Мама, беги! Алёна или Елена? Книга 2

Мама, беги!
Алена или Елена?


ВНИМАНИЕ
Все события, описанные в этой книге, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, событиями или местами случайны.
Автор не пропагандирует и не стремится оскорбить чувства верующих. Вера и культ, изображённые в книге, — плод воображения и художественный приём, использованный для глубины повествования.


ГЛАВА 1. ДВЕРЬ

СЕКУНДА
Алёна рванула к дверям.

Не пошла, не шагнула, не двинулась спокойно и размеренно, а именно рванула, всем телом, всей своей сущностью, всей своей жизнью, которая вдруг сжалась в одну точку, в один рывок, в одно единственное движение, которое должно было вынести её наружу, на воздух, в мир, в свободу. Она бежала по каменному полу, и шаги её гулко отдавались под сводами церкви, и этот звук был как барабан, как сердцебиение, как что-то, что подгоняло её, торопило, кричало: быстрее, быстрее, быстрее!

Она почти выскочила за дверной проём, почти вылетела наружу, почти коснулась ногой дороги, почти сделала тот самый шаг, который отделял её от прошлого, от петли, от всего, что держало её здесь. Она уже чувствовала запах осеннего воздуха, уже ощущала влажную прохладу, уже видела перед собой серое небо и мокрый асфальт, и в этот миг всё её существо наполнилось чем-то, что она давно не испытывала и уже не надеялась испытать: надеждой. Жгучей, острой, пронзительной надеждой, которая вспыхнула в груди, как молния, как пожар, как что-то, что не оставляло места ни страху, ни сомнениям, ни раздумьям.

И в этот же миг, в эту же секунду, в это же мгновение в её голове раздался крик.

— МАМА, БЕГИ!

Это не был шёпот. Это не был тихий голос. Это не было нежное напоминание. Это был крик. Самый громкий, самый пронзительный, самый отчаянный крик, какой она слышала за всю свою жизнь. Он гудел в её ушах, заполнял её голову, раскалывал её череп, рвал её на части, и в этом крике было столько боли, столько страха, столько любви, что Алёна на мгновение даже сбилась с шага, даже замешкалась, даже потеряла какую-то долю секунды, которая, как оказалось потом, была самой дорогой, самой важной, самой страшной секундой в её жизни.

Она всё равно бежала. Она всё равно рвалась вперёд. Она всё равно тянулась к свету. Но теперь в её движении не было той первобытной, звериной, чистой скорости, которая была мгновение назад. Теперь её движения стали чуть медленнее, чуть тяжелее, чуть более человеческими. И этого хватило.

ДВЕРИ
Двери захлопнулись.

Они рухнули вниз с оглушительным грохотом, и этот звук был как удар грома, как раскат молнии, как что-то, что обрушилось на неё всей своей тяжестью. Протяжный скрип ржавых петель был первым звуком, который она услышала, а затем последовал глухой удар дерева о каменные стены, от которого содрогнулось всё здание, от которого задрожали стёкла в витражах, от которого пламя свечей на алтаре на мгновение погасло и снова загорелось, как будто даже оно испугалось того, что произошло.

Алёна замерла.

Всего на шаг от дверей. Всего на волосок от свободы. Всего на мгновение от жизни. Она стояла так близко, что могла коснуться рукой холодного дерева, что могла почувствовать запах железа и старой краски, что могла видеть каждую трещину, каждую царапину, каждую неровность на этих тяжёлых дубовых створках, которые только что отрезали её от всего мира. И она смотрела на них, на эти двери, которые ещё мгновение назад были открыты, которые ещё мгновение назад манили её к себе, которые ещё мгновение назад обещали свободу, а теперь стали стеной, стали преградой, стали клеткой.

Она подняла руки. Медленно. Осторожно. Как будто всё ещё не верила в то, что произошло. Она коснулась ладонями холодного дерева, провела пальцами по грубой поверхности, надавила, толкнула, толкнула сильнее, толкнула изо всех сил. Двери не поддались. Они стояли намертво, как будто были вмурованы в камень, как будто были частью самой церкви, как будто были частью петли. И тогда она поняла, что это не случайность, не совпадение, не стечение обстоятельств. Это было сделано. Это было сделано нарочно. Это было сделано для неё.

Петля не отпустила её. Петля не позволила ей уйти. Петля дала ей почувствовать воздух свободы, дала ей увидеть свет, дала ей поверить в то, что побег возможен, а потом захлопнула двери прямо перед её лицом. Как будто играла с ней. Как будто смеялась. Как будто говорила: ты думала, что можешь уйти? Ты думала, что ты сильнее? Ты ошибалась.

Ты всегда ошибалась.

МАТУШКА
Из темноты раздался голос.

Он был тихим, мягким, спокойным, убаюкивающим, как колыбельная, как шёпот матери над колыбелью ребёнка, как что-то, что проникает в самую глубину души и остаётся там навсегда. И вместе с этим голосом из темноты вышла матушка. Она шла медленно, плавно, почти не касаясь пола, и её чёрная одежда сливалась с полумраком церкви, и только лицо, бледное и спокойное, светилось в дрожащем свете свечей, как луна в ночном небе.

Она улыбалась. Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ. И эта улыбка была не злой, не торжествующей, не насмешливой. Она была спокойной. Умиротворённой. Материнской. И именно поэтому она была страшнее всего.

Видишь, Елена, — сказала матушка, и её голос разнёсся по пустой церкви, отражаясь от каменных стен, от высоких сводов, от витражей, которые мерцали в темноте цветными огнями. — Ты уже в петле.

Алёна не обернулась. Она всё ещё стояла лицом к закрытым дверям, всё ещё держала руки на холодном дереве, всё ещё чувствовала, как внутри неё что-то рушится, что-то ломается, что-то умирает.

Она не отпустит тебя, — продолжила матушка, и её шаги были всё ближе, всё слышнее, всё неотвратимее. — Она и так слишком долго ждала.

Она остановилась за спиной Алёны. Так близко, что Алёна чувствовала тепло, которое исходило от неё, чувствовала запах полыни и шалфея, чувствовала присутствие чего-то древнего,

тёмного, могущественного, чего-то, что было старше самой церкви, старше самой матушки, старше всего на свете.

И я тоже ждала, — сказала матушка. — Тридцать лет. Тридцать лет, Елена.

Она произнесла это имя медленно, с наслаждением, как будто пробовала его на вкус, как будто смаковала каждый звук, как будто это имя было самым дорогим, что у неё было. И в этом имени было всё: и любовь, и боль, и ожидание, и надежда, и что-то ещё, что-то тёмное и пугающее, что-то, что заставляло Алёну дрожать.

КОЛЕНИ
Алёна упала.

Колени подкосились, и она рухнула на каменный пол, на холодные плиты, на что-то, что было твёрдым и безжалостным, как сама судьба. Она упала на колени перед закрытыми дверями, перед дверями, которые только что отрезали её от мира, перед дверями, которые только что забрали у неё надежду, перед дверями, которые только что показали ей, что свобода была так близко и так недосягаема.

И она заплакала.

Не так, как плачут от боли. Не так, как плачут от обиды. Не так, как плачут от жалости к себе. Она плакала потому, что понимала. Понимала всё. Понимала, что выбора нет. Понимала, что она обязана принять ношу. Понимала, что надежда на побег рухнула, рассыпалась, исчезла, как дым, как туман, как что-то, что никогда не было реальным.

Она плакала, и слёзы текли по её щекам, горячие и солёные, и они падали на каменный пол, и исчезали, и никто их не видел, и никто их не считал, и никто не знал, сколько их было, сколько боли было в них, сколько отчаяния, сколько горя. Она плакала, и в голове у неё всё ещё звучал голос сына.

Мама, беги.

Но она не могла бежать. Не могла. Двери были закрыты. Петля замкнулась. Всё было кончено.

РУКИ
Матушка дала ей время.

Она не торопилась. Не подходила. Не утешала. Она стояла и ждала. Ждала, пока Алёна выплачется. Ждала, пока слёзы иссякнут. Ждала, пока внутри неё что-то сломается окончательно и бесповоротно. Ждала, потому что знала: это нужно. Это часть ритуала. Это часть петли. Это часть того, что должно произойти.

А потом она подошла.

Медленно. Спокойно. Тихо. Её шаги были мягкими, почти неслышными, как будто она не шла, а скользила по воздуху. Она остановилась за спиной Алёны, и Алёна почувствовала её присутствие, почувствовала тепло, которое исходило от неё, почувствовала запах полыни и шалфея, который стал ещё сильнее, ещё ближе, ещё неотвратимее.

А потом матушка положила руки ей на плечи.

Эти руки были тёплыми. Мягкими. Нежными. Они лежали на плечах Алёны, и от них исходило что-то, что было похоже на тепло, на заботу, на любовь. Но Алёна знала, что это ложь. Знала, что это обман. Знала, что за этой мягкостью скрывается что-то тёмное, что-то страшное, что-то, что не отпустит её никогда.

Вставай, дочка, — сказала матушка.

Её голос был тихим. Ласковым. Убаюкивающим. Как колыбельная, которую поют ребёнку перед сном. Как шёпот матери, которая утешает своё дитя. Как что-то, что проникает в самую глубину души и остаётся там навсегда.

Вставай, дочка. У нас накопилось много дел.

Алёна не двигалась. Она стояла на коленях, и слёзы всё ещё текли по её щекам, и внутри неё всё ещё что-то умирало, и она не знала, хватит ли у неё сил подняться, хватит ли у неё воли, хватит ли у неё жизни. Но руки матушки были тёплыми. И голос матушки был мягким. И что-то внутри Алёны, что-то, что было сломлено, что-то, что было разбито, что-то, что уже не принадлежало ей, отозвалось на это тепло. Потянулось к нему. Как цветок тянется к солнцу. Как ребёнок тянется к матери. Как что-то, что не знало ничего другого, не знало ничего лучшего, не знало ничего, кроме этой тёплой, мягкой, убаюкивающей лжи.

Алёна поднялась.

Медленно. Тяжело. Как будто каждое движение давалось ей с трудом. Как будто она поднимала не себя, а весь мир, всю его тяжесть, всю его боль, всё его горе. Она встала на ноги, и матушка всё ещё держала её за плечи, и это прикосновение было единственным, что не давало ей упасть снова.

Вот и хорошо, — сказала матушка. — Вот и умница.

Она улыбнулась. Еле-еле. Уголками губ. И в этой улыбке было что-то, что заставило Алёну вздрогнуть. Что-то, что было похоже на торжество. На победу. На что-то, что говорило: я знала. Я знала, что ты останешься. Я знала, что ты не уйдёшь. Я знала, что ты моя.

Пойдём, дочка, — сказала матушка. — Пойдём. У нас много дел.
Очень много дел.

И она повела Алёну вглубь церкви. В темноту. В петлю. Домой.


ГЛАВА 2. РЕДАКЦИЯ

УТРО
Рита проснулась раньше будильника, и это было странно, потому что обычно она могла проспать до полудня, если бы ей позволили, и всегда заводила три будильника подряд, чтобы уж наверняка, чтобы уж точно не проспать, но сегодня глаза открылись сами, легко и радостно, как будто внутри неё сидел кто-то маленький и нетерпеливый, и этот кто-то уже знал, что сегодня особенный день, что сегодня наконец-то случится то, чего она ждала целую вечность.

Она лежала в постели, смотрела в потолок и улыбалась. Улыбалась глупо и счастливо. Улыбалась так, как улыбаются только в детстве, когда впереди целый день, когда впереди лето, когда впереди что-то хорошее. Солнце пробивалось сквозь занавески, ложилось на пол тёплыми полосами, и в этих полосах кружились пылинки, медленно и лениво, как будто им тоже некуда было спешить, как будто они знали, что сегодня можно не торопиться, что сегодня всё будет хорошо.

Алёна возвращается. Сегодня. После всех этих дней. После командировки. После Тюмени. После тишины.

Рита потянулась, выбралась из-под одеяла и пошла на кухню, где поставила чайник, где заварила чай, где села у окна и стала смотреть на улицу. Улица была серой и мокрой, осень никак не хотела сдаваться, она цеплялась за город, за дома, за людей, за окна, и не отпускала, но Рите было всё равно, потому что внутри неё

светило солнце, и это солнце было ярким и тёплым, и оно не имело никакого отношения к погоде за окном.

Она набрала сообщение.

«Алёнка, ты как?»

Отправила. Посмотрела на экран. Три точки появились и исчезли. Потом ещё раз. Потом ещё. Рита подождала минуту. Потом ещё одну. Ответ не пришёл. Она пожала плечами, отложила телефон и допила чай. Ну и ладно. Мало ли. Человек с дороги. Человек устал. Человек, может быть, спит. Всё нормально.

Всё нормально.

Она повторила это про себя ещё раз, потому что ей вдруг стало не по себе, потому что что-то внутри неё дрогнуло, что-то маленькое и тревожное, что-то, что обычно спало глубоко и не показывалось, но сегодня проснулось и подало голос, тихий и неуверенный, как будто хотело предупредить о чём-то. Рита отогнала это чувство. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня хороший день.

ТИШИНА
На работу она пришла первой.

В редакции было тихо, пусто и серо, только уборщица тётя Зина шаркала шваброй в дальнем конце коридора, только лампы гудели под потолком, только компьютер в углу мерцал синим экраном, и Рита села за свой стол, разложила бумаги, открыла ноутбук, и всё это она делала машинально, потому что мысли её были далеко, где-то там, на вокзале, где-то там, на перроне, где-то там, где Алёна

должна была выйти из поезда и пойти в редакцию, и они наконец-то увидятся.

Она ждала. Смотрела на дверь. Смотрела на часы. Смотрела в окно. Время шло медленно и тягуче, как смола, и каждая минута казалась вечностью, и Рита начинала злиться, потому что ну сколько можно, ну где ты, ну почему тебя нет, и она снова набрала сообщение, и снова отправила, и снова ответа не было.

К десяти часам пришли остальные. Шум, гам, разговоры, кофе, смех, кто-то спорил у доски с планом номера, кто-то орал в трубку, кто-то пил из огромной кружки с надписью «ЛУЧШИЙ ЖУРНАЛИСТ ЭТО Я», и Рита смотрела на всё это и не видела, потому что её взгляд снова и снова возвращался к двери, к той самой двери, в которую должна была войти Алёна, и она не входила, и её не было, и тишина становилась всё громче.

Ритка, ты чего такая? — спросил кто-то, проходя мимо. — Ждёшь кого?

Жду, — сказала Рита. — Алёна должна вернуться сегодня.

А, Мишина. Ну так она, может, задерживается. Поезда, они знаешь как.

Рита кивнула. Может, задерживается. Может, поезд опоздал. Может, она решила заехать домой сначала. Может, устала и спит. Может, телефон разрядился. Может, мало ли. Может.

Она ждала до обеда. Потом до вечера. Дверь открывалась и закрывалась, люди входили и выходили, шум не стихал и не прекращался, а Алёны всё не было, и Рита уже не улыбалась, и не радовалась, и не ждала, а сидела и смотрела в одну точку,

и внутри неё что-то сжималось, что-то холодное и липкое, что-то, что было похоже на страх.

К шести вечера она поняла, что Алёна не придёт.

ПАНИКА
И тогда она начала звонить.

Раз за разом. Долго. Упорно. И каждый раз слышала одно и то же:
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Она писала сообщения, одно за другим, и они оставались без ответа, и она смотрела на экран и ждала, что появятся три точки, что Алёна напишет, что всё хорошо, что она просто задержалась, что она просто устала, что она просто.

Точки не появлялись.

Рита вышла из редакции, села в машину и поехала к дому Алёны. Дорога была мокрой, дворники скрипели по стеклу, фары выхватывали из темноты куски асфальта, и она ехала быстро, слишком быстро, и не думала ни о чём, потому что думать было страшно. Она поднялась на этаж, позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз. Тишина. Тогда она достала ключи, запасные ключи, которые Алёна дала ей давным-давно, и открыла дверь, и вошла.

Квартира была пустой.

В коридоре стоял сломанный чемодан, тот самый, тёмно-синий, с потёртыми углами и сломанным колесиком, и он был здесь, и он был полон, и это значило, что Алёна вернулась домой. Она была здесь. Она разбирала вещи. Она пила чай. На столе стояла

вчерашняя чашка с недопитым чаем, и рядом лежал блокнот, открытый на середине, и ручка, и всё это выглядело так, как будто она вышла на минуту и скоро вернётся.

Но она не вернулась.

Рита ходила по квартире, заглядывала в комнаты, открывала шкафы, и с каждым шагом внутри неё становилось всё холоднее. Она села на диван, обхватила себя руками за плечи и стала думать. Куда? Почему? С кем? Зачем? Алёна не могла просто исчезнуть. Алёна не могла просто уйти и не сказать. Алёна была здесь, в этой квартире, ещё вчера, ещё несколько часов назад, а теперь её не было, и никто не знал, где она.

Рита просидела так долго, наверное, час, а может, два, и в какой-то момент ей стало казаться, что она сходит с ума. Она встала. Вышла. Закрыла дверь. Села в машину. И поехала туда, куда ехать было страшно, туда, куда она ехать не хотела, но должна была, потому что больше было некуда.

К родителям Алёны.

ПОРОГ
Она позвонила в дверь, и почти сразу же услышала шаги, быстрые и лёгкие, и дверь открылась, и на пороге стояла Анастасия, мама Алёны, женщина с холодными глазами и мягкими руками, женщина, которая никогда не улыбалась, но всегда смотрела так, как будто знала что-то, чего не знали другие.

Рита? — сказала она. — Что случилось?

И Рита, которая всю дорогу держалась, которая всю дорогу молчала, которая всю дорогу не плакала, вдруг почувствовала, как что-то внутри неё ломается, как что-то горячее подступает к горлу, как что-то мокрое и солёное наворачивается на глаза, и она сказала, тихо и беспомощно, чуть не в слезах:

Алёна пропала.

Анастасия замерла. Она смотрела на Риту, долго и внимательно, и в её глазах что-то происходило, что-то медленное и тёмное, что-то, что было похоже на узнавание.

Пропала, понимаете, её нет. Она вчера должна была выйти на работу в редакцию, но её не было, и телефон выключен, и дома её нет, и я не знаю, где она, и я не знаю, что случилось, и я…

Рита замолчала. Потому что из глубины квартиры вышел Андрей, отец Алёны, мужчина с седыми висками и пустыми глазами, и он услышал её слова, и он остановился, и он посмотрел на Риту, и его лицо стало серым.

Петля нашла её, — сказал он тихо.

И Анастасия, которая всё ещё стояла в дверях, которая всё ещё смотрела на Риту, которая всё ещё держалась, вдруг закрыла глаза и выдохнула, и в этом выдохе было столько боли и столько отчаяния, что Рита вздрогнула.

Всё-таки нашла, — прошептала Анастасия.

Рита стояла на пороге и смотрела на них обоих, и не понимала, и боялась понимать, и внутри неё всё сжималось в один тугой комок.

Петля? Какая петля? Что это? О чём вы вообще?

Анастасия открыла глаза. Она смотрела на Риту, и в её взгляде было что-то новое, что-то, чего Рита никогда раньше не видела, что-то, что было похоже на жалость и на решимость одновременно.

Рита, — сказала она осторожно. — Кажется, нам нужно тебе рассказать.

ПРАВДА
Они сидели на кухне.

Маленькая кухня, стол, три стула, чайник с облупившейся эмалью, чашки с остывшим чаем, которые никто не пил. За окном была ночь, тёмная и глухая, и только тусклая лампа над столом давала свет, и в этом свете лица Анастасии и Андрея казались ещё более серыми, ещё более усталыми, ещё более старыми.

Анастасия говорила. Медленно. Тихо. Как будто каждое слово давалось ей с трудом, как будто она доставала их откуда-то из глубины, из того места, где они лежали все эти годы, спрятанные, запертые, забытые.

Алёна не наша дочь, — сказала она. — Мы её выкрали.

Рита не пошевелилась. Она смотрела на Анастасию и ждала, и внутри неё было пусто, как будто кто-то выключил все чувства, оставив только ожидание.

Её звали Елена, — продолжила Анастасия. — Она была дочерью матушки, о которой ты, возможно, никогда не слышала, но которая

существует, которая живёт в странной готической церкви с витражами.

Она замолчала. Взяла чашку. Посмотрела в неё. Поставила обратно.

Елена родилась в той церкви. Как и все Елены до неё. Как и матушка, как и бабушка матушки, как и все женщины их рода. Это петля. Это проклятие. Это то, что передаётся от матери к дочери, от жизни к жизни, от века к веку. Мать рожает дочь. Дочь рожает сына. Сын становится священником. Священник даёт дочь. И всё повторяется. Снова и снова. Вечно.

Рита слушала. И не верила. И верила. И не понимала. И понимала. Слова Анастасии входили в неё, как вода в губку, и заполняли всё, и не оставляли места ни для чего другого.

Анастасия замолчала. Посмотрела на Андрея. Андрей сидел неподвижно, смотрел в стол, и его руки лежали на коленях, и они дрожали.

Я была послушницей в той церкви, — сказала Анастасия. — Я нашла тетрадь. Тетрадь той самой первой девочки Елены. Она писала в неё всё, что с ней происходило. Всю свою боль, весь свой страх, всю свою пустоту. Я прочитала её. Всю. За одну ночь. И я поняла, что не могу это оставить. Что я должна что-то сделать. Что я должна остановить это.

Она говорила, и её голос становился всё тише, всё глуше, всё более далёким, как будто она уходила куда-то вглубь себя, в те времена, в те события, в те решения, которые изменили всё.

Я принимала роды. Матушка доверяла мне. Она думала, что я верна ей. Она ошибалась. Когда девочка родилась, я взяла её на руки. Она молчала. Ни крика, ни плача. Только глаза. Огромные. Испуганные. Я сказала матушке, что девочка мертва. Что она родилась мёртвой. Что её больше нет.

Рита сидела и слушала, и где-то в глубине её сознания что-то начинало складываться, что-то начинало обретать форму, что-то, что было похоже на понимание.

Я выкрала её. Тихо. Ночью. Завернула в одеяло. Вынесла из церкви. Я бежала. Я не знала куда. Я не знала как. Я просто бежала. И со мной был Андрей. Он только что пришёл в церковь. Молодой диакон. Он ничего не знал. Но когда я показала ему тетрадь, он прочитал её. Всю. И он сказал, что поможет. Что не оставит. Что мы справимся вместе.

Она посмотрела на Андрея. Он не поднял глаз. Но что-то в его лице дрогнуло, что-то, что было похоже на боль и на благодарность одновременно.

Мы уехали. Далеко. Сменили имя Елены в 13 лет, после первого проявления петли. Сменили документы. Стали другими людьми. Стали семьёй. Не настоящей. Но семьёй. Мы вырастили девочку. Мы назвали её Алёной. Не Еленой. Алёной. Чтобы она никогда не узнала, кто она. Чтобы она никогда не вспомнила. Чтобы она была просто девочкой. Просто Алёной.

Она замолчала. Долго молчала. Смотрела в стол. Потом подняла глаза на Риту.

Мы никогда не говорили ей правду. Мы никогда не рассказывали о тетради. О Елене. О петле. Мы хотели, чтобы она

никогда не узнала. Мы хотели, чтобы она была свободна. Но мы знали, что петля не отпустит. Мы знали, что рано или поздно она вернётся. Мы знали, что девочка найдёт тетрадь. Мы оставили её в матрасе. В той самой церкви. Чтобы она нашла. Чтобы она прочитала. Чтобы она поняла. Чтобы она знала, кто она. Чтобы она знала, что делать. Чтобы она разорвала петлю. Окончательно. Навсегда.

Она замолчала. В комнате стало тихо. Очень тихо. Только чайник на плите тихо шипел, только где-то за окном проехала машина, только сердце Риты стучало громко и часто, и в этом стуке было столько всего, что казалось, оно вот-вот разорвётся.

Рита смотрела на Анастасию. На Андрея. На этих двух людей, которые были родителями Алёны, которые были её спасителями, которые украли её, чтобы спасти, которые прятали её, чтобы защитить, которые молчали, чтобы не ранить. И внутри неё было так много чувств, так много мыслей, так много всего, что она не знала, что сказать.

А потом она сказала.

То, что рвалось из неё. То, что было единственным, что имело смысл.

Мы должны спасти её.

НЕ МОЖЕМ
Анастасия покачала головой.

Медленно. Тяжело. Как будто это движение давалось ей с трудом, как будто она несла на себе весь груз этих тридцати лет, весь груз

этой петли, весь груз этой жизни, которую она пыталась изменить и не смогла.

Нет, Рита, — сказала она. — Мы не можем.

Но мы должны! — Рита подалась вперёд, и в её голосе было столько отчаяния, столько надежды, столько решимости, что казалось, она сейчас вскочит и побежит, прямо сейчас, посреди ночи, побежит искать, спасать, делать хоть что-нибудь.

Петля уже нашла её, — сказала Анастасия. — Мы сделали всё, что могли. Мы выкрали её. Мы спрятали её. Мы дали ей тридцать лет. Тридцать лет свободы. Тридцать лет жизни. Но петля всегда находит. Всегда. Это не то, что можно победить. Это то, что можно только пережить.

Но мы не можем просто сидеть и ничего не делать!

Мы не сидим, Рита. Мы живём с этим тридцать лет. Мы пытались. Однажды мы уже попытались сделать это. Мы выкрали её. Мы спрятали её. Мы дали ей тридцать лет. Но петля вернулась. Она всегда возвращается.

Анастасия говорила холодным тоном, тем самым холодным тоном, который Рита слышала от неё все эти годы, тем самым тоном, который всегда пугал её, который всегда казался ей странным, неуместным, неправильным. Но сейчас она поняла, что этот тон был не холодом, а бронёй. Бронёй, которая скрывала боль. Бронёй, которая не давала сломаться. Бронёй, которая держала её все эти годы.

И по щекам Анастасии катились слёзы.

Безудержно. Тихо. Бесконечно.

Она плакала, и она говорила, и голос её оставался холодным, и от этого становилось ещё страшнее, ещё больнее, ещё безнадёжнее.

Мы не можем просто прийти в ту церковь и вырвать её оттуда.
Матушка знает нас. Она знает, кто мы. Она знает, что мы сделали.

Она замолчала. Вытерла слёзы. Посмотрела на Риту.

Мы сделали всё, что могли, — сказала она. — Теперь её очередь. Её очередь бороться. Или принять. Мы не можем сделать это за неё. Никто не может.

Рита смотрела на неё. На эту женщину, которая украла ребёнка, чтобы спасти его. Которая прятала его тридцать лет. Которая молчала, чтобы защитить. Которая плакала, но не сдавалась. И внутри Риты было что-то, что не хотело принимать эти слова. Что-то, что отказывалось верить. Что-то, что говорило: нет. Нет. Ты не права. Я найду её. Я спасу её. Я что-то сделаю.

Но она ничего не сказала.

Она встала. Взяла сумку. Пошла к двери. Остановилась.
Обернулась.

Анастасия и Андрей смотрели на неё. Молчали. Ждали.

Я найду её, — сказала Рита тихо. — Я не знаю как. Я не знаю, что я могу сделать. Но я не могу сидеть и ждать. Я не могу просто принять. Я не могу.

Она вышла.

Дверь закрылась за ней.

РЕШЕНИЕ
Она сидела в машине.

Два часа ночи. Город спал. Улицы были пустыми, только редкие машины проезжали мимо, только фары выхватывали из темноты куски асфальта, только дождь стучал по крыше, тихо и ритмично, как метроном, как отсчёт времени, как что-то, что напоминало о том, что жизнь продолжается, что время идёт, что нельзя сидеть и ничего не делать.

Рита смотрела на телефон. Она должна что-то сделать. Что-то придумать.


ГЛАВА 3. ДОРОГА

МЫСЛЬ
Она сидела в машине.
Рита сидела за рулём, положив руки на баранку, и смотрела в лобовое стекло, за которым не было ничего, кроме темноты и дождя, и внутри неё было так тихо, так пусто, так холодно, как будто кто-то выключил все чувства, оставив только одно: решимость.

Она вспоминала разговор с Анастасией. Вспоминала каждое слово, каждую паузу, каждую слезу, которая катилась по холодному лицу этой женщины, которая тридцать лет прятала правду, которая тридцать лет боялась, которая тридцать лет ждала, что петля вернётся. И петля вернулась. И теперь Алёна там. В той церкви. С той матушкой. С той петлёй.

Рита не знала, где эта церковь. Она не знала, как её найти.
Но она знала, что должна что-то сделать. Что угодно. Всё, что могла.

И тогда в её голове мелькнула мысль. Телефон.
Телефон Алёны. Он ведь был с ней. Он ведь был у неё. И если он был у неё, значит, он где-то регистрировался. Значит, он где-то подавал сигнал. Значит, его можно отследить.

Пилинг. Вышка. Координаты.

Рита видела это в фильмах. Она читала об этом в интернете. Она знала, что это возможно. Она знала, что операторы связи фиксируют местоположение абонента каждый раз, когда телефон подключается к сети. Она знала, что по этим данным можно установить хотя бы примерное местоположение. Она знала, что это называется пилинг, и что это реально, и что это работает.

Она схватила телефон. Открыла браузер. Начала искать. Как отследить телефон. Как узнать координаты. Как получить данные вышки. Она читала статью за статьёй, форум за форумом, и с каждым новым текстом внутри неё росла надежда. Это возможно. Это реально. Это можно сделать. Нужно только обратиться к оператору. Нужно только запросить данные. Нужно только.

Она остановилась. Прочитала ещё раз. И поняла.

Данные предоставляют только полиции. Только по официальному запросу. Только в рамках уголовного дела. Только.

Рита отложила телефон. Посмотрела в окно. Дождь стучал по стеклу. Тёмные улицы. Пустой город. Она думала.

А может, пойти в полицию? Может, заявить о пропаже? Может, они помогут? Может, они найдут?

Она думала об этом. Долго. Весь вечер. Всю ночь. И каждый раз что-то её останавливало. Что-то говорило ей, что это не тот путь. Что это не поможет. Что это только навредит.

Потому что что она скажет? Что её подруга пропала? Что её подруга, возможно, находится в руках культа? Что существует какая-то петля, какая-то матушка, какая-то церковь, которой нет ни

на одной карте, которая существует только в рассказах, только в легендах, только в кошмарах? Её поднимут на смех. Её не станут слушать. А если и станут, то это привлечёт внимание. А внимание — это то, чего Алёна не может себе позволить. Это то, что может сломать ей жизнь окончательно. Это то, что может сделать всё только хуже.

А может, наоборот? Может, придать это огласке? Может, сделать это медийным? Может, люди должны знать, что творится за закрытыми дверями?

Журналистская натура чуть было не взяла верх. Рита уже представляла заголовки, уже видела сенсацию, уже чувствовала, как история становится громкой и резонансной. Пропавшая журналистка. Таинственная церковь. Древний культ. Петля. Это был бы материал. Это был бы прорыв. Это было бы.

Но нет. Нельзя.
Это может подвергнуть Алёну опасности. Это может сломать ей жизнь окончательно. Это может сделать всё только хуже. Рита не могла так поступить. Не с Алёной. Не с сестрой.

Она должна действовать тихо. Как профессионал. Как журналист, который умеет копать, но умеет и молчать. Как человек, который знает, когда шум помогает, а когда убивает.

Она завела двигатель. Машина тихо заурчала. Рита выжала сцепление, включила передачу, посмотрела в зеркало заднего вида, где не было ничего, кроме темноты, и тронулась с места. Медленно. Осторожно. Как будто боялась, что если поедет быстрее, то что-то упустит, что-то пропустит, что-то не заметит.

Она выехала на трассу. Дорога уходила вперёд, в темноту, в неизвестность, в страх, и Рита ехала по этой дороге, и не оглядывалась, и не сомневалась, и не боялась. Она найдёт Алёну. Чего бы это ни стоило.

ОПЕРАТОР
Утром она поехала к оператору связи.

Офис был серым и безликим, как все офисы в этом городе, с пластиковыми стульями, с электронной очередью, с девушками в белых рубашках, которые улыбались так, как улыбаются люди, которые не хотят помогать, но обязаны улыбаться, потому что так положено. Рита вошла, взяла талон, села на стул и стала ждать. Очередь двигалась медленно и тягуче, как смола, и каждая минута казалась вечностью, и Рита смотрела на табло, на котором менялись цифры, и внутри неё всё сжималось от нетерпения и от страха.

Когда её номер высветился на табло, она подошла к стойке и улыбнулась девушке, которая сидела за ней. Девушка была молодой, лет двадцати  пяти, с  аккуратным  макияжем и с безразличным взглядом, и она посмотрела на Риту так, как смотрят на человека, который сейчас что-то попросит, и это что-то будет неудобным.

Здравствуйте, — сказала Рита. — Мне нужна информация о местоположении абонента. Последний пилинг. Координаты вышки.

Девушка  посмотрела  на  неё.  Долго.  С  сочувствием. С пониманием. С той самой жалостью, которую Рита ненавидела, потому что эта жалость ничего не меняла, потому что эта жалость

была бесполезной, потому что эта жалость была просто вежливой формой отказа.

Извините, — сказала девушка. — Такие данные мы можем предоставить только по официальному запросу от полиции. Это конфиденциальная информация.

Но у меня пропала подруга. Я волнуюсь. Я не знаю, где она.
Может быть, с ней что-то случилось. Может быть, ей нужна помощь.

Я понимаю. Я очень вам сочувствую. Но мы не можем. Это закон. Это правила. Я ничем не могу помочь.

Рита стояла и смотрела на эту девушку, на эту улыбку, на это сочувствие, на это понимание, и внутри неё поднималась волна, горячая и злая, и она хотела кричать, и она хотела ругаться, и она хотела сказать всё, что думает об этих правилах, об этих законах, об этой системе, которая не помогает, когда ты просишь о помощи, которая не спасает, когда ты нуждаешься в спасении.
Но она не сказала ничего. Она кивнула. Поблагодарила. Вышла. На улице было серо и холодно. Осень никак не хотела сдаваться.
Она цеплялась за город, за дома, за людей, за окна, и не отпускала.
Рита стояла на крыльце офиса, смотрела на эту серую осень, на этот серый город, на этот серый мир, и чувствовала, как что-то внутри неё опускается, тяжело и медленно, как камень, брошенный в воду, как что-то, что уже не вернуть обратно.

КВАРТИРА
Она поехала к Алёне. Вечером. Одна. С ключами. С надеждой, что найдёт что-то, что упустила в прошлый раз, что-то, что даст ей зацепку, что-то, что укажет путь.

Дверь открылась тихо. Квартира встретила её тишиной. Той самой тишиной, которую Рита слышала в прошлый раз, той самой тишиной, которая была такой густой, такой плотной, такой осязаемой, что казалось, её можно потрогать, можно взять в руки, можно разрезать ножом.

Рита прошла в коридор. Остановилась. Осмотрелась. Чемодан. Сломанный. Тёмно-синий. С потёртыми углами. Полный. Алёна вернулась. Алёна разбирала вещи. Алёна была здесь. Была. Но больше не была.

Рита прошла на кухню. Чашка. Недопитый чай. Крошки хлеба. Блокнот. Ручка. Всё как в прошлый раз. Всё так, как будто Алёна вышла на минуту и скоро вернётся. Но она не вернулась. Она не вернётся. Её нет.

Рита села за стол. Открыла папку. Ту самую. Которую Алёна привезла из редакции. Материалы о аварии. Схема. Свидетели. Хронология. Список погибших. Фотографии. Она смотрела на эти фотографии. На этих детей. На этих мальчиков и девочек, которые улыбались с чёрно-белых снимков, которые были живыми, которые были счастливыми, которые не знали, что скоро умрут. И среди них был он. Мальчик. Семнадцать лет. Тёмные волосы. Синие глаза. Тот самый. Егор.

Рита смотрела на него. Долго. Молча. И что-то внутри неё начинало складываться. Что-то начинало обретать форму. Этот

мальчик. Этот Егор. Он был сыном Алёны. Он был тем самым сыном, которого она родила в тринадцать лет. Он был тем самым мальчиком, которого отдали в другую семью. Он был тем самым ребёнком, который погиб в аварии, который разорвал петлю, который дал Алёне шанс.

И Алёна поехала туда. Алёна увидела его. Алёна вспомнила. И это стало началом конца.

Рита отложила фотографии. Взяла диктофон. Нажала кнопку. Голос Алёны. Тихий. Усталый. Записывал что-то о мемориале, о людях, о детях, о свечах, о цветах, о чём-то, что Рита не могла разобрать, потому что голос был слишком тихим, слишком далёким, слишком чужим. Она слушала. Долго. Всю запись. До конца. И когда запись закончилась, когда голос Алёны растворился в тишине, Рита поняла, что не нашла ничего. Ничего, что могло бы дать ей зацепку. Ничего, что могло бы указать путь. Ничего.

Она отложила диктофон. Взяла блокнот. Тот самый. С быстрыми, кривыми записями. С заметками о работе, о встречах, о покупках. И вдруг, на одной из страниц, она увидела другое. Не рабочие заметки. Не список дел. А слова. Одно за другим. Написанные торопливо, криво, как будто в спешке, как будто в страхе.

«Мальчик. Синие глаза. Аппендицит. Петля. Шрам. Маленький город под Тюменью».

Рита смотрела на эти слова. Долго. Молча. И что-то внутри неё начинало складываться.

БЛОКНОТ
Она читала эти слова снова и снова.

Мальчик. Синие глаза. Аппендицит. Петля. Шрам. Маленький город под Тюменью.

Она переворачивала страницы. Вперёд. Назад. Смотрела на другие записи, на другие заметки, на другие страницы, и искала, искала, искала что-то ещё, что-то, что могло бы дополнить эту картину, что-то, что могло бы дать ей больше, чем эти шесть слов. Но больше ничего не было. Только эти шесть слов. Только эти обрывки мыслей. Только эти кусочки пазла, которые не складывались в единое целое.

Мальчик. Синие глаза. Тот самый мальчик с фотографии. Егор. Сын Алёны. Аппендицит. Шрам. То, что Алёна всю жизнь считала аппендицитом. То, что на самом деле было кесаревым сечением. То, что было доказательством её материнства. Петля. То, что Анастасия рассказала Рите. То, что преследовало Алёну всю жизнь. То, что нашло её. Маленький город под Тюменью. То место, куда Алёна поехала в командировку. То место, где произошла авария. То место, где погиб её сын.

Но это было не то. Это было не то место, где находится церковь. Церковь была где-то здесь. Где-то рядом. Рита была в этом уверена. Она вспомнила, что говорила Анастасия. Про матушку. Про то, что матушка живёт в той церкви. Про то, что церковь где-то есть. Где-то рядом. Где-то в маленьком провинциальном городке.

Алёна не могла быть в Тюмени. Это невозможно. Все её вещи дома. Чемодан здесь. Она не могла снова сесть на поезд и уехать. Она не могла уехать без своего сломанного чемодана. Не в её характере. Значит, она где-то здесь. Где-то рядом. В соседних городах. В соседних деревнях. В одном из тех маленьких провинциальных городков, которые разбросаны вокруг, как бусины,

как точки на карте, как места, где может стоять странная готическая церковь с витражами и башнями.

Рита закрыла блокнот. Положила его на стол. Посмотрела в окно.
За окном была ночь. Тёмная. Глухая. Осенняя. Она знала, что делать.

ДОРОГА
Она встала. Собрала вещи. Вышла из квартиры. Закрыла дверь.
Села в машину. Завела двигатель.

Она поедет. Она будет искать. Она будет спрашивать. Она будет ехать от деревни к деревне, от города к городу, от одного человека к другому, пока не найдёт. Потому что Алёна не просто подруга. Алёна — сестра. Маленькая, хрупкая, незащищённая. И Рита не позволит ей исчезнуть. Не позволит петле забрать её. Не позволит.

Она нажала на газ. Машина тронулась. Дорога уходила вперёд, в темноту, в неизвестность, в страх, и Рита ехала по этой дороге, и не оглядывалась, и не сомневалась, и не боялась. Она найдёт её. Чего бы это ни стоило.

Первая деревня была маленькой и старой. Дома покосились, заборы почернели от времени, дороги размыло дождём, и только редкие окна светились в темноте, как тусклые, усталые глаза. Рита остановила машину у первого дома, где на лавочке сидел старик. Он был скрюченным от старости и боли в суставах, его руки дрожали, его глаза смотрели в землю, и он не сразу заметил Риту, которая подошла к нему и поздоровалась.

Здравствуйте, — сказала Рита. — Я ищу одну церковь. Готическую. С башнями и витражами. Не знаете, есть такая где-нибудь здесь?

Старик поднял на неё глаза. Долго смотрел. Молча. Потом покачал головой.

Нет, — сказал он. — Здесь такой нет.
Простите, а может, Вы знаете вообще что-то о ней?, — неунималась Рита.
Мужик прикрыл глаза, как будто копаясь в своих архивах воспоминаний, как — будто пытаясь выцепить какие-то остатки прошлого, что могло бы помочь девушке.
Нет, милая, здесь нет. — Сказал дядя Витя, — И в Маринихе не видали. — продолжил он. — А ты знаешь, что дочка, поезжайка в Соловьюшку, может там помогут.

Рита поблагодарила. Села в машину. Поехала дальше. Рита объезжала деревню за деревней, была и в Маринихе, и в Соловьюшке, и в Глинках, заезжала она и в соседние города. Рита искала эту странную церковь с витражами уже наверное неделю, а может и больше. И с каждой деревней в которой она не находила подсказок, она теряла крупицу надежды. Вечерами она плакала в машине от того, что не может изменить ситуацию и помочь своей Алёнке. Своей маленькой хрупкой подруге с непослушными темными волосами и глазами как две капли океанских вод.

НОЧЛЕГ
Она осталась на ночь в каокой-то деревне в пару домов. Она даже не видела указателя с названием населеного пункта, это была просто очередная деревня, в которй Рита уже и ненадеялась ничего найти.

Деревня была такой маленькой, что в ней не было ни магазина, ни гостиницы, ни даже остановки, и Рита уже думала, что придётся

ночевать в машине, когда одна из местных женщин, увидев её усталое лицо и мокрую от дождя куртку, предложила переночевать у неё. Женщину звали Мария, ей было лет семьдесят, и она была доброй и очень разговорчивой, и её дом был маленьким, но тёплым, с печкой, с самоваром, с запахом сушёных трав и старого дерева.

Они сидели на кухне, пили чай, и Мария рассказывала о своей жизни, о муже, который умер десять лет назад, о детях, которые уехали в город и забыли о ней, о деревне, которая умирает, потому что молодёжь уезжает, а старики остаются. Рита слушала и кивала, и внутри неё всё сжималось от нетерпения, потому что она хотела спросить про церковь, но боялась, что Мария обидится, если она переведёт разговор на другую тему.

Но потом Мария сама заговорила о церкви.

А ты, случаем, не про старый собор спрашиваешь? — спросила она, и её глаза вдруг стали другими, настороженными, тёмными. — Который через пролесок?

Рита замерла. Сердце стукнуло. Один раз. Два. Три.

Да, — сказала она тихо. — Про него.

Мария перекрестилась. Мелко. Быстро. Как будто отгоняла что-то.

Нехорошее это место, — сказала она шёпотом. — Церковь та странная. Ненашенская. Какая-то чужбинная. Пиками и башнями. С чудными зверями на стенах. Живёт в ней одна женщина. Приходят туристы иногда. Атмосферные пейзажи ищут. Но местные туда не ходят. Боятся.

Почему боятся? — спросила Рита.

Мария посмотрела на неё. Долго. Молча. Потом наклонилась ближе и сказала ещё тише:

Люди там пропадали. Давно. Много лет назад. Никто не знает, что с ними случилось. Но с тех пор туда никто не ходит. Только туристы. Которые ничего не знают. Которые ничего не чувствуют.

Рита слушала, и внутри неё что-то сжималось от страха и от надежды одновременно. Это была та церковь. Она была уверена. Церковь с башнями и витражами. Церковь с горгульями. Церковь, где живёт одна женщина. Матушка. Та самая матушка. Которая ждала Алёну тридцать лет.

А как туда добраться? — спросила Рита.

Мария рассказала ей. Подробно. Про пролесок. Про тропу. Про то, что идти надо долго, часа два, а может, и больше, потому что дорога плохая, а лес густой, а туман осенний сбивает с пути. Она рассказала про то, что церковь стоит на поляне, что её видно издалека, что башни её уходят в небо, как копья, и что у ворот всегда открыто, но войти туда страшно.

Будь аккуратнее, — сказала Мария на прощание. — Церковь та ненашенская. Чужеродная. Странная. Что-то там тёмное и не то. Страшное и странное. Я бы не пошла. Но тебя, вижу, не остановить.

Рита кивнула. Поблагодарила. Легла спать. Но не спала. Смотрела в потолок. Думала. Ждала утра.

УТРО
Утром она собралась в путь.

Туман был густым, как молоко, и он висел над землёй, скрывая деревья, скрывая тропу, скрывая всё, что было дальше десяти шагов. Рита шла по пролеску, и ветки хлестали её по лицу, и ноги вязли в мокрой земле, и холод пробирался под куртку, и она шла, и шла, и шла, и не останавливалась, потому что знала: Алёна там. Ждёт. Или не ждёт. Или уже не Алёна. Но она там. И Рита должна её найти.

Она шла два часа. Может, три. Она уже потеряла счёт времени. Она просто шла, и туман становился всё гуще, и лес становился всё темнее, и тишина становилась всё громче, и в какой-то момент она поняла, что не слышит ничего: ни птиц, ни ветра, ни своих шагов. Только тишину. Только сердце. Только дыхание.

А потом туман расступился. И она увидела церковь.
Она стояла на поляне, огромная и тёмная, и её башни уходили в небо, как копья, пронзая туман, и её витражи мерцали в утреннем свете, как драгоценные камни, и её горгульи смотрели вниз, на Риту, серые и неподвижные, и Рита остановилась, и посмотрела на всё это, и почувствовала, как внутри неё что-то сжимается от страха и от чего-то ещё, от чего-то, что было похоже на узнавание, на что-то, что она видела во сне, на что-то, что она уже знала.

Она сделала шаг. Потом ещё. Потом ещё. И вошла в ворота. И подошла к дверям. И остановилась. И услышала, как за её спиной двери захлопнулись.

Она обернулась. Двери были закрыты. Плотно. Наглухо. Она была внутри.

И тут из темноты раздался голос.

Здравствуй, дочь моя. Что привело тебя сюда?


ГЛАВА 4. КЕЛИЯ

ТЕТРАДЬ
Алёна сидела на кровати в келии и не двигалась.

Маленькая комната, узкое окно, серый свет за стеклом, тишина, которая была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками, можно взять в ладони, можно сжать, можно разломить пополам, как кусок хлеба. Она сидела и смотрела в стену. На икону со смазанным ликом. На трещину в штукатурке, которая тянулась от угла к потолку, как чья-то тонкая, кривая, застывшая молния. На паука, который плёл паутину в углу, медленно и терпеливо, как будто у него было впереди много времени, как будто ему некуда спешить, как будто он знал что-то, чего не знала она.

В руках Алёна держала тетрадь.

Ту самую. Кожаную. Старую. Потрёпанную. С царапинами и пятнами. С записями Елены. С записями всех тех Елен, которые были до неё. Сотни жизней. Сотни смертей. Всё это было здесь, в её руках, в этой тетради, в этих страницах, в этих буквах, которые она узнавала, которые она помнила, которые она чувствовала.

Она провела пальцами по обложке. Медленно. Осторожно. Как будто боялась, что тетрадь может рассыпаться, может исчезнуть, может превратиться в пыль, как всё остальное в её жизни. Но тетрадь была здесь. Тетрадь была реальной. Тетрадь была доказательством

того, что всё это было не сном, не кошмаром, не плодом её больного воображения.

Она открыла тетрадь. На последней странице. Там, где была её запись. Та самая. Которую она сделала сегодня. Или вчера. Или час назад. Она уже не помнила. Время в этой церкви текло странно. Оно было густым и вязким, как мёд, и оно не имело значения, и оно не имело смысла.

Она перечитала эти слова. Медленно. Вслух. Шёпотом.
И не узнала свой голос. И не узнала свои мысли. И не узнала себя.

Кто это написал? Кто эта женщина, которая сидит на кровати в келии, которая держит в руках тетрадь, которая говорит такие странные слова? Она не знала. Она не помнила. Она не понимала.

Но она знала одно. Двери захлопнулись.
КРИК
Она закрыла тетрадь. Положила её на колени. Посмотрела в окно. За окном был сад. Багровые кусты. Плакучие ивы. Кованый забор. Всё то, что она видела, когда впервые пришла сюда, когда впервые вошла в эти двери, когда впервые увидела эту церковь.

Тогда она думала, что нашла убежище. Тогда она думала, что нашла покой. Тогда она думала, что нашла место, где можно спрятаться от мира, от боли, от пустоты, от всего того, что гналось за ней всю жизнь. Она не знала, что это место было ловушкой. Она не знала, что это место было клеткой. Она не знала, что это место было петлёй.

А теперь она знала. Теперь она всё знала. И от этого знания не было никакого спасения.

В голове грохотало. Крик. Тот самый. Тот, который она слышала в ту ночь, когда стояла на пороге. Тот, который она слышала, когда двери захлопывались. Тот, который она слышала, когда падала на колени. Голос сына. Мальчика с белыми крыльями. Голос того, кто умер, чтобы спасти её. Голос того, кто кричал ей:

Мама, беги!

Но она не успела.

Она делала спасительный шаг. Она смотрела на свою свободу. Она уже видела как рушится петля. И двери закрылись. И петля замкнулась. И она стала Еленой.

Мама, беги! Беги! Не будь Еленой! Разорви петлю!

Крик звучал в её голове, громкий и отчаянный, как будто сын всё ещё был рядом, как будто он всё ещё пытался достучаться до неё, как будто он всё ещё верил, что она может что-то изменить. Но она сидела. Смиренно. Тихо. Неподвижно. И ничего не делала.

Потому что не было сил. Потому что не было надежды. Потому что не было выхода.

Петля сломала её. Петля победила. Петля сделала своё дело. Она подчинилась.

ЗАПИСЬ
Она взяла ручку.

Ту самую. Которую нашла в тумбочке. Старую, с потёртым корпусом, с высохшими чернилами, с историей, которую она не знала. Она взяла её и открыла тетрадь на новой странице. Чистой. Белой. Пустой. Ждущей.

И начала писать.
«Я Елена. Мне 30 лет. Я теперь Елена. Я родилась Еленой, росла Алёной, но теперь всё вернулось на круги своя. Я приму эту ношу и выдержу всё, что должна была пережить в своей жизни эта Елена. Я готова».
Она остановилась. Посмотрела на эти слова. На эти буквы. На эти строчки, которые она только что написала своей рукой. И не узнала их. И не узнала себя. И не узнала ту женщину, которая сидела здесь, на этой кровати, в этой келии, в этой церкви, в этой петле.

Она продолжила.
«Страшно ли мне? Нет, уже нет. Мой страх остался там, за дверями, когда они так подло захлопнулись перед моим лицом. Мне не хватило буквально секунды, чтобы разомкнуть этот бесконечный круг ада. Теперь я Елена».
Она поставила точку. Посмотрела на последнее слово. Елена. Её имя. Её судьба. Её проклятие.

Она закрыла тетрадь. Положила ручку. И осталась сидеть.
Неподвижно. Тихо. Смиренно.

СОН
Она убрала тетрадь в тумбочку.

Ту самую. Где лежал телефон. Который она больше никогда не возьмёт. Который она больше никогда не включит. Который она больше никогда не увидит. Она убрала тетрадь туда, к телефону, к прошлой жизни, к тому, что было, к тому, что закончилось. И закрыла дверцу. И услышала, как щёлкнул замок. И поняла, что это конец. Конец всего. Конец её.

Она легла на кровать. На тот самый матрас. Который ещё совсем недавно дал ей надежду. Который хранил тетрадь. Который был её спасением. Который стал её могилой. Она легла и закрыла глаза.

Сон пришёл быстро. Тёмный. Глубокий. Без снов. Без видений. Без сына. Без крика. Просто темнота. Просто пустота. Просто ничто.

Она провалилась.

И не увидела, как за окном начало светать. И не услышала, как где-то далеко, в другой части церкви, матушка зажгла свечи. И не почувствовала, как петля сжалась вокруг неё. Плотно. Крепко. Навсегда.

Она спала.

А петля ждала.


ГЛАВА 5. МАТУШКА

РАССКАЗ
Утро пришло тихо.

Не так, как приходит утро в городе, где его возвещают гудки машин, лязг трамваев и спешащие шаги прохожих, а так, как приходит утро в церкви, где время течёт по-другому, где оно не спешит, где оно вообще не имеет значения. Свет пробивался сквозь узкое окно келии, ложился на каменный пол серыми полосами, и в этом свете кружились пылинки, медленно и лениво, как будто им тоже некуда было торопиться. Алёна открыла глаза и какое-то время лежала неподвижно, глядя в потолок, слушая тишину и пытаясь понять, где она и что с ней произошло. Потом вспомнила. Всё вспомнила. И закрыла глаза снова, потому что вспоминать было больно.

Она встала. Медленно. Тяжело. Как будто каждое движение давалось ей с трудом, как будто тело её отвыкло двигаться, как будто оно принадлежало кому-то другому. Она умылась холодной водой из кувшина, которая обожгла лицо и на мгновение вернула её к жизни, надела чёрное платье, которое нашла в шкафу, и вышла из келии. Коридор был пустым и тихим, и её шаги гулко отдавались в этой тишине, и она шла, не зная куда, просто шла, потому что не могла стоять на месте, потому что что-то внутри неё требовало движения, требовало действия, требовало хоть какой-то определённости.

Матушка нашла её сама.

Она появилась из полумрака так же тихо, как и вчера, так же плавно, так же спокойно, и её лицо было таким же умиротворённым, и её улыбка была такой же еле заметной, и её голос был таким же мягким и убаюкивающим, когда она сказала:

Пойдём, дочка. Нам нужно поговорить.

Она привела Алёну в комнату с витражами. Ту самую комнату, где горели свечи, где стояли статуэтки, где лежали коряги и камни, где пахло полынью и шалфеем, где всё было пропитано чем-то древним и тёмным, чем-то, что нельзя было назвать, но что чувствовалось каждой клеткой тела. Матушка усадила Алёну на стул у окна, сама села напротив, сложила руки на коленях и посмотрела на неё долгим, внимательным, тёплым взглядом.

Ты хочешь знать, — сказала она. Не спросила. Утвердила.

Алёна молчала. Она смотрела на матушку и ждала, и внутри неё было так много вопросов, так много страха, так много боли, что она не знала, с чего начать.

Я расскажу тебе, — сказала матушка. — Всё расскажу. Ты имеешь право знать. Ты имеешь право понять. Ты имеешь право.

Она помолчала. Посмотрела в окно, на витражи, которые мерцали в утреннем свете цветными огнями, и её лицо на мгновение стало другим, более старым, более усталым, более человеческим.

Когда-то, давно, я была молодой, — начала она. — Я была такой же, как ты. Я была Еленой. Я жила в этой церкви. Я знала только эти стены, только этот сад, только эти свечи. Я не знала другого мира.

Я не знала другой жизни. Я знала только то, чему меня учили. Только то, что мне говорили. Только то, что я должна была делать.

Она говорила медленно, тихо, как будто каждое слово давалось ей с трудом, как будто она доставала их откуда-то из глубины, из того места, где они лежали все эти годы, спрятанные, запертые, забытые.

Моя мать была матушкой. Как я теперь. Как ты будешь. Она учила меня тому же, чему я учу тебя. Она готовила меня к тому же, к чему я готовлю тебя. Она говорила мне, что это моя ноша, что это мой долг, что это моя судьба. И я верила ей. Я верила, потому что не знала ничего другого. Я верила, потому что боялась не верить. Я верила, потому что это было единственное, что у меня было.

Она замолчала. Взяла свечу, которая стояла рядом, посмотрела на огонь, на то, как он дрожит, как живёт, как умирает и рождается снова, и по её лицу скользнула тень, которая была похожа на боль.

А потом я родила тебя, — сказала она. — И я думала, что всё изменится. Я думала, что когда у меня будет дочь, когда я увижу её, когда я возьму её на руки, я почувствую что-то, чего не чувствовала раньше. Что-то, что оправдает всё. Что-то, что сделает всё это стоящим. Но я не почувствовала ничего. Только пустоту. Только страх. Только что-то тёмное и тяжёлое, что легло мне на плечи и не отпускало.

Она подняла глаза на Алёну. И в этих глазах было столько всего, что Алёна вздрогнула. Была там любовь. Была там боль. Было там отчаяние. Было там что-то, что было похоже на мольбу.

Ты родилась молча, — сказала матушка. — Ни крика, ни плача. Только глаза. Огромные. Испуганные. Я смотрела на тебя и думала: что я делаю? Зачем я это делаю? Зачем я продолжаю это? Но я

не могла остановиться. Я не умела. Я не знала как. Я была частью петли, и петля была частью меня, и я не могла представить себе жизни вне неё.

Она замолчала. Отставила свечу. Сложила руки на коленях. И продолжила, и её голос стал ещё тише, ещё глуше, ещё более далёким.

А потом пришла Анастасия. Послушница. Молодая. Наивная. Она нашла тетрадь. Тетрадь Елены. Той самой первой Елены, которая начала всё это. Она прочитала её. И она поняла. Поняла то, чего я не понимала. Поняла, что это неправильно. Что это неправильно, что это ужасно, что это должно быть остановлено.

Она закрыла глаза. На секунду. Две. Потом открыла. И в них стояли слёзы. Тихо. Беззвучно. Но они были.

Она сказала мне, что девочка родилась мёртвой. Что ты родилась мёртвой. И я поверила. Я поверила, потому что хотела верить. Потому что не могла представить, что ты жива и что тебя у меня забрали. Потому что это было бы слишком больно. Слишком невыносимо. Слишком.

Она вытерла слёзы. Медленно. Тщательно. Как будто стирала что-то, что не должно было быть видно.

Я потеряла тебя. Я думала, что потеряла тебя навсегда. И я осталась здесь. Одна. В этой церкви. С этими свечами. С этой пустотой. Я пыталась уйти. Я пыталась выйти за эти двери. Я пыталась убежать. Но двери не открывались. Каждый раз, когда я подходила к ним, они закрывались перед моим лицом. Каждый раз. Я кричала. Я била по ним руками. Я падала на колени и плакала. Но они не открывались. Они никогда не открывались.

Она посмотрела на Алёну. Долго. Молча. И в этом взгляде было столько, что Алёна почувствовала, как что-то внутри неё сжимается, как что-то ломается, как что-то умирает.

Петля не выпускала меня, — сказала матушка. — Так же, как не выпустит тебя. Так же, как не выпускала всех Елен до нас. Мы заперты здесь. Навсегда. Пока не передадим. Пока не продолжим. Пока не замкнём.

САД
Она замолчала. Долго молчала. Смотрела в окно, на сад, на багровые кусты, на плакучие ивы, на кованый забор, который окружал церковь, как стена, как граница, как что-то, что нельзя переступить.

Я ходила по этому саду, — сказала она тихо. — Тридцать лет. Каждый день. Туда и обратно. От этих дверей до тех ворот. От этих свечей до этих ив. Я знаю здесь каждый камень. Каждую травинку. Каждую ветку. Я ходила и ждала. Ждала, что что-то изменится. Ждала, что двери откроются. Ждала, что ты вернёшься. Ждала, что петля отпустит.

Она улыбнулась. Горько. Криво. Как будто эта улыбка давалась ей с болью.

Но петля не отпускала. Петля никогда не отпускает. Она только ждёт. Она терпеливая. Она умеет ждать. Она ждала тебя тридцать лет. И дождалась.

Она встала. Подошла к окну. Коснулась пальцами стекла. Посмотрела на сад, на ивы, на кусты, на всё то, что было её тюрьмой

и её домом одновременно.

Я искала тебя, — сказала она. — В каждом человеке, который входил в эту церковь. В каждом туристе, который забредал сюда случайно. В каждом паломнике, который искал утешения. Я смотрела на них и думала: может, это она? Может, это моя дочь? Может, она вернулась?

Она отвернулась от окна. Посмотрела на Алёну. И в её глазах было что-то, что было похоже на торжество и на боль одновременно.

И я нашла. Не сразу. Через много лет. Но нашла. Ту самую историю. Ту самую девочку. Ту самую Елену. Тебя.

ПОИСК
Алёна слушала.

Она сидела на стуле, смотрела на матушку и слушала, и внутри неё всё смешалось, всё перепуталось, всё потеряло свои очертания. Она не знала, что чувствовать. Она не знала, что думать. Она не знала, что говорить. Она просто слушала, и слова матушки входили в неё, как вода в губку, и заполняли всё, и не оставляли места ни для чего другого.

Я не сразу поняла, что это ты, — продолжала матушка. — Ты пришла сюда, как все. Ты искала тишину. Ты искала покой. Ты не знала, кто ты. Ты не знала, что ты моя дочь. Ты не знала ничего. И я не знала. Я смотрела на тебя, как на всех остальных. Я слушала твою историю, как все остальные истории. Я думала, что ты просто ещё одна заблудшая душа, которая ищет утешения.

Она помолчала. Посмотрела на свои руки. На свои пальцы, которые были сухими и тонкими, как ветки.

Но потом я почувствовала. Что-то. Что-то знакомое. Что-то родное. Что-то, чего я не чувствовала уже много лет. Я не поняла сразу. Я не поверила себе. Я подумала, что это просто старость. Просто усталость. Просто желание видеть то, чего нет.

Она подняла глаза на Алёну. И в этом взгляде было столько, что Алёна почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло.

А потом я провела обряд. Обряд призыва крови. Я хотела проверить. Я хотела знать. Я хотела убедиться. И свечи погасли. Все. Одновременно. Так, как они гаснут только тогда, когда кровь рядом. Когда дочь рядом. Когда петля замыкается.

Она улыбнулась. Еле-еле. Уголками губ. И в этой улыбке было столько всего, что Алёна не могла отвести взгляд.

И я поняла. Поняла, что это ты. Что ты вернулась. Что ты нашла меня. Что петля привела тебя домой. Домой, дочка. Домой.

СЛЁЗЫ
И тогда матушка заплакала.

Не так, как плачут от боли. Не так, как плачут от обиды. Не так, как плачут от жалости к себе. Она плакала потому, что не могла больше держать это в себе. Потому что тридцать лет молчания, тридцать лет ожидания, тридцать лет боли прорвались наружу, и она не могла их остановить, и она не хотела их останавливать.

Слёзы текли по её щекам. Медленно. Тихо. Бесконечно. И она говорила, и голос её дрожал, и она не пыталась это скрыть, и она не пыталась быть сильной, и она не пыталась быть спокойной. Она была просто женщиной. Просто матерью. Просто человеком, который страдал слишком долго и слишком сильно.

Я ждала тебя, — говорила она. — Я ждала тебя всю свою жизнь. Я ждала тебя, когда была молодой. Я ждала тебя, когда была старой. Я ждала тебя, когда думала, что ты мертва. Я ждала тебя, когда думала, что ты жива. Я ждала тебя в каждом человеке, который входил в эту церковь. Я ждала тебя в каждом сне, который видела. Я ждала тебя в каждой молитве, которую произносила. Я ждала тебя. Всегда. Везде. Во всём.

Она вытерла слёзы. Но они текли снова. И снова. И снова.

И ты пришла. Ты пришла. Наконец-то. Наконец-то ты пришла.
Наконец-то ты здесь. Наконец-то ты дома.

Она смотрела на Алёну, и в её глазах было столько любви, столько боли, столько надежды, что Алёна почувствовала, как что-то внутри неё сжимается, как что-то ломается, как что-то умирает.

Прости меня, — сказала матушка. — Прости меня, дочка. Прости меня за всё. За то, что не смогла тебя удержать. За то, что не смогла тебя найти. За то, что не смогла тебя спасти. За то, что ты выросла без меня. За то, что ты страдала без меня. За то, что ты была одна. Прости меня. Прости.

Она говорила, и слёзы текли, и голос дрожал, и она не пыталась это скрыть, и она не пыталась быть сильной, и она не пыталась быть спокойной. Она была просто женщиной. Просто матерью. Просто человеком, который страдал слишком долго и слишком сильно.

ЗАПИСЬ
Алёна вернулась в келию поздно.

Она не помнила, как вышла из комнаты с витражами, как прошла по коридору, как открыла дверь, как села на кровать. Она просто оказалась здесь, в этой маленькой комнате, с этими серыми стенами, с этим узким окном, с этой тишиной, которая была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками.

Она взяла тетрадь. Ту самую. Кожаную. Старую. Потрёпанную.
Открыла её на новой странице. Взяла ручку. И начала писать.
«Матушка рассказала мне о том, как сама была Еленой. Как ей было больно и страшно. Как она жила в этой церкви, не зная другого мира. Как она родила меня и думала, что что-то изменится. Как Анастасия забрала меня и сказала, что я родилась мёртвой. Как она осталась здесь одна. Как она пыталась уйти и не могла. Как она ждала меня тридцать лет. Как она искала меня в каждом человеке, который входил в эту церковь. Как она нашла меня. Как она плакала. Как она просила прощения.»
Она остановилась. Посмотрела на эти слова. На эти буквы. На эти строчки, которые она только что написала своей рукой. И почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Что-то, что было твёрдым, становится мягким. Что-то, что было холодным, становится тёплым. Что-то, что было закрытым, становится открытым.

Она продолжила.
«Она страдала. Невыносимо страдала. Я видела это. Я чувствовала это. Я знаю это. Она тоже жертва. Она тоже часть петли. Она тоже не выбирала это. Она тоже хотела бы другой жизни. Но у неё не было выбора. У неё никогда не было выбора.»
Она остановилась снова. Посмотрела в окно. За окном был сад. Багровые кусты. Плакучие ивы. Кованый забор. Всё то, что она видела

каждый день. Всё то, что было её тюрьмой и её домом одновременно.

Она продолжила.
«Но теперь Елена я. Как я прерву эту череду несчастья? Я пока не знаю. Я пока не понимаю. Я пока не вижу выхода. Инициация уже скоро. Матушка добра ко мне. Она любит меня. Я это чувствую. Я это знаю. Но я также знаю, что она часть петли. Что она не может иначе. Что она не умеет иначе. Может быть, она тоже хочет закончить это? Может быть, она тоже хочет разорвать петлю? Может быть, она тоже не знает как? Не умеет? Не может?»
Она поставила точку. Посмотрела на последнее слово. И осталась сидеть. Неподвижно. Тихо. Задумчиво.

НАДЕЖДА
На мгновение у Елены появилась надежда.

Она сидела на кровати, держала тетрадь в руках, смотрела в окно на сад и думала. Думала о матушке. О её слезах. О её словах. О её боли. О её ожидании. О её любви.

Может быть, матушка тоже хочет прервать эту цепочку? Может быть, она тоже устала? Может быть, она тоже страдала слишком долго и слишком сильно? Может быть, она тоже хочет свободы? Может быть, она тоже хочет покоя?

Елена думала об этом. Долго. Молча. И внутри неё что-то росло. Что-то, что было похоже на надежду. Что-то, что было похоже на веру. Что-то, что было похоже на что-то, чего она давно не чувствовала.

Может быть, они смогут вместе? Может быть, они смогут найти выход? Может быть, они смогут разорвать петлю? Может быть, они

смогут освободиться?

Она закрыла тетрадь. Положила её на колени. Посмотрела в окно. За окном садилось солнце, и его лучи пробивались сквозь витражи, и цветные стёкла мерцали, и в этой игре света и тени было что-то, что было похоже на красоту, на что-то, что было больше, чем просто стены и свечи, больше, чем просто петля и боль.

Может быть. Может быть. Может быть.

Она повторяла это слово, и с каждым повторением оно становилось всё более реальным, всё более возможным, всё более близким. Может быть, она не одна. Может быть, матушка тоже хочет. Может быть, они вместе смогут.

Она встала. Подошла к окну. Коснулась пальцами стекла. Посмотрела на сад, на ивы, на кусты, на забор, на небо, которое было серым и низким, но всё равно красивым. И почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Что-то, что было твёрдым, становится мягким. Что-то, что было холодным, становится тёплым. Что-то, что было закрытым, становится открытым.

Надежда. Она чувствовала надежду.


ГЛАВА 6. ИНИЦИАЦИЯ

ПОДГОТОВКА
Дни шли.
Алёна не считала их. Она не хотела считать. Она просто жила, и время текло мимо неё, густое и вязкое, как мёд, и она не замечала его, и она не думала о нём. Она помогала матушке в церкви, она убирала келию, она зажигала свечи, она смотрела на витражи, она сидела в саду и слушала тишину. И каждый день она ждала. Ждала того, что должно было произойти. Ждала инициации. Ждала того момента, когда она станет Еленой окончательно и бесповоротно.

Матушка готовила её. Медленно. Осторожно. Тщательно. Она учила её словам, которые нужно было произносить. Она учила её движениям, которые нужно было делать. Она учила её тому, как стоять, как дышать, как смотреть, как чувствовать. Она говорила с ней мягко, ласково, убаюкивающе, и Алёна слушала, и Алёна запоминала, и Алёна чувствовала, как что-то внутри неё меняется, как что-то внутри неё перестраивается, как что-то внутри неё умирает и рождается заново.

А потом настал день инициации.

Алёна проснулась рано. Раньше, чем обычно. Раньше, чем солнце успело пробиться сквозь узкое окно келии. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала тишину, и внутри неё было так тихо, так пусто, так спокойно, как будто кто-то выключил все чувства,

оставив только ожидание. Она знала, что сегодня. Она знала, что сейчас. Она знала, что после этого уже не будет ничего другого.

Она встала. Умылась. Надела чёрное платье, которое матушка оставила для неё на стуле. Посмотрела на себя в маленькое зеркало, которое висело на стене, и не узнала себя. Оттуда смотрела не Алёна. Оттуда смотрела Елена. Бледная. Тихая. Спокойная. Готовая.

Она вышла из келии. Коридор был пустым и тёмным, и её шаги гулко отдавались в этой темноте, и она шла, не зная куда, просто шла, потому что знала, что ноги сами приведут её туда, куда нужно. И они привели. В комнату с витражами. Ту самую комнату, где горели свечи, где стояли статуэтки, где лежали коряги и камни, где пахло полынью и шалфеем, где всё было пропитано чем-то древним и тёмным.

Матушка ждала её там.

ОМОВЕНИЕ
Она стояла в центре комнаты, и на ней был длинный чёрный балахон, и её руки были сложены на груди, и её лицо было спокойным и умиротворённым, и её глаза были тёплыми и мягкими, когда она посмотрела на Алёну и сказала:

Входи, дочка. Входи. Это твой день. Это твой час. Это твоё время.

Алёна вошла. Медленно. Тихо. Осторожно. Как будто боялась, что если она ступит не туда, если она сделает не то, если она скажет не так, то всё рухнет, всё рассыплется, всё исчезнет. Она остановилась перед матушкой и посмотрела на неё, и внутри неё было так тихо, так пусто, так спокойно, как будто кто-то выключил все чувства, оставив только ожидание.

Матушка подошла к ней. Близко. Очень близко. Так близко, что Алёна чувствовала тепло, которое исходило от неё, чувствовала запах полыни и шалфея, чувствовала присутствие чего-то древнего, тёмного, могущественного, чего-то, что было старше самой церкви, старше самой матушки, старше всего на свете.

Сегодня ты станешь Еленой, — сказала матушка. — Сегодня ты примешь то, что должна была принять. Сегодня ты продолжишь то, что должна была продолжить. Сегодня ты станешь частью петли. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

Она подняла руки. Медленно. Плавно. И коснулась плеч Алёны. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Нежными. Они лежали на плечах Алёны, и от них исходило что-то, что было похоже на тепло, на заботу, на любовь.

Но сначала, — сказала матушка. — Сначала мы должны очистить тебя. Сначала мы должны омыть тебя. Сначала мы должны подготовить тебя к тому, что произойдёт.

Она взяла с пола маленькую чашу. Глиняную. Старую. Потрёпанную. В чаше была жидкость. Тёмная. Густая. Пахнущая травами и чем-то ещё, чем-то древним и тёмным. Матушка окунула в неё пальцы и провела ими по рукам Алёны. Медленно. Осторожно. Нежно. Как будто омывала её. Как будто очищала её тело и разум перед чем-то великим.

Жидкость была тёплой. Влажной. Она оставляла на коже Алёны следы, которые медленно впитывались, которые медленно исчезали, которые медленно становились частью её. И Алёна чувствовала, как что-то внутри неё меняется. Что-то, что было твёрдым, становится

мягким. Что-то, что было холодным, становится тёплым. Что-то, что было закрытым, становится открытым.

Она закрыла глаза. На секунду. Две. Три. И позволила этому теплу, этой нежности, этой ласке окутать её. Она не знала тепла с тринадцати лет. Родители были холодны с ней. Они не обнимали. Не гладили. Не целовали. Они и разговаривали-то редко, а тут матушка так убаюкивающе и нежно касается её. И Алёна почти растворялась в этом. Почти тонула. Почти исчезала.

РАСТВОРЕНИЕ
Матушка водила пальцами по её рукам. По её плечам. По её шее. По её лицу. Медленно. Осторожно. Нежно. Как будто лепила её заново. Как будто создавала её заново. Как будто превращала её во что-то другое. Во что-то, что было не Алёной. Во что-то, что было Еленой.

Ты чувствуешь? — спросила матушка тихо. — Ты чувствуешь, как это происходит? Как твоё тело меняется? Как твой разум меняется? Как твоя душа меняется?

Алёна кивнула. Молча. Не открывая глаз. Потому что не хотела разрушать это ощущение. Потому что не хотела возвращаться в реальность. Потому что не хотела быть Алёной. Потому что хотела быть Еленой. Потому что хотела быть частью чего-то большего, чем она сама.

Это петля, — сказала матушка. — Это то, что связывает нас всех. Всех Елен. Всех матерей. Всех дочерей. Это то, что делает нас одним целым. Это то, что делает нас вечными.

Она продолжала водить пальцами. По её рукам. По её плечам. По её шее. По её лицу. И Алёна чувствовала, как что-то внутри неё поднимается. Что-то, что было похоже на тепло. На свет. На что-то, что было больше, чем просто чувство. На что-то, что было похоже на саму жизнь.

Ты готова? — спросила матушка.

Алёна открыла глаза. Посмотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было столько, что матушка улыбнулась. Еле-еле. Уголками губ. И в этой улыбке было что-то, что было похоже на торжество. На победу. На что-то, что говорило: я знала. Я знала, что ты согласишься. Я знала, что ты примешь. Я знала, что ты будешь моей.

Да, — сказала Алёна. — Я готова.

ПРИНЯТИЕ
Матушка подвела её к алтарю.

Алтарь был простым. Каменным. Без украшений. Без золота. Без креста. Только свечи. Много свечей. Они горели ровно и тихо, потрескивая, как будто шептались, как будто говорили что-то, чего нельзя понять. На полу вокруг алтаря были расставлены статуэтки. Глиняные. Маленькие. Камни. Гладкие. Речные. Коряги. Сухие. Скрученные. Как будто руки. Как будто пальцы. Как будто что-то, что тянется.

В воздухе пахло полынью и шалфеем. И чем-то ещё. Чем-то мягким и тёплым. Как молоко. Как объятия. Как мама.

Матушка встала за спиной Алёны. Положила руки ей на плечи. И начала шептать. Слова. Странные. Древние. Не совсем понятные.

Не совсем русские. Не совсем нет. Что-то между. Что-то до. Что-то после. Что-то, что помнили только они. Только хранительницы. Только матери. Только дочери.

Свечи дрожали. Пламя тянулось. Воздух густел. Запах становился сильнее. И Алёна чувствовала, как что-то внутри неё меняется. Что-то, что было твёрдым, становится мягким. Что-то, что было холодным, становится тёплым. Что-то, что было закрытым, становится открытым.

Она закрыла глаза. И позволила этому произойти. Позволила этому теплу, этой нежности, этой ласке окутать её. Позволила этому стать частью её. Позволила этому стать ею.

Она чувствовала, как что-то внутри неё умирает. Что-то, что было Алёной. Что-то, что было той девочкой с непослушными волосами и глазами как две капли океанских вод. Что-то, что было той женщиной, которая искала правду и не находила. Что-то, что было той, кто хотела свободы и не получала.

И она чувствовала, как что-то внутри неё рождается. Что-то, что было Еленой. Что-то, что было той, кем она должна была быть. Что-то, что было той, кем она всегда была. Что-то, что было той, кем она будет.

Матушка не останавливалась. Она шептала. И шептала. И шептала. И Алёна чувствовала, как это тепло, эта нежность, эта ласка проникают в неё. В каждую клетку. В каждую мысль. В каждое чувство.

Теперь ты Елена, — сказала матушка. — Теперь ты та, кем должна была быть. Теперь ты часть петли. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

Алёна открыла глаза. Посмотрела на свечи. На статуэтки. На камни. На коряги. На всё то, что её окружало. И почувствовала, как что-то внутри неё успокаивается. Что-то, что было напряжённым, становится расслабленным. Что-то, что было тревожным, становится спокойным. Что-то, что было чужим, становится своим.

Я Елена, — сказала она. — Я та, кем должна была быть. Я часть петли. Окончательно. Бесповоротно. Навсегда.

Матушка улыбнулась. Еле-еле. Уголками губ. И в этой улыбке было что-то, что было похоже на торжество. На победу. На что-то, что говорило: я знала. Я знала, что ты согласишься. Я знала, что ты примешь. Я знала, что ты будешь моей.

ТОРЖЕСТВО
Матушка тихо торжествовала.

Она стояла в центре комнаты, смотрела на Алёну, которая теперь была Еленой, и чувствовала, как что-то внутри неё успокаивается. Что-то, что было напряжённым, становится расслабленным. Что-то, что было тревожным, становится спокойным. Что-то, что было чужим, становится своим.

Она сделала это. Она смогла. Она передала всё, что так долго хранила. Она исполнила свою миссию. Она продолжила петлю. Она замкнула круг.

Она смотрела на Елену и видела себя. Молодую. Испуганную. Готовую. Она смотрела на Елену и видела всех тех Елен, которые были до неё. Всех тех матерей. Всех тех дочерей. Всех тех, кто страдал и ждал. Всех тех, кто передавал и продолжал. Всех тех, кто был частью петли.

Она смотрела на Елену и чувствовала, как что-то внутри неё наполняется.  Чем-то,  что  было  похоже  на  гордость. На удовлетворение. На что-то, что было больше, чем просто чувство. На что-то, что было похоже на саму жизнь.

Ты сделала это, — сказала она тихо. — Ты приняла это. Ты стала частью петли. Ты продолжишь то, что должна была продолжить. Ты сделаешь то, что должна была сделать. Ты родишь новую Елену. Ты продолжишь наш род. Ты продолжишь нашу кровь. Ты продолжишь нашу петлю.

Она подошла к Елене. Близко. Очень близко. Так близко, что Елена чувствовала тепло, которое исходило от неё, чувствовала запах полыни и шалфея, чувствовала присутствие чего-то древнего, тёмного, могущественного, чего-то, что было старше самой церкви, старше самой матушки, старше всего на свете.

Ты моя дочь, — сказала матушка. — Ты моя кровь. Ты моя жизнь. Ты моя петля. Ты продолжишь. Ты не сможешь иначе. Потому что ты — я. Потому что я — ты. Потому что мы одно. Всегда. Навсегда.

Она наклонилась. Поцеловала Елену в лоб. Долго. Нежно. Как будто в последний раз. Как будто прощалась.

А теперь, — сказала она. — А теперь ты должна сделать то, что должна была сделать. Ты должна пойти туда, куда должна была пойти. Ты должна лечь туда, куда должна была лечь.

ЛОЖЕ
Матушка повела её вглубь церкви.

По коридору. Мимо дверей. Мимо комнат. Мимо всего того, что было её тюрьмой и её домом одновременно. Она вела её в комнату, которую Елена раньше не видела. Комната была маленькой. Тёмной. С кроватью. Широкой. Тёмной. С высокими столбиками. Как в той жизни. Как в той первой жизни. Как в тех первых жизнях. Как всегда.

В комнате был мужчина.

Он стоял у окна, спиной к ним, и он был в чёрной одежде, и он был высоким, и он был худым, и он был неподвижным. Он не обернулся, когда они вошли. Он не сказал ничего. Он просто стоял и смотрел в окно, на сад, на ивы, на кусты, на забор, на всё то, что было снаружи и что было недосягаемым для тех, кто был внутри.

Это священник, — сказала матушка тихо. — Он приходит иногда. Он причащает туристов, которые иногда к нам заглядывают. Он выслушивает исповеди и даёт мне указания.

Она подвела Елену к кровати. К той самой. Широкой. Тёмной. С высокими столбиками. Она уложила её туда. Укрыла одеялом. Погладила по голове. Поцеловала в лоб. И сказала:

Жди, доченька. Он придёт. И ты должна быть готова. Ты должна принять. Ты должна отдать. Это во имя петли. Это во имя жизни. Это во имя нас.

Она вышла. Тихо. Медленно. Как будто навсегда. Как будто отрезала. И дверь закрылась за ней.

Елена осталась одна. На кровати. В комнате. С мужчиной у окна. С мужчиной, который был частью петли. С мужчиной, который должен был сделать то, что должен был сделать. С мужчиной, который должен был продолжить то, что должно было продолжиться.

Она лежала. Смотрела в потолок. Считала минуты. Считала секунды. Считала что угодно, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Чтобы не быть.

Но она не боялась.

Она не боялась, как все те маленькие девочки. Она не боялась, как все те Елены, которые были до неё. Она не боялась, как та тринадцатилетняя девочка, которая лежала в чужой кровати и не понимала, что происходит. Она не боялась, потому что приняла это. Давно. Ещё тогда, когда дверь захлопнулась. Ещё тогда, когда она упала на колени. Ещё тогда, когда она сказала: «Я Елена».

Она сделала это сама. И по своему желанию. Она была готова. Она была готова к свершению петли. Она была готова к Елене. Она ждала её.

ПОВТОРЕНИЕ
Мужчина отошёл от окна.

Он подошёл к кровати. Медленно. Тихо. Он был в чёрной одежде. Он был высоким. Он был худым. Он был неподвижным. И он был частью петли. Как и все. Как и она. Как и матушка.

Он сел рядом с ней. На край кровати. Он не смотрел на неё. Он смотрел в стену. И он молчал. И она молчала. И в этой тишине было что-то, что было похоже на что-то. На что-то, что было больше, чем просто тишина. На что-то, что было похоже на саму петлю.

Всё повторилось.

Вино. Которое он пил. Которое она не пила. Которое было частью ритуала. Которое было частью петли. Которое было частью всего.

Елена. Которая лежала. Которая смотрела. Которая ждала.
Которая принимала. Которая была готова.

Ложе. Которое было широким. Которое было тёмным. Которое было с высокими столбиками. Которое было таким же, как в той жизни. Как в той первой жизни. Как в тех первых жизнях. Как всегда.

Священник. Который был частью петли. Который был частью всего. Который должен был сделать то, что должен был сделать. Который должен был продолжить то, что должно было продолжиться.

Только теперь Елена была взрослой. Только теперь ей было тридцать. Только теперь петля отложилась на такой долгий срок. Но она вернулась назад. Она вернулась туда, где должна была быть. Она вернулась в начало. Она вернулась в петлю.

Всё встало на свои места.

ЗАПИСЬ
Утром Елена вернулась в свою келию.

Она не помнила, как вышла из комнаты. Не помнила, как прошла по коридору. Не помнила, как открыла дверь. Она просто оказалась здесь. В этой маленькой комнате. С этими серыми стенами. С этим узким окном. С этой тишиной. С этой тетрадью.

Она взяла тетрадь. Ту самую. Кожаную. Старую. Потрёпанную.
Открыла её на новой странице. Взяла ручку. И начала писать.

«Сегодня я приняла свою судьбу. Матушка подготовила меня. Она омыла меня. Она очистила меня. Она привела меня туда, куда должна была привести. И я легла к нему. Сама. Я не боялась, как все те маленькие девочки. Я сделала это сама и по своему желанию. Я готова к свершению петли. Я готова к Елене. Я жду тебя, моя Елена.»
Она остановилась. Посмотрела на эти слова. На эти буквы. На эти строчки, которые она только что написала своей рукой. И почувствовала, как что-то внутри неё успокаивается. Что-то, что было напряжённым, становится расслабленным. Что-то, что было тревожным, становится спокойным. Что-то, что было чужим, становится своим.

Она поставила точку. Посмотрела на последнее слово. Елена. Её имя. Её судьба. Её проклятие. Её жизнь.

Она закрыла тетрадь. Положила ручку. И осталась сидеть.
Неподвижно. Тихо. Смиренно.

Она ждала. Ждала новую Елену. Ждала свою дочь. Ждала продолжение петли. Ждала всё то, что должно было произойти. Ждала всё то, что должно было случиться. Ждала всё то, что было частью её. Частью петли. Частью всего.

Она ждала.


ГЛАВА 7. РИТА

ШАГИ
По коридору церкви шли шаги.

Неуверенные, но отчётливые, они отдавались гулким эхом под высокими сводами, отражались от каменных стен, от витражей, которые мерцали в полумраке цветными огнями, и этот звук был единственным, что нарушало тишину, которая стояла здесь веками. Шаги были лёгкими, почти неслышными, но в этой абсолютной тишине каждый удар подошвы о каменный пол казался ударом сердца, казался чем-то, что невозможно было не услышать, невозможно было не почувствовать, невозможно было не заметить.

Рита шла по коридору и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Она не знала, куда идёт. Она не знала, что ищет. Она не знала, что скажет, когда найдёт то, за чем пришла. Она знала только одно: она должна идти. Должна двигаться вперёд. Должна найти Алёну. Чего бы это ни стоило.

Она остановилась. Огляделась. Коридор был длинным и тёмным, и он уходил куда-то вглубь, в неизвестность, в темноту, в что-то, что было похоже на саму петлю. Стены были серыми и холодными, как будто их никогда не касалось солнце, как будто они помнили только зиму, только дождь, только туман. На стенах висели иконы. Лики были смазаны, затёрты, как будто кто-то не хотел, чтобы они смотрели, как будто кто-то прятал их, как будто кто-то скрывал что-то.

Рита сделала шаг. Потом ещё. Потом ещё. И в какой-то момент из темноты раздался голос.


МАТУШКА
Он был тихим. Мягким. Спокойным. Убаюкивающим. Как колыбельная, которую поют ребёнку перед сном. Как шёпот матери, которая утешает своё дитя. Как что-то, что проникает в самую глубину души и остаётся там навсегда. И вместе с этим голосом из темноты вышла женщина. Она шла медленно, плавно, почти не касаясь пола, и её чёрная одежда сливалась с полумраком церкви, и только лицо, бледное и спокойное, светилось в дрожащем свете свечей, как луна в ночном небе.

Она улыбалась. Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ. И эта улыбка была не злой, не торжествующей, не насмешливой. Она была спокойной. Умиротворённой. Материнской. И именно поэтому она была страшнее всего.

Здравствуй, дочь моя, — сказала матушка, и её голос разнёсся по пустой церкви, отражаясь от каменных стен, от высоких сводов, от витражей, которые мерцали в темноте цветными огнями. — Что привело тебя сюда?

Рита замерла. Она смотрела на эту женщину, на эту матушку, на эту хранительницу петли, и внутри неё всё сжималось от страха и от чего-то ещё, от чего-то, что было похоже на узнавание, на что-то, что она видела во сне, на что-то, что она уже знала.

Я… — начала она, но голос её дрогнул, и она замолчала. Она не знала, что сказать. Она не знала, как объяснить. Она не знала, как

найти слова, которые были бы достаточно убедительными, достаточно правдивыми, достаточно сильными.

Матушка смотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что было похоже на понимание. На что-то, что было больше, чем просто понимание. На что-то, что было похоже на саму петлю.

Ты потеряла близкого человека, — сказала матушка. Не спросила. Утвердила. — Ты ищешь. Ты хочешь найти. Ты хочешь спасти. Ты хочешь вернуть.

Рита кивнула. Молча. Потому что не могла говорить. Потому что горло сжалось. Потому что слёзы подступали к глазам.

Матушка сделала шаг вперёд. Медленно. Плавно. Как будто плыла по воздуху. Она остановилась перед Ритой. Так близко, что Рита чувствовала тепло, которое исходило от неё, чувствовала запах полыни и шалфея, чувствовала присутствие чего-то древнего, тёмного, могущественного, чего-то, что было старше самой церкви, старше самой матушки, старше всего на свете.

Ты ищешь успокоение, дорогая, — сказала матушка. — Ты пришла по правильному адресу.

Она протянула руку. Медленно. Плавно. И коснулась плеч Риты. Её пальцы были тёплыми. Мягкими. Нежными. Они лежали на плечах Риты, и от них исходило что-то, что было похоже на тепло, на заботу, на любовь.

Здесь ты найдёшь то, что ищешь, — сказала матушка. — Здесь ты найдёшь покой. Здесь ты найдёшь тишину. Здесь ты найдёшь всё, что тебе нужно.

Рита стояла и смотрела на неё, и внутри неё было так много чувств, так много мыслей, так много всего, что она не знала, что делать, что говорить, что чувствовать. Она пришла сюда, чтобы найти Алёну. Она пришла сюда, чтобы спасти её. Она пришла сюда, чтобы вырвать её из лап этой петли, из лап этой матушки, из лап этого культа.

Но теперь, стоя здесь, чувствуя это тепло, эту нежность, эту ласку, она начала понимать. Она начала понимать, почему Алёна осталась. Она начала понимать, почему Алёна не ушла. Она начала понимать, почему Алёна стала Еленой.

Это было не насилие. Это было хуже. Это была любовь. Любовь, которая губила. Ласка, которая ломала. Тепло, которое замыкало петлю.

ПОИСК
Рита не помнила, как оказалась в комнате.

Маленькая комната. Узкая. С витражами. С иконами. Лики смазаны, как будто стёрты. Свечи. Много свечей. Статуэтки. Глиняные. Маленькие. Камни. Гладкие. Речные. Коряги. Сухие. Скрученные. Как будто руки. Как будто пальцы. Как будто что-то, что тянется.

В воздухе пахло полынью и шалфеем. И чем-то ещё. Чем-то мягким и тёплым. Как молоко. Как объятия. Как мама.

Матушка усадила Риту на стул у окна. Сама села напротив. Сложила руки на коленях. И посмотрела на неё долгим, внимательным, тёплым взглядом.

Расскажи мне, — сказала она. — Расскажи мне о том, кого ты ищешь.

Рита молчала. Она смотрела на матушку и думала. Думала о том, что сказать. Думала о том, как сказать. Думала о том, стоит ли говорить вообще.

Это моя подруга, — сказала она наконец. — Она пропала. Она была здесь. Я знаю, что она была здесь.

Матушка смотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что было похоже на что-то. На что-то, что было больше, чем просто взгляд.

Рита замерла. Сердце стукнуло. Один раз. Два. Три.

Матушка улыбнулась. Еле-еле. Уголками губ. И в этой улыбке было что-то, что заставило Риту вздрогнуть.

Нет. Ты не знаешь. — сказала матушка. — Ты не знаешь, кто такая Елена. Ты не знаешь, кто твоя подруга.

Рита смотрела на неё и не понимала. И боялась понимать.
И внутри неё всё сжималось в один тугой комок.

О чём вы? — спросила она. — Что вы имеете в виду?

Матушка встала. Подошла к окну. Посмотрела на сад. На багровые кусты. На плакучие ивы. На кованый забор. На всё то, что было её тюрьмой и её домом одновременно.

Елена — это петля, — сказала она тихо. — Елена — это проклятие. Елена — это то, что передаётся от матери к дочери,

от жизни к жизни, от века к веку. Твоя подруга — часть этой петли. Она всегда была ею. Она всегда будет ею. И теперь она здесь. Теперь она дома. Теперь она там, где должна быть.

Она обернулась. Посмотрела на Риту. И в её глазах было что-то, что было похоже на торжество. На победу. На что-то, что говорило: я знала. Я знала, что ты придёшь. Я знала, что ты найдёшь. Я знала, что ты будешь здесь.

Ты можешь остаться, — сказала матушка. — Ты можешь стать частью этого. Ты можешь найти то, что ищешь. Ты можешь найти покой. Ты можешь найти тишину. Ты можешь найти всё, что тебе нужно.

Рита смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри неё поднимается. Что-то, что было похоже на гнев. На ярость. На что-то, что было больше, чем просто чувство. На что-то, что было похоже на саму жизнь.

Я не хочу покоя, — сказала она. — Я не хочу тишины. Я хочу свою подругу. Я хочу Алёну. Я хочу вернуть её. Я хочу спасти её. Я хочу вырвать её из этой петли. Из этого культа. Из этого всего.

Матушка смотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что было похоже на что-то. На что-то, что было больше, чем просто взгляд. На что-то, что было похоже на саму петлю.

Ты не можешь, — сказала она. — Ты не можешь вырвать её. Ты не можешь спасти её. Ты не можешь вернуть её. Она уже не Алёна. Она уже Елена. Она уже часть петли. Она уже дома.

Рита встала. Резко. Быстро. Как будто что-то внутри неё сработало. Как будто что-то внутри неё отпустило. Как будто что-то

внутри неё сказало: пора.

Я не верю вам, — сказала она. — Я не верю ни одному вашему слову. Я найду её. Я спасу её. Я верну её. Чего бы это ни стоило.

ИГРА
Рита не ушла.

Она не могла уйти. Она не могла оставить Алёну. Она не могла вернуться домой и сказать, что не нашла, что не спасла, что не вернула. Она не могла сдаться. Она не могла смириться. Она не могла.

Она осталась.

Она стала послушницей. Матушка отвела ей келию. Маленькую. Узкую. С кроватью. С тумбочкой. С полкой. С иконой. Со смазанным ликом. Как будто стёртым. Как будто спрятанным.

Рита примерила на себя эту роль как пальто. Как чужой свитер. Ей было некомфортно в этом. Ей было холодно в этом. Ей было тесно в этом. Но она обязана была это сделать. Она обязана была спасти свою подругу. Однажды в детстве она уже потеряла её. Она не могла допустить повторения.

Она жила в церкви. Наблюдала. Слушала. Ждала. Искала момент. Матушка была мягкой. Ласковой. Убаюкивающей. Но Рита не поддавалась. Она помнила: это она. Тюремщица. Хранительница петли. Та, кто забрала Алёну. Та, кто сделала её Еленой. Та, кто не отпустит её никогда.

Она ждала. Ждала момента. Ждала возможности. Ждала шанса.
И этот шанс представился.

ТРАПЕЗНАЯ
Они сидели в трапезной.

Матушка. Рита. Елена. Три женщины. Три судьбы. Свечи горели. Витражи мерцали. За окном была ночь. Тёмная. Глубокая. Как колодец.

Девочки, дочери, — начала матушка, и её голос разнёсся по пустой трапезной, отражаясь от каменных стен, от высоких сводов, от витражей, которые мерцали в темноте цветными огнями. — Сегодня в этот день служения мы будем очищать…

Рита слушала. И смотрела на Елену. На ту, которая была Алёной. На ту, которая была её подругой. На ту, которая была ей как сестра. Она смотрела на неё и видела не Алёну. Она видела кого-то другого. Спокойного. Тихого. Холодного. Чужого.

Она наклонилась к ней. Близко. Очень близко. Так близко, что чувствовала запах полыни и шалфея, который исходил от неё. Так близко, что чувствовала тепло, которое исходило от неё. Так близко, что чувствовала присутствие чего-то древнего, тёмного, могущественного, чего-то, что было старше самой церкви, старше самой матушки, старше всего на свете.

Алёна, — прошептала она. Тихо. Едва слышно.

Елена не обернулась. Она смотрела вперёд. На свечи. На витражи. На что-то, что было за окном. На что-то, что было

за пределами этой церкви. На что-то, что было за пределами этой петли.

Алёна, — повторила Рита. Громче. — Алён!

И тогда Елена обернулась. Медленно. Плавно. Как будто плыла по воздуху. Она посмотрела на Риту. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что было похоже на что-то. На что-то, что было больше, чем просто взгляд. На что-то, что было похоже на саму петлю.

Я Елена, — сказала она. Холодно. Мягко. Спокойно. — Я не Алёна. Я родилась Еленой.

Она отвернулась. Посмотрела на свечи. На витражи. На что-то, что было за окном. На что-то, что было за пределами этой церкви. На что-то, что было за пределами этой петли.

Рита смотрела на неё. Долго. Молча. И внутри неё было так много чувств, так много мыслей, так много всего, что она не знала, что делать, что говорить, что чувствовать. Она пришла сюда, чтобы найти Алёну. Она пришла сюда, чтобы спасти её. Она пришла сюда, чтобы вырвать её из лап этой петли, из лап этой матушки, из лап этого культа.

Но теперь, сидя здесь, глядя на эту женщину, которая была Еленой, которая уже не была Алёной, которая была её подругой, она начала понимать. Она начала понимать, что опоздала. Она начала понимать, что Алёны больше нет. Она начала понимать, что есть только Елена.

И тогда она заплакала.

Тихо. Беззвучно. Так, чтобы никто не видел. Так, чтобы никто не слышал. Так, чтобы никто не знал. Она плакала о своей подруге. О той девочке с непослушными волосами и глазами как две капли океанских вод. О той, которую она потеряла. О той, которую она не смогла спасти.

Но она не сдалась.

Она вытерла слёзы. Посмотрела на Елену. На ту, которая была Алёной. На ту, которая была её подругой. На ту, которая была ей как сестра. И внутри неё что-то загорелось. Что-то, что было похоже на решимость. На что-то, что было больше, чем просто решимость. На что-то, что было похоже на саму жизнь.

Она найдет способ. Она разорвёт петлю. Она спасёт Алёну. Даже если это займёт всю жизнь. Даже если это будет стоить ей жизни. Даже если тепрь это Елена.

Она найдет способ.
Тишина упала на трапезную тяжёлым покрывалом, и в этой тишине было слышно только дыхание трёх женщин, сидевших за одним столом, и треск свечей, и где-то далеко, за стенами церкви, шорох дождя по осенним листьям.

Матушка сидела в центре, сложив руки на коленях, и её лицо было спокойным и умиротворённым, почти счастливым, и в её глазах светилось что-то похожее на завершённость, на удовлетворение, на мысль, которая не нуждалась в словах: всё идёт так, как должно идти, петля замкнулась, круг завершён.

Рита сидела напротив Елены, и её пальцы дрожали, лежа на столе, и она не могла отвести взгляд от той, которая была её

подругой, её почти сестрой, той, которую она искала так долго, нашла и потеряла в один и тот же миг.

Елена сидела прямо, и её спина была ровной, и руки были сложены на коленях, и лицо было спокойным, и глаза смотрели вперёд, на свечи, на витражи, на что-то, что было за пределами этой трапезной, за пределами этой церкви, за пределами этой петли. Она не смотрела ни на кого. Она просто сидела. Просто ждала. Просто была.

Рита смотрела на неё.

На короткие тёмные волосы, которые всё ещё торчали в разные стороны, как у воробья, искупавшегося в луже. На узкие покатые плечи, которые всё ещё мёрзли, как у девочки-подростка. На бледное лицо, которое всё ещё было лицом той самой Алёны, которую она знала всю свою жизнь.

Но глаза были другие.

Те же самые синие глаза, которые Алёна когда-то называла «две капли океанских вод». Те же самые, которые смеялись, плакали, смотрели на мир с той живой, резвой, воробьиной жадностью. Но теперь в них не было ничего, кроме спокойствия. Только ровное пламя свечи, которое больше не дрожит, не тянется, не ищет.

Это были глаза Елены.

Что-то внутри Риты сжалось и лопнуло, как струна, которую слишком долго натягивали. Она хотела закричать, вскочить, схватить Алёну за плечи, трясти её и кричать ей в лицо: «Очнись! Ты — Алёна! Ты — не Елена! Вернись ко мне!»

Но она не могла. Не могла пошевелиться. Не могла сказать ни слова. Только сидела и смотрела на ту, которую потеряла. И в её глазах стояли слёзы. Тихо. Беззвучно. Бесконечно.

И тогда она сделала то, что делала всю свою жизнь, когда ей было страшно и больно. Она протянула руку.

Медленно, осторожно, как будто боялась, что если коснётся её, то всё рухнет, рассыплется, исчезнет. Через стол, через пропасть, которая разделяла их, её пальцы коснулись рукава чёрного платья. И она дёрнула. Тихо, едва заметно, так, как дёргают, когда хотят вернуть кого-то.

— Алёна, — прошептала она. Алёна...