно пояснил мне Павловский. - Вещей ваших, как можете убедиться, тут нет. И денег вами уплаченных аферисту, я вернуть не смогу. Всё это ваши проблемы. Идите в милицию, пишите заявление. Я сам этого жулика разыскиваю. Он и меня обокрал.
Я лишился выходного костюма, сумки с вещами, документов, а главное, бесценных своих рукописей, опубликовав которые, я намеревался сделать мир краше.
В милиции посмеялись над моей доверчивостью и заявления не приняли, так как не было у меня никаких документов, подтверждающих мою личность. Посоветовали отправляться по месту жительства, и заняться восстановлением украденного паспорта.
Продрогший и голодный, я бродил по городу, пока не стемнело. Вспомнив, что дома тепло и уютно, я поборол в себе чувство ложной гордости и вернулся к родителям. Думал, станут бранить, но папа с мамой только обрадовались, что моё бегство из дома, наконец, закончилось при относительно малых потерях.
Заключенный в жаркие объятия, я уяснил для себя важную вещь, – оказывается, родители меня любят.

13.07.2019 г.


© Copyright: Алексей Дьяченко 2, 2026
Свидетельство о публикации №226091901769
Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении
Другие произведения автора Алексей Дьяченко 2
Рецензии
Написать рецензию
Другие произведения автора Алексей Дьяченко 2