Глава 16

ГЛАВА 16. Господа и слуги

Дорогу от Мессалины к североводскому поместью недавно отремонтировали, и старик впал в забытьё, убаюканный мерным топотом лошадиных копыт и ровным ходом повозки. Князь с княгиней тоже спали, судя по лёгкому мужскому храпу и тихим женским всхлипываниям, перемежаемым сонным бормотанием.
У въезда в поместье Хоттабыч остановился. В отличие от центральных ворот, где постоянно толпился народ, здесь было пусто. «Куда прёшь? Не видишь, здесь закрыто?» — возмутился стражник. Подойдя, он заглянул внутрь повозки и поспешно опустил полог, а затем повернулся к товарищам, и они, в ответ на его выразительную пантомиму, бросились открывать ворота.
Устройство поместья старик знал как свои пять пальцев, и он, никого не спрашивая, сразу же направился к господскому дому. Впрочем, его величественный фасад из красного кирпича, пламенеющий в лучах солнца, было сложно не заметить.
Прямая аллея, заключённая в тёмно-зелёные стены могучих кипарисов, привела его к курдонёру, то есть к парадной площади перед домом; оттуда дорога шла к подъезду для экипажей, и он в конце пути остановился у крыльца, ведущего на подиум перед входными дверями.
— Приехали, господин! — выкрикнул старик и слез с облучка, чтобы помочь своим пассажирам спуститься вниз. Коляска была не слишком высокой, но положение обязывало.
Князь выглянул наружу и, проигнорировав его руку, спрыгнул на землю. Княгиня замешкалась; судя по тихой ругани, она приводила в порядок одежду, и он улыбнулся, припомнив её недавние страстные стоны.
— В доме Ладмона ты поселился самовольно, не так ли? — неожиданно спросил князь, испытующе глядя на него.
Занервничавший старик стиснул в руках поля видавшей виды соломенной шляпы. Его ладони мгновенно вспотели, — ведь за такое самовольство его вполне могли повесить, достаточно было жалобы хозяина усадьбы.
— Господин, там никто не жил, и я…
— И ты решил, что можешь его занять. Но теперь этот дом в Мессалине принадлежит мне, а я не Ладмон и не потерплю, чтобы в моём доме жили бродяги. Вот тебе золотой. В придачу к нему можешь забрать лошадь с повозкой. Думаю, это более чем щедрая плата за твои услуги.
— Спасибо, господин, — старик спрятал золотой и грустно улыбнулся. — Ваша правда, это действительно незаслуженно высокая плата за мои ничтожные труды. Деньги я возьму, а Травка, так зовут лошадь, и повозка принадлежат мне, поэтому я их оставляю. Пусть они послужат платой за моё проживание в вашем доме.
— Стойте-стойте! А спросить меня? — воскликнула княгиня, откинув полог повозки.
Старик удивлённо посмотрел на девушку. Насколько он знал, она была простолюдинкой и вдобавок бесприданницей, на которой князь женился из милости. По слухам она помогла ему отстоять доброе имя в суде.
«Вот глупая! — он осуждающе поджал губы. — Нет, чтобы вести себя тише мыши и во всём поддакивать мужу, а она смеет говорить с ним как с ровней. К добру это не приведёт, даже если между ними любовь, на что очень похоже. Вот только молодость и красота не вечны».
Князь не рассердился на жену, посмевшую вмешаться в его распоряжение, чем подтвердил предположение старика, что она ему дорога;.
— Только не говори, что хочешь его оставить, — сказал он и, взяв княгиню за талию, снял её с повозки.
— Ты подарил мне роскошный экипаж, и я хочу, чтобы Хоттабыч был моим кучером, — заявила она.
К огорчению старика, а может, к удовлетворению — он не разобрался, что именно испытывает — князь на этот раз проявил твёрдость.
— Исключено. Я не могу взять незнакомого человека в качестве твоего личного слуги, к тому же бродягу. Выбери кого-нибудь другого, из нашего поместья.
 — Ну, пожалуйста! — княгиня умоляюще сложила руки. — Дорогой, ну как ты не понимаешь! У Хоттабыча такая колоритная внешность, что все окрестные дамочки умрут от зависти, что у меня такой кучер.
— Я так не думаю. Скорей, они будут шарахаться не только от тебя, но и от твоего слуги. Что неудивительно при твоих замашках и такой бандитской роже, как у него.
Поза и упрямство, написанное на лице князя, сказали старику, что он приготовился отстаивать свою позицию до конца. Но княгиня тоже не собиралась отступать и вопросительно посмотрела на него.
— Хоттабыч, за тебя может кто-нибудь поручиться? Не то чтобы я тебе не доверяла, а исключительно для успокоения князя.
Соображая, как поступить, старик замялся, что стоило его шляпе новых дыр: соломенное плетение под его пальцами расползалось всё больше.
— У вас служит мой племянник Римас Римера, — буркнул он наконец.
— Что ж ты сразу не сказал? Это же беспроигрышная рекомендация!
С радостным выражением княгиня по-приятельски хлопнула его по плечу, и он сразу же пожалел о своём признании родства с Римасом, но было уже поздно. Она требовательно уставилась на мужа.
— Дорогой, чего подвис? Это же дядя того мелкого засранца, который в курсе всех твоих дел, а ты ещё сомневаешься?   
Князь попилил старика подозрительным взглядом, а затем неохотно кивнул.
— Хорошо, пусть остаётся.
— Ну вот, дело в шляпе! Хоттабыч, ведь ты согласен быть моим кучером? — наконец соизволила спросить чудна;я княгиня.
— Благодарю вас за оказанную милость, госпожа, — поклонился старик, раздумывающий вытащил он счастливый билет или влип в неприятности.
Дождавшись, когда новые хозяева скроются за дверью, он тяжело вздохнул. «К худу иль к добру, поживём — увидим. И всё же жаль покидать насиженное место. Стар я уже для таких перемен», — подумал он и, взяв лошадь под уздцы, отправился к конюшне.
— Дядя Койзо! — окликнул его Римас и побежал навстречу. — Это ты привёз князя и княгиню? — спросил он, шагая рядом.
— Ну, — буркнул старик и покосился на мальчика. — Скажи, пострел, в конюшне можно ночевать, аль не разрешают?
— Не разрешают, — Римас наморщил лоб. — Вроде бы в людской есть свободные койки, но там шумно, а ты этого не любишь. Если хочешь, можешь жить у меня. Я редко бываю дома, к тому же у меня есть свободная комната.
— Гляди-ка, у тебя целые хоромы. Ну да, я слышал, что ты в фаворе у князя, — заметил старик.
У самой конюшни он повернулся к мальчику.
— Уверен, что не пожалеешь о своём приглашении?
Римас мотнул головой.
— Не-а!
— Тогда давай обиходим Травку, и ты покажешь мою комнату. Спасибо, племяш, что приютил. Ежели чего, то я в долгу не останусь.
— Да ладно тебе, мы же не чужие друг другу! — воскликнул мальчик.
— Это верно, — старик печально глянул на племянника. — Жаль, что сестра и зять теперь уже не узнают, какой у них смышлёный сынок.
Римас гневно сжал кулаки.
— Ничего, дядя Койзо! Я обязательно отыщу тех, кто убил моих родителей, и они пожалеют о том, что родились на белый свет. Клянусь двенадцатью сосцами Матери-земли!
Старик положил ладонь ему на плечо и оглянулся по сторонам, проверяя нет ли кого поблизости.
— Не горячись, мало;й! Сначала вырасти и стань таким же выдающимся воином, как твой князь, — сказал он и, понизив голос, добавил: — Вообще-то, он страшный человек, хотя по нему этого не скажешь. В притоне Тру-Тру он орудовал мечом так, будто перед ним не люди вовсе, а кочаны капусты. Р-раз! И человек распадается на части. Видел собственными глазами. Скажи кто другой, я бы не поверил.
— Я знаю! — ухмыльнулся Римас. — Господин научился этому удару у тумбинов. Он и меня обещал научить, когда я вырасту и стану воином.
— Дай-то боги! И всё же будь с ним осторожней и старайся не выводить его из себя. В гневе он безжалостен, — предупредил старик и направился к распахнутым дверям конюшни. — Ну, чего стоишь? Обещался помогать, так помогай. Обихаживай Травку как положено: она это заслужила.
Римас вздохнул, но взял лошадь под уздцы и повёл её внутрь конюшни. «Вот так всегда. Сначала дядя Койзо говорит, что мы будем делать всё вместе, а затем выясняется, что только я один, — обиженно подумал он. — Ну да ладно, если бы не он, я бы умер».
Стоило мальчику погрузиться в прошлое, и перед его глазами пронеслась череда картин, которые навсегда врезались ему в память: языки пламени, необычайно яркие на фоне ночной тьмы, хищный блеск вражеских мечей, стоны умирающих, заполошные визги служанок. И повсюду кровь — лужами на полу, брызгами и алыми мазками на стенах и мебели. А затем случилось самое страшное: он услышал яростный рык отца и долгий протяжный крик матери, исполненный такой муки, что у него оборвалось сердце. Несмотря на нежный возраст, он понял, что произошло. Затем откуда-то появился Койзо, страшный как демон, не столько из-за крючковатого носа и чёрного от сажи лица, сколько из-за безумно сверкающих глаз. Он рывком вытащил его из-за печки, где он прятался от пламени и убийц, и бросился к чёрному ходу — он вёл на зады их небольшой, но зажиточной купеческой усадьбы.
Что было потом, Римас не помнил. Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что находится в господском доме, обставленном причудливыми вещами. Тогда-то и выяснилось, что он онемел. Койзо периодически водил его к лекарям, но они ничем не могли помочь. Вылечила его странная женщина, но это случилось уже в североводском поместье, где он оказался, причём не по доброй воле. Дочка пекаря заманила его туда, где его сцапали люди Миреллы, ищущие новых слуг взамен убитых. На его счастье, ведьме вскоре отрубили голову, и он подал весточку дяде, что жив и здоров.
Отчаявшийся его найти, Койзо тем же вечером пробрался в княжеское поместье и со слезами стиснул его так, что мальчику показалось, что у него вот-вот треснут рёбра. Старик звал его обратно в Мессалину, но он решил остаться. Конечно, под крылом у дяди он не знал забот, но ему было скучно в богатом безлюдном доме, где единственным его развлечением были книги. Со временем у него появились друзья среди уличных мальчишек, но при первоначальной немоте ему было сложно общаться с ними.
Римас был умён и честолюбив, к тому же новый князь сразу же ему понравился. Правда, несмотря на все его старания, тот не обращал на него внимания, но он не отступал. Мальчик понимал, что лишь с помощью князя сможет вернуть себе состояние и положение, потерянные со смертью родителей.
Досадуя на немоту, что не давала ему развернуться в полную силу, Римас пил отвары, молился всем богам и даже прыгнул в костёр, когда ему сказали, что клин выбивают клином. Удача улыбнулась ему в лице инопланетянки Делии-до-Вад. Узнав, кому именно он обязан вернувшимся голосом, он поклялся, что исполнит всё, что захочет гостья князя. В ответ на его пылкое обещание, змейса лишь посмеялась, но ей было лестно, что мальчик настолько ей благодарен, и она заодно подлечила ему печень и почки, основательно подпорченные всякой дрянью, что шарлатаны выдавали за чудодейственные снадобья.
***
Римас почти закончил с Травкой, когда появился князь. Он привёл в конюшню своего гнедого. Верный конь, оставленный у бандитского притона, последовал за хозяином и вернулся домой самостоятельно.
При виде оруженосца, усердно чистящего невзрачную лошадку, что привезла их в поместье, Клермон нахмурился.
— Какого хлуда ты здесь делаешь? Тебе передали мой приказ отправляться в Мессалину? — резко проговорил он.
Из-за жалоб, что Римас пользуется его расположением и ведёт себя вызывающе, Клермон начал строже относиться к нему. «Молод, но хитёр и изворотлив не по годам. Плохо, что мальчишка лжёт вместо того, чтобы сказать правду и повиниться. Солгавший единожды солжёт снова, и кто знает, к чему это приведёт. Жаль. Римас — полезный слуга. Впрочем, не стоит спешить с выводами. Может, ещё не поздно и кривой ствол можно выпрямить», — подумал он, слушая оправдания мальчика.
— Несмотря на увиливания, ты не отрицаешь, что знал о приказе, — заключил Клермон. — Что ж, если тебе так нравится работа конюха, оставайся здесь, — и он передал ему поводья коня. — Займись моим гнедым.
Римас хотел было возразить, но передумал.
— Да, господин, — чуть слышно отозвался он.
Клермон смерил его изучающим взглядом.
— Работай, — сказал он и направился к выходу из конюшни.
***
Вечером Койзо постучал в комнату Римаса. Не дождавшись ответа, он приотворил дверь и заглянул внутрь — мальчик лежал на кровати, отвернувшись к стене. Судя по вздрагивающим плечам и сдавленным всхлипам, он плакал.
Старик вошёл и присел на краешек кровати.
— Значит, слухи не врут, ты в немилости у князя, — констатировал он и ласково коснулся кудрявой головы мальчика. — Не расстраивайся, малыш! Опала продлится недолго. Насколько я понял из болтовни слуг, князь души в тебе не чает. Кое-кто из дураков даже считает тебя его внебрачным сыном. Ладно, братом, но сыном? Это ж ни в какие ворота. Хотя я слышал, что князь не так уж молод, как кажется. Поговаривают, что он был древним стариком, но красавица-демоница влюбилась в него и подарила ему вечную молодость. Да я не верю. С чего вдруг красавица начнёт сохнуть по трухлявому пню, когда кругом полно молодых парней? Враки всё это. 
Мальчик повернулся к старику и порывисто его обнял.
— Дядя Койзо, давай куда-нибудь уедем. Далеко-далеко! У меня есть деньги. Думаю, нам хватит, чтобы открыть свою лавку. Я буду торговать, а ты будешь присматривать за посетителями, чтобы они не воровали. Мы быстро разбогатеем, ты же знаешь, что я не глуп и вдобавок удачлив.
— Карьера торговца не столь уж легка, как тебе кажется, — раздался насмешливый женский голос.
Старик поклонился гостье. Видя, что племянник сидит на кровати и с вызовом смотрит на княгиню, он ухватил его за ворот рубахи и, отвесив подзатыльник, заставил его встать.
— Что ты себе позволяешь? Сейчас же поклонись нашей госпоже! — прошипел он, с тревогой глядя на мальчика.
— Я уже кланялся ей сегодня, — Римас дерзко ухмыльнулся. — А может, это было вчера… или триаду назад, я не помню.
Перепуганный старик быстро глянул на княгиню. Судя по виду, было не похоже, что она сердится, но он не доверял таким, как она. Горький жизненный опыт выучил его, что богатые те ещё притворщики.
— Извините, госпожа! Глупый мальчишка сам не ведает, что болтает. Клянусь, я выбью из него дурь, только не говорите князю, хорошо?
— Успокойся, Хоттабыч, я не доносчица, — Татьяна села у стола и сделала приглашающий жест. — Присаживайся, поговорим.
— Спасибо, госпожа, — старик сел и зверски глянул на племянника, вознамерившегося присоединиться к ним. — Тебя не звали, сопляк! Мал ещё, чтобы сидеть за одним столом со взрослыми, — рыкнул он.
— Ну ладно, я постою, — обиженно протянул Римас. — Вообще-то, я устал как собака собачья. Скотина старший конюх взвалил на меня самую тяжёлую и грязную работу…
— Заткнись! — перебил его старик. — А то не посмотрю, что ты мой единственный кровный родственник , и отрежу тебе язык.
«Без головы он точно тебе не понадобится», — горестно подумал он.
 Римас видел, что дядя напуган, да и сам понял, что хватил через край, дерзя княгине. Он сел на пол и, состроив скорбную мину, устало сгорбился. Впрочем, он действительно основательно вымотался. Под бдительным оком старшего конюха ему пришлось выгребать навоз до самого вечера, отчего у него до сих пор ныли натруженные мышцы, поэтому он притворялся лишь отчасти. «Хлуд! Нужно что-то предпринять. Не хватало ещё, чтобы она нажаловалась князю, и я застрял в конюшне», — с опаской подумал мальчик, привыкший к вольготной жизни. 
— Прости, дядя Койзо, я погорячился, — он перевёл взгляд на Татьяну. — Вы тоже, княгиня, не держите на меня зла. Сегодня у меня выдался тяжёлый денёк.
— Разве? — скептически вопросил Клермон, возникший в дверном проёме. — Не возражаете, если я присоединюсь к вашим посиделкам?
За прошедшие полдня он выяснил, что ему остро не хватает Римаса, поэтому решил ограничиться воспитательной поркой, сняв отработку на конюшне. По пути он заметил Татьяну, идущую в том же направлении, и незаметно последовал за ней. Заинтересовавшись, что именно привело её к оруженосцу, он некоторое время стоял у приоткрытой двери.
Сказать, что подслушанное его не обрадовало, было бы слишком слабым определением. Клермон был зол и в то же время очень расстроен.
Он оглядел троицу, которая при его появлении вскочила со своих мест, и, хмыкнув, вошёл внутрь и сел во главе стола. Сложив перед собой руки, он укоризненно воззрился на жену.
Татьяна сразу же ощутила себя виноватой, хотя не понимала, в чём именно состоит её вина.
Клермон недолго держал её в неведении.
— Садись, — сказал он ей и глянул на побледневшего мальчика, стоящего навытяжку. — Как давно он тебе хамит, и почему ты это терпишь? Тесса, ты княгиня. Даже фамильярность не допустима со стороны слуг, не говоря уж о том обращении, которому я стал свидетелем. Что теперь прикажешь делать мне? Из-за твоего попустительства я вынужден казнить Римаса.
Старик упал на колени.         
— Помилуйте, господин! Это моя вина! Я плохо воспитал племянника!
— Значит, тебе не в чем винить меня. Возмездие за ошибки настигнет любого, независимо от занимаемого положения, — Клермон бегло глянул на мальчика, тот с трудом удерживался от слёз, и снова перевёл взгляд на старика. — Что ж, если ты признаёшь свою вину в его дурном воспитании, то я казню вас обоих.
— Что? — испуганно выдохнул мальчик и как подкошенный рухнул на пол.
— О чёрт! — Татьяна бросилась к нему и пошлёпала по щекам, чтобы привести его в чувство.
— С ума сошёл? Ты же напугал мальчишку до потери пульса! — напустилась она на Клермона.
— Думаешь, у этого пройдохи заячье сердце? — усмехнулся он. — Римас, если не перестанешь фиглярствовать, то я действительно повешу вас обоих, в назидание другим мошенникам.
Мальчик сделал вид, что очнулся.
— А что случилось? — поинтересовался он слабым голосом.
— Да ничего особенного. Твой дядя помилован, а ты, после того как получишь пятьдесят плетей, продолжишь работать на конюшне.
— Как долго? — осмелился спросить мальчик.
— Возможно, навсегда. Впрочем, если не хочешь быть конюхом, то я не возражаю, если дядя отрежет тебе язык. Немой ты доставлял гораздо меньше хлопот.
— Ваша воля, господин. С языком или без него я буду предан вам до конца своих дней, — смиренно проговорил мальчик, а затем поклонился Татьяне.
— Простите меня, госпожа! Я был груб, но это оттого, что я простолюдин и теряюсь в обществе таких благородных дам, как вы. Но я ваш преданный слуга. Если понадобится, я без колебаний отдам за вас свою жизнь.   
«Ну конечно! Сейчас расплачусь от умиления!» — фыркнула Татьяна, потерявшая остатки доверия к юному прохиндею.
— Идём, дорогой, что-то меня утомил этот цирк на дому, — она взяла Клермона под руку. — Что бы ты ни хотел сказать своему хитрожоп… находчивому оруженосцу, скажешь ему завтра, а сегодня с меня довольно. Кстати, не находишь, что пятьдесят плетей — это слишком мало для него?
— Думаешь, стоит добавить? — осведомился Клермон.
— Думаю, да. Такая наглая шкура нуждается в тщательной обработке, причём регулярной. Разовая порка вряд ли подействует на мелкого засранца. Поскольку ты вечно занят, могу взять это дело на себя.
— Не знал, что ты способна на такое.
— Ты ещё многое обо мне не знаешь.
— Почему-то мне казалось, что ты попросишь отменить наказание Римасу.
— С чего вдруг? Он своё заслужил. Я сама уже подумывала, что пора ему всыпать, но ты меня опередил. И ты прав, говоря, что я распустила слуг, но ты не беспокойся, больше этого не будет, мне самой надоели их наглые выходки.
— Думаешь, справишься? — спросил Клермон, и Татьяна кинула на него снисходительный взгляд.
— Имея за спиной школу Даджи? Да, как нефиг делать.   
Настрой жены приятно удивил Клермона. «Слава богам! Наконец она поняла, что слуг нужно держать в строгости», — порадовался он и всё же сомневался, что у неё получится, ведь она была ярой противницей физических наказаний, считая, что нельзя унижать человеческое достоинство кого-либо, даже рабов.
Тем не менее Татьяна сдержала данное обещание.
Спустя месяц слуги были не просто почтительны, они её боялись. Приёмы расчётливого третирования и завуалированного запугивания, перенятые ею у Даджи, оказались не менее действенными, чем порка. Впрочем, она изменила своим принципам относительно физических наказаний, но прибегала к ним лишь в тех случаях, когда до провинившихся иначе не доходило. Как правило, доставалось девицам, успевшим до неё побывать в постели Клермона, и служанкам старой княгини — поначалу и те и другие имели наглость игнорировать не только её распоряжения, но и проходили мимо с таким видом, будто она не существует в природе.
Чтобы не слишком сильно перегружать психику, Татьяна воспринимала происходящее как игру, которая проходила у неё под названием «Стерва в режиме аристократки».
Пресмыкательство слуг не слишком ей нравилось, но она не жалела о содеянном, тем более что в её распоряжении был не только кнут, но и пряник. К тому же она видела, что такое отношение с её стороны гораздо естественней для слуг, — ведь они с младых ногтей привыкли лебезить перед хозяевами и теми, кто выше их по положению. На первых порах она удивлялась тому, как настойчиво они ищут её расположения, а добившись его, гордятся этим, будто достижением.
Как бы то ни было, теперь она гораздо лучше понимала Клермона и больше не возмущалась его отношением к дворовой челяди. Для него слуги были не более чем полезными инструментами, и кто не соответствовал предъявляемым требованиям, тех он без малейшей жалости заменял другими. При этом он не был жесток и хорошо платил своим людям, и, при желании работать как положено, они могли жить безбедно.
Самой частой проблемой среди слуг были молодые симпатичные служанки. Несмотря на равнодушие Клермона к их откровенным авансам, они, ослеплённые его титулом и в немалой степени внешностью, продолжали гоняться за ним. Когда он их отсылал, чтобы они не путались у него под ногами, некоторые из них, действительно влюбившись, заливались такими горючими слезами, что даже Татьяне было их жаль — до определённого времени, а именно, когда при проверке обнаружили отраву, подсыпанную ей в пищу.
Между тем игра «Стерва в режиме аристократки» включала в себя не только изменения в поведении, но и во внешнем виде. При первоначальной обкатке нового имиджа так вышло, что выбранная ею одежда, причёска и макияж превратили её в двойника Снежной королевы. Поэтому она до сих пор посмеивалась, вспоминая, какой фурор произвела, появившись в таком виде к ужину.
Когда она с соответствующим наряду надменным выражением лица вплыла в столовую, слуги застыли с открытыми ртами, а Клермон выронил вилку, после чего встал и, подойдя, сам отодвинул для неё стул. Лишь старая княгиня осталась верна себе. Она повернулась к внуку Цейму Североводскому, который был изумлён не меньше остальных, и ядовито заметила, что наконец-то жена князя выглядит не как дешёвая шлюха, а как довольно дорогая. Впрочем, это было не столько оскорбление, сколько намёк на то, что девушке ничего не стоило заявиться к столу в мужских штанах и растянутой кофте.
Татьяна не осталась в долгу и любезным тоном предложила вредной старухе не стесняться и чувствовать себя как дома, хотя она понимает, что положение приживалки к этому не располагает.
Женский обмен ядовитыми репликами не прекращался весь ужин, что подпортило аппетит мужчинам, зато дало обильную пищу слухам. Тем не менее застольная баталия принесла свою пользу. Поскольку девушка была остра на язык, старая княгиня больше её не задевала.
Всё бы ничего, но у нового имиджа оказался досадный побочный эффект. В восторге был не только муж, но и прочие мужчины. Стоило Татьяне выйти в местный свет и к ним зачастили гости: поначалу мужчины, а затем и женщины перестали игнорировать её приглашения. Так что ей пришлось привыкать к влюблённым взглядам одной половины рода человеческого и завистливым — другой, которая вдобавок не упускала возможности воткнуть в неё как можно больше ядовитых словесных шпилек. К счастью, тут помогли многочисленные баталии со старой княгиней, и она вполне достойно держала оборону.
Вскоре выяснилось, что большинство аристократок не оригинальны в своих измышлениях, и Татьяна, поднабравшись опыта, била влёт желающих её унизить из-за происхождения и отсутствия приданого. К тому же стоило ей напомнить, кто освятил их свадьбу, и завистники сразу же скучнели. Впрочем, к этому аргументу она прибегала не часто. Воспоминание о демоне-лисе основательно портило ей настроение. С того памятного дня в притоне мадам Тру-Тру бэр ничем не давал знать о себе, но она не верила, что он оставил её навсегда.         
Она пробовала связаться с Катом Вороном, а затем с Даджи-человеком, но тот и другой будто канули в Лету, хотя шпионы утверждали, что Сын Неба находится в своей резиденции на Священном озере. Вот только первосвященник уже больше месяца не являл себя пастве, жаждущей его благословения и, главное, он не принимал визитёров, несмотря на обещание щедрых даров.
Куда девался многоликий землянин, имеющий гораздо меньшую известность, чем Сын Неба, да и то лишь в определённых кругах, тоже было тайной, покрытой мраком. У Чары, расстроенной исчезновением мужа, даже пропало молоко, и ей пришлось нанимать кормилицу. Татьяна звала её к себе, но она отказалась, написав в письме, что не может бросить трактир без присмотра, а чужим она не доверяет.
Понимая, что бывшая наёмница не хочет лишиться только что обретённого дома, Татьяна попросила Клермона, чтобы он послал кого-нибудь из доверенных людей присмотреть за трактиром и его хозяйкой. Что и было сделано.
Поначалу Чара отнеслась с недоверием к новому работнику, который, судя по шрамам, зарабатывал на жизнь мечом, но постепенно убедилась, что он хороший мужик и перестала смотреть на него волком и чуть что хвататься за нож. Тем не менее бдительности она не теряла, придерживаясь народной мудрости, что чужая душа — потёмки.