Мама, беги! Возвращение Алёны. Книга 3

Мама, беги!
Возвращение Алёны. Книга третья.


ВНИМАНИЕ
Все события, описанные в этой книге, являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, событиями или местами случайны.
Автор не пропагандирует и не стремится оскорбить чувства верующих. Вера и культ, изображённые в книге, — плод воображения и художественный приём, использованный для глубины повествования.


ГЛАВА 1. ТРАПЕЗНАЯ

ЕЛЕНА
Свечи горели ровно и тихо.

Их пламя дрожало в такт с дыханием, и в этом дрожании было что-то живое, что-то, что не поддавалось объяснению, но что чувствовалось каждой клеткой тела. Витражи мерцали в полумраке — красный, синий, зелёный, жёлтый, — и цветные стёкла отбрасывали на каменный пол причудливые узоры, похожие на тени, которые двигались, хотя никто не двигался, и жили, хотя никто не жил.

Трапезная была полна.

Послушницы сидели за длинным столом, сложив руки на коленях, опустив глаза. Их лица были спокойными и умиротворёнными, как у людей, которые давно перестали задавать вопросы и научились просто быть. Свечи отражались в их зрачках, и от этого казалось, что внутри каждой из них горит маленький огонь, который никогда не гаснет и никогда не согревает.

Взгляд Риты был прикован к женщине, которая сидела напротив, и которая была — или должна была быть — её подругой. Её Алёной.

Но это была не Алёна.

Женщина сидела прямо. Спина ровная. Плечи развёрнутые. Руки сложены на коленях. Лицо спокойное. Глаза — синие, как две капли океанских вод, — смотрели вперёд, на свечи, на витражи, на что-то, что было за пределами этой комнаты, за пределами этой церкви, за пределами этой петли. И в этих глазах не было ничего. Только ровное пламя свечи, которое не дрожит, не тянется, не ищет. Только тишина. Только пустота. Только что-то, что было похоже на смерть.

Рита смотрела на неё и не узнавала.

Она помнила Алёну другой. Живой. Быстрой. Воробьиной. Той, которая вбегала в редакцию с мокрыми от дождя волосами и улыбалась так, что становилось теплее. Той, которая говорила быстро и смеялась громко и любила всё, что движется, — бег, поезда, спонтанные поездки, — и которая всё равно иногда садилась на подоконник и смотрела в окно так, как будто искала что-то, чего не было.

Рита помнила её руки. Тёплые. Живые. Они всегда что-то делали — держали чашку, листали блокнот, теребили край свитера. Они никогда не лежали спокойно. Они никогда не были такими, как сейчас — сложенными на коленях, неподвижными, чужими.

Рита помнила её улыбку. Кривую. Живую. Такую, которая появлялась не тогда, когда надо, а тогда, когда хотелось. Такую, которая говорила: «Я здесь. Я живая. Я не сдамся».

Сейчас улыбки не было.

Сейчас было только лицо. Красивое. Спокойное. Чужое.

Рита почувствовала, как что-то внутри неё обрывается. Тихо. Медленно. Как будто кто-то взял тонкую нить, которая держала её,

и перерезал её — одним движением, без усилий, без сожаления. И нить упала. И всё, что было на ней, — надежда, вера, что-то, что она даже не могла назвать, — рухнуло вниз, в темноту, в пустоту.

Она не успела.

Она смотрела на Елену — и понимала. Понимала всё. Сразу. Как удар. Как вспышка. Как что-то, что было очевидным, но что она не хотела видеть.

Елена беременна.

Живот был немного округлым, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Если бы Рита не знала, она бы не заметила. Но она знала. Она видела. Она чувствовала. И от этого знания внутри неё всё сжималось в один тугой комок — холодный, тяжёлый, безжалостный.

Скоро родится новая Елена. Новый виток.
Новая девочка, которая вырастет и не будет помнить своего детства. Новая девочка, которая будет носить шрам, который слишком длинный для аппендицита. Новая девочка, которая будет чувствовать пустоту и не знать, откуда она. Новая девочка, которая будет искать правду и найдёт её — и сломается.

Или не сломается. Если Рита успеет. Если Рита что-то сделает.
Если Рита найдёт выход.

Но выхода не было. Рита смотрела на Елену — и видела клетку. Замок. Ключ, который потерян. Дверь, которая закрыта. И за этой

дверью — Алёна. Её Алёна. Которая не может выйти. Которая не может крикнуть. Которая, может быть, уже не хочет.

Рита почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее. Слёзы. Нет. Не сейчас. Не здесь. Она не могла плакать. Не могла показать слабость. Не могла дать матушке увидеть, что что-то не так.

МАТУШКА
Рита перевела взгляд на неё. Матушка сидела во главе стола, и её лицо было спокойным и умиротворённым. Она говорила, и её голос лился ровным потоком, и в этом потоке не было ни пауз, ни сомнений. Она смотрела на послушниц, и в её взгляде было что-то, что было похоже на любовь. На заботу. На что-то, что было больше, чем просто взгляд.

А потом матушка посмотрела на Риту.

Всего на секунду. Всего на мгновение. Но этого хватило.

Она улыбнулась. Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ. И в этой улыбке было что-то, что заставило Риту вздрогнуть. Что-то, что было похоже на знание. На понимание. На что-то, что говорило:
«Я вижу тебя. Я знаю, кто ты. Я знаю, зачем ты здесь».

Рита отвела взгляд.

Сердце стучало. Быстро. Громко. Где-то в горле. Где-то в висках. Где-то внизу живота — там, где у неё не было шрама, но где было что-то, что болело.

Она должна что-то сделать. Она должна что-то сказать. Она должна что-то изменить. Но она не знала что. Не знала как. Не знала,

с чего начать.

Она сидела и смотрела на Елену — на женщину, которая была её подругой, её сестрой, её Алёной, — и чувствовала, как что-то внутри неё умирает. Тихо. Медленно. Без крика. Как свеча, которую задули.

Алёна. Алёнушка. Воробей. Где ты?

КЕЛИЯ РИТЫ
Рита не помнила, как вышла из трапезной.

Не помнила, как шла по коридору. Не помнила, как открыла дверь своей келии. Она просто оказалась здесь — в этой маленькой комнате, с этими серыми стенами, с этим узким окном, с этой тишиной, которая была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками, можно взять в ладони, можно сжать, можно разломить пополам, как кусок хлеба.

Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол. Села. На холодный камень. Обхватила колени руками. И замерла.
В голове было пусто. И в этой пустоте — гул. Как будто где-то далеко, за стенами, за лесами, за всем миром, работал огромный механизм, и этот механизм гудел, и этот гул отдавался в её голове, и от него не было спасения.

Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Вечность. Время в этой церкви текло странно. Оно было густым и вязким, как мёд, и оно не имело значения, и оно не имело смысла.

Она думала.

Думала о Елене. О том, как та сидела — прямая, спокойная, чужая. О том, как её глаза смотрели вперёд, на что-то, что было за пределами этой комнаты. О том, как её руки лежали на коленях — неподвижные, как у мертвой. О том, как её лицо не выражало ничего — ни страха, ни боли, ни радости, ни печали. Только тишину. Только пустоту. Только смерть.

Она думала о ребёнке. О маленькой девочке, которая скоро родится. О новой Елене. О новом витке. О новой жизни, которая будет такой же, как все предыдущие. Боль. Страх. Пустота. Шрам. Петля.

Она думала о матушке. Об улыбке. Об этой улыбке, которая была страшнее любых слов. О том, как матушка смотрела на неё — всего секунду, но этого хватило. Она знала. Она видела. Она ждала.

Она думала об Алёне. О той Алёне, которая была. О той, которая бежала, смеялась, жила. О той, которая сейчас была где-то там, внутри этой чужой женщины. О той, которая, может быть, ещё жива. Может быть, ещё борется. Может быть, ещё ждёт.

Она должна что-то сделать.

Эта мысль пришла внезапно. Как вспышка. Как удар. Как что-то, что было очевидным, но что она не хотела признавать.

Она должна что-то сделать.

Она не знала что. Не знала как. Не знала, с чего начать. Но она знала, что не может сидеть здесь. Не может ждать. Не может смотреть, как петля затягивается, и ничего не делать.

Она должна пойти к Елене. Поговорить с ней. Попробовать достучаться. Попробовать вернуть.

Алёна. Алёнушка. Воробей. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

Рита встала. Медленно. Тяжело. Как будто каждое движение давалось ей с трудом. Как будто она поднимала не себя, а весь мир, всю его тяжесть, всю его боль, всё его горе.

Она подошла к двери. Открыла. Выглянула в коридор. Тихо. Пусто. Никого.
Только свечи горят где-то далеко, и их свет дрожит в темноте, и от этого дрожания по стенам бегут тени, которые двигаются, хотя никто не двигается, и живут, хотя никто не живёт.

Рита вышла. И пошла. Тихо. Крадучись. Прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, к каждому дыханию. Она не могла позволить матушке услышать её. Не могла позволить матушке узнать. Не могла позволить матушке остановить её.

Она шла по коридору, и её шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук был как барабан, как сердцебиение, как что-то, что подгоняло её, торопило, кричало: быстрее, быстрее, быстрее!

Она остановилась у двери. У той самой. У келии Елены.

Дверь была приоткрыта. Едва-едва. Но достаточно. Чтобы увидеть. Чтобы услышать. Чтобы понять.

Внутри горела свеча. Её свет дрожал в темноте, и в этом дрожании было что-то живое, что-то, что не поддавалось

объяснению.

Рита замерла.

Сердце стучало. Быстро. Громко. Где-то в горле. Где-то в висках. Где-то внизу живота — там, где у неё не было шрама, но где было что-то, что болело.

Она сделала шаг. Потом ещё. Потом ещё. И вошла.

ТЕТРАДЬ
Елена сидела за столом.

Спина ровная. Плечи развёрнутые. Руки на столе. Перед ней — тетрадь. Кожаная. Старая. Потрёпанная. С царапинами и пятнами. С чем-то, что было как кровь.

Она писала.

Ручка двигалась по странице — медленно, тщательно, как будто каждое слово имело значение. Как будто каждое слово было важно. Как будто каждое слово было последним.

Рита стояла в дверях и смотрела.

Она видела, как рука Елены дрожит. Едва-едва. Но дрожит. Видела, как её плечи напряжены. Как её дыхание сбивается. Как что-то — что-то, что было глубже слов, глубже мыслей, глубже всего, — борется внутри неё.

Рита сделала шаг.

Потом ещё. Потом ещё.
И — резко. Демонстративно. Дверь распахнулась.

Алёна вздрогнула. Не успела закрыть тетрадь. Не успела спрятать. Не успела ничего.

Рита подошла. Быстро. Решительно. И вырвала тетрадь из-под её рук.
Алёна пыталась схватить. Не успела. Рита уже читала. Строчки. Судорожно. Вслух. Шёпотом:
«Сегодня в трапезной Рита звала меня. Она звала Алёну, не Елену. Я нужна ей, но не могу ей сказать, что я это я. Она должна думать, что я Елена, иначе будет конец. Иначе она тоже не сможет уйти и попадёт в эту петлю. Что делать я пока не знаю. Я буду просто ждать свою Елену…»
Рита замерла.

Сердце стучало. Один раз. Два. Три. Она смотрела на эти строчки — на эти буквы, на эти слова, на эти признания, — и что-то внутри неё менялось. Что-то, что было твёрдым, становилось мягким. Что-то, что было холодным, становилось тёплым. Что-то, что было закрытым, становилось открытым.

Она подняла глаза. Алёна смотрела на неё.

Глаза. Синие. Как две капли океанских вод. Испуганные.
Уставшие. Живые.

Живые.

Рита смотрела на неё — и понимала. Понимала всё. Сразу. Как удар. Как вспышка. Как что-то, что было очевидным, но что она не хотела видеть.

Это Алёна.

Не Елена. Не чужая. Не пустая. Алёна. Её Алёна. Её воробей. Она играет. Она защищает. Она ждёт.
Рита почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее. Слёзы. Нет. Не сейчас. Не здесь. Но они были. Они были где-то там, внутри, и они рвались наружу, и она не могла их остановить.

Она швырнула тетрадь на пол. На камни. Тетрадь упала.
Раскрылась.

И Рита шагнула вперёд.

ОБЪЯТИЯ
Она схватила Алёну за плечи. Притянула.
Обняла.

Горячо. Крепко. Как никогда. Как будто боялась, что если отпустит, то Алёна исчезнет. Растворится. Превратится в тень. В пустоту. В ничто.

Алёна! — выдохнула она. Голос дрожал. Слёзы текли по щекам. Она не вытирала. Не могла. Не хотела. — Господи! Я так рада, что это ты!

Она сжимала её. Крепче. Сильнее. Как будто хотела вжать её в себя. Забрать. Спасти. Унести.

А я какая дура! Я же поверила! Ну ты актриса! — Она смеялась.
Слёзы мешались со смехом. — Я поверила, что ты Елена. Алёнка… Алёна не двигалась.
Она стояла в её объятиях — тихая, хрупкая, как будто сломанная, — и не верила. Не верила, что Рита здесь. Что она всё знает. Что она ищет пути решения. Что она рядом.

Рита чувствовала, как её плечи дрожат. Как её дыхание сбивается. Как что-то — что-то, что было глубоко внутри, что-то, что было спрятано, что-то, что было заперто, — начинает оттаивать.

Она отстранилась. Всего на секунду. Посмотрела на Алёну.

Глаза. Синие, как две капли океанских вод. Мокрые. Красные от слез. Живые.

Алёна, — прошептала она. — Я здесь. Я рядом. Я не уйду. И Алёна заплакала.

Тихо. Беззвучно. Как будто слёзы, которые она держала все эти дни, все эти недели, всё это время, — наконец нашли выход. Как будто плотина, которую она строила, которую она укрепляла, которую она держала из последних сил, — рухнула.

Она обняла Риту. Крепко. Отчаянно. Как утопающий хватается за спасательный круг. Как ребёнок хватается за мать. Как что-то, что было потеряно, находит своё.
Они стояли так. Долго. Молча. Плакали. Смеялись. Плакали снова. Тетрадь лежала на полу. Раскрытая. Забытая. Строчки, которые
Рита только что прочитала, смотрели в потолок, и в этих строчках
было столько всего — боли, страха, надежды, любви, — что казалось, они светятся в темноте.

Но никто на них не смотрел.

Сейчас были только они. Две женщины. Две судьбы. Которые нашли друг друга. Которые держались друг за друга. Которые не отпускали.

Алёнка, — прошептала Рита. — Я так тебя искала.

Я знаю, — прошептала Алёна. — Я знаю.

Я не оставлю тебя.

Я знаю.

Мы что-нибудь придумаем.

Я знаю.

Они замолчали. Стояли. Держались. Дышали.

За окном была ночь. Тёмная. Глубокая. Как колодец. Но в этой келии, в этой маленькой комнате, в этом сердце транной и готической церкви, было тепло и светло от этого момента. Было что-то, что было похоже на целую жизнь.

Тетрадь лежала на полу. Свеча горела.
И подруги стояли, обнявшись, и не отпускали друг друга.

Потому что знали: если отпустят — всё рухнет. Всё рассыплется.
Всё исчезнет.

А они не могли этого допустить. Не хотели. Не умели. Они держались.


ГЛАВА 2. ДОГОВОР

НАМ НУЖНО ИГРАТЬ
Алёна отстранилась первой.

Медленно. Тихо. Как будто каждое движение давалось ей с трудом. Она вытерла лицо ладонями — грубо, быстро, как будто стирала не слёзы, а что-то другое, что-то, что не должно было быть видно. Потом посмотрела на Риту. Долго. Молча. И в этом взгляде было столько всего — благодарность, страх, усталость, любовь, — что Рита почувствовала, как что-то внутри неё сжимается.

Рита, — сказала Алёна. Тихо. Твёрдо. Так, как не говорила никогда. — Слушай внимательно. Слушай и не перебивай.

Рита замолчала. Сразу. Как будто кто-то нажал кнопку. Как будто что-то внутри неё выключилось. Она смотрела на Алёну — на её глаза, на её лицо, на её руки, которые уже не дрожали, — и понимала: это не та Алёна, которая плакала минуту назад. Это другая. Это та, которая выживала. Которая играла. Которая держалась.

Матушка ненавидит тебя, — сказала Алёна. — После того, как ты выкрикнула ей обо мне в коридоре, ты помнишь?

Рита кивнула. Молча. Она помнила. Она помнила всё. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую секунду.

Она наблюдает за нами, — продолжила Алёна. — Она ждёт. Ждёт, когда ты сломаешься. Ждёт, когда ты покажешь, что ты не та, за кого себя выдаёшь. Ждёт, когда ты сделаешь ошибку.

Она замолчала. Посмотрела в сторону. На дверь. Как будто проверяла, не подслушивает ли кто. Как будто знала, что стены имеют уши, а тени — глаза.

Сейчас, наверняка после того, что она видела в трапезной, она думает, что выиграла. Что ты сломана. Что ты сдалась. Что ты больше не опасна.

Алёна поёжилась. Обняла свои хрупкие плечи. Так, как делала всегда, когда ей было холодно или страшно. Так, как делала в детстве, когда мать смотрела на неё слишком долго. Так, как делала всю свою жизнь.

Пожалуйста, давай сохраним это. Пусть она думает, что всё идёт по её тихому и уютному плану. Пусть она думает, что контролирует ситуацию. Пусть она думает, что мы сломлены.

Она замолчала. Слова «тихому и уютному» прозвучали странно. С иронией. С горечью. Как будто она повторяла чужие слова. Как будто она слышала их раньше. От матушки. От себя. От кого-то, кого уже не было.

Нам нужно продолжать играть, Рит, — сказала она наконец. — Я не знаю, что делать дальше. Я не знаю, как остановить это. Я не знаю, как разорвать петлю. Но я точно знаю: я должна прекратить это.

Она посмотрела на Риту. Прямо. В глаза. И в этом взгляде было столько решимости, столько силы, столько чего-то, что было больше, чем просто воля, — что Рита почувствовала, как что-то внутри неё

отзывается. Что-то, что было похоже на веру. На надежду. На что-то, что она давно не чувствовала.

СОГЛАСИЕ
Рита кивнула.

Молча. Медленно. Как будто это движение давалось ей с трудом. Как будто она соглашалась не с Алёной, а с чем-то большим. С чем-то, что было тяжелее любых слов.

Хорошо, — сказала она. Тихо. Твёрдо. — Хорошо. Мы будем играть.

Она посмотрела на Алёну. На её живот. На её усталые глаза. На её хрупкие плечи. На её руки, которые снова дрожали — едва-едва, но дрожали.
Я с тобой, — сказала она. — До конца. Что бы это ни значило. Алёна кивнула. Молча. Она верила. Впервые за долгое время.
Впервые с тех пор, как двери захлопнулись. Впервые с тех пор, как
она стала Еленой. Она верила.

Рита наклонилась. Подняла тетрадь с пола. Ту самую. Кожаную. Старую. Потрёпанную. С царапинами и пятнами. С чем-то, что было как кровь. Она подержала её в руках. Долго. Молча. Потом положила на стол.

Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. — Вместе.
Обязательно.

Алёна посмотрела на тетрадь. На её обложку. На её царапины. На её пятна. И что-то в её глазах дрогнуло. Что-то, что было похоже на страх. На боль. На что-то, что она не могла назвать.

Рита, — сказала она тихо. — Эта тетрадь… Она хранит всё. Все жизни. Всех Елен. Всю боль. Всю петлю.

Я знаю.

Её нужно уничтожить.

…

Они посмотрели друг на друга. Долго. Молча. И в этом взгляде было столько всего — понимание, страх, решимость, — что слова были не нужны.

Тетрадь лежала на столе. Между ними. Как граница. Как напоминание. Как что-то, что ждало. Как что-то, что знало.

УХОД
Рита ушла.

Тихо. Крадучись. Прислушиваясь к каждому звуку. К каждому шороху. К каждому дыханию. Она не могла позволить матушке услышать её. Не могла позволить матушке узнать. Не могла позволить матушке остановить её.

Она шла по коридору, будто скользила по воздуху, так, чтобы было не слышно шагов.

Она добралась до своей келии. Вошла. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сползла на пол. Села. Обхватила колени руками. И замерла.

В голове был миллион разных мыслей. И в этом всем стоял какой-то жуткий гул. Мысли роились как пчелы и жужжали так, что было сложно разобрать и выстроить все их в правильную линию.

Она думала.

Думала об Алёне. О том, как та стояла — тихая, хрупкая, но сильная. О том, как её глаза смотрели — прямо, твёрдо, без страха. О том, как её слова звучали — тихо, но уверенно. «Я должна прекратить это».

Она думала о тетради. О той самой. Кожаной. Старой. Потрёпанной. О том, что она хранит. О том, что она знает. О том, что она ждёт.

Она думала о матушке. Об улыбке. Об этой улыбке, которая была страшнее любых слов. О том, как матушка смотрела на неё — всего секунду, но этого хватило. Она знала. Она видела. Она ждала.

Она думала о ребёнке. О маленькой девочке, которая скоро родится. О новой Елене. О новом витке. О новой жизни, которая будет такой же, как все предыдущие. Боль. Страх. Пустота. Шрам. Петля.

Она думала о себе. О том, что она может сделать. О том, что она должна сделать. О том, что она не знает, как.

Алёна. Алёнушка. Воробей. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

Рита закрыла глаза. Медленно. Тихо. Как будто сдаваясь. Как будто соглашаясь. Как будто зная, что завтра всё начнётся. Игра. Настоящая. Опасная.

Она готова. Или почти готова.

НОЧЬ
Алёна осталась одна.

Она сидела на кровати. Смотрела на тетрадь. На её обложку. На её царапины. На её пятна. И что-то в её глазах дрожало. Что-то, что было похоже на страх. На боль. На что-то, что она не могла назвать.

Она взяла тетрадь. Открыла. На новой странице. Взяла ручку.
И начала писать.
«Сегодня Рита пришла. Она всё знает. Она видела тетрадь. Она читала. Она поняла. Я не хотела, чтобы она знала. Я хотела защитить её. Я хотела, чтобы она ушла. Чтобы она спаслась. Чтобы она не попала в петлю. Но она не ушла. Она осталась. Она сказала, что не оставит меня. Она сказала, что мы что-нибудь придумаем. Вместе. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как остановить это. Я не знаю, как разорвать петлю. Но я знаю: я не одна. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как двери захлопнулись. Впервые с тех пор, как я стала Еленой. Рита сейчас рядом. Рита поможет. Я должна быть сильной. Я должна играть. Я должна ждать. Я должна найти вых. Я найду его. Обязательно. Ради неё. Ради ребёнка. Ради всех тех Елен, которые были до меня. Я найду его».
Она поставила точку. Посмотрела на эти слова. На эти буквы. На эти строчки, которые она только что написала своей рукой. И почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Что-то, что было твёрдым, становится мягким. Что-то, что было холодным, становится тёплым. Что-то, что было закрытым, становится открытым.

Она закрыла тетрадь. Положила её на тумбочку. Легла. Закрыла глаза.

За окном была ночь. Тёмная. Глубокая. Как колодец. Но в этой келии, в этой маленькой комнате, было наконец-то тепло. Было светло. Было что-то, что было похоже на жизнь.

Алёна заснула.
Она не видела снов. Уже давно она невидела ничего, кроме темноты, густой и тягучей.

УТРО
Утро пришло тихо.

Почти незаметно лучи солнца начали пробиваться сквозь узкое окно келии, отражая и посечивая каждую пылинку летавшую в этом сухом и застоявшемся воздухе.

Алёна открыла глаза.

Какое-то время она лежала неподвижно, глядя в потолок, слушая тишину и пытаясь понять, где она и что с ней произошло. Потом вспомнила. Всё вспомнила. И закрыла глаза снова, потому что вспоминать было больно.

Рита. Тетрадь. Объятия. Слова. «Мы что-нибудь придумаем.
Вместе».

Она открыла глаза. Села. Медленно. Тяжело. Как будто тело её отвыкло двигаться. Как будто оно принадлежало кому-то другому.

Она как всегда умылась холодной водой из кувшина, которая вновь обожгла лицо потому что была не просто холодная, а ледяная. Будто только, что была собрана с самго холодного ключа на всей планете. На мгновение вода вернула её к жизни. Алёна чёрное платье, которое нашла в шкафу. Посмотрела на себя в маленькое зеркало, которое висело на стене, и не узнала себя.

Оттуда смотрела не Алёна. Оттуда смотрела Елена. Бледная.
Тихая. Спокойная. Готовая. Она вышла из келии.
Коридор был пустым и тихим, и её шаги отдавались в этой тишине отражаясь от каменных стен, и она шла, не зная куда, просто шла, потому что не могла стоять на месте, потому что что-то внутри неё требовало движения, требовало действия, требовало хоть какой-то определённости.

Она дошла до трапезной. Остановилась. Заглянула внутрь.

Матушка сидела во главе стола. Одна. Свечи горели. Витражи мерцали. Она смотрела на что-то — на пламя, на свет, на что-то, что было за пределами этой комнаты, — и улыбалась. Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ.

Алёна замерла.

Сердце стукнуло. Один раз. Два. Три.

Матушка обернулась. Посмотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что заставило Алёну вздрогнуть. Что-то, что было похоже на знание. На понимание. На что-то, что говорило: «Я вижу тебя. Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты задумала».

Доброе утро, Елена, — сказала матушка. Голос был тихим. Мягким. Убаюкивающим. Как колыбельная, которую поют ребёнку перед сном. — Как ты себя чувствуешь?

Алёна смотрела на неё. Долго. Молча. Потом улыбнулась. Еле-еле.
Совсем чуть-чуть. Только уголками губ.

Хорошо, матушка, — сказала она. — Спасибо.

Она вошла в трапезную. Села за стол. Сложила руки на коленях.
Опустила глаза.

Игра продолжалась.


ГЛАВА 3. ПЕРВЫЕ ДНИ

ВРЕМЯ ТЯНЕТСЯ
Дни шли.

Алёна не считала их. Она не хотела считать. Она просто жила, и время текло мимо неё, густое и вязкое, как мёд, и она не замечала его, и она не думала о нём.

Утро начиналось с тишины. С серого света, который пробивался сквозь узкое окно келии и ложился на каменный пол холодными полосами. С тихого шороха собственного дыхания. С тяжести внизу живота — той самой, которая росла с каждым днём, с каждой неделей, с каждым месяцем. Алёна просыпалась, лежала неподвижно, смотрела в потолок и ждала. Чего? Она не знала. Просто ждала. Как ждут чего-то, что должно случиться. Как ждут чего-то, что нельзя остановить.

Потом она вставала. Умывалась холодной водой. Надевала чёрное платье. Шла в церковь. Помогала матушке. Зажигала свечи. Протирала пыль. Поливала цветы в саду. Встречала редких туристов, которые забредали в церковь случайно. Улыбалась им. Молча. Спокойно. Как Елена. Как та, кем она должна была быть.

А потом был вечер. И вечер был её. Только её. Потому что вечером приходила Рита.

Рита приходила тихо. Крадучись. Она пробиралась в келию Алёны, и они сидели вместе, и говорили шёпотом, и молчали вместе, и слушали тишину.

Это было их время. Их момент. Их что-то, что никто не мог отнять.

Беременность Елены протекала хорошо. Маленькая жизнь развивалась И с каждым днём она чувствовала её всё сильнее, всё отчётливее, всё яснее. И с каждым днём она боялась всё больше.

Матушка торжествовала.

Она готовила Елену к рождению дочери. Готовила келию — ту самую, в которой когда-то сама рожала. Готовила пелёнки — белые, мягкие, аккуратно сложенные. Она ходила по церкви с улыбкой — той самой, еле-еле, уголками губ, — и в этой улыбке было что-то, что заставляло Алёну вздрагивать. Что-то, что было похоже на торжество. На победу. На что-то, что говорило: «Я знала. Я знала, что всё будет так. Я знала, что петля не разорвётся».

Рита была аккуратна. Очень аккуратна. Она сохраняла секрет. Она играла свою роль — роль послушницы, которая сломлена, которая сдалась, которая приняла свою судьбу. Она улыбалась матушке. Она кивала матушке. Она делала всё, что матушка говорила. И матушка верила. Или делала вид, что верит…

ВЗГЛЯДЫ
При встречах в холле или трапезной Рита смотрела на Алёну как будто с надеждой.

Что та что-то вспомнит. Что та вернётся. Что та снова станет той Алёной, которую она знала. Но Алёна играла. Холодно. Спокойно.

Идеально. Она смотрела вперёд, на свечи, на витражи, на что-то, что было за пределами этой комнаты. Она не смотрела на Риту. Не могла. Не имела права.

И Рита смотрела на неё. Долго. Молча. И в её глазах было столько всего — надежда, страх, боль, любовь…

Матушка наблюдала.

Она видела взгляды Риты. Видела, как та смотрит на Елену. Видела, как та ищет её глазами. Видела, как та ждёт. И она запоминала. Каждый взгляд. Каждое движение. Каждое слово.

Она сидела во главе стола, и её лицо было спокойным и умиротворённым, и её глаза смотрели на послушниц, и в этих глазах было что-то, что было похоже на любовь. На заботу. На что-то, что было больше, чем просто взгляд.

А потом она посмотрела на Риту.

Всего на секунду. Всего на мгновение. Но этого хватило.

Она улыбнулась. Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ. Рита отвела взгляд.
Сердце стучало. Быстро. Громко. Где-то в горле. Где-то в висках. Где-то внизу живота — там, где у неё не было шрама, но где было что-то, что болело.

Матушка знала? Или догадывалась? Или ждала? И это было страшнее всего.

ПОМОЩЬ
Рита помогала Алёне с работой по церкви.

Она брала на себя обязанности, которые были слишком тяжёлыми для беременной женщины. Она мыла полы. Она протирала пыль на высоких стеллажах и дальних иконах со стертыми ликами. Она обрезала цветы в саду и собирала мусор. Прибералась в келиях и келии Алёны тоже. Она делала всё, что могла, чтобы облегчить Алёне жизнь. И это помогало. Не только Алёне. Но и ей самой. Потому что это давало ей возможность быть рядом. Видеть её. Слышать её. Чувствовать её присутствие.

Это помогало им встречаться без надзора матушки в келии Алёны. Тайно. Шёпотом. Они говорили о бо всем. О петле. О том, что делать. Но плана пока не было. Только ожидание. Только надежда. Только что-то, что было похоже на веру.

Мы что-нибудь придумаем, — говорила Рита.

Я знаю, — отвечала Алёна.

Мы разорвём петлю.

Я знаю.

Мы спасём тебя.

Алёна молчала. Смотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что Рита не могла понять. Что-то, что было похоже на знание. На принятие. На что-то, что говорило: «Я не уверена, что меня можно спасти. Но я верю, что ты попробуешь».

Рита не замечала этого взгляда. Или делала вид, что не замечает. Потому что если бы она заметила — если бы она поняла, — она бы сломалась. А она не могла сломаться. Не сейчас. Не здесь. Не когда Алёна нуждалась в ней.

Шло время.

ШЕВЕЛЕНИЕ
День. Церковь.

Солнце пробивалось сквозь витражи, и цветные стёкла мерцали, и в этой игре света и тени было что-то, что было похоже на красоту. На что-то, что было больше, чем просто стены и свечи, больше, чем просто петля и боль.

Алёна стояла у алтаря. Зажигала свечи. Рита была рядом.
Матушка тоже.

И вдруг — что-то.

Толчок. Внутри. Лёгкий. Едва заметный. Но отчётливый. Как будто кто-то — маленький, тёплый, живой — пошевелился. Как будто кто-то — тот, кого она ждала, тот, кого она боялась, тот, кого она любила, — дал о себе знать.

Алёна замерла.

Свеча в её руке дрогнула. Пламя качнулось. Тень метнулась по стене.

Она чуть не взвизгнула.

От радости. От ощущения. От того, что жизнь есть. Что внутри неё — не петля, не проклятие, не боль. Жизнь. Маленькая. Тёплая. Живая. Она чуть не взвизгнула, чуть не улыбнулась, чуть не заплакала. Но она не могла. Не имела права.

Она — Елена.

Елена не умеет радоваться. Елена не чувствует ничего, кроме боли. Елена не улыбается. Елена не плачет. Елена — это маска. Это роль. Это что-то, что она должна играть. И она играла.

Алёне потребовалось всё её нутро, чтобы остаться ледяной. Вся её сила. Вся её стойкость. Всё, что у неё было. Она стояла, и её лицо было спокойным, и её руки не дрожали, и её дыхание было ровным. Она стояла, и она играла, и она не показывала ничего.

Матушка ничего не заметила.

Она смотрела на свечи. На пламя. На что-то, что было за пределами этой комнаты. И улыбалась. Еле-еле. Уголками губ.

Но Рита видела.

Рита чувствовала. Она видела, как Алёна замерла. Как её рука дрогнула. Как пламя свечи качнулось. Как тень метнулась по стене. Она видела, как Алёна сдержалась. Как она не позволила себе ни звука, ни движения, ни взгляда. Она видела, как Алёна старалась обладать собой в этот момент.

Рита сжала кулаки. Молча. До боли. До хруста. До чего-то, что было похоже на ярость. Не на матушку. На себя. На свою беспомощность. На то, что она не могла ничего сделать. Что она

стояла рядом и смотрела, как её подруга, её Алёна, страдает. И не могла ничего изменить.

ВЕЧЕР. КЕЛИЯ
Вечер. Келия Алёны. Рита приходит.

Тихо. Крадучись. Как всегда. Прислушиваясь к каждому звуку. К каждому шороху. К каждому дыханию. Она входит. Закрывает дверь. Прислоняется к ней спиной. Смотрит на Алёну.

Алёна сидит на кровати. Смотрит на неё. И улыбается. Криво. Живо. Так, как улыбалась раньше. Так, как улыбалась всегда. Так, как улыбалась до всего этого.

Я чувствовала её, — говорит Алёна. Тихо. Шёпотом. Но в этом шёпоте столько всего — радость, страх, любовь, — что Рита чувствует, как что-то внутри неё сжимается.

Она шевелилась, — продолжает Алёна. — Она живая.

Рита подходит. Садится рядом. На кровать. Рядом с Алёной. Близко. Так близко, что чувствует тепло, которое исходит от неё. Так близко, что чувствует запах — полыни, шалфея, и чего-то ещё, чего-то мягкого и тёплого, как молоко.

Алёна берёт её руку. Кладёт на живот. Рита чувствует: тепло.
Жизнь. Что-то, что бьётся. Что-то, что живёт. Что-то, что ждёт.

Слышишь? — шепчет Алёна.

Рита кивает. Молча. Она не слышит. Но она чувствует. И этого достаточно.

Они сидят так. Долго. Молча. Прикладывают горячие ладони к животу. Слушают. Тишина. Покой. Тепло. Это их момент. Никто не может его отнять. Ни матушка. Ни петля. Ни весь мир.

Рита, — вдруг обрывает Алёна. Рита смотрит на неё.
Я устала, Рит.

Она поднимает глаза. Синие. Как две капли океанских вод. И в этих глазах столько всего — боль, страх, усталость, — что Рита чувствует, как что-то внутри неё сжимается.

Я чувствую, что вот-вот сломаюсь… Рита резко:
Алёна, не дрейфь! Я с тобой!

Она говорит это твёрдо. Громко. Так, как говорят, когда хотят, чтобы поверили. Так, как говорят, когда сами не верят. Так, как говорят, когда не знают, что ещё сказать.

Алёна смотрит на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде что-то дрожит. Что-то, что было похоже на благодарность. На любовь. На что-то, что было больше, чем просто слова.

Я знаю, — шепчет она. — Я знаю.

Рита понимает: Алёна на грани. С каждым днём всё сильнее. Время идёт. Роды близко. И Алёна — такая маленькая. Хрупкая.

В таких бесчеловечных условиях вынашивает дочку. Конечно, ей тяжело. Но она должна довести это до конца.

Она должна.

Рита сжимает её руку. Крепко. Так, как не сжимала никогда. Так, как сжимают, когда хотят передать силу. Когда хотят сказать: «Я здесь. Я рядом. Я не уйду».

Алёна закрывает глаза. Медленно. Тихо. И что-то в её лице меняется. Что-то, что было напряжённым, становится расслабленным. Что-то, что было тревожным, становится спокойным. Что-то, что было чужим, становится своим.

Они сидят так. Долго. Молча. Держатся за руки. Слушают тишину. И в этой тишине есть что-то, что больше, чем слова. Больше, чем боль. Больше, чем петля.

Жизнь.


ГЛАВА 4. ОБМОРОК

ЛЕТО РАСЦВЕЛО
Лето расцвело полностью.

Оно пришло не сразу — медленно, осторожно, как будто боялось спугнуть что-то, что было хрупким и важным. Сначала появились первые тёплые дни, когда воздух становился мягким и влажным, и в этом воздухе пахло землёй, травой и чем-то ещё, чем-то сладким и терпким, что нельзя было назвать, но что чувствовалось каждой клеткой тела. Потом набухли почки на деревьях, и ветки покрылись нежной зеленью, и эта зелень была такой яркой, такой живой, такой настоящей, что казалось, будто мир заново родился. А потом всё вокруг взорвалось красками — зелёными, жёлтыми, красными, — и воздух наполнился звуками: пением птиц, жужжанием пчёл, шелестом листьев на ветру.
Плакучие ивы нарядились в свои лучшие наряды.

Их длинные ветви, которые ещё недавно были голыми и серыми, теперь покрылись густой листвой, и эта листва свисала до самой земли, как волосы, как занавес, как что-то, что скрывало от посторонних глаз. Они стояли у ограды, эти ивы, высокие и печальные, и их ветви качались на ветру, и в этом качании было что-то, что было похоже на плач. На что-то, что было похоже на память. На что-то, чего нельзя было понять, но что можно чувствовалось.

Кусты ещё не были багровыми.

Они были зелёными — яркими, сочными, полными жизни, — и их листья блестели на солнце, и их ягоды только начинали наливаться, только начинали краснеть, только начинали готовиться к тому, чтобы стать тем, чем должны были стать. Они росли вдоль дорожки, эти кусты, и их ветки тянулись к свету, и в этом движении было что-то, что было похоже на надежду. На что-то, что было похоже на веру. На что-то, что было похоже на что-то, чего нельзя было объяснить, но что чувствовалось.

Всё начинало жизнь.

Всё — от маленькой травинки, которая пробивалась сквозь камень, до огромного дерева, которое тянулось к небу. Всё — от крошечной пчелы, которая собирала нектар, до большой птицы, которая кружила в вышине. Всё — от тихого ручья, который бежал по камням, до громкого грома, который гремел вдалеке. Всё начинало жизнь. Всё хотело жить. Всё боролось за то, чтобы жить.

И Алёна — Алёна, которая была Еленой, которая была петлёй, которая была всем и ничем, — тоже хотела жить. Она тоже боролась. Она тоже начинала что-то новое. Но она не могла. Или не знала как. Или боялась.

Она шла по двору.

Медленно. Тяжело. Каждый шаг давался ей с трудом. Живот был уже большим она чувствовала его тяжесть, его тепло, его жизнь. Она шла, и её руки лежали на животе, и в этом жесте было что-то, что было похоже на защиту. На что-то, что было похоже на любовь. На что-то, что было похоже на что-то, чего она не хотела признавать, но что чувствовала.

Матушка шла рядом.

Она была спокойной и умиротворённой, как всегда. Её лицо было гладким, как будто не знало морщин. Её глаза были глубокими, как колодцы. Её улыбка была еле-еле, совсем чуть-чуть, только уголками губ. Она шла, и её чёрная одежда сливалась с тенями, и в этом слиянии было что-то, что было похоже на что-то, что нельзя было назвать, но что чувствовалось. Она шла и говорила. Тихо. Мягко. Убаюкивающе. О чём-то, что было важно для неё, но что не имело значения для Алёны. О чём-то, что было частью её мира, но что не было частью мира Алёны.

Алёна не слушала.

Она не могла слушать. Её мысли были где-то далеко — там, где была Рита, там, где была тетрадь, там, где было что-то, что она должна была сделать. Её мысли были там, где была жизнь. Настоящая. Свободная. Её мысли были там, где она хотела быть.

Рита была в церкви.

Она помогала с уборкой как всегда за последнее время. Это были ее каждодневные рутинные обязанности. Она не могла выйти во двор. Не могла быть рядом. Не сейчас. Не при матушке. Но она была внутри. Ждала. Смотрела в окно. Искала взглядом Алёну. И когда находила — когда видела её фигуру, её хрупкие плечи, её тяжёлую походку, — что-то внутри неё сжималось. Что-то, что было похоже на боль. На что-то, что было похоже на страх.

Алёна вдруг остановилась.

Резко. Неожиданно. Как будто что-то ударило её. Как будто что-то схватило её. Как будто что-то сказало ей: стой.

Она почувствовала слабость.

Не ту слабость, которая приходит после долгого дня. Не ту слабость, которая приходит от голода или усталости. Другую. Ту, которая приходит изнутри. Ту, которая говорит: я больше не могу. Ту, которая говорит: хватит.

Головокружение.

Мир качнулся. Стены церкви, ивы, кусты, небо — всё поплыло, всё смешалось, всё потеряло свои очертания. Алёна схватилась за что-то — за воздух, за тень, за что-то, что не было реальным, — но не удержалась.

Тошнота.

Подступила к горлу. Горькая. Тяжёлая. Неотвратимая. Алёна сглотнула. Раз. Другой. Но тошнота не отступала. Она поднималась. Она росла. Она заполняла всё.

И тогда Алёна упала.

Медленно. Тихо. Как будто кто-то выключил её. Как будто кто-то нажал кнопку — и всё. И ничего. И нет. Она упала на землю, на траву, на что-то, что было мягким и тёплым, и её глаза закрылись, и её дыхание стало ровным, и её тело расслабилось.

Она была без сознания.

КРИК МАТУШКИ
Матушка подбежала.

Быстро. Резко. Так, как не двигалась никогда. Так, как не позволяла себе двигаться. Она опустилась на колени рядом с Алёной — на землю, на траву, на что-то, что было мягким и тёплым, — и приподняла её голову. Осторожно. Бережно. Как будто держала что-то хрупкое. Что-то ценное. Что-то, что нельзя было уронить.

Она положила голову Алёны себе на колени. И замерла.
Её руки дрожали. Едва-едва. Но дрожали. Её лицо побледнело. Её глаза расширились. И в этих глазах было что-то, чего Алёна никогда не видела раньше. Что-то, что было похоже на страх. На что-то, что было похоже на панику. На что-то, что было похоже на что-то, что матушка тщательно скрывала все эти годы, но что теперь вырвалось наружу.

Елена! — крикнула она. Голос был громким. Резким.
Незнакомым. — Елена, нет!

Она смотрела на Алёну. На её бледное лицо. На её закрытые глаза. На её живот. И что-то в её лице менялось. Что-то, что было спокойным, становилось тревожным. Что-то, что было умиротворённым, становилось испуганным.

Ты должна родить её! — крикнула она. — Ты обязана!

Она кричала. Громко. Отчаянно. Так, как кричат, когда боятся. Так, как кричат, когда теряют. Так, как кричат, когда что-то — что-то важное, что-то ценное, что-то, что нельзя было потерять, — ускользает из рук.

Рита! — крикнула она. — Рита!

Её голос разнёсся по двору. По саду. По церкви. Он ударился о стены, отразился от сводов, проник в каждую щель, в каждую трещину, в каждое тёмное место. Он гудел. Он звенел. Он эхом разносился по всем сводам и коридорам.

Рита! Елена, ей плохо! И тогда Рита прибежала.
ПОДОЗРЕНИЕ
Рита бежала.

Она не помнила, как выскочила из церкви. Не помнила, как пересекла двор. Не помнила, как оказалась рядом. Она просто бежала — быстро, отчаянно, как будто от этого зависела её жизнь, — и её сердце стучало, и её дыхание сбивалось, и её мысли путались.

Она подбежала. Опустилась на колени. Схватила Алёну за руку.

Алёна! — выдохнула она. — Алёна!

Её голос дрожал. Её руки тряслись. Её глаза были полны слёз. Она смотрела на Алёну — на её бледное лицо, на её закрытые глаза, на её живот, — и что-то внутри неё сжималось. Что-то, что было похоже на страх. На что-то, что было похоже на панику.

Она схватила Алёну за руку. Крепко. Горячо. Сильно. Так, как хватают, когда хотят удержать. Так, как хватают, когда боятся отпустить. Так, как хватают, когда не знают, что ещё сделать.

Матушка видела.

Она видела, как Рита схватила Елену. Как она сжала её руку. Как она смотрела на неё. Как она плакала. Она видела всё. И что-то в её глазах менялось. Что-то, что было тревожным, становилось подозрительным, настороженным и знающим…
Матушка смотрела так пристально и оценивающе, что это нельзя было не заметить.

Что-то не так. Рита любит Елену. Но никогда не показывала это так горячо. Никогда не показывала это так сильно. Никогда не показывала это так отчаянно. Она всегда была сдержанной. Всегда была спокойной. Всегда была послушницей. А сейчас — сейчас она была кем-то другим. Кем-то, кто любил. Кем-то, кто боялся. Кем-то, кто не хотел терять.

Матушка насторожилась.

С этого момента она проследит за девушками. Спокойно и уютно. Она будет смотреть. Она будет искать. И она найдёт. Обязательно найдёт. Потому что она всегда находила. Потому что петля всегда находила. Потому что ничто не могло ускользнуть от неё. Ничто и никогда.

Алёна пришла в себя.

Медленно. Тихо. Как будто возвращалась откуда-то издалека. Как будто выныривала из глубокой воды. Как будто просыпалась от долгого сна. Она открыла глаза. Посмотрела в небо. Потом на матушку. Потом на Риту. И что-то в её глазах дрогнуло. Что-то, что было похоже на страх. На что-то, что было похоже на боль. На что-то,

что было похоже на что-то, что она не могла назвать, но что чувствовала.

Она была без сознания несколько минут.

Несколько минут, которые показались вечностью. Несколько минут, которые перепугали всех. Несколько минут, которые изменили всё.

ПРИПЛОД
Матушка встала.

Медленно. Спокойно. Как будто ничего не произошло. Как будто всё было хорошо. Как будто так и надо. Она посмотрела на Риту. Долго. Молча. И в этом взгляде было что-то, что заставило Риту вздрогнуть. Что-то, что было похоже на приказ. На что-то, что было похоже на что-то, что нельзя было ослушаться.

Проводи Елену в келию, — сказала она. Голос был тихим. Мягким. Убаюкивающим. Как колыбельная, которую поют ребёнку перед сном. — Проследи, чтоб она не вставала до рождения приплода.

Приплод.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Холодное. Скотское. Безжалостное. Не «ребёнок». Не «дочь». Не «малышка». Приплод. Как у животных. Как у скота. Как у чего-то, что не имело значения. Как у чего-то, что было просто продолжением. Просто функцией. Просто петлёй.

Рита услышала это слово.

И внутри всё сжалось. Что-то, что было тёплым, стало холодным. Что-то, что было живым, стало мёртвым. Что-то, что было надеждой, стало болью. Она смотрела на матушку — на её спокойное лицо, на её мягкую улыбку, на её глубокие глаза, — и понимала: матушка не видит в ребёнке человека. Только продолжение петли. Только функцию. Только приплод.

И от этого понимания что-то внутри Риты менялось. Что-то, что было страхом, становилось гневом. Что-то, что было болью, становилось яростью. Что-то, что было беспомощностью, становилось решимостью.

Она кивнула. Молча. Взяла Алёну под руку. Помогла ей встать.
И повела её в келию.

ОНА ПОНЯЛА…
Рита проводила Алёну до кровати.

Уложила. Поправила одеяло. Посмотрела на неё. Долго. Молча. И в этом взгляде было столько всего — страх, боль, любовь, решимость, — что казалось, он светится в полумраке келии. Она уже хотела уходить. Уже повернулась к двери. Уже сделала шаг.

И тогда услышала.

Тихо. Едва слышно. Как выдох. Как шёпот. Как что-то, что было сказано не для неё, а для себя. Для кого-то, кто был внутри. Для кого-то, кто знал.

Она поняла…

Рита замерла.

Сердце стукнуло. Один раз. Два. Три. Холодок пробежал по спине. Медленный. Тягучий. Неотвратимый. Она поняла, что совершила непростительную ошибку. Она поняла, что показала слишком много. Она поняла, что выдала себя.

Она разозлилась на себя.

На свою эмоциональность. На свою холеричность. На то, что сначала делает, потом думает. На свою глупость. На то, что не смогла сдержаться. На то, что позволила себе быть слабой. На то, что подвела Алёну. На то, что поставила под угрозу всё.

Алёна… — начала она. Тихо. Виновато. Так, как говорят, когда не знают, что сказать.

И в этот момент девушки увидели. Матушка стояла в дверях.
Она смотрела на них. Молча. Пристально. И в этом взгляде было что-то, что заставило Алёну вздрогнуть, а Риту — похолодеть. Что-то, что было похоже на знание. На понимание. На что-то, что говорило:
«Я вижу вас. Я знаю, что вы задумали».

И тогда матушка улыбнулась.

Медленно. Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ.

И в этой улыбке что-т было похоже на то, что нельзя было назвать, но то, что чувствовалось, — что Алёна и Рита замерли. Они

смотрели на неё, и не могли пошевелиться, и не могли сказать ни слова, и не могли сделать ничего.

А потом матушка исчезла.

Тихо. Бесшумно. Как тень. Как призрак. Как что-то, что было там, а теперь его нет. Она исчезла. Где-то в темных и мрачных коридорах церкви. Где-то в темноте. Где-то там, где её не было видно, но где она была. Где-то там, где она к чему-то готовилась.

Девушки остались одни.

В келии. С тишиной, которая была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. С тетрадью, которая лежала на столе. С чем-то, что было между ними. С чем-то, что было в них. С чем-то, что было вокруг них.

Алёна смотрела на Риту. Молча. И в её глазах было что-то, что было похоже на страх. На что-то, что было похоже на боль…

Она поняла, — прошептала она. — Она всё поняла.

Рита кивнула. Молча. Медленно. Как будто это движение давалось ей с трудом. Как будто она соглашалась не с Алёной, а с чем-то большим. С чем-то, что было тяжелее любых слов.

Что теперь? — спросила Алёна.

Я не знаю, — сказала Рита. — Я не знаю. Они замолчали.

За окном был день. Лето. Солнце. Жизнь. Но в этой келии, в этой маленькой комнате, в этом сердце церкви, было темно. Было холодно. Было страшно.

Матушка поняла. И это меняло всё.


ГЛАВА 5. ОБРЯД

МЫСЛИ МАТУШКИ
Она шла быстро.

Коридоры церкви были тёмными и пустыми, и её шаги гулко отдавались в этой пустоте.

Она знала.

Она видела, как Рита схватила Елену. Как сжала её руку. Как смотрела на неё. Это был не взгляд послушницы. Это был взгляд сестры. Подруги. Кого-то, кто любит. Кого-то, кто боится. Кого-то, кто не хотел терять.

Она обманывала её. Обе обманывали.
Елена — не Елена.
Они что-то задумали. Но что?

Матушка не знала что. Не знала как. Не знала. Но она знала: времени нет. Если она будет ждать — они все испортят. Они сделают то, что разорвёт петлю. Что-то, что остановит всё.

Она не могла этого допустить.

Она не могла ждать.

Она должна действовать.

Она ускорила шаг. Коридор тянулся, и стены смыкались, и темнота становилась гуще, и что-то внутри неё сжималось это было похоже на то, что она не чувствовала много лет.

Она добралась до зала. Распахнула дверь.
ЗАЛ С ВИТРАЖАМИ
Свечи горели.

Ровно. Тихо. Потрескивая. Как будто шептались.

Витражи мерцали в полумраке — красный, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый — и цветные стёкла отбрасывали на каменный пол причудливые узоры. Все оттенки, все полутона сливались в единый ансамбль. На полу лежали статуэтки. Глиняные. Маленькие. И камни. Гладкие. Речные. И коряги. Сухие. Скрученные. Как пальцы которые куда-то тянулись.

В воздухе пахло полынью и шалфеем. И чем-то ещё. Чем-то мягким и тёплым. Как молоко. Как объятия. Как мама.

Матушка подошла к шкафу.

Открыла. Достала балахон. Чёрный. Длинный. Тяжёлый. Как ночь.
Как тьма. Как что-то, что не имело конца.

Она надела его.

Медленно. Торжественно. Как будто корону. Как будто ношу. Как будто себя.

Она встала в центр комнаты. В круг.

Она подняла руки. Вверх. К витражам. К свету. К цветным стёклам. К чему-то там, наверху. К чему-то, что слушало. Что ждало. Что знало. К иконам со стертыми ликами, которые как буд-то прятали от чего-то, которые как будто не должны были видеть происходящее в этих стенах.

И начала.

СЛОВА
Слова лились из неё.

Странные. Древние. Не совсем русские. Не совсем понятные. Что-то между. Что-то до. Что-то после. Что-то, что помнили только они. Только хранительницы. Только матери. Только дочери.

Она шептала.

Тихо. Медленно. Как будто пела. Как будто баюкала. Как будто звала. Кого-то. Откуда-то. Из глубины. Из тьмы. Из крови.

Пламя свечей дрожало.

Тянулось. Как будто слушало. Как будто отвечало. Как будто знало.

Запах усилился.

Полынь. Шалфей. И что-то ещё. Сладкое. Горькое. Древнее. Она не останавливалась.
Она шептала. И шептала. И шептала. Слова. Те, которые знала. Те, которые помнила. Те, которые передались. От матери. От бабки. От прабабки. От всех до неё.

Она звала.

Кровь. Свою. Свою Елену, ту, которая продолжит. Она звала.
Она звала. И ждала. Ответа. Знака. Того, что скажет. Что покажет.
Что отзовётся.

Свечи дрожали. Пламя тянулось. Воздух густел.
Запах становился сильнее. Полынь. Шалфей. И что-то тёплое. Как молоко. Как объятия. Как мама.

Матушка не останавливалась. Она шептала. И шептала. И ждала.

КЕЛИЯ. БОЛЬ
Рита и Алёна были в келии.

Алёна лежала на кровати. Рита сидела рядом. На стуле. Близко. Они не знали.
Не знали, что матушка в зале. Не знали, что матушка в балахоне.
Не знали, что матушка зовёт. Кровь. Её кровь. Маленькую Елену. Они просто были в этом моменте вместе. В тишине. В страхе.
Рита, я боюсь, — сказала Алёна. Тихо. Едва слышно. — Я боюсь, что она что-то сделает.

В её глазах был такой испуг. Животный. Такой, какого Рита никогда не видела.

Алёна, успокойся, всё бу…

А-а-а-а-а-а-а!

Крик разорвал тишину.

Пронзительный. Громкий. Нечеловеческий.

Алёну будто полоснуло ножом. По телу прошла волна боли — ужасной, невыносимой, — и в животе что-то резко перевернулось и затихло. Пошла схватка. Резкая. Продолжительная. Такая, будто кто-то тянет малышку извне. Будто что-то выталкивает её наружу.

Алёна упала с кровати.

Корчилась. Плакала. Сильно. Громко. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, и она не могла их вытирать, потому что боль была сильнее, потому что боль была везде, потому что боль была всем.

Рита бросилась к ней.

Пыталась помочь. Не знала как. Пыталась поймать взгляд. Алёна жмурилась. Извивалась. Боль. Безумие.

Алёна! Алёна! — В испуге причитала Рита…

Она не слышала. Или слышала, но не могла ответить. Она была где-то далеко. Внутри боли. Внутри петли. Внутри чего-то, что было сильнее её.


ГЛАВА 6. РОДЫ

СПАСИ МОЮ ДОЧЬ
Боль не отступала.

Она шла волнами — то отпускала, то снова накатывала, — и каждая волна была сильнее предыдущей. Алёна лежала на полу, скорчившись, и её тело содрогалось, и её голос срывался, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановить ни боль, ни слёзы, ни то, что происходило внутри неё.

Рита была рядом.

Она стояла на коленях, держала Алёну за руку, гладила её по волосам, что-то говорила — тихо, бессвязно, — но не слышала сама себя. Она не знала, что делать. Не знала, как помочь. Не знала ничего.

Рита… Рит… Марго…

Голос Алёны был хриплым. Слабым. Как будто шёл откуда-то издалека.

Я умру. Я не вынесу этого.

Нет. Нет, ты не умрёшь. Слышишь? Ты не умрёшь.

Спаси мою дочь. Рит…

Рита замолчала.

Она смотрела на Алёну — на её бледное лицо, на её мокрые от слёз глаза, на её искусанные губы, — и понимала: она бессильна. Единственное, что она могла — ждать. И соглашаться.

Рита. Это твоя дочь.

Алёна, нет! Что ты такое говоришь!

Нет. Я чувствую. Рита, спаси её. Расскажи ей всё. Готовь её. Пусть она знает всё, что может произойти. Пусть будет готова. И никогда, никогда не встанет на этот путь.

Она замолчала. Схватка отпустила её на секунду, и она воспользовалась этой секундой. Посмотрела на Риту. Прямо. В глаза. И в этом взгляде было столько всего — боль, страх, любовь, решимость, — что Рита почувствовала, как что-то внутри неё сжимается и ломается.

Рита, сожги эту злосчастную тетрадь! Сожги!

ГОЛУБОЕ ПЛАМЯ
Рита вскочила.

Тетрадь лежала на столе. Кожаная. Старая. Потрёпанная.
С царапинами и пятнами. С чем-то, что было как кровь.

Она схватила её.

Поднесла к свече. Пламя коснулось края обложки. Ничего. Тетрадь не занималась. Не горела. Сопротивлялась. Как будто не хотела сгорать. Как будто держала. Как будто знала.

Рита попробовала ещё раз. И ещё.
И вот — удача.

Страницы загорелись. Тетрадь вспыхнула ровным голубым пламенем. Холодным. Ярким. Небывалым. Она горела, и это пламя было не похоже ни на что — ни на огонь свечи, ни на огонь в печи, ни на что-либо ещё. Оно было голубым. Как океан. Как небо. Как что-то, что было свободой.

Рита отбросила её на каменный пол.

Тетрадь горела. И пепел поднимался вверх — медленно, тихо, — и растворялся в воздухе, и исчезал, и ничего не оставалось.

Рита бросилась к Алёне.

СМЕРТЬ МАТУШКИ
В зале с витражами что-то изменилось.

Матушка почувствовала это сразу. Резко. Как удар. Как вспышку.
Как что-то, что было сильнее её.

Ей стало горячо.

Не снаружи — внутри. Как будто что-то горело в ней. Как будто что-то пожирало её изнутри. Как будто она сама была той тетрадью, которая вспыхнула голубым пламенем.

Она задыхалась.

Слова застряли в горле. Руки, поднятые вверх, дрожали. Пламя свечей металось — как будто испугалось, как будто почувствовало, как будто узнало.

Петля горела. Матушка поняла.
Она поняла всё сразу — как будто кто-то открыл ей глаза, как будто кто-то снял пелену, как будто что-то, что было скрыто всю жизнь, вдруг стало ясным. Она проиграла. Она не смогла. Она не удержала.

Петля рвалась.

Она перестала сопротивляться.

Перестала читать слова. Перестала звать кровь. Перестала держать руки вверх. Она опустилась на колени — медленно, тихо, — и посмотрела на витражи. На свет. На цветные стёкла. На что-то, что было за ними.

И улыбнулась.

Еле-еле. Совсем чуть-чуть. Только уголками губ. Она умерла.

Тихо. Спокойно. Как будто заснула. Как будто нашла что-то, что искала всю жизнь. Как будто обрела покой.

АЛЁНА…
— Я сожгла! Сожгла! Алёна, ты меня слышишь?

Рита держала её за руку. Крепко. Горячо. Отчаянно. Слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их, и она не могла их вытирать.

Алёна не отвечала.

Она была в безумии. В боли. В чём-то, что было сильнее её. Она делала последние рывки — из последних сил, из последнего дыхания, из последнего, что у неё осталось. Чтобы родить девочку. Чтобы отдать её. Чтобы спасти.

И вдруг — плач.

Звонкий. Громкий. Пронзительный. Детский. Живой.

Он раздался в келии, и заполнил её всю, и разнёсся по коридорам, и ударился о стены, и отразился от сводов. Он был как удар. Как вспышка. Как что-то, что было сильнее всего.

И тогда — тихое. Материнское. Последнее.

— Алёна… Алёна умерла.

Она дала жизнь ребёнку. И назвала её Алёной. Смена одной буквы. Целая замена судьбы.

Петля разорвана. Сожжена. На свет появилась Алёна.


ГЛАВА 7. ПОСЛЕ

РИТА БЕРЁТ РЕБЁНКА
Тишина.
Густая. Плотная. Осязаемая. Она опустилась на келию, как одеяло, и в этой тишине было слышно всё: и треск свечи, и дыхание Риты, и плач ребёнка. Тонкий. Живой. Настойчивый.

Рита сидела на полу.

Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, как опустилась на колени. Не помнила, как взяла ребёнка на руки. Она просто держала его — маленькое, тёплое, живое, — и смотрела на него, и не могла отвести взгляд.

Девочка.

Крошечная. Сморщенная. Красная. С мокрыми тёмными волосами, которые торчали в разные стороны. С синими глазами, которые смотрели на мир — впервые, широко, — и в этих глазах было что-то, что заставило Риту замереть.

Океан.

Две капли океанских вод.

Она была похожа на Алёну. На ту Алёну. Настоящую. Ту, которую Рита знала всю жизнь. Ту, которую она потеряла.

Рита заплакала.

Молча. Беззвучно. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их, и она не могла их вытирать, потому что руки были заняты. Потому что в руках была новая маленькая жизнь. Потому что в руках было что-то, что нужно было защитить.

Она посмотрела на свою Алёну.

Та лежала на полу. Тихая. Спокойная. Как будто нашла что-то, что искала всю жизнь. Как будто обрела покой. Её лицо было бледным, и её глаза были открыты, и её руки лежали вдоль тела, и в этом было что-то, что было похоже на мир. На что-то, что было похоже на что-то, что нельзя было назвать, но что чувствовалось.

Ты была самой смелой, — прошептала Рита. — Самой живой.
Самой настоящей.

Она прижала ребёнка к груди.

Ты спасла её. Ты спасла всех. Ты разорвала петлю.

Она встала. Медленно. Тяжело. Как будто каждое движение давалось ей с трудом. Как будто она поднимала не себя, весь мир, всю его тяжесть, всю его боль, всё его горе.

Я не забуду тебя, — сказала она. — Никогда.

Она посмотрела на Алёну. Последний раз. Долго. Молча. Потом повернулась. И пошла к выходу.

Двери открыты. Свобода.

ПРОЩАНИЕ
Она остановилась на пороге.

Обернулась. Посмотрела на келию. На свечу, которая всё ещё горела. На тетрадь, от которой остался только пепел. На Алёну, которая лежала на полу.

Рита вернулась.

Подошла к Алёне. Опустилась на колени. Наклонилась. Закрыла ей глаза. Тихо. Нежно. Как сестре. Как дочери. Как кому-то, кого любили больше жизни.

Спи, — прошептала она. — Спи, Алёнушка. Ты все сделала правильно.

Она поцеловала её в лоб. Долго. Молча. Потом встала. И вышла с ребенком на руках.

УХОД
Ночь.

Туман. Холод. Тишина.

Рита вышла из церкви. Двери захлопнулись за её спиной — тяжело, глухо, — и она вздрогнула, но не обернулась. Не могла. Не хотела. Не имела права.

Она пошла по тропе. Через лес. Через темноту.

Девочка плакала.

Рита укачивала её. Прижимала к груди. Шептала что-то — тихо, бессвязно, — и в этом шёпоте было столько всего: страх, боль, любовь, надежда. Надежда на светлое будущее без петли.

Тише, — шептала она. — Тише. Всё хорошо. Ты свободна.

Она шла. И не оглядывалась. Не смотрела назад. Только вперёд.

Впереди — жизнь. Новая. Без петли. Без тетради. Без матушки. Без шрама. Без боли. Без чего-то, что было проклятием.

Впереди — Алёна.


ГЛАВА 8. ЭПИЛОГ

ДВА АНГЕЛА
Небо.

Свет. Тепло. Тишина.

Алёна стояла посреди этого света и не понимала, где она. Не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, что было до. Только тепло. Только покой. Только что-то, что было похоже на свободу.

Она посмотрела на свои руки, плечи, живот..

Молодые. Гладкие. Без шрама. Без боли. Без чего-то, что было петлёй. Она провела пальцами по животу — и ничего не почувствовала. Ни тяжести. Ни тепла. Ни жизни.
Она подняла глаза. И увидела его.
Мальчик. Семнадцать лет. Тёмные волосы. Синие глаза. Как у неё. Как у всех тех Елен. Белые крылья за спиной — большие, небесные, словно сотканные из света и тишины.

Он смотрел на неё. Долго. Молча. И в его глазах было что-то, чего она не видела ни у кого: тепло, любовь, печаль и надежда, смешанные в одно.

Мама, — сказал он. Голос тихий. Мягкий. Алёна смотрела на него. И плакала.
Она не понимала, почему плачет. Не понимала, что чувствует. Не понимала, что происходит. Она просто знала: этот мальчик ей не чужой. Что он её. Что он всегда был её. Что он ждал её. Всегда.

Он подошёл. Ближе. Так близко, что она могла видеть каждую черту его лица. Каждую ресницу. Каждую слезу, которая блестела в его глазах.

Ты справилась, — сказал он. — Ты разорвала петлю. Ты спасла её.

Кого?

Алёну. Маленькую Алёну. Ту, которую ты родила. Ту, которую ты отдала.

Он улыбнулся. Улыбкой, которая была полна любви и печали.
Улыбкой, которая была прощанием.

Она будет жить. Она будет свободна. Она никогда не узнает, что такое петля. Она никогда не будет Еленой. Она будет просто Алёной. Просто собой.

Алёна смотрела на него. Долго. Молча. И что-то внутри неё — что-то, что было разбито, что было потеряно, что было мертво, —

начинало собираться. Начинало находиться. Начинало оживать.

Он кивнул. Молча. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то, что было похоже на счастье.

Я всегда любил тебя, — сказал он. — Я всегда ждал тебя. Я всегда был рядом. Даже когда ты не помнила. Даже когда ты не знала. Даже когда ты не верила. Я был рядом. Всегда.

Он взял её за руку.

Пойдём. Посмотрим на неё.

ВНИЗ
Они стояли над миром.

Высоко. Далеко. Там, где небо сходится с землёй. Там, где время не имеет значения. Там, где всё было спокойно и тихо.

Они смотрели вниз.

Рита шла по дороге. Через лес. Через темноту. Она шла и укачивала ребёнка. Прижимала к груди новую жизнь.

Алёна смотрела на неё. Долго. Молча. И что-то в её лице менялось. Что-то, что было печальным, становилось светлым. Что-то, что было уставшим, становилось спокойным. Что-то, что было мёртвым, становилось живым.

Она похожа на меня, — прошептала она.

Да, — сказал Егор. — Она похожа на тебя. Настоящую. Ту, которой ты была. Ту, которой ты должна была быть.

Алёна смотрела на девочку. На её тёмные волосы. На её синие глаза. На её маленькие руки, которые тянулись к чему-то, чего она ещё не знала.

Она не будет Еленой, — сказала Алёна.

Алёна улыбнулась. Впервые за долгое время. Криво. Живо. Так, как улыбалась раньше. Так, как улыбалась всегда. Так, как улыбалась до всего этого.

Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Они — два ангела-хранителя.
Они будут оберегать её.

Всегда.
Конец.