Ширма

Жизнь и смерть оказались одной ширмой. В его состоянии на ширму можно было смотреть с одной стороны или с другой.
Художник оказывался то по одну её сторону, то по  другую. Это зависело от температуры его тела. Стоило температуре подняться всего на полградуса — и он оказывался на стороне смерти, забывая обо всех своих планах, творческих замыслах и вообще обо всём.
Здесь всё казалось бессмысленным. Особенно планы.
Но как только температура падала, он снова оказывался по эту сторону ширмы и тут же возвращался к своим планам и замыслам. Всё снова казалось наполненным смыслом и имеющим важное значение.
Редко ему удавалось задержаться на тонкой границе ширмы, между жизнью и смертью. И тогда художник вдруг понимал, что в жизни, кроме планов и творческих замыслов, у него больше ничего нет, а смерть неизбежна.
Смысл оказывался относительным, а смерть не нуждалась в объяснении.
— Как всё просто, — сказал он, обращаясь к Богу.
Бог не ответил, но художник знал, что тот его слышит. С таким же успехом можно обращаться к небу, к солнцу, Луне, чему угодно. Да хоть к кустам в палисаднике. Они всё слышат, но никто не отвечает.
— Ширма, — вслух рассуждал он. — Ширма, отделяющая смысл от бессмыслицы и жизнь от смерти. Две стороны одного целого, взаимоисключающие друг друга. Как, однако, всё предельно просто и даже примитивно.
Но смог бы он создать нечто подобное — предельно простое и гениальное?
Ему не нужен был собеседник, чтобы знать ответ. Может, поэтому Бог никогда не отвечает, а просто заводит тебя за ширму, чтобы тебе всё стало понятно, а потом отпускает обратно.
Иногда.
Рассказывать о том, что он видел по ту сторону ширмы, бессмысленно. Кому и зачем? Есть вещи, которые нужно увидеть и понять самому.
И может, миссия и цель его жизни — вовсе не в его картинах. Может, она в том, чтобы пройти этот путь до конца: путь без друзей, без всякой помощи со стороны, в полном одиночестве и нужде.
Он ведь шёл по этому пути с самого детства — одинокий, упрямый, в нелепой шапке: на лучшую у матери не было денег, а отцу было не до него. Бедно одетый, замкнутый, всегда сам по себе.
Те, кто потом узнавали себя на его полотнах, стеснялись своей наготы и делали вид, что это не они, а его — вообще нет. Но яд, который художник впрыскивал в свои картины, действовал, даже если его старательно не замечали.
Сейчас всё это уже не имело смысла.
До конечной остановки ему оставался всего один переход.
Свои картины он оставлял по эту сторону жизни и устремлялся на другую абсолютно налегке.
В детстве и юности был страх ошибиться или заблудиться.
Сейчас он знал, что заблудиться в этих двух сторонах одного и того же абсолютно невозможно.
От этого ему делалось особенно весело.
К утру температура пришла в норму.
Он открыл глаза.