Сокол у портала -14. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА


ГЛАВА 14

 
Сахибом можно только родиться, но не стать. Кодекс, которым руководствуется наш класс, ясен: бескомпромиссная честность, непоколебимая храбрость, уважение к женщинам и другим беспомощным существам и то утончённое чувство чести, которое могут полностью понять только англосаксонские расы.
 
 – Не надо, Эмерсон! – завопила я, потому что видела, как напрягается его великолепное тело, и знала, что это предвещает неминуемую атаку. – Попробуй воззвать к его разуму!
Эмерсон пробормотал что-то, чего я не расслышала – несомненно, ругательство – но повиновался жесту Джека и стал медленно отступать, а молодой человек придвигался к нему. Наконец Джек остановился.
– Достаточно близко, профессор. Достаточно близко, чтобы нам не нужно было кричать друг на друга. В горле пересохло. Не так давно я допил воду.
Его голос хрипел от жажды, но звучал довольно здраво. Собравшись духом, я сказала:
– У меня есть фляга, Джек. Если вы позволите мне…
– Нет, спасибо, мэм. Только после того, как я сведу счёты с Рамзесом.
– Рамзесом? – повторила я. – Джек, вы ведёте себя безрассудно. Нам всем известно о сокровище, и ваше нынешнее нелогичное поведение подтверждает нашу теорию относительно того, где оно должно находиться. Сейчас бесполезно охранять субструктуру. Вы не можете убить всех нас.
– Пожалуйста, не внушай ему подобные мысли, Пибоди, – вмешался Эмерсон.
Джек наморщил лоб.
– Понятия не имею, о чём вы говорите, миссис Эмерсон. Не подходите ко мне ближе – и вы, Нефрет, тоже. Мне нужен только Рамзес. Я не хочу больше никому причинять вред.
– Никто из нас не будет спокойно стоять и смотреть, как вы стреляете в него, Джек, – начала Нефрет. – Прошу вас…
– Стрелять? – Его голос дрогнул. – Вы всерьёз полагаете, что я застрелю безоружного? Я хочу, чтобы всё было по-честному.
Я начала осознавать истину, но она была настолько чудовищной, что мой мозг отказывался её воспринимать. Эмерсон первым отреагировал на заявление Джека.
– Если вы не собираетесь ни в кого стрелять, зачем направлять на меня эту винтовку? Положите её, и мы всё обсудим.
– Как только вы пообещаете, что не будете вмешиваться. Схватка должна быть честной. А не так, что все сразу бросятся на меня.
– Подожди минутку, отец, – вмешался Рамзес, пока Эмерсон, захлёбываясь от ярости, пытался выговорить ответ. – Что именно вы имеете в виду, Рейнольдс? Если это вызов, то выбор оружия за мной.
– Да к чертям оружие, – прорычал Джек. – Мне хватит кулаков.
– И мне, – быстро ответил Рамзес.
– Джек, нет! – крикнул Джеффри. – Вы не сможете победить. Он не сражается, как джентльмен!
– Держись подальше, Джефф. – Джек провёл рукавом по вспотевшему лицу. – Он убил Мод и хочет обвинить в этом меня, и я убью его, если смогу; но сделаю это голыми руками и в честном бою. А если он убьёт меня... ну, ради чего мне теперь жить? Мод больше нет, женщина, которую я хотел – у тебя, а он собрал достаточно улик против меня, чтобы отправить меня на виселицу. Но я не буду хладнокровно стрелять в человека.
Честность – честность порядочного и довольно глупого человека – звучала в каждом его слове. Если он говорил правду – а я уверена, что так и было – значит, доказательства против него сфабриковали, а его действиями и убеждениями кто-то искусно манипулировал. Список подозреваемых внезапно сократился до одного.
И теперь этот подозреваемый понимал: его замыслы рухнули, поскольку он не сумел осознать, до какого предела можно довести человека чести. Он не мог допустить, чтобы эта нелепая потасовка состоялась; Джек проиграет, потому что Рамзес не дерётся как джентльмен, и при последующем допросе (особенно если за дело примется Эмерсон) укажет пальцем на настоящего виновника.
Он должен был действовать немедленно, и так он и сделал. Его руки были в карманах; он выхватил пистолет и выстрелил с холодным расчётом, которым всегда руководствовался, в единственного вооружённого из присутствовавших. Пуля попала бедному зазевавшемуся Джеку в бедро; он уронил винтовку и, корчась, рухнул на песок. Рамзес, бросившись вперёд, резко остановился, когда пистолет повернулся не к нему, а ко мне.
– Не пытайтесь нащупать свою маленькую пукалку, тётушка Амелия, – сказал Джеффри. – И никому не шевелиться – даже на дюйм. Я успею убить как минимум троих из вас, прежде чем вы до меня доберётесь, и  начну с неё.
– Тебе придётся начать с меня, – отозвалась Нефрет ясным тонким голосом. – Я собираюсь посмотреть, чем могу помочь Джеку.
– Да как хочешь, – равнодушно бросил её муж. – Только не трогай винтовку.
– У неё достаточно здравого смысла, чтобы не думать об этом, – произнёс Рамзес. – Вы можете – и выстрелите, не успеет она коснуться оружия. Вы только что доказали, что отлично стреляете, а ваша брезгливость по отношению к оружию была лишь частью той маски, которую вы демонстрировали нам — да и всему миру. Воистину мастерское исполнение.
– С твоей стороны это действительно комплимент, – ухмыльнулся Джеффри. – Я слышал множество историй о твоём мастерстве маскировки. Но ты раскусил меня ещё раньше, верно? Это ведь ты вчера вечером — когда я отлучился из дома, чтобы убедить Джека убраться восвояси — вытащил патроны из «Кольта»? Неплохая идея, но ты недооценил меня, предположив, что я не стану проверять оружие. Вернувшись утром домой, я зарядил пистолет, забрав патроны у Джека.
Я оценила сложившееся положение. Оно не внушало оптимизма. Нефрет опустилась на колени рядом с Джеком, лежавшим на полпути между нами и входом в субструктуру. Сжав кулаки и грозно нахмурившись, Эмерсон стоял почти так же далеко – в добрых десяти футах, а Лия и Давид позади него. Единственный, кто находился достаточно близко, чтобы представлять опасность для Джеффри – мой сын, и он не осмеливался двинуться с места из-за угрозы для меня. Я знала, что, притворяясь бесстрастным, он хладнокровно подсчитывает шансы и пытается придумать, как изменить их в нашу пользу. Он взглянул на отца, а затем снова посмотрел на Джеффри.
– Я недооценил вас, – признал он.
– Это только показывает, насколько обманчивой может быть физиогномика (315), – сообщил Джеффри с милой мальчишеской улыбкой. – У меня внешность эстета, согласны? В юности я пытался соответствовать семейным стандартам, но каких бы высот ни достигал в охоте, стрельбе и верховой езде, старик лишь глумливо высмеивал и сами мои успехи, и моё девчачье лицо. Поэтому я решил пойти иным путём и обратить свои недостатки себе на пользу. И мне всё удавалось – до вашего появления. Так что вы поймёте, почему я с удовольствием прикончу как можно больше из вас, прежде чем меня схватят.
– Это глупо, – неодобрительно заявила я. – Ваша гибель в данный момент не предрешена; если вы никому больше не причините вреда, то шансы избежать правосудия…
– Пибоди, ты можешь воздержаться от предложений? – заорал Эмерсон.
– Эмерсон, ты можешь помолчать?
Нефрет медленно поднялась на ноги.
– Джеффри, ты же знаешь: я поддержу тебя, если ты больше никому не причинишь вреда. В горе и в радости (316), помнишь? Отдай тёте Амелии… Нет, отдай пистолет Рамзесу.
Его лицо смягчилось, и взгляд обратился к ней.
Эмерсон ждал именно такого момента. С криком: «Вниз, Пибоди!» – он прыгнул вперёд.
Только позже я полностью оценила героическое мужество этого жеста. Это была преднамеренная, расчётливая попытка отвлечь огонь Джеффри от меня и сына. Эмерсон знал: Рамзес скорее рискнул бы напасть, чем позволил бы хладнокровно пристрелить меня – а на таком расстоянии Джеффри не мог промахнуться.
Мы все отреагировали именно так, как и предполагал мой доблестный супруг. Пуля просвистела надо мной, когда я упала на четвереньки. Затем я услышала рычание Эмерсона и крик Нефрет. И увидела, как Рамзес прыгнул вперёд, выбив оружие из руки Джеффри и одновременно изо всех сил ударив его в подбородок.
Джеффри отшатнулся. Он стоял опасно близко к краю шахты, и последний шаг увлёк его вниз. Передо мной промелькнули лицо со ртом, открытым в безмолвном крике ужаса, и пара беспорядочно размахивавших рук. В то же мгновение Рамзес рухнул плашмя на землю и протянул свою руку.
Казалось, время остановилось. Когда облако пыльного песка опустилось на чёрные волосы Рамзеса и пропитанную потом рубашку, я увидела, что его руки и половина тела, почти до талии, свисают над пропастью. Он мёртвой хваткой вцепился в правое запястье Джеффри. Эта хватка была единственным, что отделяло жалкое существо от ужасной смерти; стенки шахты были слишком гладкими, чтобы позволить найти точку опоры. Казалось, он потерял сознание: тело безжизненно обмякло, а голова безвольно склонилась.
Я слышала ругань Эмерсона, что избавило меня от худшего страха. Другая опасность была не менее серьёзной: мне казалось, что Рамзес потерял равновесие настолько, что уже не сможет выправить положение — не говоря уже о том, чтобы удержать и себя, и Джеффри. Я схватила его за пояс и позвала на помощь.
Но помощь уже подоспела. В полном смятении, наполовину ослеплённая песком, я не заметила, как ко мне бегут Давид и Селим. С предостерегающим криком наш молодой реис схватил Рамзеса за ноги и попытался оттащить его назад. Давид бросился на землю и потянулся вниз.
– Джеффри! Дай мне другую руку, – позвал он.
Джеффри поднял голову. Он не лишился чувств; он был в полном сознании. Спасение было совсем рядом. Человек, которого он пытался убить, крепко его удерживал, а тот, кого он оклеветал, протягивал ему руку помощи.
Его нежные губы изогнулись в улыбке. Он поднял свободную руку; но вместо того, чтобы ухватиться за Давида, он яростно полоснул ногтями по побелевшим костяшкам пальцев Рамзеса и вырвался из его хватки. Подобно горлу монстра, тёмный ствол шахты поглотил его, и крик закончился отвратительным хрустом.
Дрожа, я поднялась на колени. Будь я женщиной иного склада, то осталась бы в том же положении, чтобы вознести благодарность Всевышнему, но не следует тратить время на молитвы, когда имеются более неотложные дела. Я поспешила к Эмерсону. Из его бока сочилась кровь, но он стоял на ногах; Нефрет пыталась его поддержать, но он мягко отстранил её.
– Всего лишь царапина, Пибоди. Но сбила меня с ног, чёрт возьми. Рамзес…
– Цел и невредим, – ответил Рамзес. Они с Давидом присоединились к нам. Оба были бледны, но не до такой степени, как Нефрет. Она покачнулась и упала бы к ногам Эмерсона, если бы он не подхватил её на руки.
– Упала в обморок, – буркнул мой муж, когда её золотая головка коснулась его груди. – Маленькое чудо.
Я оглянулась на место трагедии и увидел, что Селим бежит к входу в пирамиду. Я знала, что он намерен делать, и благословляла его за то, что он предпринял эти меры по собственной инициативе; но кто-то должен дополнительно позаботиться о захоронении останков, а Джек всё ещё был без сознания, а Рамзес выглядел так, как будто вот-вот свалится с ног, а рубашка Эмерсона была липкой от крови, и… короче говоря, ситуация была настолько скверной, что требовала напряжения всех моих стил. Единственной из присутствовавших, понимавшей природу последней чрезвычайной ситуации, была Лия; склонившись над Нефрет, она воскликнула:
– Тётя Амелия! Она…
– Да, Лия, я знаю. Дауд, отнеси Нефрет обратно домой, как можно быстрее и как можно нежнее. Лия, идти с ними. Найти Кадиджу, она знает, что делать. Эмерсон, сними рубашку и позволь мне осмотреть тебя.
Но он никому не позволил бы забрать у себя свою дочь. Моё беспокойство выдал настойчивый тон; и муж понял, что что-то неладно. Не тратя времени на лишние вопросы, он зашагал вперёд; энергичность движений убедила меня, что его раны не столь серьёзны.
– Что вы хотите, чтобы я сделал, тётя Амелия? – спросил Давид.
– Иди с ними, – вмешался Рамзес, прежде чем я успела ответить. – Скажи отцу взять Ришу.
Предложение было разумным: этот великолепный жеребец отличался незаурядной силой и исключительной быстротой, а ход у него был самым мягким. Давид колебался, разрываясь между противоречивыми обязанностями. Рамзес нетерпеливо добавил:
– Поторопись, чёрт возьми. Мы с матушкой поедем на Луне.
Давид убежал, бросив на меня последний умоляющий взгляд, в котором я совершенно не нуждалась. Я сняла с пояса фляжку с бренди.
– Я совершенно не хочу бренди, – сказал Рамзес.
– Я и не собиралась предлагать тебе выпивку. Протяни руки. Нет ничего грязнее человеческих ногтей – разве что человеческие зубы.
– Господи, матушка!
– С руганью мне порой приходится смиряться, но богохульства я не допускаю, – строго произнесла я. – Протяни руки.
– Отец был ранен, – пробормотал Рамзес. Он не вздрогнул, когда спирт коснулся кровавых линий на тыльной стороне его кистей. – Мне показалось, выстрел был только один. Что случилось с Нефрет?
– Ничего такого, что нельзя исправить, – ответила я, надеясь, что так и есть. – Я только скажу несколько слов Селиму и Дауду, а затем нам следует поторопиться.
Сообщение Селима о том, что Джеффри мёртв, не стало неожиданностью. Надеюсь, меня не обвинят в бессердечии, когда я скажу, что надеялась на это. Я отдала ему необходимые распоряжения, а затем пошла посмотреть на Джека, который уже пришёл в себя. Нефрет аккуратно перевязала рану, но, на мой взгляд, он был слишком слаб, чтобы сесть на лошадь, поэтому я дала ему немного бренди и приказала оставаться на месте, пока Селим не найдёт какое-нибудь средство передвижения. Поспешив обратно к Рамзесу, я обнаружила, что он стоит на том же самом месте, где я его оставила, тупо глядя на север. На сей раз он беспрекословно выполнил то, что ему было велено: поднял меня на Луну, а сам уселся на лошадь Джеффри. Мы отправились домой, скача так быстро, как только могли.

 

Когда я вошла в гостиную, они уже ждали – Эмерсон, Рамзес и Давид. Я слишком устала и расстроилась, чтобы подбирать слова, да и не стоило мучить их неизвестностью.
– У неё случился выкидыш, – сказала я. – Всё кончено. Ей ничего не угрожает. С ней Лия и Кадиджа.
Рамзес сел – точь-в-точь как королева Виктория, которая никогда не оглядывалась, чтобы проверить, есть ли сзади стул, на который можно сесть. К счастью, мой сын стоял перед диваном.
– Не смотри так! – воскликнула я. – С ней всё в порядке. Такие вещи не… не редкость.
– Но это, пожалуй, лишь усугубляет мою вину, тебе не кажется? – поинтересовался Рамзес. – Не только её муж, но и её…
– Это нездоровое потакание собственным слабостям, – резко перебила я. – Презренный негодяй был убийцей, и ты рисковал собой, пытаясь спасти его жизнь.
– Она это знает? Мой удар отшвырнул его в шахту. Она не видела, что случилось потом.
– Она должна знать. Если не знает, я скажу ей. Что касается… Что касается другого, то это даже не было… Она была всего… Я говорю о неделях, а не о месяцах.
Рамзес поднялся на ноги.
– Извините. Я буду в своей комнате, если понадоблюсь.
Давид двинулся за ним. Рамзес повернулся к другу, нахмурившись и оскалив зубы. Никогда ещё он не был так похож на своего отца.
– Ради всего святого, оставьте меня в покое!
– О Боже, – охнула я. – О Боже! Давид…
– Неважно, тётя Амелия. Я понимаю. Я буду рядом, если во мне возникнет нужда. – Он последовал за Рамзесом.
Эмерсон взял меня за руку.
– Сядь, милая. Ты уверена, что Нефрет в безопасности?
– О да, – устало пробормотала я. – Она молода и сильна, и через несколько дней полностью оправится. Меня беспокоит Рамзес. Похоже, он винит себя, но в этом нет нужды, Эмерсон, право же, нет; это всё дело рук Джеффри — от начала и до конца. Я должна пойти к Рамзесу, Эмерсон, и сказать ему...
– Нет, любимая. Не сейчас.
– Подойди и сядь рядом со мной, Эмерсон, прошу тебя. И можешь просто обнять меня, если не возражаешь.
– Моя любимая! – Прижав меня к себе, он нежно покачивал меня, будто ребёнка. – Всё в порядке, Пибоди. Мы переживём это, как и другие неприятности. Знаешь, могло быть и хуже.
– Могло быть, и было, – согласилась я, воодушевившись его близостью и силой. – У тебя болит рана, дорогой? Пожалуй, мне стоит взглянуть на неё ещё раз. Я торопилась, когда...
– Нет, – решительно перебил Эмерсон. – Я и так чувствую себя наполовину мумией.
– Когда я думаю, какой ужасный вред причинил этот злополучный мерзавец, мне жаль, что его смерть была такой быстрой, – яростно выпалила я. – Ему нужны были деньги, да? Он не считал никакое преступление слишком подлым, если оно приносило ему прибыль – торговля наркотиками, ограбление гробниц, продажа подделок… даже женитьба на Нефрет.
Эмерсон покачал головой.
– Угроза её наследству была реальной, но, как тебе известно, Пибоди, оно полностью находится под контролем Нефрет. Я думаю, он любил её настолько, насколько был способен любить кого-либо. На свой странный манер.
– Действительно, странный. Как мы могли быть такими глупыми, Эмерсон? Все доказательства, которые заставили меня подозревать Джека, одинаково применимы к Джеффри, когда я поняла, что этот проходимец был любовником бедной Мод. Не могу себе представить, почему эта возможность не пришла мне в голову давным-давно.
– Как и мне, – кивнул Эмерсон.
– У Джека никогда не хватило бы воображения подумать об изготовлении подделок, чтобы прикрыть собственную продажу незаконно добытых древностей, – продолжила я. – Он доверял Джеффри; ему и в голову не могло прийти, что его друг соблазнит его же сестру, чтобы использовать её для своих дьявольских целей. Она была словно воск в его руках — пока не отдала своё сердце другому и не попыталась завоевать его расположение, предав Джеффри.
– Что ж, Пибоди, это действительно кажется необычным, – заметил Эмерсон почти своим обычным голосом. – Она была бедной, глупой малюткой – но неужели настолько глупой, чтобы поверить, будто подобное признание может завоевать любовь Рамзеса? И как Джеффри удалось вовремя узнать о её намерениях, чтобы остановить её?
– Она, естественно, предупредила его, – устало ответила я. – Глупой, романтичной девушке это могло показаться благородным поступком. Она никогда не осознавала, насколько он безжалостен. Женщины могут быть идеальными идиотками, когда дело касается мужчины.
– Господи, дорогая моя, по-моему, я впервые слышу, как ты позволяешь себе грубое обобщение в адрес собственного пола.
– Очень мило с твоей стороны пытаться подбодрить меня шуткой, Эмерсон. – Я отстранилась от него и пригладила волосы.
– Это не шутка. – Но его голубые глаза светились смесью веселья и нежности, и он обнял меня за талию. – В чём дело, Пибоди? Что тебя беспокоит? Мы пережили очередной скверный период относительно невредимыми, и финал, пусть и достаточно ужасный, по крайней мере был… концом.
– К счастью, всё завершилось быстро и окончательно, – согласилась я. – Даже... и то, другое дело... Как бы жестоко это ни звучало, к этому печальному событию следует относиться как к скрытому благу.
– Но считает ли это скрытым благом сама Нефрет?
– Я не говорила ей этого, Эмерсон! За какую бестактную дуру ты меня принимаешь? Она плакала навзрыд. И, Эмерсон…– Мои слёзы невозможно было удержать. Бормоча бессвязные слова любви, Эмерсон поднял меня и посадил к себе на колени. – Она не хотела меня, – шмыгнула я носом, уткнувшись мужу в плечо. – Каждый раз, взглянув на меня, она снова начинала плакать.

 

Неделю спустя я встречала утренний поезд из Луксора и приветствовала своего дорогого старого друга, доктора Уиллоуби. В моей телеграмме сообщалось только то, что он нам крайне необходим; будучи достойным человеком, он бросил своих пациентов и клинику и приехал немедленно. Пока мы в экипаже ехали к дому, я рассказала ему всю историю, ничего не скрывая, потому что доверяла его осмотрительности, равно как и опыту в лечении нервных расстройств.
– Физически она полностью оправилась, доктор, и пытается есть, заниматься спортом и делать всё, о чем я прошу. Но сердце буквально разрывается, когда видишь, как сильно она пытается… каких усилий ей стоит улыбаться и притворяться, что она рада меня видеть. Она не хочет меня видеть, доктор Уиллоуби! Она не хочет видеть никого из нас! Большую часть времени она лежит неподвижно и молча, а когда ей кажется, что мы не смотрим, снова начинает плакать. 
– Моя дорогая миссис Эмерсон, в этом нет ничего удивительного, – успокаивающе промолвил добрый человек. – Мне редко приходилась слышать подобную трагическую историю. Выйти замуж и овдоветь всего через несколько недель; узнать, что молодой муж, которого она любила, оказался чудовищным злодеем; увидеть, как он умирает столь ужасной смертью; а в завершение всего – лишиться надежды стать матерью! Не стоит ожидать полного эмоционального восстановления за столь короткий срок. Не извиняйтесь за то, что позвали меня; я бы обиделся, если бы вы этого не сделали.
Я не рассказала ему о том, что беспокоило меня больше всего. Как она ни пыталась это скрыть, но избегала меня и Эмерсона — один лишь вид которого вызывал у неё слёзы — а вот Рамзеса видеть вовсе не желала, да и он даже не пытался с ней увидеться. Конечно, убеждала я себя, Нефрет не могла быть настолько несправедливой, чтобы обвинять его в случившемся. Впрочем, это было единственное толкование, которое приходило мне в голову, и я не решалась спросить её прямо, пока она находилась в таком состоянии. Лия, от которой я надеялась получить дополнительные сведения, не могла – или не хотела – их дать. Она утверждала – и у меня не было причин сомневаться в её словах – что Нефрет и с ней разговаривать не будет. Я бы беспокоилась и о Лие, если бы меня не занимали более неотложные дела; малышка бродила по дому, словно собственная тень, находя утешение лишь в обществе мужа. Мне казалось, я понимаю причину её страданий — ведь разве не то же самое чувствовали мы все?
Доктор Уиллоуби пробыл с нами два дня. Он трижды оставался наедине с Нефрет, но не хотел обсуждать свой диагноз до тех пор, пока не состоится последний визит. В тот день мы все ждали врача во дворе, и, когда он к нам присоединился, Эмерсон вскочил и разлил всем виски с содовой — в том числе и Лие, которая никогда не пила ничего подобного. Уиллоуби взял свой стакан, кивнув в знак благодарности.
– Я не стану ходить вокруг да около, друзья мои, – серьёзно начал он. – Ситуация более серьёзная, чем я думал. Я считаю, что до некоторой степени заслужил её доверие, но в её мыслях есть что-то, о чем она не хочет говорить даже мне. – Его усталые добрые серые глаза – глаза человека, видевшего слишком много горя – скользили по кругу встревоженных лиц. – Вы должны понять кое-что, и это может принести вам облегчение. В том, что произошло, она не винит никого, кроме себя. Причина её нынешней болезни – не горе, как я предполагал, а вина.
– Вина?! – воскликнула я. – Святые Небеса, в чём? Это смешно, доктор Уиллоуби. Никто её не обвиняет; нам бы и в голову это не пришло. Я так ей и скажу.
– Если бы это было так просто! – Доктор Уиллоуби вздохнул и покачал головой. – Я не сторонник новых психологических школ, миссис Эмерсон, но многолетний опыт научил меня тому, что любые рациональные доводы бессильны против причин душевных недугов. Нельзя вылечить человека, страдающего меланхолией, просто указав, что у него имеется множество причин для счастья. Вы не можете избавить Нефрет от чувства вины уверениями в том, что оно безосновательно. Она должна сама примириться с ним.
Мой собственный опыт подсказал мне, что он был прав.
– Но если бы мы смогли узнать, почему она чувствует себя виноватой? – не отступала я.
– Это задача для эксперта, – ответил Уиллоуби. – Не для меня и даже не для вас – и особенно не для вас, миссис Эмерсон, если позволите мне так выразиться. Сила любви велика, но она способна затуманить ту клиническую отстранённость, которая необходима для постановки диагноза и лечения.
– Другими словами, – веско подытожил Эмерсон, – вы советуете нам не вмешиваться.
– Я бы выразился иначе, – улыбнулся Уиллоуби. – Но не падайте духом, друзья мои: я начал с плохих новостей. А хорошая новость в том, что я твёрдо уверен: со временем она полностью поправится.
– Есть ли у вас какие-нибудь практические предложения? – поинтересовался Эмерсон.
– Первоначально я намеревался предложить вам отвезти девушку в Луксор, в мою клинику. Но теперь думаю, что было бы разумно полностью увезти её подальше от всего, что напоминает ей о трагедии.
– Включая нас? – спросил Рамзес. Впервые заговорив.
– Я не знаю, – устало признал Уиллоуби. – Мы могли бы нанять сиделку для сопровождения; в Швейцарии есть частный санаторий, который специализируется на таких случаях.
– Я буду их сопровождать, – твёрдо заявила я. – Без ведома Нефрет, если вы считаете это целесообразным.
Уиллоуби улыбнулся мне.
– Я предполагал, что вы так и скажете. Тогда как можно скорее.
Вскоре начались приготовления. С согласия доктора я рассказала Нефрет о наших планах.
Прошло уже несколько дней с тех пор, как я в последний раз навещала её. Я боялась этой беседы и одновременно жаждала её; сочувствующий Читатель поймёт эти противоречивые эмоции. Нефрет сидела у окна в одном из своих очаровательных халатов. Кадиджа, находившаяся рядом с ней, выскользнула из комнаты, когда я вошла; я знала, что именно эта тихая, любящая женщина помогла Нефрет одеться и расчесала ей волосы. Она выглядит лучше, подумала я. Нефрет выдавила из себя слабую приветливую улыбку.
– Доктор Уиллоуби говорил, что мы отправляем тебя в Швейцарию? – поинтересовалась я, садясь на стул рядом с ней.
– Да. Мне жаль причинять вам столько неприятностей.
Этот безразличный голос поразил меня в самое сердце, разрушив моё привычное самообладание. Я схватила её за руку.
– Разве ты не знаешь, что мы готовы на всё, что угодно, ради тебя – ведь ты дорога нам, как дочь?
Она вздрогнула, как будто я её ударила. Пальцы руки, которую я держала, шевельнулись — не для того, чтобы отстраниться, а чтобы крепче сжать мою ладонь.
– Вы не знаете, что я сделала.
– Я не знаю, что, по-твоему, ты сделала. Но это не в состоянии заставить меня любить тебя меньше.
Её глаза наполнились слезами, но она сдерживала плач.
– Мне скоро станет лучше. Обещаю.
– Я уверена, что так и будет. Ты хочешь… ты позволишь мне поехать с тобой в Швейцарию?
Некоторое время она молчала. Затем пробормотала, как будто про себя:
– Я должна начать. Иначе я только причиняю им боль.
Я изнывала от жалости – и да, от любопытства – но знала, что не осмелюсь расспрашивать её. Поэтому просто ждала, держа её за руку, пока Нефрет не кивнула.
– Я бы хотела, чтобы ты поехала.
– Спасибо, – тепло ответила я. – А как насчёт... других? Эмерсон так за тебя переживает, что жить с ним стало просто невозможно. Не думаю, что слишком долго смогу выдерживать его приступы гнева.
Это вызвало ещё одну улыбку.
– Благослови его Господь. Но оставит ли он свою работу?
– Он пошлёт ко всем чертям самую богатую гробницу в Египте, лишь бы быть рядом с тобой.
Её губы задрожали.
– Если это то, чего он хочет...
Я решила, что мне лучше не испытывать судьбу, спрашивая о Рамзесе. Я поспешила сообщить Эмерсону хорошие новости и сама чуть не расплакалась, увидев, как просветлело его осунувшееся лицо.

 

Всю прошедшую неделю Эмерсон ничего не делал на раскопках – даже не пытался убрать камни, преграждавшие проход. Видит Бог, мы были очень заняты: отправляли телеграммы родным Джеффри, договаривались о тихих похоронах без широкой огласки, общались с различными государственными чиновниками и мистером Расселлом из полиции. (Я совершенно ясно дала ему понять, что Рамзес не должен быть полицейским.) Бедного Джека Рейнольдса требовалось утешать и выхаживать, а Карла фон Борка — отчитывать и наставлять на путь истинный.
Вандергельты поспешили обратно в Каир, как только узнали о трагедии, и Кэтрин очень мне помогла с этими двумя; именно она предложила поручить Карлу заботу о Джеке, и ответ нашего немецкого друга вселил в меня надежду, что это спасёт их обоих.
О похоронах Джеффри я не буду рассказывать. Я была там, поскольку чувствовала, что обязана. Единственным членом семьи, который меня сопровождал, был Рамзес. Я говорила ему, что он может не приходить, но он всё равно пришёл.
Я не знала, как мне быть с Рамзесом. «Оставь его в покое», — таков был совет Эмерсона. «Оставь меня в покое», — таков был невысказанный, но предельно ясный посыл, который я получила от самого Рамзеса.
Теперь, когда ему было легче думать о Нефрет, Эмерсон объявил о своём намерении исследовать субструктуру пирамиды. Наедине он объяснил мне, что затеял это только в надежде «подбодрить Рамзеса». Я не подвергала сомнению его мотивы – во всяком случае, вслух.
Тем утром, когда мы отправились в Завиет, погода стояла прекрасная; рассвет растекался по восточному небу, как румянец по девичьей щеке. Мягкий ветерок теребил волосы Лии. Мы собрались все вместе – кроме Нефрет, конечно, – и полдюжины наших самых доверенных людей ждали нашего появления. От произошедшей трагедии не осталось никаких следов; даже пятна крови засыпали песком.
Навстречу нам двинулся Селим, и выражение сдерживаемого волнения на простодушном лице молодого человека подсказало мне, что у него имеются для нас новости.
– Ну? – спросил мой супруг.
– Всё готово, о Отец Проклятий. Мы убрали обломки из коридора и принесли мётлы.
– Эмерсон! – возмущённо воскликнула я. – Как ты мог?
– Послушай, Пибоди… – начал Эмерсон.
Остальные очень быстро заговорили. Я с радостью увидела, что даже Рамзес немного оживился. Он сказал:
– Что ты видел, отец? 
Лия спросила:
– Мётлы? Почему мётлы?
А Давид выпалил:
– Я думал, что проход полностью заблокирован!
Эмерсон смущённо взглянул на меня.
– На самом деле всё это устроил Селим. Он обнаружил, что, сдвинув несколько упавших камней в нижнюю часть шахты, можно проползти по ним до продолжения входного коридора. Я попросил его поближе взглянуть на часть коридора за пределами погребальной камеры. Я просто... э-э... случайно заметил, что пол там неровный. Поверхность была пыльной и замусоренной, и было слишком темно, чтобы ясно разглядеть, и я... э-э... хм-мм…
– Почему ты мне не сказал? – возмущённо спросила я.
– Потому что ты бы отправилась вниз, чтобы лично всё увидеть, – отрезал Эмерсон. – И была бы раздавлена падающими камнями или похоронена заживо. Я хотел, чтобы шахта опустела, прежде чем мы продолжим, а потом — ну, ты сама знаешь, что случилось. Я до сих пор не уверен, что мы нашли нужное место.
– Так давайте выясним, так ли это! – воскликнула я, направляясь к лестнице.
Эмерсон, конечно же, настоял на том, чтобы опередить меня. Селим не просто сдвинул несколько камней — он расчистил путь, и мы без происшествий добрались до коридора, который заканчивался так называемой погребальной камерой. Как только мы достигли места, я увидела то, что привлекло намётанный взгляд Эмерсона. Теперь стало ещё заметнее, что многовековой слой мусора был частично удалён — часть пола слегка просела и была испещрена подозрительно ровными трещинами.
– Дайте мне метлу! – воскликнула я, вырывая её у Селима.
От моего первого энергичного удара по поверхности поднялось такое облако пыли, что остальные отступили, а я разразилась неукротимым чиханием. Следуя непристойному совету мужа, я умерила усилия; и вскоре истинность предположения Эмерсона подтвердилась. Часть каменной кладки была вырезана и заменена блоками, искусно скреплёнными известковым раствором. Изначально она была неотличима от цельной каменной стены, но со временем в некоторых местах раствор раскрошился.
– Вот этот он вытаскивал, — сказал Рамзес, указывая на один из блоков. — И даже не потрудился обновить раствор. Отец, можно...?
– Следи за пальцами, – проворчал Эмерсон, протягивая ему небольшое зубило.
При этой демонстрации отцовской заботы у меня на глазах выступили слёзы – или, возможно, следовало выразиться «дополнительные слёзы», поскольку раздражение, причиняемое пыльным воздухом, заставило всех нас плакать, как скорбящих на похоронах.
Вскоре Рамзес поднял камень. Эмерсон продолжал демонстрировать превосходное — я бы даже сказала, божественное — терпение. При обычных обстоятельствах он бы силой оттащил в сторону кого угодно, включая меня, чтобы первым взглянуть на такое открытие. Но в этот раз он передал факел Рамзесу и отошёл в сторону.
Лёжа плашмя, Рамзес направил факел вниз.
– Ну? – крикнула я.
Рамзес взглянул на меня. Пыль и пот покрыли его лицо липкой маской, слегка треснувшей у рта.
– Посмотри сама, матушка. Тебе как раз хватит места рядом со мной.
Он держал факел неподвижно, а я растянулась ничком на полу и заглянула в дыру. Сначала я видела только хаотичный набор силуэтов – угловатых и округлых, грубых и гладких. Затем мои изумлённые глаза и разум разобрались в них. Внутри странного каркаса из трухлявого дерева и циновок стояли сосуды из алебастра и гранита. Рядом – кровать или кушетка, перевёрнутая и накренившаяся в сторону. Под ней была ещё одна деревянная поверхность — гроб, как мне показалось, хотя я не была в этом уверена. Вокруг валялись другие предметы.
В полном молчании, потрясённая увиденным, я позволила своему благородному супругу поднять меня на ноги и занять моё место. Все заглянули внутрь, включая Селима; а затем заговорил Эмерсон. Он охрип от волнения – или, возможно, от пыли – но вещал размеренным тоном лектора:
– Как вы заметили, в пределах досягаемости нет мелких предметов, которые можно было бы унести. Времени было мало, и он не осмелился сдвинуть с места больше одного камня. Он взял столько, сколько смог, включая ножки погребального ложа, намереваясь закончить работу в этом сезоне.
Он избегал произносить имя Джеффри. Мы все приобрели эту привычку.
– Он просто беспорядочно хватал всё, что под руку попало, так? – произнесла Лия. – Ну и беспорядок он здесь устроил.
– Там и так было не особенно чисто, – отозвался Рамзес. – Очевидно, что это перезахоронение, причём поспешное. Воры, напавшие на первоначальное захоронение, похоже, были пойманы до того, как завершили своё гнусное дело, и благочестивый преемник короля Хабы – если правителя действительно так звали – решил более надёжно спрятать то, что осталось от погребального инвентаря. Э… ты согласен, отец?
– Совершенно, мой мальчик, вполне. И в безопасности он оставался более четырёх тысяч лет, если не считать естественные процессы разложения. Для перекрытия помещения и поддержки камней перекрытия использовали кедровые балки, но дерево, из которого соорудили ложе и гроб, оказалось не таким прочным. Они, как и любые другие деревянные предметы, которые могут оказаться внизу, рассыплются от одного прикосновения.
Лиа закашлялась, и Давид обнял её.
– Мы выйдем, профессор, если вы не возражаете.
– Мы все выходим, – ответил Эмерсон. – Пошли, Пибоди.
Когда мы вышли на дневной свет, мне показалось, что я прошла не только несколько сотен метров пространства, но и сорок пять веков времени. Находка поистине уникальна; никаких других царских захоронений того отдалённого периода найдено не было. Так что это открытие, пусть и не до конца изученное, позволило бы решить вопрос о владельце пирамиды, пролило бы новый свет на художественные и общественные тенденции того времени и добавила бы славы величайшему египтологу всех времён.
Мы немного привели себя в порядок, потому что Селим, как всегда расторопный, принёс кувшины с водой. Эмерсон собрал наших людей. Ещё до того, как он заговорил, я уже знала, что он скажет.
— Я поручаю тебе, Селим, вернуть камень на место и замаскировать его. Я знаю, что могу положиться на тебя в этом деле, как полагался бы на тебя твой отец, и что я могу быть уверен: никто из вас не проболтается о том, что мы сегодня нашли.
На лице Селима отразилась гордость от того, что ему оказали такое доверие, но он лишь вымолвил:
— Да, Отец Проклятий. Твоё желание для нас — закон. Но ждать будет тяжело.
— Тяжело для всех нас, — кивнул Рамзес, взглянув на отца, яростно жевавшего черенок своей трубки. Он говорил по-арабски, как и Эмерсон. — Там работы по меньшей мере на сезон, Селим, если всё сделать так, как требует Отец Проклятий. У нас меньше недели.
— Я понимаю. Мы сохраним тайну, и к вашему возвращению захоронение будет здесь, в целости и сохранности.
Итак, всё было решено. Я знала, что могу поручить закрытие дома и хранение наших пожитков Селиму и Фатиме. Я не предполагала, что мы когда-нибудь вернёмся на виллу. Слишком много печальных воспоминаний.
Вопрос о том, что делать с Сеннией, недолго занимал мои мысли. Ей придётся поехать с нами не только потому, что я была слишком труслива, чтобы выдержать взрыв негодования, который неминуемо последовал бы, попытайся я разлучить её с Рамзесом, но и потому, что Рамзес считал, что в Египте она не будет в полной безопасности, даже под надёжной опекой Дауда и Кадиджи. Я сомневалась, что Калаан осмелится попытаться навредить ей – он продолжал скрываться, и не рискнул бы навлечь на себя гнев Эмерсона – но даже не пыталась отговорить Рамзеса. Девочка была единственной, кто мог его рассмешить.
За несколько дней до отъезда в Порт-Саид мы в последний раз собрались во дворе – вместе с Сайрусом и Кэтрин, которые пришли попрощаться. Эмерсон и Давид курили трубки. Рамзес сидел на краю фонтана, глядя на воду.
– Вы уверены, что не хотите, чтобы я попробовал разобраться с пирамидой? – без особой надежды спросил Сайрус.
– Чушь, – дружелюбно ответил Эмерсон.
– Я и не надеялся. Ну, похоже, Масперо в следующем году может передать мне часть Абусира, так что если вы, ребята, собираетесь работать в Завиете, мы снова окажемся соседями.
– Выпьем за это, – провозгласила я, и Эмерсон пустил виски по кругу.
Я не знаю, почему Рамзес отложил своё объявление до того самого вечера. Вряд ли его можно было откладывать намного дольше.
– Я не вернусь с вами.
– О чём ты говоришь? – потребовала я ответа, заметив, что Эмерсон пристально смотрит на растение в горшке. Эта новость явно не была для него неожиданностью.
 – Я собираюсь поработать с мистером Рейснером месяц или около того, – сказал Рамзес. – Он остался без людей из-за потери двух своих сотрудников.
– Ерунда! – воскликнула я. – Мы не должны ему ничего. Я строго запре…
– Это будет отличный опыт, – перебил Эмерсон, многозначительно взглянув на меня.
Мы поговорили об этом позже, когда остались одни, и мне пришлось согласиться с тем, что я не смогу изменить мнение Рамзеса. Да и возможности такой не было. Сенния останется с ним на «Амелии» — в окружении, не сомневаюсь, всех женщин семьи — и вернётся вместе с ним и Басимой в начале апреля. А к тому времени... Кто знает, что может случиться к тому времени? На сей раз ответа не было даже у меня.

 

ИЗ РУКОПИСИ Н:
Рамзес и Давиду не сообщил о своём решении. Он ожидал спора, но не собирался его проигрывать.
– Ты никак не можешь помешать мне остаться, – заметил Давид с раздражающим спокойствием и ещё более раздражающей точностью. – Как жаль, что ты не настоящий Рамзес Великий, иначе мог бы приказать своей королевской страже заковать меня в цепи и отнести на борт  корабля.
После ужина они удалились в комнату Рамзеса, якобы собирать вещи; одежда была разбросана повсюду, а они сидели на полу, глядя друг на друга.
– Брак не улучшил твои манеры, – грубо бросил Рамзес. – И твоё чувство юмора. Что Лия скажет по этому поводу?
– Она, конечно, тоже остаётся. Она согласна, что тебя нельзя оставлять одного.
– О, ради Бога! Я вполне в состоянии... – Пытливый, тёплый и насмешливый взгляд Давида заставил его прерваться с вялым смешком. – Не в состоянии, да? Не нужно напоминать мне, сколько раз ты вытаскивал меня из сложной ситуации. Но сейчас никто не пытается меня убить, Давид.
– Ты уверен?
Рамзес на мгновение застыл. Затем спросил:
– Как много тебе известно? И откуда тебе известно?
– Насчёт твоего кузена? Не требуется большого ума, чтобы сделать вывод, что это он вытащил на свет Сеннию и её мать в особенно критический момент. Он пытался унизить тебя и причинить тебе боль, и ему это удалось, не так ли?
– Результат превзошёл самые смелые его мечты.
– Так что можешь рассказать мне и всё остальное. Ты даже не представляешь, – добавил Давид, – как мне нравится говорить это вместо того, чтобы слушать, как тётя Амелия говорит это мне.
– Если ты тоже это заметил, то, значит, дело не только в моём воображении. Я начал задаваться вопросом, не схожу ли с ума. Давид, ты не можешь знать, насколько я... Мне не нужно подробно объяснять, правда?
– Нет. Ты слишком англичанин, – улыбнулся Давид.
Рамзес какое-то время молчал, пытаясь привести свои мысли в порядок. Довольно иронично: его выводы основывались почти исключительно на том, что матушка назвала бы интуицией. В данном случае речь шла о понимании характера человека и склада его ума. Которые оставляли след в окружающем мире. След, который оставлял после себя Перси, напоминал улиточный — слизистый и липкий.
– Я не знаю, как Перси узнал о Сеннии, но, вернувшись в Каир, он, несомненно, снова направился в бордели. Они – его естественная среда обитания. Вероятно, внешность девочки очень его позабавила – маленький портрет матушки, растущий в трущобах Каира и обречённый на ту же жизнь, что и Рашида.…
Невнятный ропот отвращения, донёсшийся со стороны Давида, прервал Рамзеса. Его губы скривились.
– Он ненавидит матушку почти так же сильно, как и меня. Именно она много лет назад раскусила его детские уловки и откровенно высказала ему всё, что о нём думает (317). Именно Перси устроил эту встречу на суке, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но то, что произошло после этого, было моей собственной ошибкой. Мне следовало пойти прямо к матушке и отцу. Но я подумал, что будет лучше...
– Я бы поступил точно так же.
– Нет, ничего подобного. Ты не настолько упрям и не настолько привык действовать исключительно по-своему. Так уж вышло, что я сыграл прямо на руку Перси. Разумеется, в то время я и понятия не имел, что он знает о Сеннии, и у меня не было никаких оснований предполагать, как он распорядится этим знанием. Только оглядываясь назад, я смог сложить всё воедино. Никто больше не знает, Давид; даже матушка ничего не подозревает, и я не вижу причин рассказывать ей. Нет никакой опасности, что он снова сможет обвести её вокруг пальца: она слишком сильно его  презирает.
Давид серьёзно кивнул.
– Как Калаан оказался замешан в случившемся?
– Он владеет этими девушками, как пастух – своим скотом. Если бы Рашида не рассказала ему, это сделала бы любая из женщин – об инглизи, которые приходили в бордель гораздо чаще, чем обычно. Калаан предположил, что на этом можно получить прибыль, но попытка шантажировать Перси обернулась горьким разочарованием. Каирский сводник и достойный английский джентльмен оказались братьями по духу, и потому заключили союз. Рашида никогда бы не набралась храбрости лично отправиться к матушке и отцу. Перси для этого был нужен Калаан, а Калаан, естественно, предполагал, что сумеет разжиться у нас деньгами.
– Это был серьёзный просчёт с его стороны.
– И, возможно, со стороны Перси. Не то чтобы для него это имело значение; ему было безразлично, что станется с Сеннией; он преследовал цель опозорить меня перед матушкой, отцом и Нефрет. Он знал, что она думает о мужчинах, которые пользуются услугами таких женщин, как Рашида. В то утро, когда мы столкнулись с ним на Эль-Васе, она... Ты знаешь об этом, не так ли? Нефрет определённо написала Лии.
Давид кивнул. Однако он избегал взгляда своего друга, и Рамзес произнёс:
– Что ещё она писала Лии?
– Ну… э-э… да много чего. Продолжай, Рамзес, я перебью тебя, если ты… э-э… начнёшь рассказывать о том, что мне уже известно.
– Нефрет сообщала Лии, что Перси преследовал её? Да, конечно, она бы сказала. Она никогда не признавалась в этом мне – поскольку всегда думала, что способна справиться со всем в одиночку – но, похоже, встреч было несколько.
– Возможно, она не рассказывала тебе о них, потому что боялась твоей реакции, – пробормотал Давид.
– Возможно. Во всяком случае, факт, который довёл дело до критической точки – тот день, когда я пришёл домой и застал Перси с Нефрет. – Он внимательно следил за Давидом, слишком хорошо зная своего друга, чтобы не заметить признаки его смущения. – Останови меня, если это тебе известно, – мягко промолвил он.
Давид покачал головой. Он выглядел таким несчастным, что Рамзес сжалился над ним; раздвоенность привязанностей чертовски неприятна, и Лия определённо поклялась хранить тайну. Но о чём? Конечно, Нефрет не призналась бы даже своей лучшей подруге, что отдалась человеку, которого не любила; конечно, Лия не стала бы повторять это глубоко личное признание даже своему мужу...
Во всяком случае, он не имел права об этом говорить. Тщательно подбирая слова, Рамзес продолжал:
– Так вот, они были в комнате. Меня бы и так покоробило, если бы я увидел, как кто-то навязывается девушке, но, зная о привычках Перси, я просто потерял голову. Я швырнул его через всю комнату, а затем Нефрет вцепилась в меня и удержала. Это был единственный способ помешать мне прикончить этого ублюдка, но он явно этого не понял. Он предположил, что мы с ней...
Давид ждал продолжения. Затем сказал:
– Вполне логичный вывод, не так ли?
– Для Перси – безусловно. Он не понимает ни дружбы, ни бескорыстной привязанности. Так что можешь себе представить, какое впечатление эта трогательная сцена произвела на человека, утопающего в слепом тщеславии и невероятной самовлюблённости. Должно быть, он в ярости вернулся к Калаану, а на следующий день устроил пресловутую встречу. Жалко, что ты пропустил это событие; семья отлично умеет разыгрывать мелодраму, и все участники продемонстрировали поистине блестящую игру.
Насмешливый тон не обманул Давида.
– Расскажи мне. Если можешь себя заставить.
– А матушка не представила тебе дословный отчёт? – Он больше не мог притворяться; потянувшись за сигаретой, он с досадой и стыдом заметил, что его рука дрожит. – Давид, она была потрясена. Отец тоже. Они поверили мне. Но почему, во имя Господа, я не знаю! Судя по всему, я выглядел донельзя виноватым, когда увидел Сеннию, и Калаан учтиво объявил, что она — моя дочь. Сходство было столь явным, что само по себе убеждало; и тут малышка побежала ко мне, протягивая ручки и называя меня отцом, а я... – Он отбросил незажжённую сигарету и закрыл лицо руками. – Я знаю, как должен был себя чувствовать бедный старый трусливый святой Пётр (318), – промолвил он приглушённым голосом.
Давид успокаивающе положил руку ему на плечо.
– Ты отрицал, что она – твоя дочь? Но это была правда.
– Да, но понимаешь, она доверяла мне, а я... По крайней мере, я ответил ей отрицанием только один раз. – Он провёл рукой по глазам и попытался улыбнуться. – Когда-нибудь, возможно, я прощу себя за это. Но Нефрет – никогда. Это отрицание, почти равнозначное обвинению, заставило её презирать меня.
– Но, брат мой... 
– Прошу, дай мне закончить. Мне пришлось потребовать Сеннию, чтобы спасти её от Калаана; только родственник мужского пола мог это сделать. Даже тогда матушка и отец ни на мгновение не усомнились во мне.
– Но Нефрет усомнилась. И ты никогда не простишь этого ей?
Рамзес не ответил. Через мгновение Давид продолжил:
– Если она совершила ошибку, то дорого за неё заплатила. Возможно, есть причина, почему ей было труднее, чем твоим родителям.
– Я бы не узнал об этом. Она вечно заявляла мне, что я не понимаю женщин. О прощении не может быть и речи; как я могу обвинять её в чём-либо, когда она так несчастна? Я бы сказал ей об этом, если бы она позволила мне. Я даже не виню её за то, что она не хочет меня видеть. В каком-то смысле я ответственен за смерть Джеффри, а она любила его.
– Не верю, – ответил Давид. – Она была к нему привязана, жалела его, сильно злилась на тебя. А Перси…
– Нет, это слишком натянуто. – Рамзес яростно покачал головой. – Если бы Перси не сумел заполучить её лично, то мог бы довольствоваться меньшим удовольствием, разлучив её со мной, но он никак не мог знать, что у Джеффри был шанс завоевать Нефрет. Никто не знал.
– А что насчёт гибели Рашиды?
– Ты тоже задавался вопросом, да? – Рамзес встал и принялся расхаживать по комнате. – Мне всё время казалось, что я до самого дна исследовал трясину разума Перси — звучит прямо как слова матушки, правда? — и каждый раз я ошибался. Я даже не осознавал, как сильно он меня ненавидит, и столько усилий он приложил, чтобы навредить мне. История с Сеннией готовилась неделями; должно быть, он начал всё планировать задолго до того, как я в тот день застал его с Нефрет. Что навело его на эту мысль? Случилось ли нечто, подтолкнувшее его к этому — что-то, о чём я не знаю?
– Рамзес. Брат мой... – Давид стоял, протянув руку, его лицо исказилось от обуревавших его чувств.
– Всё в порядке, – быстро ответил Рамзес. – Не расстраивайся. Это был риторический вопрос; ты понимаешь мотивы Перси не больше, чем я. – Он подошёл к окну и застыл, глядя наружу. – По правде говоря, я боюсь его, Давид. У него настолько изощрённый и грязный ум, что я просто не в силах предугадать, что он может выкинуть. Впрочем, я не хочу рисковать, когда речь идёт о Сеннии. Калаан не осмелится и пальцем прикоснуться к тому, кто находится под защитой отца, но Перси...
Её отец. Это слово приобрело для него новую и болезненную остроту – и не только из-за маленькой девочки, подарившей ему любовь, которую её настоящий отец не хотел и не заслуживал. Резкое заявление матери о состоянии Нефрет буквально сбило его с ног. Она назвала случившееся скрытым благом. Я никогда не узнаю наверняка, подумал Рамзес. Возможно, это и к лучшему.
Но он был рад, что Давид не видит его лица.

 

Я не часто тревожу Всевышнего прошениями, так как уверена, что существуют другие, нуждающиеся в сверхъестественной помощи гораздо больше меня. Однако в ту ночь я молилась, лёжа без сна рядом со спящим мужем. Его присутствие утешало меня, как и всегда, но изнывающее сердце требовало иного утешения — надежды на то, что будущее окажется светлее печального настоящего.
На мою бессловесную просьбу не последовало ответа. Но вскоре я заснула, и мне приснился сон.
– Что ж, Абдулла, – сказала я. – Ты предупреждал меня о предстоящих штормах. Если бы я знала, насколько всё будет плохо, возможно, не рискнула бы с ними столкнуться. Я не знаю, хватит ли у меня сил встретиться с ними сейчас.
Восходящее солнце осветило ястребиные черты красивого лица и крепкие белые зубы, сиявшие в черноте бороды.
– Ты помнишь Змея, Ситт Хаким? Того, кто украл Эмерсона и держал его в плену, так что мы не знали, жив он или нет?  (319)
– Я помню. И помню, что это ты спас его, Абдулла.
– Ты тогда не упала духом.
– О нет, напротив, – возразила я, вспомнив ночь, когда безудержно рыдала, свернувшись на полу и прижав полотенце к лицу, чтобы никто не услышал ни звука.
– А потом ты подошла к окну и после долгой ночи, полной слёз, увидела рассвет.
– Так тебе и об этом известно? Знаешь, Абдулла, я не уверена, что мне по душе твоё всеведение. Есть ли что-нибудь, чего ты не знаешь обо мне?
– Очень мало. – Чёрные глаза светились смехом.
– Хм-мм. Чем я могу им помочь?
Абдулла покачал головой.
– Как женщина может быть такой мудрой и в то же время такой слепой? Это и к лучшему, что ты не знаешь всего. Потому что ты попытаешься помочь и ошибёшься, Ситт. Ты не всегда осторожна.
Как отрадно было услышать привычную шутливую жалобу и увидеть искорки в его глазах! Он взял меня за руку — его кисть была такой же тёплой и крепкой, как у живого человека.
– Худший из штормов ещё впереди, Ситт. Тебе понадобится вся твоя храбрость, чтобы выжить; но твоё сердце не подведёт тебя, и, в конце концов, тучи разойдутся, и сокол пролетит сквозь портал рассвета.


ПРИМЕЧАНИЯ.
315. Физиогномика — это практика определения характера, темперамента и внутренних качеств человека по его внешним чертам: форме лица, глаз, носа, губ, лба, подбородка и другим особенностям внешности. Простыми словами, это идея о том, что по внешности можно «прочитать» человека — угадать его склонности, привычки и даже судьбу.
316. Фрагмент обряда бракосочетания. Священник просил жениха взять невесту своей правой рукой за её правую руку и повторить: «Я, (имя жениха), беру тебя, (имя невесты), в свои венчанные жёны, чтобы отныне быть вместе с тобой в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, чтобы любить и заботиться о тебе, пока смерть не разлучит нас, согласно воле Божьей. Для того даю тебе своё слово». Затем это же обещание (чуть видоизменённое) повторяла невеста.
317. См. пятый роман – «Не тяни леопарда за хвост».
318. Троекратное отречение апостола Петра от Иисуса Христа — драматичный эпизод из новозаветной истории, который описан во всех четырёх Евангелиях (от Матфея, Марка, Луки и Иоанна).
319. См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».