Сфера Влияния

Читателям.
Этот текст был написан специально для конкурса, и публиковать его, я, откровенно, не собирался -
так как основным условием было использование авторских историй из предложенного списка
(я не люблю крупные аллюзии, ретеллинг и всё, что можно подтянуть под понятие "фанфик").

Мой выбор был мгновенным, так как в списке присутствовал Олег Новгородов,
который разрешил устроителям (и конкурсантам) использовать свои тексты.

Я так и не познакомился с Олегом лично, но с 2008го года он является для меня не просто одним из любимых авторов руСети,
а ориентиром, заочным гуру, и просто писателем, который показал как надо писать ужасы и мистику,
оперируя самой что ни на есть обыденностью. И известие о его скоропостижной смерти поставило меня,
как и многих любителей хоррор-литературы в ру-сегменте интернета, в ступор.

Это стало для меня решающим фактором - как и то, что текст уже получил прекрасное озвучание -
я надеюсь, что те, кто не знаком с творчеством Олега зайдут на его страницы на литсайтах, или послушают его истории в озвучании

Страница Олега на Прозе.ру: http://proza.ru/avtor/dh222

и (даже слегка завидую) смогут впервые пройти Фазу Кошмара, погулять по Опольцево и узнать, кто спускается по лунному свету.

А те, кто знаком с его творчеством - вместе со мной помянут одного из лучших русских мистиков.

И, да - текст 18+, хочу сразу предупредить, что это ужасы, мистика, хоррор, присутствуют натуралистические описания, обсценная
и ненормативная лексики etc.
Особам нежным и впечатлительным не рекомендуется строго.



Памяти Олега Новгородова, с безмерным уважением


I.

У поворота в переулок Вилёк матюгнулся и заявил

— Шарип, прости, но туда я не поеду, колея, опять на пузо сядем.

Галиев вздохнул, но спорить не стал — всё едино — что самому топать по замерзшему месиву ни разу не чищенному за зиму,
что потом пытаться вытолкать дышащую на ладан дэу, севшую на пузо.
Нога сразу соскользнула, низкий ботинок зачерпнул снег с песком, мгновенно охвативший щиколотку холодной мерзостью.
Шарип махнул рукой, восстанавливая равновесие, а потом, неловко переступая и сгорбившись, пошёл по переулку, стараясь не упасть.

Эти глубины Советского района, лютое лоскутное одеяло из бесконечных хрущоб, перемежающихся частным сектором и кое-где торчащими новостройками,
зимой приобретали абсолютный и завершённый гадкий вид, когда зелень не могла скрыть покосившиеся разномастные заборы и виднеющиеся из-за них чисто деревенские домишки по правую сторону Колодезного переулка, и выстроившиеся в ряд облупленные временем рябые торцы хрущовок слева, разделённые заросшими деревьями дворами, заваленными снегом чуть не окон третьего этажа.  Сто семнадцатый дом был третьей пятиэтажкой. Обогнув угол, покрытый теплоизолирующей пеной цвета свеженасранного дерьма, Шарип ступил на узкую дорожку вдоль подъездов, с облегчением разогнувшись.
Возле третьего подъезда стояли несколько мужчин, возле согнувшейся пополам девушки, периодически вздрагивающей, и стройного молодого человека, заботливо придерживающего её волосы.
Настроение мгновенно стало ещё гаже. Ещё не приблизившись, Галиев уже знал, что блюющая девушка — практикантка отдела экспертизы Шмагина, а юноша бледный — конечно, Шмиговский, ведущий эксперт-криминалист и её непосредственный куратор. Что было ещё хуже — оперативники стояли молча, даже стыдливо отводя глаза, без обычных шуточек и подколок о нежной молодёжи.

— Добрый день, Шарип Николаевич, — Шмиговский, не разгибаясь, протянул свою руку, глядя на Галиева снизу. Обычная бесстрастность и каменная уравновешенность ведущего эксперта, часто казавшаяся слишком уж нарочитой, сейчас была разбавлена пятнами нервного румянца на лице дивной красоты. Как и многие в ЭсКа, Галиев Шмиговского недолюбливал — типа, вундеркинд, из очень состоятельной семьи, выбрал такую странную карьеру, да ещё получил ведущего в свои-то годы, к тому же красавчик и ведёт себя, как самый завшивелый интеллигент из Города, одеваясь соответствующе, даже на выезды — но его компетентность и какой-то нездешний профессионализм бесспорно признавал. 

— Там всё так плохо, Юрий Игоревич?

Шмиговский вздохнул, помогая Шмагиной оторваться от сугроба.

— Там… какая-то… бесовщина, Шарип Николаевич, — он отряхнул снег с коленок практикантки, и слабо улыбнувшись, слегка встряхнул её за плечи, — Алла. Алла. Послушайте меня. Успокаиваемся и идём в машину. Вытираем лицо, берём под сиденьем термос, и пьём чай. Ждём меня.
Глаза практикантки, истекающие тушью, смотрели куда-то вверх, а безобразно искривившийся ротик выдавал только всхлипы, перемежающиеся с икотой.
В последние три месяца Аллочка была для Галиева чудным отвлечением от рутины, он даже специально для неё таскал в карманах шоколадки и всячески пытался оказать ей внимание. Как, впрочем, и все линейщики. Но сейчас она производила впечатление окончательно и бесповоротно лишившейся рассудка, юное свежее личико теперь искажённое, вызывало даже… отвращение. Шмакова продолжала стоять, поскуливая, и на слова своего патрона совершенно не реагировала. На секунду Шарип подумал, что Шмиговский втащит ей оплеуху, но эксперт просто многозначительно посмотрел на одного из оперов

— Будьте так любезны, проводите девушку, — мы с той стороны, в кармане, за вами встали.
Обычно грубый амбал Харченко кивнул и, взяв Аллу за локоть, повёл девушку прочь.
В боку отвратительно закололо. Обычное гнусное ощущение сменилось предчувствием Большого и Обильного ****еца. Практикантка-практиканткой, но девка-то выдержанная, не зря её именно Шмиговскому сунули, а тот её не держал в кабинетах, на выездах была и на трупы уже успела посмотреть.
Что ж за ядство там такое?

— Пойдёмте, лучше сами посмотрите, — Шмиговский словно угадал невесёлые думки Галиева сделал приглашающий жест.
Оперативники посторонились, но в подъезд следом не вошли.
Подъезд пах сыростью, кошачьей мочой и старым линолеумом.

— А где вообще Сич?

— Наверху, с участковым, — Шмиговский передёрнул плечами, — правда, участковый может ещё в обмороке пребывать.

— Чего? — Галиев остановился. Несмотря на то, что он стоял на три ступеньки выше, всё равно приходилось смотреть на эксперта снизу вверх.

— Когда мы прибыли — участковый лежал в обмороке. Сич попросил нас с Аллой оказать ему помощь, сказал, что врачей отдельно вызывать не будет. Мы его в чувство привели, а потом… Алле стало самой нехорошо.
На втором этаже кошачий запах усилился.

— Надеюсь…

— Нет, это, по-моему, на третьем, там сильнее всего пахнет. Нам… к счастью… на пятый.

На третьем действительно воняло так, что оставалось только почти перейти на бег.
Эти шизики—натуралисты… чтоб их, наверняка бабка очередная.
И ванильный участковый, которого приходится в чувство приводить…
На площадке между четвёртым и пятым этажом, сидел прямо на полу, привалившись к стене, прекрасно известный Галиеву Владимир Таблер. Бывший военный, причём военный реальный, не кабинетный, прошедший обе Чечни. Над ним стоял Сич, старший опер по Советскому.

— Ой, Шарип, — Таблер слабо улыбнулся, порываясь встать, но Сич опустил ему руку на плечо, — вишь, недомогание, прости, докладывать буду сидя. Квартира пятьдесят девять, вызов был от соседки из пятьдесят восьмой.

— А ты давно на этот участок перешёл?

— Дочь вернулась, — Таблер скривился, — переехались—съехались, я тебе потом расскажу, при других обстоятельствах. Ты сходи сперва. Глянь. Дверь открыта, как соседка и сказала. Я там не трогал ничо, не боись, падал уже на выходе.

***

Входить Галиеву решительно не хотелось. За дверь виднелся короткий коридорчик, переходящий в кухню, направо – собственно прихожая. Ничего особенного, трехкомнатный хрущ, одна комната отельная, две проходные.

— Запах появился не сразу, — тихо сказал Шмиговский, — и мне кажется, он усиливается.
Галиев чуть кивнул.
Пахло бойней — когда, например, дед с отцом, ещё в Раёвке, загоняли свиней в сарай по одной, а потом выносили эти чёртовы вёдра — с кровью, требухой, и ещё чёрти чем. А потом это запах свежего ливера и меди ничем не выветривался, впитываясь в доски намертво, как их не натирай.

— Направо. В комнату.

Узкая прихожая, сжатая, к тому же шкафами, между которыми Шарип отметил дверь в отдельную комнату, вывела в походной зал.  Совершенно ничего особенного — советская горка, стены в мелкий цветочек, всё облезлое… диван… наверное, стоял у стены, а теперь опрокинутый лежит, перегораживая дверь в третью комнату. Вероятно, чтобы удобнее было прибивать тело.
Галиев на секунду зажмурился, но его глаза уже выхватили картинку, а натренированный мозг сразу же начал раскладывать её по признакам и аспектам. Только параллельно что-то внутри закатилось в бессильном вопле ужаса, и холодная волна поднялась от ног, стукнулась о брюшину и мягко ударилась в затылок.
Робби саббитни ва къаввини.
Мужчина висел с поднятыми над головой руками. Запястья почти под самым потолком охватывали вбитые в стену металлические скобы. Между скобами виднелись гвозди-сотки, изогнутые и со сплющенными шляпками, загнанные прямо в плоть.
Лет сорок-сорок-пять. Не криминальный, не маргинал.
Белое лицо, словно вылепленное из гипса, глаза, распахнутые так, что, казалось, чуть-чуть и вывалятся из орбит. Рот, сшитый скобками.

— Сука, это степлер что ли?

— Не похоже, Шарип Николаевич, — Шмиговский неслышно встал позади, — это медь на вид.

Под мышками, сжимая тело с боков, из стены торчали две арматурины, синяя футболка, разорванная пополам, обнажив живот.
Заставив себя опустить голову и всмотреться, Галиев понял, почему личный состав сегодня пребывает в неадекватном состоянии.
Анатомический манекен. Лучше и не скажешь — если у человека убрать переднюю стенку брюшины полностью, и вынуть всё содержимое так, что задняя стенка будет зиять бледно-полосатой поверхностью, испещрённой белёсыми трубками, то наглядное пособие и получится.
Тошнота всё-таки поднялась кислятиной к кадыку.
Галиев отшатнулся, чуть не сбив стул, стоящий у окна. На сиденье, покрытом разрезанным пакетом, лежало две деревянных чурки. Борясь с тошной, подавляя желание опереться о спинку стула, Шарип рассматривал эти чурки… или кегли? Обе покрашенные чёрным, похожи на заготовки для бутылок, только горловины сверху немного расширяются.
Вглядываясь в неприятно лоснящуюся черноту, чувствуя, как рвотные позывы успокаиваются, Галиев судорожно думал о том, что видел уже такие чёрные кегли. Только вот никак не мог вспомнить где. Беспокойство судорожно застучало в висках, а потом вдруг навалилось ощущение давящего чужого и очень недоброго взгляда.
Cглотнув, Шарип наконец оторвался от стула, и, не глядя на стену, повернулся.
Алексей Сич, как и обычно, сохранял полнейшую невозмутимость. Вот уж кого не берёт никакая лихоманка — все кругом хренеют, блюют, падают с сердечными приступами, а этот стоит себе, скрестив руки на груди эдаким сухощавым моложавым щёголем. Шмиговский же, казалось, готов выпрыгнуть из штанов

— Шарип Николаевич, это ещё не всё. Пойдёмте.
Эксперт устремился в прихожую. Галиева передёрнуло, а потом — внутри что-то щёлкнуло. Между висков снова заорала Алия, швыряющая вещи в чемодан: «Слабак! Только и умеешь, что копаться в бумажках… и в трупах!» — и он почувствовал, как вспыхивает лицо от вскипевшей внутри злости. В первую очередь злости на самого себя и свою расхлябанность.
Значит, копаемся дальше.

— Алексей, почему здесь до сих пор нет группы?
Сич только подёрнул плечом, двинувшись следом за Галиевым.

— Шмиговский, как следователь-криминалист отдал распоряжение сначала дождаться вас. Типа, он такие вопросы не решает.

— Юрий Игоревич, так помимо необычного трупа…

Слова застряли в глотке, когда Галиев вошёл на кухню, мимо посторонившегося Шмиговского.
Хрущёвская кухня-чулан, два на два, мойка, плита, чудом втиснутые шкафчики и стол у стены. На столе — накрытый на двоих то ли обед, то ли ужин. Старый советский сервиз с аляповатыми пионами — точно такой же был в серванте у матери Шарипа, но испачкана только одна тарелка — в ней лежало несколько кусков, похожих на варёную печень. Брошенная вилка с наколотым куском валялась рядом с тарелкой. В керамической супнице посреди стола горкой лежало горкой что-то навроде куырдака — тушёное мясо вперемежку с субпродуктами.
Очень неприятно липкая догадка поползла по краю сознания.

— Так.

Рядом с плитой на полу стояло эмалированное ведро, закрытое крышкой.

— Алла успела заглянуть, — очень тихо сказал эксперт, протягивая пару перчаток, — а ещё, Шарип Николаевич, вам не кажется, что здесь слишком тихо?
Кажется. Только ватная тишина, накрывшая их в квартире, была сущей ерундой. Металлический запах теперь стал бьющим в нос.

Бойня.

Ведро было наполовину заполнено требухой. Другого слова здесь и не подберёшь, таких вёдер в своём детстве и юности Шарип вынес столько, что и не сосчитать, так что в принципе, не в новинку. Только… только требуха была совсем не похожа на говяжью. Или на свиную.

— Юрий, — Галиев беспомощно оглянулся на Шмиговского — это что… человеческие органы?

Шмиговский многозначительно воззрился на стол.

— Я поэтому и решил подождать вас. Это всё точно в нашей компетенции? Может я ошибаюсь?

Галиев аккуратно закрыл ведро.
На плите стояла немытая чугунная сковорода с высоким бортом.

— Я вызываю группу немедленно. Сич, мы с тобой вон отсюда, Юрий Игоревич, вы за старшего.

Вон из квартиры, подальше от этой медной оскомины на языке.

Таблера на площадке уже не было. Не оборачиваясь, Галиев сбежал вниз, уже не давая себе отчёт в том, что мужчинам в его возрасте и должности не положено перепрыгивать через ступеньки. Тишина по-прежнему висела пологом, подъезд будто вымер.
На третьем — дверь квартиры 51, обитая дермантином, чуть приоткрылась, выпуская наружу такую густую волну кошачьей вони, что Галиев чуть не споткнулся об неё.

— Бегают всё, бегают, ослоёбы, — голос вроде молодой, не бабкин, а потом дверь захлопнулась.

Чтоб тебя, сумырай, а хрен с тобой, пусть Лёха Сич и его парни потом разъёбываются.

Шарип буквально вывалился во двор, оперы удивлённо встрепенулись.

— Третий где?

— Так ведь… Сич позвонил сверху, сказал ставить отдел, пошёл в машину. А мы тут.

Под взглядом Галиева оперативники совсем стушевались, стараясь вытянуться по стойке смирно.

— Докладываю, никто не выходил. И не входил. Дом как будто вымер.

Захотелось ударить себя по лбу. Сич, наверное, подхихикивает теперь над растерявшимся следаком.
Шарип достал сотовый, и прижал его к уху.
Всё-таки вымерли не все — возле ближнего угла дома кто-то маячил. Слушая щебет диспетчера и коротко отвечая, Шарип не отрывал взгляд от долговязого лысого мужика с собакой на поводке. Пёс, чёрный, заросший, мордой похожий на шнауцера, застыл темнотой на утоптанном снегу, а мужчина стоял и, не отрываясь, смотрел прямо на Галиева. На секунду показалось, даже издали, что глаза мужчины вспыхивают синим, но потом, он повернулся, и стало понятно, что он в очках.

— Выезжаем, Шарип Николаевич, — донеслось из трубки.

Галиев на секунду отвлёкся — совсем близко донеслась сирена — похоже, советские едут — а когда снова посмотрел на собачника — то никого уже не увидел.

II.

— Телефон стоит с собой брать. Или выключать.

Галиев не стал удостаивать Сича ответом. Гиренков, замрук следственного отдела всегда умел вытягивать кровь, жилы и нервы из подчинённых, но сегодняшнее совещание, если можно назвать совещанием этот сеанс садо-мазо утех, просто выдало рекорд.
Смартфон валялся на столе.

«19 пропущенных». Да-да, сейчас не хватает только мамы и её призывов к сохранению семьи. Будто он решает что-то.

— Да подождите, Алексей. Дайте человеку отдышаться.

Шмиговский оккупировал стол у стены, продолжая перебирать акты и фотографии.
Ещё, к своему удивлению, Галиев увидел в кабинете Аллу. Эксперт-стажёр помещалась прямо на тумбочке, возле своего патрона, и была хоть до сих пор бледна, но собранно решительна.
Галиев позволил себе задержаться взглядом на её ножках, потом сел, повертел в руках сотовый и бросил его в ящик стола.

— Итого, коллеги. Руководство считает, что данное дело хоть и, цитирую, носит откровенно вопиющий характер, но не выпадает из нашей юрисдикции. Конец цитаты.

— Не так страшно, — зевнул Сич, выпрямляясь в кресле.

— Страшно будет, когда то же руководство будет подставлять наши зады департаменту, а в городе будет, например, серия, — Шмиговский широким жестом положил перед Галиевым скоросшиватель, — вы же, Шарип Николаевич перед совещанием не успели всё прочитать.

— Конечно нет. Там по ВКС была Область, и, кажется, кто-то из Нижнего. Гиренков исполнял свою лучшую арию.

— Тогда, докладываю. Второй труп, обнаруженный в спальне. Молодая женщина, лет двадцати — двадцати трёх. Брюшная полость вскрыта. Личность пока не установлена. Но, судя по всему, это именно её органы были извлечены и помещены в ведро на кухне.

— А потом часть из них приготовлена и частично съедена, — машинально проговорил Галиев, рассматривая фотографии и акт, заполненный каллиграфическим почерком Шмиговского, проговорил, а потом вдруг бросил боязливый взгляд на Аллу.

— Всё нормально, Шарип Николаевич, — стажёрка побледнела ещё сильнее, став почти зелёной, — я прошу прощения за мой срыв, такого больше не повторится.

— Ладно, проехали. Почему органы именно её? Паталоги так быстро сработали?

Теперь Шмиговский покосился на Аллу, но ответил подчёркнуто холодно

— При осмотре появилось подозрение. Помимо органов ЖКТ, почек, в ведре была ещё и… был набор женских… половых органов. Всё извлечено грубо, даже кустарно, но не в квартире. Кровь на кровати есть, но её очень мало. Брюшная полость девушки была набита неким составом.

— Чего?

— Вот, вот тут и тут. По виду сложно пока сказать, но похоже на траву. Сушёная трава вперемежку с кровью. Так что, бесовщина продолжается. Следующее — труп на стене опознан, это не хозяин квартиры — вот тут, оказалось, что его пальцы проходили по его прошлым подвигам. Миронович Евгений, восьмидесятого года, Челябинская область. Трижды судим. Малолетка, малолетка, а вот тут интересно — статья двести сорок четыре. Надругательство над телами умерших и местами захоронения, с отягчающими. Между прочим, пять лет, вот, челябинские коллеги уже прислали.

— Та-а-ак. А что у нас по хозяину квартиры?

— Андрей Викторович Морозов, 47 лет, историк-краевед, преподаватель исторического факультета в Самарском университете. Доктор наук, между прочим. Холост, детей нет. В настоящее время его местонахождение не установлено.

Резко и мощно заломило висок, будто кто-то с размаху вогнал гвоздь. Сотку, ха-ха.

Галиев попытался вчитаться, но буквы просто поплыли вбок, перемежаясь с синими пятнами. Шмиговский что-то говорил, но слова стали неразличимым тягучим фоном, плавно затихая, будто кто-то убавил звук.
И снова появилось ощущение неотрывного взгляда.

Наверное, нервы стоит полечить.

— Шарип Николаевич…

Добрый вечер, господин следователь.

Из-под боли в виске вынырнул незнакомый медовый бас-баритон, а незримый смотрящий будто встал прямо за спиной, чуть не дыша в затылок.

— Шарип Николаевич!

Галиев очнулся, дёрнувшись, и отвалился на спинку кресла.
Шмиговский и Алла смотрели на него растерянно, даже безэмоциональный Сич встал и на его лице-маске виднелось что-то вроде простой человеческой эмоции.

— Так. Коллеги. Вы сейчас идёте и провожаете Аллу, провожаете, я сказал. День был крайне тяжёлый и для опытных сотрудников, а для стажёра тем более. После — идёте и гуляете, гулять можно в сторону Вилки-Ложки, если захватите там мне кофе и какой-нибудь пирожок, буду благодарен. Всё. Чтобы час здесь не было никого, мне нужно ознакомиться с тем, что имеем.
Опер и эксперт переглянулись, не став спорить — привычки Галиева оба знали достаточно хорошо — и увлекли вяло протестующую Аллу с собой из кабинета.

***

Бесовщина, это Шмиговский всё-таки максимально точно выразился.
Примерно в половину девятого утра, Жданова, проживающая в квартире пятьдесят восемь, услышала крики, грохот, потом стук двери и топот на лестнице – кто-то выбежал из соседней квартиры. Идти проверять соседка побоялась, поэтому сразу позвонила в полицию. Через двадцать-тридцать минут, судя по её показаниям, дверь в соседнюю квартиру снова хлопнула и снова раздались шаги, но уже медленные, очень громкие, словно спускавшийся был очень тяжёлым. В показаниях значится, что припавшая к двери Жданова отчётливо слышала громкое сопение и бормотание, но не разобрала. Участковый Таблер прибыл на выезд в десять-двадцать, поднялся, поговорил с Ждановой, потом зашёл в квартиру пятьдесят девять, так как дверь была приоткрыта. Увидел кухню, быстро пошёл в зал, увидел труп на стене, получил сердечный криз. Вышел из квартиры, сполз по стене на площадке между этажами, но успел вызвать дежурную опергруппу по району. Шмиговский в рамках стажировки Аллы Шмагиной прибыл с ней и первым провёл осмотр, после которого нервный срыв получила уже стажёрка.
Галиев даже усмехнулся через силу. Ему начало казаться, что снова пахнет медью и тем самым запахом свежеразрубленного мяса, от которого рот сам собой наполняется слюной.

Дальше. В квартире обнаружено два трупа — первый, прибитый к стене в виде инсталляции, ранее судимый, Евгений Миронович, с полностью отсутствующими органами брюшной полости, второй — неустановленной пока девушки.
Не понимаю. Стук двери и шаги соседка слышала, а вбивание гвоздей и скоб в стену? Труп девушки опять же надо было как-то притащить в квартиру… так, квартира шестьдесят с другой стороны — нежилая…

А красивая девка, всё-таки была, даже на таком фото видно. Жаль…

Предварительно, содержимое её живота обнаружено на кухне, в эмалированном ведре, на плите — сковорода со следами готовки, на столе — сервированный на двоих… завтрак. Паталоги уже сейчас установили, что приготовленное мясо так же человеческое, в ведре отсутствовали печень, почка, поджелудочная.
Хозяин квартиры — Андрей Морозов, в настоящий момент его местоположение не установлено.
Перед трупом Мироновича — стул с некими деревянными предметами, в отдельной комнате — видимо, рабочий кабинет хозяина — Галиев открыл на ноутбуке папку с фотографиями, сделанными в квартире после его бегства. Да и как тут сказать иначе?
Маленькая комната, обставленная по периметру стеллажами, стол у окна. Тонна книг, на стеллажах, на столе, даже на полу несколькими башенками.
Увеличив одно изображение, он стал вчитываться в названия книг на корешках.
История магии и колдовства.
Бич и молот: охота на колдунов.
История ересей.
Что-то на иностранном — вроде немецкий что ли — Kulte des Mittelrheins.

Культы Среднего Рейна, заботливо выдал гугл — монография Гвидо фон Листа,… немецкий оккультизм… ариософия, что, блять? Нацизм?
Галиев принялся разглядывать фото остального содержимого кабинета — Runenwissen. Практическая Демонология. Secreta sacra.

Что преподаёт этот Морозов, тукымын сыгийн?

Справка, заботливо вложенная Шмиговским гласила, что Андрей Викторович специализируется на изучении сект и оккультных обществ Самары. Даже тема диссертации была приведена — «Мистическое сектанство в Среднем Поволжье в XIX - первой половине XX вв.».

Чудесно.
Получается, что доктор наук (а девушка легко может оказаться его студенткой, например) сошёл с ума от изучаемого, нашёл где-то этого Мироновича.
Кстати. Челябинск, откуда он тут?

Миронович… организовал с группой подельников Общество Неназываемого. Проводили придуманные Мироновичем ритуалы, оргии с привлечением членов общества вначале на кладбищах в небольших или удалённых населенных пунктах, потом переместились в Чебаркуль, где и были арестованы при осквернении могилы Вячеслава Крашенинникова, так называемого Отрока Вячеслава. Бисмилляхи… Ещё лучше. Мальчик, умерший в возрасте 10 лет. После его смерти его мать начала кампанию по признанию сына целителем и прорицателем, продолжающим творить чудеса и после своей смерти; Русская православная церковь же оценивает его как «лжесвятого».
Всё-таки странно, что ему дали максималку — пять лет. Все члены общества оказались совершеннолетними, ни один не подтвердил насильственного вовлечения, ущерб ограничился только осквернением могил, в том числе незаконной эксгумацией.
Последняя регистрация Мироновича — Кинель, Самарская область. Самстройдом, кровельщик.

И где же они пересеклись с Морозовым?

Галиев быстро перещёлкивал файлы, присланные челябинцами, когда его словно громом сразило — фото с того самого чебаркульского кладбища — простое мраморное надгробье и стоящая на нём то ли чурка, то ли кегля, покрашенная в чёрный цвет.

***

Сич просто кивнул, сунул блокнот в карман и мгновенно испарился — Галиеву на секунду даже стало жалко его подчинённых оперов, спать им в ближайшие два дня по минимуму, а бегать по максимуму, но Сичу было велено не появляться на глаза без установления местонахождения Морозова. В конце концов, не рецидивист, а просто кабинетный учёный, без денег и документов — паспорт, вероятно, все наличные сбережения, банковские карточки, всё осталось в квартире — далеко и надолго скрыться не может. Тем более, что родственников у него не значится.

— Вас, Юрий Игоревич, — Галиев и Шмиговский уже вышли из здания и стояли на парковке, — вместе с Аллой, я попрошу завтра прямо с утра, самим, перетрясти рабочий кабинет Морозова. Мне очень кажется, что там должно быть нечто… что позволит нам установить…

— Природу чёрных деревяшек?
Галиев прищурился, но на лице Шмиговского не было ни тени иронии.

— Да. Если вы хотите-таки рабочую версию — Миронович вышел на доктора с каким-то новым и неисследованным мистическим культом. А наш пропавший учёный не смог устоять перед таким. Осталось только выяснить каким, где,… и что это за общество, в котором практикуют каннибализм.

— Я с вашего разрешения, Шарип Никоаевич… В общем, у меня есть один знакомый. Точнее не у меня, у моей матушки.

— Что за знакомый?

— Не поверите, человек увлекающийся оккультизмом.

Галиев вздохнул.

— Пока никаких знакомых, Юрий Игоревич. Повторюсь. И напомните Алле. Гиренков чётко сказал — любое разглашение поставит крест на карьере, имейте ввиду, наше руководство любит выполнять только такие распоряжения.

Из-за соседней машины выскочило что-то небольшое, размером с крысу, и наискось пробежало по парковке.

— Крысы у нас тут развелись? Не пойму.

— Чему удивляться — Самара. Даже зимой уже, — прогундел Шмиговский.

— Не обижайтесь, Юрий Игоревич. Дело в том… а, ладно. Всё завтра, домой. Отдыхать.

Наблюдая, как эксперт садится в машину и отъезжает, Галиев думал о том, что хорошо было бы снова начать курить. И набрать-таки мать, кстати.

О, телефон.

Телефон остался выключенным в ящике стола. Шарип задрал голову, глянул на тёмный фасад, раздумывая, возвращаться ему или нет, когда сзади раздался мелодичный женский голос, заставивший его буквально подпрыгнуть от неожиданности

— Добрый вечер. Шарип Николаевич.

Прямо возле его машины стояли двое. Женщина — очень маленького роста, по плечо, наверное, самому Галиеву, то есть метр пятьдесят максимум — куталась в длинную шубу. Свет фонаря падал ей на лицо, закрытое наполовину огромными дымчатыми очками. Галиев отметил гладкую кожу, бледную, без тени румянца, прекрасной формы рот, кричаще-алый. И выглядывающую из ворота шубы маленькую собачку с короткой мордочкой и огромными глазами навыкате.
В ответ на взгляд Шарипа, собачка оскалилась.

Рядом с женщиной стоял мужчина в пальто, похожем на шинель, долговязый, болезненно-худой, без шапки, в свете фонарей его лысая голова напоминала череп, в очках. Ещё не видя собаку, похожую на шнауцера, прислонившую чёрную бородатую голову к ноге мужчины,
Галиев в секунду узнал его — именно этот мужик торчал у места преступления днём.

— Простите. За неожиданное появление, — незнакомка растянула губы в безжизненной улыбке, — но нам. Необходимо. Поговорить.
 
Говорила она очень странно — старательно выговаривая слова, как диктор, но обрывисто, с паузами, словно это давалось ей с ощутимым трудом.
Шнауцер зашевелился, оторвался от ноги незнакомца и приблизился.
Шарип невольно попятился — до него донёсся вдруг отвратительный запах тухлого мяса вперемежку с затхлостью давно не проветриваемого помещения.
На его плечо легла рука, тяжеленная, как шпала. Густой тягучий бас проговорил над головой

— А это точно следователь? Чёт он маленький такой, и на ребёнка похож.

Шарип шарахнулся в сторону, за его спиной стоял третий — просто нереального роста, чуть ли не вдвое выше Галиева, драповое пальто, сделавшее бы честь любому бомжу, смотрелось на нём кофтой, рукава еле прикрывали локти. Огромное лицо, будто начерченное одними острыми углами было скошено набок, но хуже всего были глаза — разного цвета — один воспалённый, казавшийся красным, а второй — просто белое бельмо без радужки, без зрачка, но, судя по всему, прекрасно видящий. Третья собака — пыхтящий французский бульдог — с хрюканьем вилась между ног Высокого.

— А что мы вообще с ним разговариваем? — пробасил Высокий — берём шибздика — и пошли.

— Тихо. Тихо, — женщина примирительно подняла руку, — сказано же. Пригласить для разговора.

Запах падали усилился, и Галиев вдруг понял, что совершенно не слышит звуков города. Вообще никаких — тишина стояла мёртвая, только противный писк сверлил на самой грани слышимости.

— Шарип Николаевич. Вам решительно. Ничего не угрожает. Просто поговорить. О вашем утреннем деле. Трупе на стене.

— Ага, — Галиев кивнул, а потом сделал единственную вещь, показавшуюся ему разумной. Он бросился бежать, причём не обратно к зданию, а между машин к забору из белёсых плит, окружавшего парковку с трёх сторон. Какая-то внутренняя уверенность возникла, что к зданию бежать смысла нет — по прямой догонят и быстро, а вот между машин, и если чуть попетлять… На бегу он на секунду поднял голову и внутренне похолодел — дома, стоявшего к забору вплотную, не было. И фонарей за забором так же не было. Была одна сплошная темнота, вид которой ужасал до самого нутра. Но эта троица — за спиной Галиева раздались вскрики и собачий лай — внушала ужас гораздо больший.

Галиев чуть не врезался в забор, поскользнувшись на неубранном снеге, однако, малоприметная дыра осталась на месте.
Хвала начальству, так её и не заделавшему.

Всегда комплексовавший из-за своего роста и сложения, протискиваясь и оставив с треском на торчащей арматуре хороший кусок рукава куртки, Галиев вознёс хвалу Аллаху за свою субтильность. Эта орясина не пролезет точно, а с лысым, тем более с женщиной, справиться проще.

— Что за… тукымын…

Темнота за забором оказалась не кромешной, но узкий проезд, отделявший ограду Следственного комитета от домов, и сами дома, еле виднелся. Ни одного фонаря, только тускло-жёлтые лампочки кое-где над подъездами. И что-то похожее на маячащий огонёк свечи впереди.

— Это что тут происходит?

Лай, раздавшийся прямо за спиной, подстегнул Галиева, и он бросился вперёд, рассчитывая затеряться во дворах.

— Эй-ё, там кто-то есть?

Огонёк вдруг переместился, прыгнув, широкая плотная фигура словно выросла из земли, держа в руках бензиновую зажигалку.

— Николаич, ты?

— Настенька?

Настенька — дебелая девица была местной достопримечательностью.
В Самаре вообще много городских сумасшедших, но таких, как она, Галиеву видеть не доводилось. Где она брала свои умопомрачительные наряды — на каких помойках — оставалось только догадываться, но кто, видимо, выкидывал сиреневые шубы в розочки, вязаные пончо вырвиглазных цветов, вычурную обувь на платформе чуть не тридцать сантиметров или вот — ярко-розовую дублёнку, вязаную шерстяную шапку-колпак, что-то вроде жёлтой шали поверх дублёнки, в общем — Настенька, периодически дефилировавшая вдоль проходной СК и стрелявшая у прохожих сигареты (от денег она всегда принципиально отказывалась) и знавшая каждого проходящего в лицо и по имени — правда сейчас, в колышущемся отсвете бензинового пламени, её лицо не носило и тени обычного позитивного такого, незлого безумия. Оно казалось очень строгим, сосредоточенным, и гораздо старше.

— Там у тебя кто? — спросила Настенька, шаря рукой в стоящей рядом тележке, спёртой из супермаркета.

—  Собаки, — неожиданно выпалил Шарип.

— Ёш вашу ма-ать.

Раздавшееся рычание в вате тишины показалось настолько громким, что Галиев чуть не врезался в Настеньку, давя в себе желание спрятаться за её спиной.
Проклятый шнауцер, что же ещё, живым пятном темноты припав к земле, приближался, периодически открывая пасть с такими белыми зубами, что они, казалось, светились на чёрном фоне.
Запах падали снова нагнал, оседая мерзкой сладостью в глотке. Три фигуры еле виднелись — преследователи уже успели обойти забор, проходную, и уверенно приближались.

— Ну-кась, Николаич, назад.

Настя выудила из тележки стеклянную бутылку с точащей из горлышка тряпкой

— Ты что делаешь? Молотов?

не обращая внимания на вскрик Галиева, быстро подпалила зажигалкой фитиль и бросила бутылку в собаку.
Бутылка взорвалась фугасом, словно ударилась в невидимую стену. Собака с визгом бросилась назад, а одна из фигур — судя по росту — Лысый — заорала и упала на колени.

— А ну, пошли на ***, твари, — прокричала Настенька, — тут вам не Чёрновская! Тут вам ходу нет!

И запулила второй молотов, только уже почти вертикально.

Темнота вспыхнула, словно старая паутина, или тополиный пух. Галиева чуть задело жаром, а потом тишина лопнула, выпустив обычный гул вечернего города, тьма упала обычными тенями, выпустив свет фонарей и окон.
Только там, где стояли его преследователи, чёрное вспучилось горбом, приплюснутым неправильным шаром, в который бежал скулящий шнауцер, после чего шар растёкся по асфальту бесформенной исчезающей на глазах тенью.

— Ну, делищи. Николаич, это за тобой приходили?

Галиев стоял в ступоре, пытаясь что-то ответить, но рассудок походил больше на бурлящее месиво. Он только кивнул, а Настенька выудила из кармана дублёнки мятую пачку сигарет и протянула одну Шарипу.

— Так за тобой?

Галиев только и смог, что кивнуть, зажав незажжённую сигарету в руке.

— Плохо. Очень плохо.

Никакая она не сумасшедшая. Просто странно одетая женщина. Не бывает такого умного сосредоточенного взгляда у сумасшедших.

— Нельзя вести дела на Чёрновской Магистрали. Видишь — кто потом приходит за тобой?

— Насть… какая магистраль? Ты о чём вообще?

Настя хитро улыбнулась и вдруг её лицо снова исказилось обычным дебильным выражением, глаза стали тусклыми и смотрящими мимо собеседника.

— Ехал бы ты из города, Николаич. Или хотя бы не совался в Советский район.

Она подтащила к себе тележку и потолкала её прочь.

— Настя, Настенька.

Сумасшедшая остановилась, а потом бросила через плечо

— Главное двери ночью не отворяй. Даже во сне.

III.

Уже ложась в постель, Галиев привычным движением вынул шнур зарядки, долго всматривался в него, а потом разразился гнуснейшей матерной тирадой.
За телефоном он так и не вернулся.
После убытия Настеньки, в состоянии, похожем на полуобморок, Галиев вернулся к проходной.
Дежурный впал в панику, так как вертушка упрямо показала, что владелец пропуска здание не покидал.
Паника дежурного усилилась, когда Галиев потребовал связаться с СБ и установить, что за неизвестные лица проникли на территорию, да ещё вместе с крупными собаками и попытались совершить нападение на следователя.
Бесовщина продолжалась — камеры на проходной никаких посторонних не зафиксировали,
а три камеры на фасаде нужных ракурсов в указанное Галиевым временем явили просто чёрные экраны,
словно объективы просто чем-то закрыли, или наблюдение выключилось.
Службист внимательно выслушал Галиева, отматюкал всех и вся, после рассказа о бегстве через дыру в заборе — рваный рукав Шарип предъявил,
а вот рассказывать о Настеньке, молотовых и горящей тьме благоразумно не стал — тут же на месте вызвал техников, ибо факт злонамеренного вмешательства в видеонаблюдение был на лицо, а потом любезно предложил Шарипу сопровождение до дома, от которого следователь так же любезно отказался. Только попросил выслать ему копии техобследования утром и уехал.

Мысли скакали в голове ураганом, странные люди, собаки… получается, что Миронович продолжил свои фокусы с сектами в Самаре?
Это помутнение… бывает такой гипноз? Или его успели чем-то обрызгать? Каким-то летучим психотропом?
Была ли Настенька на самом деле? Или привиделось?

Ясно одно — утром надо давать команду Сичу усиливать опергруппу и готовиться к разбору у начальства.
Дело пахло организованным обществом… или сектой… или хрен их разберет чем, но помимо Морозова стоит дать ориентировки ещё на троих людей.

— Чёрт знает что… мама убьёт.

Старый хонор нашёлся в коробке со шнурами. Заряд он не держал, но как будильник вполне себе сойдёт.

Если вообще получится заснуть.

Если вообще получится заснуть, подумал Шарип и провалился в сон мгновенно.

Ему снилась пустая комната незнакомой хрущовки.
Стены с облезлыми обоями, в вертикальный зелёный столбик с белыми цветочками, картина без рамы, криво висящая на стене,
на картине — чёрная собака, похожая на шнауцера с оскаленной пастью,
стул с ободранным мягким сиденьем и журнальный столик, вот и вся обстановка.
На столике – красный дисковый телефон, советского производства с обрезанным, болтающимся шнуром.
Во сне Галиев сделал шаг — под ногой хрустнул лежащий тут вечность палас – и удивился реалистичностью сна.
Он чувствовал затхлый запах пыльной давно не жилой квартиры, отсыревшей штукатурки, чувствовал колючий палас босыми ногами.
Обернувшись, он увидел не завешенное окно без штор.
За окном — качались старые карагачи, закрывая зелёными ветками весь обзор.

«Значит точно сплю… лето, наверное».

В этот момент телефон на столе зазвонил.
Звук глухой, дребезжащий, Шарип не слышал этих глухих сигналов давным-давно.
Собираясь поднять трубку, он уверился во сне, что услышит лёгкий треск помех и чей-нибудь голос, слегка истёртый от проталкивания по проводам.
И тут же – раздался звонок в дверь. Три звонка, а потом удары — кто-то заколотил в дверь.

Телефон, стук, телефон, стук.

Телефон.

В поднятой трубке действительно шуршало, шипело, а потом этот шелест перекричал голос Настеньки

— Не отворяй дверь! Дверь не отворяй, Николаич!

Дверь.

Шарип открыл глаза, немного посмотрел в потолок, и понял, что стучат в его дверь, причём, судя по всему, давно.
Тусклый экран смартфона показывал два-пятнадцать.

— Это что за чёрт? — спотыкаясь спросонья, Галиев побрёл в прихожую, нащупал ключ, и, уже собираясь открыть, осёкся

— Кто там?

Что-то холодным слизняком скользнуло по затылку, бросив в пот. Ощущение давящего чужого взгляда, и снова, будто кто-то стоит за спиной и дышит буквально в затылок.

— Это я, Шарип Николаевич, — голос Алексея Сича, обычные его тон и манера говорить, безо всяких эмоций и тембральных окрасок, обрадовали Галиева безмерно, — срочные данные, а телефон у вас выключен.

Бисмилляхи…

Галиев повернул ключ и нажал на ручку

— Входи, конечно.

Конечно.

Дверь рванули снаружи так, что хруснули петли и коробка.
Шарип отпрянул, уткнувшись спиной в одежду на вешалке, выставив перед собой руки в жесте смешной защиты,
но за дверью никого не оказалось.
Как, собственно, и до боли знакомого подъезда, по которому следователь ходил туда-сюда уже восемнадцать лет.
Точнее подъезд был, но другой – узкая площадка хрущовки, на четыре квартиры, стены, покрашенные больнично-зелёным, гнутые перила, лестница вниз.
Ещё - лестница на чердак прямо перед дверью, за которой застыл Шарип.

Он огляделся – это была не его прихожая. Маленький коридорчик хруща, такой же пустой и облупленный

Я, что, продолжаю спать?

Заглянув в проём, Шарип увидел журнальный столик, красный телефон — комната была та же, просто теперь с другого ракурса.

Это реально сон. Только двухсерийный. И до жути настоящий, ноги стынут на крашенном полу от сквозняка, воняет теперь ещё и плесенью, надо просыпаться.

— Шарип Николаевич, — мужской голос с гулким эхо донёсся снизу, — спускайтесь, у нас мало времени.

Даже во сне, точнее уже не понимая, спит он или нет, Галиев помотал головой и решил, что никуда он спускаться не будет, лучше он закроет дверь…
Входной двери не было. Просто пустая коробка.

— Вас долго ждать? — голос хихикнул, а потом из комнаты донеслось ворчание и звук, словно что-то крупное и живое спрыгнуло

Собака с картины

на пол.

Чёрный шнауцер показался в дверном проёме, шумно втянул воздух ноздрями и раззявил пасть.

— Ну, быстрее. Не ломайтесь.

Собака дёрнулась вперёд, а Галиев выскочил на площадку. Лай глухо отдавался от подъездных стен, а Шарипу приходилось спускаться,
шлёпая пятками по стёртым ступеням. Собака не отставала, сопровождая его, но не приближалась.

В подъездные окна светило вполне летнее солнце, почему-то следователь знал, что снаружи лето.
А подъезд… да абсолютно обычный подъезд хрущобы, судя по нумерации квартир – второй.

Подъездной двери тоже не было.

Интересно, а если подраться с этой собакой? Она меня загрызёт во сне?

У подъезда стоял давешний Лысый с парковки, одетый в белую гимнастёрку и галифе с хромовыми сапогами – милицейская форма послевоенная,
начала пятидесятых, сон так сон – подумал Галиев. Собака вышла из подъезда следом, молча встала рядом с Лысым и глухо зарычала.

Снаружи — пустой заросший двор между двух пятиэтажек, затенённый высоченными карагачами и тополями.
Никогда не угадаешь в каком городе бывшего СССР ты оказываешься, если ступишь в такой вот так, хоть во сне, хоть наяву.
Лысый сделал вежливый жест рукой, указывая на двор, некрасиво оскалившись.
Галиева передёрнуло — оскал открыл жуткие заострённые зубы, жёлтые, слишком большие для человеческого рта.
Собака оскалилась синхронно с хозяином.

Волею или неволею, но пришлось пройти по узкой дорожке между палисадников, огороженных невысокими заборчиками с облупившейся краской.
Под деревьями было сумрачно, зелень смыкалась над головой сплошным сводом.
На площадке, поросшей редкой травой, торчащей из вытоптанной земли — вкопанные деревянные штанги, между которыми — натянутые веревки,
на которых ещё не так давно сушили бельё прямо во дворе. Сейчас только одна веревка была занята — на ней висела простынь в мелкий фиолетовый цветочек.
Перед простынью стоял громоздкий деревянный табурет, а за ней кто-то сидел на таком же.
Шарипу были видны только ноги в белых теннисках и белых же льняных брюках.

— Прошу, Шарип Николаевич, присаживайтесь.

Почему-то этот непонятный невероятно реалистичный сон начал навевать на Шарипа необъяснимое спокойствие.
Сердце перестало колотится, а ветерок под деревьями был даже приятным.
Он сделал попытку обойти простынь, но некто тут же вскричал, а непонятная сила тугим сквозняком оттолкнула Шарипа назад.

— Нет-нет, господин следователь, так не пойдёт. Вот это всё, — видимо говоривший имел ввиду летний двор, - сделано для вашего комфорта, но мне в лицо вам лучше не заглядывать, - снова смешок, показавшийся мерзким, и… детским, Галиеву вдруг подумалось, что за тканью кто-то очень молодой, подросток или ребёнок.

Ну, что же. Сон так сон. Галиев сел на табурет, а некто продолжил

— Сразу скажу. Да, вы спите, но поверьте мне, для вас этот сон, по сути, ничем не отличается от реальности. И проснуться вы не сможете, пока мы не разрешим наш вопрос.

— У меня нет с вами вопросов. Я даже не представляю себе кто вы.

— Я вас пригласил на разговор, вы же приглашение проигнорировали, так ещё и устроили моим… коллегам файер-шоу.

— Ну, конечно, — Шарип засмеялся, — я понимаю, почему мне нельзя смотреть за простынь. Ты – это я. Из-за всех сегодняшних событий мой мозг перегрелся и теперь выдаёт мне анализ в виде такого вот диалога.

Некто тяжело вздохнул.

— Как всё-таки сложно с вами, работниками органов. Какой-то нездоровый цинизм и непрошибаемость.

В одну секунду потемнело и стало ощутимо холоднее, а потом порыв ветра прошиб насквозь чуть ли не морозом.

— Хорошо. Сделаем так, — голос говорившего с каждым слогом всё более и более грубел, становился ниже и начал сипеть, — что вам будет некомфортно.

Некто встал на ноги, а потом сел на землю, став видным до груди, а потом начал расти. Замерший Галиев с ужасом смотрел, как удлиняются его ладони, пальцы выбрасывают угольно-чёрные когти, кожа становится мраморно-белой и покрывается трупными пятнами. Обувь с треском лопнула, обнажив скорее лапы какого-то животного, чем человеческие стопы, брюки и рубашка затрещали и пошли клочьями.

— Ну, что?

Снова собачье рычание.
С боков приблизились Лысый со шнауцером, и кто-новый — девочка, совсем ребёнок лет 13, худенькая, в полинялом свитере и джинсах.
Её лицо пересекали три раны, похожие на ножевые разрезы, на поводке рвалась и задушено хрипела немецкая овчарка,
облезлая, худая, вся свалявшаяся шерсть была покрыта кровавыми корками и брызгами чего-то чёрного, вроде как смолы.
И снова вонь падали со всех сторон, широкой волной, только теперь ещё смешанная с запахом свежеразрытой земли.
И зверинца, точнее одного животного, раздавшегося настолько, что его поросшая песочной шерстью макушка возвышалась над тканью.

А ведь оно просто сидит. И всё равно выше меня.

— Странные вы существа, всё-таки. Боитесь самого страха, но при этом под воздействием гормонов лучше чувствуете и соображаете, — просипел из-за ткани преобразившийся некто, — с другой стороны будет доходчивее. Софа, спусти пса.

Девочка поморщилась, глянула на Шарипа с какой-то смесью испуга и… жалости?.. а потом отстегнула поводок.
Когда собака сшибла Галиева с табурета, а челюсти сомкнулись на предплечье, он до последнего надеялся,
что вот-вот, именно сейчас проснётся. Только вместо пробуждения случилась боль.
Боль, синие пятна с радужными краями и влажная сырость, пахнущая медью.
Лысый в один шаг оказался рядом вместе со шнауцером.

Кровь почуяли. Аллах-Аллах, а можно ли во сне умереть?

— А ну, назад, — трубной медью прогремел голос из-за ткани, — все вон отсюда.

Галиев лежал на земле, чувствуя пульсацию в руки, пронзаемую острой болью при каждом тике, наливающуюся гематому на затылке.
Отчаянно зажмурившись, он молился, одновременно пытаясь проснуться, чтобы этот кошмар прервался.

— Это вам будет напоминание, Шарип Николаевич, — что-то вздёрнуло следователя, подняло с земли и водрузило на табурет, — о нашем разговоре, когда проснётесь.
Бережно придерживая руку, следователь приоткрыл глаза.
Снова потеплело. Простыня висела двумя кусками, и за ней никого не было.

— Не оборачивайтесь.

Руки легли на плечи Шарипу, вполне себе человеческие, и голос снова был вполне обычным.

Молодой… лет двадцать, двадцать три.

От чужих ладоней пошло тепло вниз, боль мгновенно пропала. Галиев наблюдал, как кровь из руки перестала течь, раны от собачьих зубов на глазах покрываются коркой.

— Мне нужен Морозов, — прямо на ухо тихо сказал некто сзади, — вы найдёте этого недоделанного доктора наук и приведёте его ко мне.

Ладно. Помутнение. Сон. Сон так сон. Будем играть по этим безумным правилам.

— А для чего вам нужен Морозов?

Сзади фыркнули, ладони исчезли.

— Он совершил совершенно непростительный поступок, во-первых, а во-вторых… Выражаясь вашим языком — он нарушил сферу чужих интересов. Если хотите — баланс.

— Связавшись с Мироновичем?

— Люди не должны лезть туда, куда не стоит лезть. И без этого хватает… созданий, готовых или устроить охоту, или попировать.

— Кто убил девушку?

— Морозов и Миронович.

Ответ был короток.

Я понял. Это моя таблица Менделеева. Шутки разума, через осознанный сон.

Сзади почему-то рассмеялись

— Вы спрашивайте-спрашивайте, Шарип Николаевич.

— А кто убил Мироновича?

— Не Морозов.

— И всё? Отличный ответ. Они сколотили секту? Его убили последователи? Последователи чего?

— Знаете, в чём ваша самая насущная проблема? В том, что вы уже попали в наше поле зрения, Шарип Николаевич.
Основное спасение широких масс людей в том, что они не видят… нас. А мы, соответственно, не видим их.
Знания, информированность, — голос чуть удалился, — они как огоньки. Чем больше человек знает того… чего лучше не знать,
тем ярче он светит. Знаете, как далеко видно костёр на тёмной равнине?

Говоривший снова приблизился

— Вы на самом деле не хотите знать подробностей, господин следователь. У вас же есть семья, дети.
Вы сами часто… с такой работой бываете чёрт знает в каких обстоятельствах. Зачем вам ещё бояться теней?
Или людей с собаками на поводке в тёмное время суток? А вашим сыновьям — голосов из-под кровати, скажем?
Найдите мне Морозова. Живым.

Всё вокруг начало меркнуть, сливаться в дымку-сепию, как на старой фотографии, выцветающей и становящейся набором пятен.

Как найдёте – верну вам вашего подчинённого. Баш на баш.

Какого подчинённого?

Ну, кого-то ж да вы послали разбирать бумаги Морозова.

***

Пробуждение было мгновенным и чертовски болезненным — Шарип подскочил, неловко перевернулся и упал с кровати, осоловело оглядываясь.
Уже светало. Попытавшись взять телефон и посмотреть на время, Галиев замер — вся левая рука была покрыта засохшей кровью, а на коже отчётлив проступали поджившие рубцы дугой.

Напоминание.

Он вскочил — пижамные штаны были грязными — кровь вперемежку с землёй, грязные стопы, руки в крови и земле.
Этого не может быть. Так не бывает.
Полностью и окончательно растерявшись, Галиев бросился в ванную. Под ярким светом тёплая вода потекла с рук месте с грязью, кровью и клочками жёсткой собачьей шерсти.

— Шмиговский… Алла, — выдохнул Шарип.

IV.

— Всё, шеф, извини, дальше ножками, — ровно как вчера, Галиев высадился у входа в переулок.

Весёлый мужик из соседнего дома без вопросов согласился подвезти, когда Шарип всклокоченный и не застёгнутый после бурной ночи обнаружил с ужасом, что машина принципиально отказывается заводится.

— Мороз ночью мог аккумулятор прихватить, — подошедший был явно знаком на лицо — ведь столько лет в одном дворе паркуется, но как его зовут, где именно он живёт, да хэ-зэ, и не важно, важно было ехать, и ехать немедленно.

Единственное, что уточнил сосед по дороге у Галиева

— А ты реально следак?

Получив утвердительный ответ, мужик продолжил свой монолог, то восторгаясь работой в органах, то ругая продажных ментов.
Шарип его совершенно не слушал. Только смотрел на дорогу, проклинал свою забывчивость и надеялся, что сможет обогнать экспертов и
перехватить их на подходе к проклятой квартире.

Несмотря на явную невозможность произошедшего с ним за прошедшие вечер и ночь, следователь отчаянно выстраивал в голове
связные оправдания наведённым снам, внушению, последствиям отравления неизвестным препаратом опять же.

«А руку тебе порвали залётные клопы», — провозгласил внутренний голос, — «и теперь ты весь из себя материалист несёшься спасать своего любимого Шмиговского и длинноногую Аллочку от неведомых оборотней-сектантов с мёртвыми собаками на поводках».

Переулок никуда не девался, как никуда не девался неубранный снег, как не встретилось Шарипу ни единой живой души.
Брёл он так же кособоко, но при этом старался оглядываться по сторонам, ожидая увидеть где-нибудь силуэт лысого мужчины с чёрной собакой рядом.

«Как заметишь — можно ему будет рукой помахать»

Заткнись, чтоб тебя.

Мысленно послав голос Галиев, бросил взгляд на частный дом, с которым поравнялся.
Обычная халупа-халупой, даже с наличниками, просевшая на бок.
Интереснее была табличка на доме — летом, её наверное и не видно — Чёрновская магистраль, 101.
На калитке — над почтовым ящиком — табличка была явно новее — Колодезный переулок, 15.

Чёрновская, Чёрновская… что я слышал про Чёрновскую… Настенька, Настенька кричала людям с собаками, что им тут не Чёрновская. Что ж, они местные? Банда? Надо будет допросить хорошенько Анастасию, если только смогу.

«Вот куда ты лезешь? У тебя даже оружия нет»

Галиев мотнул головой, выматерился про себя, добрёл наконец до сто семнадцатого дома, чуть не растянувшись на дорожке, порядком обледеневшей за ночь, когда дверь третьего подъезда отлетела, и из неё буквально вывалился Шмиговский.

— Игорь!

Эксперт выглядел так, словно побывал в драке — рукав шерстяного пиджака болтался на честном слове, рассечённая бровь и наливающийся фингал на лице

— Шарип, Шарип, — хуже всего были абсолютно безумные глаза на лице мелового цвета, и голос, сочащийся истерикой, когда Шмиговский схватил Галиева за плечи и начал трясти, — они её забрали, забрали. Это точно бесы, бесы как есть. Не поверите… это немыслимо — руки из тени выпрастались, р-раз и нет…

Слова утонули в рыданиях, а Галиев стоял, пытаясь высвободится, но эксперт только сильнее сжимал ладони, переходя уже на крик.

— Это что у вас тут? Ох, ****а, — никогда ещё никто не радовался появлению старшего опера Сича так, как радовался Шарип.
Сич, видимо, подошедший с другой стороны дома, оторвал эксперта от Галиева, потом выписал Шмиговскому пару оплеух, прерывая рыдания.

Через пятнадцать минут, сидя в микроавтобусе оперов, Шмиговский, в которого влили почти полную флягу коньяка,
случайно нашедшуюся у Сича под сиденьем, наконец перестал рыдать и начал обретать более-менее естественный цвет кожных покровов.
За это время Сич успел рассказать, что сегодня, в шестом часу было совершено нападение на Советский РОВД.

Три неустановленных лица, по свидетельству очевидцев, в форме похожей на омоновскую, ворвались в отдел, скрутили дежурных на первом этаже, и, предположительно, что-то распылили в здании. Личный состав впал в состоянии, похожее на сильное опьянение или наркотический транс, так как дальнейшие рассказы — похожи на бред

— Женщина маленького роста или лысый мужчина с чёрной собакой? — спросил Галиев

— Женщина, — даже непробиваемый Сич явно удивился, — миниатюрная, на каблуках, в вечернем, в огромных чёрных очках в сопровождении трёх собак, что-то навроде стаффов, только крупнее и чёрных. Личный состав уже находился под воздействием, так что…

— Они забрали вещдоки?

— Да, они явно знали планировку, прямым ходом к храну, дверь каким-то образом выломали, буквально выломали, и всё.

— Вещдоки по-вчерашнему?

— Конкретные вещдоки — те чёрные чурки, которые перед трупом на стуле стояли. Дамочка их выносила — это видели, а потом они все будто растворились,
видимо, перед прекращением действия вещества личный состав отключился на короткое время, хотя тревога была поднята буквально через четыре минуты.
Да и камеры не работали ровно столько времени. Я ума не приложу, как у них получилось так быстро скрыться.
Да и в хране ничего не перевёрнуто — они как будто точно знали где и что лежит.

— Они их по запаху нашли, — вздохнул Галиев.

— М-м-м, кто, собаки?

— Да, — снова вздохнул следователь

— Естественно, общегородская тревога объявлена, и тут же я узнаю, что на Шарипа Галиева вчера было совершено нападение прямо у стен СК, — Сич недобро сощурился, — причём с использованием психотропов, чёрной магии и выключенных на время камер. Я начинаю звонить Шарипу Галиеву — а его телефон выключен.
До него никто вообще дозвониться не может. Телефон следователя-криминалиста так же выключен. Я вспоминаю вчерашнюю планерку, ну, и вот мы здесь.
 Галиев сжался под испытующими взглядами Сича и выложил все обстоятельства своего вчерашнего рандеву с собачниками.

— Ну, дела… неужели можно так загипнотизировать?

— Скорее отравить, — пробубнил Галиев, — не бывает никакого гипноза, чтобы внушать такие галлюцинации.

— Это не галлюцинации, — подал голос Шмиговский.

Оба замолчали и уставились на эксперта.

— Мы с Аллой решили начать пораньше, в начале восьмого уже были в квартире. Мы нашли, Шарип Николаевич, мы нашли часть бумаг — это фетиши. Фетиши, ну, маленькие идолы. Они — или Миронович, или сам Морозов раскопали где-то дореволюционные записи, я не всё смог прочитать.

— Товарищ капитан, — ожила рация в руках Сича, — квартира чистая, тут никого, только следы борьбы. И вещи экспертов валяются.

— Парни, покараульте наверху там, мы сейчас решим, что дальше делать.

***

Шмиговский рассказывал быстро, хоть и сбивчиво немного, коньяк подействовал, разливаясь неровным румянцем по всё ещё бледному лицу.

Прибыв в квартиру, эксперты, как и было говорено, начали разбирать кабинет.
Откладывали в сторону все попадавшиеся бумаги, но это были в основном, конспекты лекций, какие-то распечатки методичек и прочий неинтересный мусор,
а потом Алла решила поискать на полках, шутя, что в таком жутком собрании оккультной литературы не хватает тайника, съёмной панели за полками.
Тайник нашёлся неожиданно — огромный том в зелёной обложке с тиснением словно сам собой выскользнул из рук, открылся от удара об пол и явил вместо страниц жестяной футляр.

В футляре бумаг было не так много, но из того, что успели просмотреть Шмиговский и Алла стало понятно,
что это копии страниц нескольких старых книг, на русском, но с ятями и ижицами, а ещё очень старая и потрёпанная на вид тетрадка
в твёрдом кожаном переплёте. В тетради на жёлтых страницах прятался чей-то рукописный дневник, с рисунками и схемами.
Перелистнув несколько страниц, эксперты замерли над чертежом деревянной кегли, вчитываясь в примечания, написанные каллиграфическим почерком.

— Там, оказывается все размеры имеют значение. А краска… я даже боюсь говорить, из чего сделана краска.

Перелистывая тетрадь, Шмиговский и Алла не сразу обратили на шум, начавший доносится из зала — только когда заскреблось за стеной, они оторвались от рисунка, на котором не без таланта была изображена вскрытая брюшина человека.

— Там, что, кто-то есть? — прошептала практикантка

— Тихо. Иди к двери, и выходи. Снизу вызывай оперов, — одними губами отозвался Шмиговский.

Они на цыпочках двинулись к двери, приоткрыли её.

— Знаете, пахнуло, как из мертвецкой. Мы на практике были в морге на Мориса Тореза, так там даже так не пахнет. А за дверью — я… там … оно было таким большим, что еле вмещалось в коридор, такое чувство, что оно его целиком заполнило.

— Что оно?

— Да я не понял. Глаза увидел, как плошки. Оранжевые, без зрачков. И зубы клацнули. Металлические. И потом ручища,
как три моих ладонь — Аллу просто как ребёнка схватило и вытащило. И потащило в зал. Я за этим, даже не подумал.
А потом… Помните, диван валялся отброшенный к двери спальни. Так вот, он стоял у стены, а эта штука просто как жидкость какая-то под него втягивалась, в темноту, под диван.

Шмиговский замотал головой, закрыв глаза и по-дурацки хихикнул

— Я в Аллу вцепился, а мне прилетело по лицу так, что я, кажется, отключился. Пришёл в себя — лежу на полу, лицо горит, а под диваном клубится темнота. И два оранжевых бельма на меня таращатся, не моргая. И голос… очень низкий, глухой заявляет: «А ты тут откуда? Мне, что, двоих карячить теперь?». Я, короче… не помню, меня как-то накрыло, когда дошло, что оно Аллу утащило под кровать. Мне бабушка такое рассказывала в детстве, что если плохо себя вести, то подкровельник начнёт с тобой разговаривать, а потом вылезет рано или поздно и заберёт.

— Достаточно, — Сич поднял руку, — Шарип Николаевич, мы сейчас все дружно едем в Управление. И ждём дальнейшего распоряжения от оперативного руководства.

— Лёш, погоди. Дай мне пятнадцать минут. Аллахом заклинаю.

Сич уставился на Галиева не моргая, не понимая, какая блажь нашла на следователя.

— Шарип Николаевич, вы серьёзно? Вы понимаете, что неизвестные вещества, психические воздействия, тайные культы — это вообще не наша епархия? И даже не областная?

— Они ночью со мной связывались, — решился выложить все карты Шарип, — я поэтому сюда и примчался. Им нужен Морозов, и Аллу они забрали не просто так. Забрали бы и Игоря, но не рассчитали, что их двое будет.

— И вы рассчитываете вот так, не сходя с места, найти пропавшего гражданина Морозова? Эркюль Пуаро, или кто там дело раскрыл, не выходя из комнаты?

— Не Пуаро, но… Игорь Юрьевич. Вопрос. А что ваша бабушка ещё рассказывала? Про чудовищ? Может методы борьбы? Или отпугивания?

— Да вы рехнулись, — повысил голос на тон Сич, наверное, впервые за всё время знакомства с Галиевым.

— Да я помню…, - заплетающимся языком отозвался Шмиговский, — коты… коты гадят по углам, через которые бесы в дом лезут, ха-ха, мать ещё фыркала всегда и начинала песни про деревню.

— Пошли. Я знаю, где Морозов.

***

Оперативники недоумевающе смотрели на Галиева и Сича, стоя перед пятьдесят первой квартирой на третьем этаже и стараясь дышать ртом.

— Ну, и? — буркнул Сич

— Алексей, давай представим, что ты прячешься от собак. Где ты спрячешься, чтобы тебя не нашли по запаху.

— Вы ёб… — начал было старший опер, а потом его глаза расширились.

— Зима на улице, все вещи на месте, — затараторил Галиев, — а по соседям вы вчера пройтись не успели. Он тут.
И ни одна собака не учует, подумал следователь, но не стал озвучивать.

Сич и так на грани, учитывая состояние Шмиговского… эх, ладно, шешенын сыгин, двум смертям.

— Выбивайте дверь, всю ответственность беру на себя. Там такая же квартира. Три комнаты — одна отдельная, две смежные. Морозов позарез нужен живым. Он нам по крайней мере может рассказать, где девочку искать.

Деревянная дверь в дермантине не выдержала и одно пинка Харченко, просто ввалилась внутрь квартиры вместе с распавшейся на части коробкой. С диким рёвом и шипением кошки целым пушистым поток бросились под ноги и мимо. Вонь вдарила так, что Галиев закашлялся, давясь кислой отрыжкой.

— Все на пол! — от голоса Харченко стены дрогнули. Опера ввалились, уронив тумбочку, по дощатому полу посыпалась мелочь.

На кухне, в отдельной комнате — никого.
Хозяйка обнаружилась в зале, молчаливо стоящей у окна. Галиев, войдя вслед за операми, на миг оторопел — ему показалась, что это Настенька собственной персоной, до того была похожа.

— И не стыдно? — только и сказала, голос молодой звонкий, но стало понятно, что на вид ей лет так за семьдесят. Пёстрое платье, собранное из максимального количества неподходящих к друг другу лоскутов, пышная копна покрашенных в морковно-рыжий волос с торчащими во все стороны шпильками и разномастными заколками, и серо-выцветшие глаза, словно рентген.
Из третьей комнаты послышался вскрик, возня, и оперативники вытолкнули в зал полноватого невысокого мужчину лет сорока пяти, в жутко измятых рубашке и брюках, жалобно скулящего и прикрывающего кудлатый затылок сцепленными руками.

— Добрый день, Андрей Викторович, — Галиеву не надо было сверяться с фото. Местонахождение Морозова было установлено.

— Вы не понимаете, — историк вдруг бросился на следователя, — вы не понимаете, — орал он сбитый с ног и брыкающийся на полу, — мне нельзя отсюда выходить! Они меня сразу учуют и придут! И заберут вас с собой к НЕМУ! Суки!

— И вы, гражданка, собирайтесь, — обратился Сич к хозяйке квартиры.

— Ща, только подтяну ретузы, — осклабилась старуха, — женщина я зрелая, в жёлтом доме побывавшая, силой попрёте, сынки?
А потом вперился в Галиева, глядя на него с такой яростью, что задушила бы на месте, будь у неё хоть малейшая возможность

— Вы всё равно с ним далеко не уйдёте — узкоглазый-то точно знает, кто сейчас заявится.

— Оставь её, — Шарип похлопал по руке Сича, — никуда она не денется, а у нас время поджимает.

Барахтающегося и продолжающего завывать доктора исторических наук протащили по лестнице прямо как есть, в носках,
Галиев спускался позади и с каждым шагом чувствовал нарастающее давление в затылке.
Вопрос, как и куда он должен привезти Морозова, кажется, отпадал на ходу.
Стены дома вибрировали, эта дрожь отчётливо ощущалась. Подъездные стёкла подрагивали, и за ними заметно потемнело.

— Это что за муть? — Оперативники остановились на первом этаже, — тут метро что ли под нами?

— Выходим, — скомандовал Сич, — выходим, быстро в машину и по газам.

Да-да, если нам дадут сесть, подумал следователь.

Снаружи было темно. Прямо темно, словно на ускоренной перемотке наступала ночь.

— Быстро, бегом. Бегом!

Нет. Не дадут.

Откровенно, Шарип не удивился, увидев возле микроавтобуса стоящих в ряд, кажущихся одинаковыми троих мужчин в чёрном обмундировании спецназа.
Одинаковость усиливалась балаклавами и надетыми поверх горнолыжными масками.
Лысый в шинели с неизменным шнауцером и Женщина, теперь в чёрном полушубке, юбке с разрезом, с лицом полностью закрытым чёрной вуалью стояли рядом.
Сич, Харченко и молодой оперативник, фамилии, которого Галиев не знал выхватили пистолеты, кто-то из них заорал «На землю!», — когда мир вокруг сделал сальто. Земля ушла из-под ног Галиева, он на секунду завис в воздухе, а потом рухнул вниз, больно ударившись об асфальт.
Рядом с ним упал Морозов.

Огромная лапища достаточно деликатно взяла Галиева за плечо и вздёрнула, поставив на ноги.
Высокий, сверкая разными глазами и мило скалясь широкой пастью с острыми зубами в несколько рядов, кивнул, как старому знакомому,
а потом схватил Морозова за шиворот и потащил прочь, сопровождаемый тремя мужчинами в чёрном.
Улица изменилась. Пятиэтажки разъехались в стороны, по бокам четырёхполосной дороги, посередине которой они и стояли.
Снег исчез и стало заметно теплее. Сумрак поздней весны, что ли. Или ранней осени.
Исчез микроавтобус, нигде не было видно Сича и оперов.

Лысый что-то шепнул женщине на ухо и тоже убыл, таща рвущегося и роняющего пену в бессильной злобе пса.
Женщина расстегнула полушубок, микропёс вынырнул из-за пазухи оскаленным полкило злобы.

— Я, откровенно, Шарип Николаевич. Вас. Отдала б на растерзание. Прямо здесь.

Её голос по-прежнему звучал как испорченный механизм.
Руки в перчатках приподняли вуаль, обнажив рот. Сначала Шарипу показалось, что на её лице по углам рта появились трещины,
а потом дошло, что это осыпающийся грим странной толщины, так только покойников гримируют.

- Но. Касательно вас распорядились. Надеюсь. Вы оцените шанс. И более не появитесь. В Советском районе.

Женщина замолчала и приподняла голову, словно смотря куда-то поверх головы Галиева.
Высокий вынырнул, как из-под земли, таща за собой Аллу, с виду целую и невредимую, но находящуюся как будто в трансе. Или шоке. Или всё вместе.
Галиев старался не глядеть по сторонам. Ощущение того, что позади кто-то стоит усиливалось с каждым ударом сердца.

Оборачиваться нельзя, ни в коем случае.

Высокий, не дойдя пары шагов, просто швырнул Аллу Шарипу.
В этот же момент позади раздался тихий смешок и знакомый голос проговорил

— Вы, всё-таки, поразительно умны, Шарип Николаевич. Что ж, привет Вересу, думаю, вам придётся с ними до-олго общаться.

В тот же миг кульбит повторился. Галиев, продолжая обнимать Аллу рухнул на снег.

— Вот они!

Чьи-то руки оторвали Шарипа от Аллы, подняли. Сердце ёкнуло, а нутро опустилось, когда он увидел чёрное обмундирование ОМОН,
но потом углядел спешащего к нему Сича вместе с человеком, лицо которого как будто было смутно знакомо Галиеву.

— Слава Господу. Живы? — Сич чуть не бросился обниматься.

— Майор Галямов, — отрекомендовался подошедший, — специальный взвод Верес.

Потом помолчал, глядя, как Аллу, не делающую попыток двигаться, берут на руки, и добавил

— Вы. Все. Задержаны.

V.

— Воля ваша, но я предпочту версию с неизвестным веществом, вызывающим галлюцинации. И позволяющем внушать чёрт-те что.

По ощущениям, их держали в запертом кабинете под прямым надзором двух омоновцев уже часа три.

Аллу унесли сразу, Галиева, Сича и оперов привезли в Управление МВД в оперском же микроавтобусе, где сзади храпел Шмиговский,
мирно проспавший всю дорогу.
В управлении Галиева и Сича отделили от остальных, отвели на второй этаж, приставили омоновцев и велели дожидаться начальства.
Правда, надзор был не совсем суровым — третий боец, видимо, стоящий за дверью, принёс им два набора с сухпаями, и любезно сопроводил по очереди в туалет.
Правда, ни на какие вопросы бойцы не отвечали, просто игнорируя и следователя, и старшего опера. Но и общаться не мешали.

— Знаете, товарищ следователь. Когда вы с Морозовым и эти… просто растворились в воздухе, а мы попадали, словно нам дали по подсечке,
мы не были ни под чем. Ни провалов, ни симптомов отравления. И появились вы с Аллой просто из воздуха. Не было-не было, а потом оп, и нате.

— Когда вот они прибыли?

— Да почти сразу, мы только поднялись, только охренели малость, а уже их два транспорта подкатывает. Кстати, пока вас не было, они ведь ту старуху вывели, и к себе в машину утащили, а ещё, потом на третьей приехали товарищи в гражданском. Они из квартиры начали вещи паковать, сам видел, как книги потащили.

— Алексей, а ты слышал когда-нибудь про этот Верес?

Сич скривился

— Слышал. Самара — город узкий. Но слышал такое, что и не поверил. А вот сейчас вполне. Загадочные и паранормальные явления на лицо.

Дверь открылась.
Бойцы тут же вытянулись по стойке смирно.
Вошли уже знакомый Галямов, по-прежнему, в полной форме, и худощавый человек в костюме, смахивающий чем-то на Чехова, даже круглые очочки прилагались.
Галиев и Сич вытянулись по стойке вслед за омоновцами.
Худощавого в очках звали Григорий Акулинин, и был он Начальником Управления ФСБ по Самарской области.

***

Спустя ещё три с половиной часа Галиев вышел на подгибающихся от усталости ногах из машины с тройным «С» на номере у своего подъезда.

— Вам точно ничего не нужно, Шарип Николаевич? – молодой эфэсбэшник вежливо, но холодно осведомился, открыв переднюю дверь.

Следователь помотал головой и вошёл в подъезд.

Если утром в его голове царил хаос из мыслей, начавшийся после пробуждения, то сейчас этот хаос просто сдетонировал,
после фразы, произнесённой начальником УФСБ абсолютно будничным тоном.

«Чёрновская магистраль — очень мощный пространственно-временной разлом с признаками топологической нестабильности. И как бы это не звучало, вам довелось познакомиться с его, хм, обитателями»

Красный коридор. Красный коридор, мать их, акен аузын сыгийн.

Проигнорировав лифт, следователь начал подниматься по лестнице.

Видимо предел рассудка всё же существовал. И сейчас ему более всего хотелось проснуться в своей постели,
чтобы всё это оказалось дурным бесконечно-долгим сном.

«Миронович, по нашим данным, ещё в юности, наткнулся на упоминание некоего культа, практикуемого в ряде глухих уголков Зауралья.
Что именно он обнаружил в начале своих увлечений - неизвестно, известно, что, будучи студентом, он посетил поселок Чертоплёс в Тюменской области.
Пробыл он там целое лето. Естественно, что цель его была – Череховские леса, точнее одна интересная деревня, и один интересный скит.

Не буду юлить. Недоработка коллег ужасная, он вывез оттуда не только копии записей, но и образцы используемых в местном культе идолов.
Вы же успели ознакомиться с его делом об осквернении могилы в Чебаркуле?
Эти образцы тогда и были конфискованы. Более того, как-то он их размножил, сколотил целую паству последователей.
Кто же знал, что он умудрится сохранить часть записей. С этими копиями, после отбытия срока он и перебрался к нам в область.
У его сокамерника родственники в Кинеле. Там он обустроился, начал работать.
Вёл вполне себе обычную жизнь, не высовывался, пока совершенно случайно не столкнулся с доктором Морозовым — тот собирал информацию по своей диссертации, исследование дореволюционных сект, чувашских верований».

Дверь захлопнулась, Галиев сполз по ней спиной и уселся на пол, обхватив колени руками.

«В основе Череховского культа лежит поклонение Неназываемому божеству. Или Сущности, как угодно.
И вершиной этого поклонения являются обряды каннибализма.
Специально подготовленных жертв потрошат заживо, используя специальные составы, сохраняя жизненные функции до конца обряда.
Считается, что поедание приготовленного, хм, мяса даёт возможность общения с Божеством, а также переход на другой пласт бытия.
Они попали в поле нашего зрения, когда закупались травами, в том числе очень характерными.
Наши осведомители сразу их сдали, а уже эксперты установили для чего и зачем. Но, видите ли…».

Экспериментаторы хреновы.

Галиев с отвращением сбросил ботинки и, не раздеваясь, вошёл в комнату и плюхнулся в постель.

«Мы поняли, что Морозов, будучи практикующим оккультистом, совершенно не интересуется тем, что лежит у него буквально под ногами.
Квартиру эту он унаследовал от своего родственника, сам в ней проживал недолго, поэтому не знал о том,
что его дом находится в зоне влияния Чёрновского феномена.
Было решено позволить довести ритуал до какой-то крайней стадии, чтобы проверить — будет ли реакция местных сущностей.
Мы не учли наличие сообщницы — Велковой, у которой укрывался Морозов.
Её роль мы выясняем, и выясним, но несчастную девочку они, похоже, выпотрошили именно с её помощью.
А дальше всё вышло из-под контроля.
Когда ритуал вошёл в главную фазу — приготовления — началась реакция. Прямо в квартире материализовалось нечто, убившее Мироновича
и устроившее из его трупа инсталляцию.
Морозову удалось скрыться, как теперь понятно, в квартире Велковой, которая как раз-таки и понимала, что может произойти.
Там работы с паранормальной защитой для наших спецов теперь на месяцы.
Ну, а дальше, уж, простите, познакомиться с обитателями Феномена пришлось уже вам».

Потолок был расчерчен фонарём, светившим прямо в окно.
Сон сбежал куда-то, Галиев кряхтя поднялся, разделся и ушёл на кухню.
Мятая пачка сигарет нашлась на своём месте.
Теперь, когда жена и дети отдельно, можно курить на кухне не стесняясь.

«Я вам предоставлю выбор, Шарип Николаевич.
Вам, Алексей, простите, такого выбора мы не дадим. Вам надлежит пройти обучение и перейти на работу
под руководство Ильдара Насыховича. Люди с вашим психотипом и невероятно устойчивой психикой нам необходимы, как воздух.
Так вот, Шарип Николаевич, подумайте. Понятное дело, что никаких подписок о неразглашении брать мы с вас не будем.
Отчего-то мне кажется, что вы не станете болтать направо и налево о событиях прошедших суток.
Но учтите. Чёрновский Феномен обладает одной крайне неприятной особенностью.
Люди, попавшие под его влияние даже на небольшой срок, уже не могут избавиться от него до конца своей жизни.
А работа в нашем специальном подразделении ничуть не хуже вашей прежней. Особенно, учитывая ваш прекрасный аналитический ум.
Догадка с попыткой сбить собак со следа вонью — просто блестящая. Они ведь все очень плохо видят в нашей реальности, это мы знаем точно.
И ориентируются, в основном, по запаху.
Так же есть версия, что сами собачники вообще не зрячие, за них смотрят собаки».

Словно что-то подбросило Шарипа на стуле, предчувствие настолько недоброе, что его бросило в жар.
Продолжая держать сигарету в руке, он выключил свет, а потом немного отодвинул штору на окне и посмотрел во двор.

Посреди пустого двора высилась фигура неестественно огромного роста.
Небольшая чёрная собака вилась между её ног, то припадая к земле, то задирая морду вверх, словно разглядывая окна.