За 9 дней до самоубийства...

Трагедия Александра Фадеева, покончившего с собой 13 мая 1956 года, была вызвана не одной причиной, а стала результатом сплетения нескольких глубоких личных, творческих и политических кризисов. Официальная версия о «алкоголизме» была призвана скрыть истинные мотивы, изложенные самим писателем в предсмертном письме в ЦК КПСС .

Главные причины можно разделить на несколько ключевых аспектов:

; Идейный крах и разочарование в партии
Самая прямая причина — глубочайшее разочарование в партийном руководстве после XX съезда КПСС (февраль 1956 г.) и доклада Хрущёва о культе личности Сталина .

Крушение идеалов: Фадеев, веривший в коммунистические идеалы и лично в Сталина, был потрясен масштабами репрессий. В предсмертном письме он написал, что искусство, которому он отдал жизнь, «загублено самоуверенно-невежественным руководством партии» .

Личная неприязнь власти: Новое руководство во главе с Хрущёвым не любило Фадеева как «человека Сталина». Его влияние резко упало, его не переизбрали в члены ЦК, а предложения по реформированию литературного процесса игнорировались .

;; Творческий тупик и административное бремя
Фадеев был не только писателем, но и высшим литературным чиновником (генеральным секретарем Союза писателей СССР). Эта двойственность его и погубила.

«Ломовая лошадь»: Он жаловался, что его «превратили в лошадь ломового извоза», завалив бюрократической работой, из-за которой не оставалось времени на творчество .

Творческий кризис: Он годами не мог завершить роман «Черная металлургия». Осознание того, что он не состоялся как писатель, усугубляло отчаяние .

;; Чувство вины и травля со стороны коллег
Фадеев мучился чувством вины за свою причастность к репрессиям в писательской среде, даже если он часто пытался помогать людям .

Удар от Шолохова: Публичная критика со стороны Михаила Шолохова на XX съезде, заявившего, что Фадеев как «генсек» был властолюбив и «похитил» у себя 15 лучших творческих лет, стала для него болезненной пощечиной .

Возвращение репрессированных: Из лагерей начали возвращаться писатели, которые спрашивали Фадеева, почему их письма, адресованные ему, оказывались у следователей. Это усиливало ощущение морального тупика .

; Официальная версия как прикрытие
Власть поспешила представить самоубийство как результат психической болезни. В некрологе в «Правде» было указано, что Фадеев страдал «тяжелым прогрессирующим недугом — алкоголизмом» и покончил с собой «в состоянии тяжелой душевной депрессии» .

Эта версия выгодна тем, что снимала ответственность с партийного руководства за гибель писателя, чье предсмертное письмо, изъятое КГБ, содержало жесткие обвинения в адрес власти .

Новые факты, которые стали известны после рассекречивания архивов, касаются в первую очередь судьбы его предсмертного письма и реакции власти на его содержание. Именно эти документы проливают свет на то, почему официальная версия о «алкоголизме» была сфабрикована так поспешно.

; Судьба предсмертного письма
Вопреки распространённому мнению, письмо Фадеева не исчезло бесследно. Оно было изъято сотрудниками КГБ прямо на месте самоубийства и передано в ЦК КПСС . Начальник Одинцовской милиции, прибывший первым, позже вспоминал, как полковник госбезопасности выхватил конверт у него из рук со словами: «Это не для вас» .

Письмо было адресовано лично в ЦК КПСС, и его содержание стало известно лишь 34 года спустя — оно было опубликовано только в 1990 году .

; Реакция власти: «Наплевал в душу»
Содержание письма вызвало у руководства не просто раздражение, а ярость. Клим Ворошилов, прибыв в Колонный зал Дома союзов для прощания, обронил фразу, которую передавали друг другу писатели: «Мы бы его похоронили на Красной площади, но он оставил такое письмо...» . А в узком кругу он выразился ещё резче: «Фадеев нам всем в душу наплевал» .

Именно этим объясняется та поспешность, с которой уже 15 мая в «Правде» появился некролог с унизительным диагнозом «алкоголизм». Цель была двойной: снять вину с партии за гибель писателя и «замазать» общественный смысл трагедии, представив её как банальный пьяный срыв .

;; Дополнительный документ: письмо Ермилову
Ещё один факт, ставший известным из архивов ЦК: за 9 дней до самоубийства Фадеев написал письмо литературному критику В. В. Ермилову (4 мая 1956 г.). В нём он объяснял свои проблемы и безрезультатные попытки достучаться до власти. Ермилов передал это письмо в ЦК уже после смерти Фадеева, и оно было приобщено к делу .

Из письма Ермилову следует, что Фадеев неоднократно писал в ЦК с предложениями по реформированию Союза писателей, но его идеи списывали на «депрессию» и игнорировали. Его даже лишили права выступить с докладом на съезде писателей .

;; Свидетельство Чуковского
Корней Чуковский записал в дневнике 13 мая 1956 года, что в Переделкине знали о существовании письма в ЦК, хотя его содержание оставалось тайной. Он же дал и моральную оценку трагедии, отметив, что Фадеев, «по существу добрый, человечный, любящий литературу», был вынужден «вести весь литературный корабль самым гибельным и позорным путем», пытаясь «совместить человечность с гепеушничеством» .

; Полный текст предсмертного письма
Письмо было адресовано «В ЦК КПСС» и, по свидетельству председателя КГБ И. А. Серова, лежало на тумбочке возле кровати. Его содержание стало известно только в 1990 году.

Вот его полный текст:

Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено.

Лучшие кадры литературы — в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, — физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски ценное, способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40—50 лет.

Литература — это святая святых — отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, из самых «высоких» трибун — таких, как Московская конференция или ХХ-й партсъезд, — раздался новый лозунг «Ату ее!». Тот путь, которым собираются «исправить» положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, — и выводы глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой все той же «дубинкой».

С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и еще могли бы создать! Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали и называли это «партийностью». И теперь, когда все можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность — при возмутительной дозе самоуверенности — тех, кто должен был бы все это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных. Единицы тех, кто сохранил в душе священный огонь, находятся в положении париев и — по возрасту своему — скоро умрут. И нет никакого уже стимула в душе, чтобы творить...

Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими и крестьянами, наделенный богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединенная с прекрасными идеалами коммунизма. Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел. И даже сейчас, когда подводишь итог жизни своей, невыносимо вспоминать все то количество окриков, внушений, поучений и просто идеологических пороков, которые обрушились на меня, — кем наш чудесный народ вправе был бы гордиться в силу подлинности и скромности внутренней глубоко коммунистического таланта моего.

Литература — этот высший плод нового строя — унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти — невежды.

Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни. Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять.

Прошу похоронить меня рядом с матерью моей.

;; Обстоятельства того дня
Самоубийство произошло 13 мая 1956 года на его даче в Переделкине. Согласно архивным документам, в том числе записке председателя КГБ Серова, письмо было обнаружено на тумбочке возле кровати — то есть Фадеев оставил его на видном месте, явно рассчитывая, что оно будет немедленно прочитано теми, кому адресовано.

Однако этого не произошло. Письмо было немедленно изъято сотрудниками КГБ и передано в архив ЦК. Жене и близким его не показали. В официальном сообщении о смерти, опубликованном в «Правде» 15 мая, причиной было названо «расстройство нервной системы, нарушенное длительным злоупотреблением алкоголя».
Полный текст показывает, что это не было импульсивным поступком отчаявшегося человека. Это был осознанный политический акт: Фадеев использовал свою смерть как последнюю возможность высказать то, что не мог сказать при жизни. Фраза «Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять» объясняет всё: он понимал, что письмо прочтут на самом верху, и именно на это рассчитывал.