Черноснежка, которая слышала снег

     ОТКУДА ОНА ВЗЯЛАСЬ.

     Когда небо сгорело, оно не исчезло. Оно стало чёрным и тяжёлым и начало понемногу падать обратно: хлопьями, круглый год, без перерыва. Так на свете появился чёрный снег.

     Европа лежала под ним пустая и тихая. А потом в её порты вошли корабли из Лагоса, Дакара и Аккры, с врачами, инженерами и зерном. Юг огонь обошёл, и Юг приплыл помогать. Приплывшие умели строить, лечить и делить поровну, а больше в те годы от правителя ничего не требовалось. Поэтому через поколение канцлером в Берлине был Адебайо, президентом в Париже была Диалло, а в Амстердаме сидела королева Нандипа, и никому это не казалось странным. Странным казалось только одно: снег всё шёл и шёл.

     В Праге жила старая дворничиха Божена, из местных, из тех, кто пересидел пожар в подвале. Однажды утром она вышла с лопатой и увидела в сугробе у моста младенца. Девочка лежала прямо в чёрном снегу, голая, тёмная, как сам снег, и спала. Сугроб под ней был тёплый, как печной бок.

     — Снег родил, — говорили потом на рынке.
     — Глупости, — отвечала Божена. — Кто-то оставил. А снег просто не дал замёрзнуть.

     Девочку она забрала себе и назвала Черноснежкой. Других имён в то утро в голову не пришло.

     ЧТО ОНА УМЕЛА.

     Лет в пять Черноснежка поймала на ладонь снежинку, посмотрела на неё и сказала:
     — Баба, это была книжка. Про собаку. С картинками.

     Божена решила, что ребёнок играет. Но девочка ловила вторую, третью и говорила: это была занавеска. Это был стул. Это была берёза, на ней качели. Это было письмо, его не дочитали.

     Она не играла. Чёрный снег был пеплом всего, что сгорело вместе с небом, и каждая снежинка помнила, чем была раньше. Люди этого не слышали. Черноснежка слышала. Пока снежинка таяла у неё на ладони, она видела вещь целиком, с царапинами, с запахом, с руками, которые её держали.

     Она выросла и стала дворничихой, как Божена. Сгребала снег с мостовых и всё время слушала. От этого она была немного рассеянная и часто улыбалась невпопад. В городе её считали блаженной и любили.

     ВЕЛИКАЯ ТОПКА.

     В ту зиму, когда ей исполнилось семнадцать, в Прагу съехались правители всей Европы. Зима выдалась страшная. В Гамбурге дети спали в рукавицах, в Лионе жгли мебель, в Роттердаме встали насосы.

     Канцлер Адебайо, инженер, широкий, усталый человек с обмороженными ушами, привёз на съезд ящик. Он высыпал из ящика на каменный пол горку чёрного снега и поднёс спичку. Снег вспыхнул ровным синим пламенем и горел долго и жарко.

     — Он горит, — сказал канцлер. — Лучше угля. И он бесплатный, и его больше, чем нам нужно. Я предлагаю построить в каждом городе Великую Топку. Через год в Европе не будет ни одного холодного дома.

     Правители зашумели. Кто-то уже считал на пальцах трубы и котлы. Старая президент Диалло молчала и смотрела на огонь так, будто где-то его уже видела.

     Черноснежка в это время мела лестницу съезда. Двери были открыты, чтобы выходил дым. Она увидела синее пламя, бросила метлу и вошла в зал прямо в валенках.

     — Не надо, — сказала она. — Пожалуйста. Его нельзя жечь.

     Стража шагнула к ней, но Диалло подняла руку.

     — Почему нельзя, дочка?
     — Потому что он уже горел. Один раз. Он поэтому и чёрный.

     И она рассказала им про книжку с собакой, про берёзу и про письмо.

     КОЛОКОЛ.

     Ей, конечно, не поверили. Канцлер не рассердился, он был добрый человек. Он сказал только:
     — Девочка. Память не греет. У меня в Гамбурге за эту зиму замёрзло сорок человек. Что мне им сказать? Что снег когда-то был занавеской?

     Тогда Черноснежка позвала их на площадь. Они пошли: кто из любопытства, кто чтобы скорее с этим покончить. Она постояла, послушала, потом отсчитала от фонтана одиннадцать шагов и ткнула валенком в сугроб.

     — Здесь. Он всё время говорит про колокол. Тут под ним колокол. Треснутый, с надписью по краю, и одно ухо отбито.

     Принесли лопаты. Копали час. На глубине в два человеческих роста лопата звякнула.

     Колокол был треснутый, с надписью по краю и без одного уха.

     На площади стало очень тихо. Снег падал на плечи правителей, и они впервые в жизни смотрели на него как на что-то, у чего есть лицо.

     Канцлер Адебайо снял перчатку и протянул ладонь. На неё легла снежинка.

     — А эта? — спросил он хрипло. — Эта чем была?

     Черноснежка накрыла его ладонь своей.

     — Скрипкой. Её сожгли в печке в первую зиму, чтобы согреть ребёнка. Ребёнок выжил. — Она помолчала, слушая. — Она не жалеет. Она говорит, что сделала бы это снова. Но второй раз она гореть не хочет. Она устала летать. Она хочет лечь.
     — Лечь?
     — Вы же сами видели, канцлер. Что бывает с дымом? Он уходит в небо. А потом падает обратно. Если его сжечь, он поднимется и опять упадёт, и так без конца. Прежние люди тоже жгли чёрное из-под земли, чтобы было тепло. Оно тоже когда-то было лесом и тоже что-то помнило. Вот небо и сгорело. Снег кончится только тогда, когда ему дадут упасть. Совсем. В землю.

     ЧЕРНОЗЁМ.

     Диалло заговорила первой.

     — Мы уже один раз сожгли мир, чтобы согреться, — сказала она. — Я голосую против.

     Голосовали до ночи. Адебайо воздержался. Он стоял у окна и держал руку так, будто скрипка ещё лежала на ладони. Потом повернулся и сказал:
     — Хорошо. Но тогда скажи мне, девочка, что с ним делать. Только не говори «ничего». С «ничего» я в Гамбург не поеду.
     — Пахать, — сказала Черноснежка. — Баба Божена каждую весну закапывает снег в грядки. У неё репа с мою голову.

     Так и сделали. Ту зиму перетерпели, и это была тяжёлая зима, сказка не станет врать. Юг прислал ещё кораблей с углём и одеялами, и хватило не всем. А весной по всей Европе, от Лиссабона до Варшавы, чёрный снег стали запахивать в землю. Плуг за плугом, поле за полем. Снег ложился в борозды охотно, будто давно этого ждал.

     Земля от него стала жирная, чёрная, и на ней росло всё. Северяне вспомнили для неё старое слово: чернозём.

     И год от года снега падало меньше.

     ПОСЛЕДНЯЯ.

     Черноснежка прожила долгую жизнь. Ни королевой, ни канцлером она не стала, хотя предлагали. Она мела улицы в Праге, а по весне ездила по полям и слушала, хорошо ли снегу лежится. Говорила, что хорошо.

     Когда она была уже совсем старая, снег шёл раз в год, потом раз в три года, редкий, как слёзы у стариков.

     Однажды осенью она сидела на лавке у моста, на том самом месте, где её нашли. С неба, медленно кружась, спустилась одна-единственная снежинка. Черноснежка подставила ладонь.

     Снежинка легла и начала таять. Старуха привычно закрыла глаза, чтобы послушать.

     И ничего не услышала.

     Эта снежинка ничем раньше не была. Она была просто водой. Небо отдало всё, что помнило, и стало пустым и чистым, как в первый день.

     Черноснежка открыла глаза. Снежинка у неё на ладони была белая.

     Потом упала вторая, третья, и через минуту над Прагой впервые за сто с лишним лет шёл белый снег. Дети высыпали на улицы и не знали, можно ли это трогать. А на лавке у моста сидела старая дворничиха, ловила хлопья ртом и смеялась, потому что вокруг наконец-то было тихо...