Розовый

Вечером, подходя к дому, у Мирды вдруг стали подкашиваться ноги, переходя в чуть слышную вибрирующую дрожь. Эта дрожь уже была знакома ей, но так давно, далёкой холодной зимой, когда она несла в руках пакет с чёрным виноградом. Несколько виноградин-бусинок рассыпались тогда по заиндевевшей в сумерках земле, казавшейся тоже чёрной, с паутинкой кристаллов снега, убегавших под разбитый о колёса автомобилей асфальт. В ту ночь Мирда вошла в полутёмный особняк и почувствовала фигуру, мужскую фигуру, властно наблюдавшую за ней. Тогда она познала любовь от высокого мрачного повелителя. В дальнейшем виноградины словно чёрные камушки фигуры в древней игре Го вели её извилистым путём веры и отречения, поиска бытия сердца, именуемого любовью.

Нынче же стояла прохладная, едва тронутая красным золотом осень. Перед дверью на ступеньках сидел большой пятнистый кот и, глядя на Мирду, мявкнул громко, словно отдавая приказание.

Мирда открыла дверь и...

Заструилась шёлком розовая широкая лента, приглашая ступить, принять вес каблучков Мирды. Волнуясь, девушка шагнула, и шаги поплыли, застучали мягко, утопая. Сняв туфельки, она попробовала пальчиками ног розовую поверхность. Лента отозвалась нежной рябью набежавшей волны знакомых и в то же время новых ощущений. Теперь плыла розовая гладь влажного невидимого озера, в котором отражались жемчужины светильников на потолке. Но и они казались звёздами. Мирда наклонила лицо, и длинные волосы её солнечными лучами, пшеницей заструились по поверхности ленты-реки. Словно пшеничные водоросли. Из-за мочки уха вырвалось невесть откуда взявшееся пшеничное зёрнышко и капнуло в розовую воду. Мирда наклонилась и увидела рядом со своим отражением другое — волевое, мужское, с немного волчьими чертами и удлинённым подбородком. Бакенбарды по-старомодному вились серебристой шерстью. Она вспомнила рассказы Конан Дойля, не печатавшиеся, редкие, и сказки братьев Гримм, — словно она очутилась в детстве, когда в холодной пустой комнате пряталась у тёплых отопительных батарей, читала волшебные неведомые сказки, дожидаясь сумерек, когда придёт мама. В тех сказках за поступок человек мог стать кем угодно — янтарём, деревом или пеной морской, — где за желание приходилось платить, где существовал очень честный закон обмена: хочу и получу, и что ты за это отдашь.

Мирда трогала воду, но пшеничное зёрнышко ушло вглубь. Хотя на самом деле в коридоре было неглубоко, да и лента была бумажная. Но не в отражении. Мирда провела ладонью по щеке и шее, смотря при этом в розовую гладь. По шее тянулся розовый отпечаток, словно её лизнули лаковой, растворяющей нервные окончания кистью. Одной серьги в ухе не было. Пальцы окрасились в неоново-розовый. Свет в коридоре стал меркнуть и погас. Наступила тишина. Слышно было бы шаги ночных мотыльков, если бы они тут были. Даже электричество замолчало, а вместе с ним телефон, интернет. Только из розового отражения шёл глубинный свет, и зелёные волчьи глаза с точкой зрачка бдили над замершей Мирдой.

Ей захотелось опуститься на эту ленту, лечь на спину, отдав тяжесть дневных забот, подставив ноющие плечи под розовую волну шёлка. Она была непременно уверена, что мужчина-волк её поддержит, не даст провалиться в вишнёвеющий створчатый лепесток невиданной ракушки. Она смотрела в зелёные волчьи глаза, и в них отражались её — голубые, с таким же волчьим зрачком, с синей радужкой. Щеки коснулась прядь неожиданно мягких и пушистых волос зверя. Ей захотелось просунуть пальцы и перебирать пряди, как струны лютни, играющей мелодию, слышимую только им. Рот приоткрылся, и вынырнувшее пшеничное зёрнышко набухло и скользнуло в губы Мирды. Карамелью стекая по заострившимся клычкам у верхней губы. Как две буковки М, излучались губы.

— Съешь меня, — прозвучал голос внутри неё.
— Это семя жизни.

Она приняла и опустилась на розовое дно ласкающих волн в объятия нежного оборотня, который вдруг стал выглядеть как человек. Вытянувшись всем телом струной, позволила себе принять игру невидимых пальцев вибраций мистического музыканта. Тепло живое, и маленькие огоньки зажглись — свечи по краям розовой ленты, словно навигаторские огоньки безопасной авиатранспортной посадки борта. Неизвестность и одновременно долгожданная готовность — была приземлиться, спустив шасси, катясь инерционным следом по взлётной полосе.

Время остановилось в белом свете.

Снилось, что она кошка и играет в звёздном небе, и она теперь не одна. Она чувствовала поддержку сильную и знакомую, откуда-то из глубин древней магии. И откуда-то из тонких вен, соединяющих внутри тело, выделилась настойчивая линия бесстрашия.

Включилось электричество. Работал телефон, интернет.

Над крышей пронёсся гружёный боевой вертолёт. Атаку отменили. На время.

Розовое — это леска, а в сказке надо платить за волшебство, так устроен мир, особенно сказочный. И это не ангельский кредит христианского всепрощения. Это древний закон выживания. Вертолёт всегда рядом, боевой, невидимый, между мгновеньем и фронтом, между грозой и потоком чистого озона в сдавленное горло, дающий на кромке ощутить полный поцелуй жизни. Слиться с опасностью, утонуть в лаковом розовом фантасмагорическом, как сиреневые миры Говарда Лавкрафта. Из латекса ракушечной перламутровости долго, очень долго выращивать жемчужину, и подарить её на откуп Луне в отражении волчьих зелёных глаз с чёрной точкой виноградников. Снова играя в древнюю Го, где кто-то падёт, а кто-то взлетит. Вертолёт над крышей огромным луком слился с ночным небом, прячась в ковше Большой Медведицы.

11.09.26