Прибор. Из серии сюжетных зарисовок Биологика

В море гулял лёгкий ветер. Он гонял череду мелких волн к ногам серых исполинов скал, которые прятали в тень свои поросшие травой и мхом каменные спины. Прятали от огненно-бордового света закатного солнца. Ярко-золотые кружевные караваны облаков сонно кочевали только им известными дорогами в поблескивающей бриллиантовыми капельками синеве небесной долины. Неся на своём бескрайнем зеркале их дымчатые очертания, море почти шепотом напевало свою позднюю прерывистую песню. Её тихий ритм по-дружески поддержала маленькая сливовая рощица - мелкие зелёные листья беспрестанно о чем-то шептались, изредка чуть громче, чем обычно, так, что бы было слышно каменным гигантам.
Человек стоял почти на самой вершине скалы, на её краю, там, где она превращалась в крутой обрывистый берег. Издали было трудно увидеть, что он держал в руках, но судя по реющему на ветру тёмному ремешку и поблескивающей серебром поверхности предмета, это был фотоаппарат.
Многими часами человек мог просто стоять, и, глядя вокруг, наблюдать за тем, как вся природа замедляет свой бег, теряя на время яркость красок и чёткость очертаний. Как солнце, подобно огромной древней рыбе, ложится в море на самое тёмное дно, чтобы исчезнуть, пропасть на целую вечность, а за тем, точно из неоткуда, появиться вновь молодым, сильным, в поблескивающей золотом чешуе.
Многими часами он мог вот так стоять и думать о том, что почти невозможно будет увидеть такое даже во сне.
Человек стоял очень высоко, почти под самыми облаками, и, глядя на него издали, было очень трудно поверить, что это ребёнок. Любой здесь был ребёнком. Из рук его вырвалась короткая вспышка, которая осветила исполинские скалы, бескрайнее зеркало спокойного моря, часть ботинка, смело стоявшего на краю обрыва. Казалось, что и чуткие звуки рощи и вторящего ей моря послушно замерли.
Прыткий лучик, только что поднявшегося из-за крыш соседних домов утреннего солнца, бойко скакал от одной складки моего одеяла до другой, от руки до неприкрытых пальцев ног, и совсем утонул для меня в тени, когда я резко спрятал голову под подушкой. Эта причудливая утренняя игра с силами природы совсем меня не забавляла. Я терпеть не мог такого раннего пробуждения. Но всё равно каждое утро чуть ли ни в числе первых окон города, моё окно любезно приглашало рассвет в комнату. Как-то однажды решил закрыть его плотным покрывалом, но длины его не хватило, чтобы полностью закрыть ход для непрошеного гостя, и ослепительная полоса света, зияющая чуть выше над подоконником, показалась мне тогда еще большим злом.
Ну да ладно, не всё так плохо как кажется. Нужно только немного усилия воли. Резко привстать всем туловищем и…
…и получить резкую боль в голове до красных пятен!!! Не-ет, это я зря.
Мне пришлось сильно сощуриться и потереть ладонью лоб, чтоб резкий приступ боли прошел. Вот ведь незадача – сам чуть ли ни доктор наук по правильному пробуждению, а простой порядок утреннего подъёма до сих пор не выучил.
Однако самым важным было совсем другое. Методика сработала. В сознании отчётливо запечатлелись черты морского берега. Казалось, что можно было закрыть глаза и вместо мягкого ковра потрогать под собой груду мелких камешков, которую порывался разбросать ветер. Броситься вниз и не встретиться с поверхностью, а пролететь десяток метров и плавно войти в зеркало воды.
Я схватил со стола дочери её художественные принадлежности, бросил листы А3 на линолеум и стал быстро рисовать. Через два часа на полу лежали четыре пейзажа (точнее один с разных ракурсов), которые больше походили на черно-белые фото. Увы, цветом я не владел, но даже этого было предостаточно, чтобы до вечера заворожено глядеть туда – в морскую пучину, на скалистый берег, на высокую рощу. Визуальный слепок, снятый во сне, постепенно выветривался из головы, но картины не давали забыть об испытанных почти реальных чувствах. Я никому не рассказывал об этом своём умении, не искал поддержки, но чувствовал, что пойду в нём много дальше простого наблюдателя. Гораздо дальше.
Уже вечером я делился своими экспериментами со знакомым барменом, который наливал мне второй подряд «эффект Манделы». Хорошей шуткой был девиз этого крепкого напитка: «уже с первой рюмки тебе будет казаться, что всё вокруг немного не такое, каким было». Бармен не любил разговаривать и наверняка считал мою тему застольной исповеди пьяным бредом, но мне хватало и того, что он умел слушать.
- Мне пришлось 2 года, понимаешь, 2 года учиться живописи и графики у лучшего художника города, чтобы достичь такого уровня прорисовки. Но я не художник. Это… это другое. Я копирую свои образы из сновидений  на бумагу. Понимаешь? Я при должном желании могу мультик написать, как по кадрам. Главное сделать это за первые восемь минут после пробуждения. Нет, можно конечно и в пределах получаса, но тогда сознание будет уже додумывать, картина перестанет быть детальной. Получится как этот твой,- я указал на пустой стакан, - эффект Манделы. Вроде то, что видел, но если всматриваться, то нет. Поэтому лучше 8 минут.
Я устало зевнул и махнул рукой. Бармен серьёзно посмотрел на меня и, неправильно истолковав мой жест, налил еще пятьдесят граммов «эффекта Манделы».
- А почему не воспользоваться Нейро-дубликатором? – спросил вдруг бармен. От неожиданность я чуть с высокого стула не упал. Ни разу не слышал до этого его голос. И про нейро-дубликатор тоже.
-Предупреждать надо, - просипел я. – Какой еще нейро-дубликатор?
-Дождись утра, и я тебя отведу куда надо, - почти не шевеля губами, заговорщицки проговорил бармен. – Будет тебе нейро-дубликатор.
«Куда надо» оказалось странным длинным сквозным коридором-аркой в переулке через два квартала к западу от бара. Странно. Всегда тут гулял и ни разу не видел этого сквозного прохода. Через десяток шагов вглубь коридора свет заметно потускнел, а тут и там стали попадаться картонные завалы, откуда раздавались подозрительные звуки чей-то весьма активной жизни. Толи крысы, толи бродяги.
После шагов тридцати я стал замечать, что у коридора есть ответвления в виде арок. Темнота при здешнем скудном освещении в них сгущалась до того плотно, что, казалось, сунься туда и безвозвратно пропадёшь, утонешь в этой иссиня-чёрной смоле. В одну из таких арок меня поманил Игорь (бармен) глянув предварительно внутрь. Не знаю, что он мог разглядеть в этой мгле. Он огляделся напоследок вокруг и махнул мне пригласительно рукой. По пути вглубь этого странного закутка Игорь извлёк из груды бытового мусора массивный фонарь и осветил коридор. Еще до того, как по этой каменной кишке бодро прошёлся рукав света, я уже понял, что пол здесь был заполнен по щиколотку водой. Собственно, не понял, а почувствовал. Летние сандалии, да уж.
Я вздрогнул, когда навстречу нам вышел некто, кто тоже держал в руках фонарь. Тесный коридор теперь был полностью залит светом, однако фигуры моего спутника и нашего внезапного встречного тонули в каком-то неоправданно густом мраке. Игра света и тени. Однако даже слепящий свет не помешал мне разглядеть одну странность  - Игорь и вышедший нам на встречу человек имели абсолютно одинаковые силуэты.
Встреченный протянул в сторону Игоря какой-то предмет, который совершенно отчётливо мигнул зелёной лампой. Раздался приглушённый сигнал, похожий на басовитый звук домофонного вызова. За тем их и без того мощные фонари засияли так, что мне пришлось до боли сощурить глаза, чтобы не ослепнуть. Одновременно какие-то два предмета не синхронно упали в воду. Я разлепил глаза, и первые секунды мне казалось, что я всё-таки ослеп. Кругом была непроглядная, почти ощутимая тьма. Я несколько раз позвал бармена, но он не отозвался.
Начал слепо шарить пространство вокруг руками, пока левая нога, тонущая по щиколотку в гигантской луже, не наткнулась на что-то. Я протянул руку и нащупал под собой какой-то странный предмет ровной прямоугольной формы. Пока ощупывал странный прибор, определив, что у него есть провода и разъёмы, другая нога наткнулась на еще один предмет. Фонарь. Я быстро схватил и включил свет. Пусто. Ни людей, ни второго фонаря. И куда они тут могли спрятаться?
 -Спасибо, - громко крикнул я, с трудом запихивая пузатый прибор в карман брюк. Похоже, это и был тот самый нейро-дубликатор или как его там?..
Я вернулся в основной коридор. Опёрся на ближайшие коробки, чтобы стянуть с ног сандалии и выжать носки от воды.
 -Чёрт! – вскрикнул я испуганно. Из-под груды коробок вынырнуло две крысы. Вместо того чтобы испугаться моего вскрика, они спокойно присели рядом и стали на меня смотреть своими смородинно-чёрными бусинками. В бледном свете их мордочки походили на тощие лица каких-то древних королей со старых средневековых миниатюр. Поневоле вспомнился Босх с его устрашающими религиозными образами. Когда оторопь прошла, я в спешке закончил сушить носки и обулся. В эту минуту я старался не терять крыс из виду. Они не казались опасными, но их наглость намекала, что мне пора бы уйти отсюда. Сидели они как-то совсем не по крысиному, а, скорее, по-собачьи.
– Счастливо оставаться, господа, - проговорил я, когда они, проводив меня всё тем же внимательным взглядом и вновь исчезли где-то за маленькой свалкой из отсыревшего картона.

Пугающие впечатления от встречи с крысами в подворотне и внезапное исчезновение бармена почти полностью выветрились из моей головы по пути домой.
Прибыв домой, я закрыл двери на все замки, зачем-то плотно прикрыл все окна. Вырубил весь свет в комнатах и сел разбираться с прибором. В коробочке нейро-дубликатора, который оказался небольшой чёрной пластинкой с бедным рядом кнопок, оказались шнуры, наушники и маленькие очки. Я довольно быстро понял, что прибор легко подключался к компьютеру и, что самое интересное, никаких дров не понадобилось, чтобы запустился маленький экранчик с белой рябью. Я подключил наушники, одел очки, которые так же были на шнуре и стал всматриваться в экран компьютера, который транслировал образы считываемые нейро-дубликатором.  Сработало практически сразу. Экран стал выдавать сперва мало понятные картинки, но затем в кутерьме из цветов и помех проклюнулся понятный силуэт экрана компьютера и скачущего на нём света от открытого приложения. Я сразу понял, что прибор считывает то, что я вижу. Точнее не совсем то, что вижу, а скорее, как моё сознание интерпретирует то, что я вижу и то, о чём при этом думаю. Я мысленно представил, как по монитору ходит большой динозавр, и приложение моментально выдало его карикатурную фигуру на экран реальный.
Я на пару минут прервал сеанс дубликации, перетащил кровать к компьютерному столу и вновь открыл приложение. Надел очки, наушники, удобно устроил голову на подушке, почувствовав убаюкивающий запах своего высохшего пота. Включил запись. Если всё пойдёт идеально, то мои сны смогут записаться, как кино.
Работа с устройством в первые дни вызывала большой азарт. Видеть и воспроизводить свои сны на электронном носителе – шутка ли? Но поскольку сознание моё было сконцентрировано на исследование, мой личный Морфей в угоду своим капризам и странным обидам стал лишать меня интересных сюжетов.  Очень редко удавалось фиксировать какие-нибудь странные химеры, сказочные сюжеты или архетипы, которые доселе преследовали меня почти постоянно. Сны, будто бы стали прятать что-то важное. Чаще и чаще на камеру фиксировались очень реалистичные ландшафты, безлюдные или малолюдные города, кутерьму из образов детских воспоминаний и праздников. Иногда нейро-дубликатор, будто бы издеваясь, записывал меня, занимающегося перед монитором работой над нейро-дубликатором, создавая замкнутую модель моей жизни из выгружаемых моей памятью рутинных фрагментов повседневного быта.
Я в какой-то момент поймал себя на мысли, что уже давно ничего не изучаю с помощью этого инструмента. Что у меня непросто нет системного подхода к исследованию или какой-то конечной цели, а что их и представить себе невозможно в предлагаемой ситуации. Ничего принципиально нового  я для себя с помощью созданного неизвестным гением аппарата не открыл. Да, стало можно записывать сны. Честно и от корки до корки. Да, можно не бояться, что ты забудешь каких-то деталей сна, ведь всё пишется  как на видео. Но что с того? Что интересного в том, что я зафиксировал гигантскую кучу гигабайт абсурдных образов и дробящихся на 5-10 минут маленьких бессюжетных перформансов моего подсознания?
Мне хотелось иного. Постучаться с другой стороны. Прийти к какой-то константе. К закономерности, которая неопровержимо бы говорила о сне не только как об особом  состоянии сознания и организма, а как о переходе в иное пространство или, на худой конец, как о фазе психического состояния, которая имеет внутри себя свои строгие законы и может подменить объективную реальность. Иными словами, опыт осознанного сновидения. Однако все шарлатанские россказни о способах напрямую сознавать себя во сне меня только раздражали. Меня не интересовала осознанность как таковая и способность обретать в собственном сновидении сказочные силы – летать по своему желанию, превращать что угодно в другое что-угодно. Я желал большего. Я хотел создать там технологию, которая бы работала там приблизительно так же, как в реальности.  Идеальным было бы создать что-то, что могло бы работать автономно и не теряться от одного сновидения к другому, не преобразовываться, а работать так же точно с минимальными поправками и с минимальной же необходимостью контролировать стабильность процесса. Я верил, что создание машин во сне– настоящих, а не фантомных образов, -  или научного метода их построения , систематизирует саму ткань реальности сновидения. Как на примере история человечества стала осязаемой, когда появились историки и методы фиксации и исследования происходящих из века в век событий. Или механические часы, которые не стали бы работать без  изобретения задолго до них  колеса.
Поначалу казалось, что эта задача много сложнее, чем изобретение телепортации или вечного двигателя. Но я начал таки нащупывать почву. И в прямом и в переносном смысле. Видите ли, очень парадоксально, что наши сны порой изымают из нашего же подсознания ингредиенты для буйного коктейля из дурацких  фантасмагорий или клишируют паттерны нашего поведения наяву, погружая в близкие к нашей повседневной рутине ситуации. Однако единственное, что не могут делать сны – это нарушать горизонтальную поверхность. Поначалу я не понимал, как ухватиться за смысл этого, проводил кучу экспериментов с полётами, шёл по стенам вместо дорог. Однако от этого горизонт и поверхность не преобразовывались. Да, на земле, как и в небе, могли появляться нестабильные объекты, иллюзии, однако поверхность всегда придерживалась строгой горизонтальной сетки. Я прочитал труды известных сомнологов – Кулешова,  Центерадзе- и оказалось, что это связанно напрямую с эволюцией. Мозг даже в самом безумном сне наперёд сюжета создавал строгую координатную систему виде горизонтальной сетки, на которую накладывал весьма реалистичный ландшафт, а уже наша буйная память коверкала всё, что этого ландшафта касается, но не связанно напрямую.  Представьте себе, возбуждённый мозг мог нарисовать в небе целую планету или всю солнечную систему так, будто до них можно пнуть мяч, а банальную гору – не могу. Гора и прочий ландшафт создаются в так называемой дельта- стадии – это время сна за несколько секунд до сновидения. Некоторые сомнологи вообще высказывались по поводу того, что каждый раз мы видим одну и ту же поверхность, которая записана где-то в глубине нашего мозга, словно на жёсткий диск и воспроизводится перед сновидением настолько типично и точно, что напоминает загрузку компьютера.
Теперь я знал, какой прибор мне нужно создать. Прибор для исследования подземных глубин.  В этом случае нейро-дубликатор, ждущий меня по другую сторону реальности, станет небесполезным. Он зарегистрирует  на видео не кутерьму из образов и фантазий, а сложную научную работу. Это должно будет стать первой, по крайней мере, я на это надеялся, геологической экспедицией во сне. Возможно, стоило подготовиться не только научно, а еще и выдумать себе туда помощников, научных сотрудников. Раньше тренировки по созданию собеседников во сне были не слишком плодотворными. При пробуждении я чувствовал, что вместо общения с живым человеком, говорил с каким-то осколком своей достаточно вольно переосмысленной памяти. Тут нужно было что-то более серьёзное. Необходимо было почитать кучу специфической литературы, чтобы твоя память сгенерировала в сновидения что-то похожее на квалифицированного учёного. Без этого было ни как. Чтобы во сне реализовывать свою волю, обращать её в чёткую последовательность действий, мало было тренировок, нужно было еще и уметь отметать пакеты данных, которая память подсылала тебе как вирус. Эти пакеты данных волю подавляли. А с созданием помощника решались сразу две задачи. Во-первых, объёмы специализированных данных переставали лететь в тебя беспорядочно, а концентрировались и в виде прямых диалога с хорошо сымитированным собеседником; во-вторых действительно полезные сведения, почерпнутые в реальности можно было анализировать более системно путём всё того же диалога со своим персонифицированным подсознанием. Я назвал его Григорием. Седой мужчина 60-65 лет. Крепкий. Трезвомыслящий. Хладнокровный. Но с чувством юмора. Жгучая молодая брюнетка, которую навязывало моё разнузданное либидо, мешала бы чистоте экспериментов, поэтому Григорий.
Через три с небольшим недели кропотливых трудов прибор лежал у меня в руках. Напротив меня стоял Григорий со своей неизменной дурацкой привычкой грызть передними зубами бороду под нижней губой. Моей привычкой. Он знал гораздо больше меня о том сложном мире, который без моей воли построило в ходе работы моё подсознание. Оказалось, что просто так из ничего прибор не построишь даже во сне, и каждая наша очередная с Григорием встреча показывала всё сильнее и сильнее усложняющуюся реальность. Сначала мир научного сна, сконструированного для создания прибора, сужался до пределов маленькой лаборантской. В  щель под дверью просачивалась зловещая клокочущая тьма. В последующие недели мирок потихоньку вырос до пределов научного городка с плохой имитацией неба и сильно заблюренного окружающего кампус пространства. Если бы ни ровная неизменная степь за окнами, я был бы убеждён, что вместо своего подсознания общаюсь с нейросетью, служащей для создания случайных 3-d моделей.
Но обо всём по порядку.
Оказалось, что научного городка со всей его из раза к разу усложняющейся инфраструктурой было мало. В одной из наших встреч Григорий обмолвился, что ждёт заказ с завода оптики – это были линзы и дисплей для разрабатываемого нами ноу-хау. Я не поверил, что завод существует в здешней действительности, но чтобы не напугать очень правдоподобного фантома, как бы невзначай попросил Григория проехаться до завода. Однако Григорий по-своему истолковал мою просьбу:
-Вы мне не доверяете? Думаете, я затягиваю со временем.
 -Нет, - я едва нашёлся, что ответить. – Давно там не был просто.
Григорий смотрел на меня долгим взглядом и что-то осмысливал. Я не знал, как работает сознание фантомов, но, анализируя поведение и способность общения, я не видел в Григории особых отличий от человека. Тут моё подсознание постаралось на совесть. Оно создала образ вдумчивого, немного рассеянного интеллигента, и при этом вычистило из него способность реагировать на окружающие странности. Возможно, что мир Григорию представлялся совсем не похожим на то, что видел перед собой я. Возможно, что архитектура сна прятала лично от него странные неправдоподобные склейки и грубые имитации тех или иных деталей. Однако тогда, глядя в его застывший взор и едва заметно ходящие желваки, я почти уверился в том, что он начал догадываться.
  После минутной паузы он вышел из этого странного оцепенения и предложил проехаться на своей машине.
Красная «лада» была не собирательным образом всех увиденных мной ранее машин этой серии, а вполне конкретной «приорой». Ехали молча. Григорий, глядевший на дорогу с внимание робота, похоже, потерял на время поездки функции учёного. Сейчас это был опытный водитель. Я даже попытался пару раз заговорить с ним, но интересного диалога не получилось. Подсознание на время упростило его функционал и бросило все силы на создание правдоподобного пейзажа за окном. И это получалось. Из тумана выплывали всё более и более сложные детали городского пейзажа. Затем по улицам стали мелькать люди. Поначалу сновидение накидывало людей в виде неявных теней, пряча их от моих внимательных глаз за высокими ограждениями, швыряя нечётки силуэты за полупрозрачные окна кафе. Но в течение получаса созданные сотни фантомов выглядели и действовали также правдоподобно и логично, как люди.
 Меж тем за дальним перекрёстком я увидел громаду оптического завода.
- Сколько у нас осталось времени? – внезапно спросил меня Григорий. Я вздрогнул.
 В уме умножил пятнадцать минут активного сна на семь, вычел из получившегося час нашего общения и полчаса дороги. Получалось минут пять-семь. Похоже на завод я в этом сне не успею. Придётся повторять сеанс завтра.
-У меня пять минут, - бросил я, даже не поняв, к чему привяжет этот ответ Григорий в рамках заданной сном легенды. Но фантом меня удивил:
- Я не об этом. Сколько мы с Вами еще будет работать вместе? Какое время я еще буду Вам нужен?
 Я всё сразу понял. И опешил. Преследуя совершенно понятные  корыстные цели, я сам того не подозревая, всё это время создавал живое существо. Думающий, чувствующий, догадливый искусственный разум, пусть изобретённый не с помощью микросхем, а посредством кусочков  моих представлений. Сложный организм из сухих весьма примитивных образов, которые соткало и оживило нечто сидящее в глубине моей подкорки. Я поймал себя на мысли о том, что прибор был в сравнении с ним сущим пустяком.
Григорий остановил машину и вышел под дождь, не оставив мне выбора.  Я натянул капюшон на голову и вышел вслед. Как же было холодно и мокро.
В фигуре человека, идущего вдоль заводской аллеи, читалась вся грусть и бессилие от осознания того, что его мир, как и он сам скоро погибнут.
Он шёл медленно, поэтому нагнал я его почти сразу.
- Скажите, как это будет? – немного дрожащим голосом произносил Григорий, когда я с ним поравнялся. - Простая архивация? Или мир свернётся в струну? Или чёрная дыра?
Его слова, не взирая на очень сдержанный научный тон, всё же были чуточку похожи на молитвенные воззвания. При любых других обстоятельствах меня бы это, возможно, повеселило. Но сейчас смеяться не хотелось. В груди моей росла какая-то жадная пустота, она сожрала в один момент все мои чувства. Я бы не хотел, чтобы у меня состоялся подобный разговор с моим творцом.
-Не знаю, - честно ответил я. – всё решаю не совсем я. Это… -  я направил палец в сторону своей головы. Затем глупо обвёл рукой всё, что было вокруг.
 Я не хотел говорить про подсознание и приводить дурацкие метафоры о думающих машинах, процедурную генерацию и прочее. Все мои потуги на этот счёт выглядели бы как глупая, пошлая попытка оправдаться. Да это было и не нужно. Учёный, хоть и не был настоящим человеком, все же был настоящим учёным и до всего догадался сам. И, по всей видимости, намного раньше, чем я предполагал.
-Это он. Прибор,- Григорий не глядя передал мне увесистую чёрную коробку, завёрнутую в толстый целлофан. – Извините, что тянул с этим больше двух недель. Я сконструировал его через неделю нашей работы. Когда смог свободно ходить по научному городку и заказывать детали из соседней области.
-Области?- я вновь был изумлён. Возможно, что даже самый простой акт творения не всегда мог проходить предсказуемо для самого творца. Я вообще сперва рассчитывал на большую лабораторию со всем готовым и необходимым.  – Области?
- А чему вы удивляетесь? Да, я понимаю, что вы видите всё здесь не так как мы… - Григорий прервал себя на мгновение, снял сползшие на кончик носа очки, которые залила дождевая вода и сделала их бесполезными. – У прибора очень удобный и сложный дисплей. Почти как смартфон. Есть программное обеспечение, которое позволит создать точную математическую сетку поверхности для расчётов. Прибор может снимать недра на глубине в 50 метров. Это достаточно для геологических и археологических исследований и предварительного расчёта раскопок.
Я держал прибор в руках, а Григорий уже перестал подавленно смотреть в сторону. Теперь учёный глядел мне прямо в глаза и улыбался. Совсем не грустно, как он это делал минуту назад.
- Вы улыбаетесь? Почему?
- Почему? Не понимаете? Я реализовал мечту всех ваших учёных за месяц своего существования.  Я экспериментальным путём  нашёл свою  теории всего. И для этого мира она единственно верная.  Это пока не подвластно вашим учёным, ведь ваш мир устроен чуточку сложней. – Меня бросило в холод от этого «чуточку». -  Я знаю, как устроена моя реальность. Пусть этим я уже не смогу воспользоваться. Однако учитывая, что я – это какая-то, хоть и временная, часть вашего подсознания, всё же не буду мстительным и не оставлю вас в неведении. Держите.
Он передал мне в руки тетрадку, которую извлёк из кармана своей длинной вельветовой  куртки.
 «Ваша реальность устроена чуточку сложнее».
 Фраза отнюдь не казалась мне проронённой для красного словца. Я не знаю, что было в этой сшитой из десятка лабораторных журналов тетради. Будут ли там эмпирические исследования пополам с философскими сентенциями? Будут ли там, что более вероятно, ряды математических исчислений со скупыми выводами, которые я смогу расшифровать, только если возьмусь честно переписывать их с помощью внешнего визира, а после искать в реальности толкового и талантливого математика, способного всё объяснить?  Но я догадывался, что некоторые вещи, написанные там, мне сильно не понравятся. Поэтому немстительная природа жажды Григория поделиться напоследок своими изысканиями казалась мне не вполне объективной. Возможно, большей местью было оставить меня с тетрадью, чем без неё.
Реальность начала плыть вокруг. Пейзажи утопали в неясной поволоке, лицо Григория расплывалось, из-за чего его странная улыбка казалась еще шире.
- Всё таки, простая архивация. – напоследок проговорил Григорий, крутя головой и наблюдая вокруг апокалипсическую картину. Здания, небо, появившиеся минуты назад люди тлели, теряли краски и упрощались, соединяясь с застывшим туманом над бесконечной степью. Сновидение начало подергиваться и искривляться, будто от видимых помех на VHS-плёнке. Потом Григорий тоже исчез.  И всё исчезло. Кроме прибора в моих руках и тетради.
  Единственные сохранившиеся предметы только что погубленного мира.
 Те предметы, которые поддерживали и обуславливали его существование.
 Своей обыденностью и неброским видом, контрастирующими с вложенным в них смыслом,  они представлялись мне теперь дьявольскими игрушками, само существование которых надсмехалось и издевалось над естественным ходом вещей. Я больше не в силах был глядеть на тетрадь и черную коробку в целлофановом пакете. Бросил в дорожную сумку, висевшую на моём плече. Затем проснулся.
Я не знал, насколько подобные путешествия опасны для моего разума. Меня не воодушевляло, а настораживало то обстоятельство, что ни физической боли, ни боли утраты я не чувствовал. Моё сознание и воля были убеждены в том, что я уничтожал не мирок с живыми обитателями, а просто утилизировал ставший ненужным инструмент. Даже не инструмент, а перчатки. Одноразовые резиновые перчатки.
Но, скажете вы, почти каждый сон – это бесконтрольное создание небольшого мира и тотальное его разрушение, следующее за пробуждением. Но я-то долго питал и вскармливал мир научного городка. Фиксировал его как константу перед каждым очередным пробуждением.
Мне еще много предстоит сменить таких «перчаток», но всё это будет точно не напрасно. Уже не напрасно, поскольку теперь есть измерительный прибор, для которого неважно, что его нет в реальности. Для его сохранности и возможности вечно меня сопровождать  во снах, напротив, было важно, что он не сможет сломаться, а его батареи всегда будут держаться на уровне ста процентов. При желании я мог даже научить других, как получить Измеритель недр. Но торопиться не стоило. Такими и подобными таковым вопросами следовало озадачиваться уже после того, как я испытаю его на полезность.
В перерывах между снами я любил сидеть у окна и вытягивать на подоконнике правую руку, представляя, как на ладони лежит Измеритель. Я представлял, как я его настраиваю. Как мои быстрые пальцы бегают по простоватой клавиатуре, гладят дисплей, скупой на цвета; как большой палец крутит вокруг значка серии маленькие хороводы. Я буквально наяву слышал глухой звон зуммера его сканера, который нашёл что-то интересное в земной толще. Я верил, что скоро придёт время настоящих испытаний. Осталось только построить карту экспедиции и…
И я на две недели лишился сна. Не из-за волнений и жгучего предвкушения в ожидании новых экспериментов. Нет.  Лишился в прямом смысле. Пришлось даже посетить кучу физиотерапевтических процедур и сдать сумму анализов, которой позавидовал бы любой космонавт, готовящийся к полёту на Марс.
Мне пришлось перебрать целую дюжину докторов, которые зачастую разводили руками или находили незначительные отклонения, способные служить оправданием легкой мигрени, но ни как не объяснением моей проблемы. В довершении большого периода скитаний по больницам  я решил использовать единственный полезный совет, о котором как назойливые  мухи твердили почти все доктора. Отдых. Отдых на природе.
Выбором пал на маленькое место с древней историей под Березниками. По дороге решил дочитать-таки эту нелепую книгу.

Я устроился в Березниковски загородный пансионат. Пил соки утром, ел стейки в обед и щипал за попку парочку симпатичных медсестёр , заговаривая им их милые ровные  зубки научными темами. А вечером ходил на местные археологические раскопки. А там на третий день встретил его. Ошибок быть не могло. Это был Георгий, хоть и представился он другим именем и назвал другую профессию. То же лицо, та же дурацкая привычка тереть верхними резцами под губой, тот же немного насмешливый прищур. Я знал, что во сне люди способны увидеть кого-то, кого ранее видели наяву, однако видеть наяву тех, кого породило наше подсознание - это нонсенс.
Я почти сразу сложил два и два. Моя невозможность уснуть последнюю неделю заключалась на самом деле  в  том, что я неделю назад уснул и никак не проснусь. А тренированное подсознание сновидца построило настолько правдивую иллюзию, что я даже не смог это распознать. Я сам открыл этот лабиринт полгода тому назад, теперь же оказался в нём заперт. А минотавром в этом лабиринте оказался Георгий.
Он почти не скрывал того, что я у него в плену. Он часто появлялся рядом на прогулках, обгонял меня на утренних пробежках  - здоровался или подавал воду, когда видел, что я вспотел, сильно переусердствовав с беговыми упражнениями. А я должен был не подавать виду, чтобы попытаться скрыть свои догадки о моём нынешнем положении. Ученый, которого я сконструировал из собственных представлений для работой над прибором, оказался хитрее меня и продуктивней. Поскольку в этом сне было всё. Красивые закаты, скрипучие двери, прохладный осенний ветерок, интернет, приятное тепло ягодиц одной особенно легкой на подъём медсестры из физкабинета.
Я тянул время, хотя оно играло против меня. Мне нужно было сдаться и спросит, чего он хочет.
И когда я не выдержал, он рассказал мне, что хочет  сделать меня наблюдателем для одного своего эксперимента. Наблюдателем за созданием нового мира. Не простой иллюзии, а проработанного мира с нуля. Мира, -как говорил Григорий, -  на самом недосягаемом уровне подсознания, но от этого не менее настоящего, чем реальный. Я  ужасался не тому, что Григорий безумец, а тому, что у него может получиться.
Я спрашивал его, чем же не устраивает этот комфортабельный пансионат или любой другой образ локации, которые он научился создавать самостоятельно, без моего вмешательства. Он сказал, что поддерживать иллюзии пансионата и других подобных локаций можно только на 40 километров в радиусе от меня, поскольку я наблюдатель. А чтобы передать Григорию права наблюдателя ему нужно было стать кем-то вроде местного бога. Для этого-то и нужно было создать мир заново.
Для оценки структуры будущего мира пригодился созданный нами прибор. Он сканировал глубину недр бесконечной степи и выстроил идеальную спираль, по которой начнет вырастать новая планета.
Вечером все расчеты были закончены, а уже утром мы назначили встречу.
Мы пришли в степь на рассвете. Встречать рассвет Григорий пришёл в туристской одежд - привычка полевого учёного. Пустая условность. Ведь вскоре на мне и на нём сгорела одежда, а весь окружающий ландшафт рухнул как под ударом гигантского метеорита. Я словно в замедленном воспроизведении лицезрел, как огромные куски земли и километровые валуны взлетают словно пушинки под одним только взглядом Григория. Как по мановению его ладоней  тлеют небесные краски, а огромные облака из отправленной в небо материи спиралью утягиваются в вакуум. Как от одной его мысли местное солнце раздувается в сверхновую. Зачем ему нужна была еще большая сила, если он и так был всемогущим?
Учёный был похож теперь на языческого громовержца.  На античного создателя вселенной в своём обгоревшем одеянии, ставшем похожим на легкую греческую тунику. Он был жесток, но честен. Григорий поработал над тем, чтобы мои рефлексы были максимально притуплены, чтобы исключить даже призрак боли. Чтобы мне не досаждали чувства того, как сгорает моя кожа, мышцы, как превращаются в пыль мои кости. Как я, сохраняя сознание, раздёргиваюсь на отдельные клетки, затем на атомы, затем на электроны. Но я всё равно хотел кричат , хоть и было уже нечем.
Григорий весело подмигнул мне и тут же в один миг распался, сохранив лишь светлый почти  видимый лучик сознания, подобный моему – единственная связь с жизнью, которая не давала нам пропасть или потерять разум во всём этом хаосе.  Но до настоящего испытания разума было еще далеко.
Я чувствовал, как мельчайшие частицы Григория смешиваются с моими. Как всё разбитое и взорванное бесконечно долго летит к единому центру. Превращается в одну точку. В одну сверхтяжёлую частицу.
Тишина и покой. Покой и безмятжность.
И через миллиарды лет  и одновременно через триллионную долю секунды вновь вспышка. Взрыв. Бесконечные парсеки, гига-, терапарсеки заполненные плазмой , в которой наши тела и сознание были теперь слиты воедино.
Тут боль сдерживать уже не смог никто из нас. Я впервые потерял сознание от невыносимой муки, когда моё плазменное тело начало конденсироваться, отвердевать, вновь пахнуть разными запахами. Очнулся я, когда на мне начали появляться первые живые - простейшие. Они бесконечно делились, пока не стали пожирать друг друга, меняться, порождая разнополые клетки.
Клетки эти вожделели друг друга и беспрестанно спаривались, инстинктивно стремясь плодиться и становиться чем-то более сложным.
Кричать я смог, когда в мои первые примитивные лёгкие ворвалась струя нового газа. Кислород. Пока чистый и от того ядовитый. Я начал умирать и возрождаться с каждым вздохом. Я просил Григория остановиться, но пока что его тело было неотделимо от моего, испытывая те же муки и так же малодушно прося остановить генезис. Мы сражались с ним и одновременно обожали друг друга.
Через еще миллиарды циклов перерождения боль ушла. Мы блуждали в деревьях и птицах, в океане и в облаках, в первых обезьянах и всё еще гигантских  ящерах. А затем, чтобы не пропасть в этой бездне самосозерцания, мы, не сговариваясь, начали отделять кусочки от своего сознания. Будто очищая пойманную рыбу от чешую. В созданной нами вселенной зародился разум.
Существа, отдалённо напоминающие кого-то знакомого стали чувствовать Нас, бояться Нас. Трепетать и прятаться от Наших с Ним сражений. Наших громовых раскатов, злобных рыков, кровавых боёв. Они стали поклоняться нам. Причиняя боль нам-деревьям. Вырезать из нас-деревьев нас-статуи. Выбивать из камня - Нашего застывшего дерьма -первые топоры и большие колоссы.
Я не признавал преклонения себе и все время рушил гигантские каменные лица и фигуры. Мне было отвратительно это первобытное боязливое, затискивающееся искусство. А тот, кто когда-то звался Григорием, наоборот - карал людей, если они не приносили к Его изображениям кровь и другие мерзкие жертвы.
Вернув, наконец, себе прежнее сознание и память, мы поняли что заигрались и решили прийти к компромиссу. Оказалось, что миру был необходим еще один постоянный наблюдатель, чтобы я смог, наконец, проснуться.
Это было наше первое осознанное творение, которое вобрало в себя все достоинства от Меня и от Него.
Созданный получил силу творца, пройдя цикл собственных мук. Он отринул плоть и кровавые жертвы, но потребовал, чтобы верили в него, как в того, кто в крови и во плоти. Как того, кто всё видит и всегда рядом. Это был безупречный наблюдатель. Удивительно юный и удивительно мудрый.
Последние тысячи лет прошли как неуловимый миг. Не было в физике такой бесконечно малой величины, за которую промелькнули  для Нас  эти тысячелетия.
Григорий поблагодарил меня, когда мы стояли на пороге всё того же пансионата, а на складки его всё той же туристской куртки падал всё тот же рассвет, что был тут десятки миллиардов лет назад. Теперь порождённый нами мир простирался не на сорок километров в радиусе, а далеко за пределами наблюдаемой вселенной.
И тогда я проснулся у своего окна. Исхудавший за неделю сна сорокалетний дремучий фантазёр с сознанием древнейшей твари, которая жила  еще до начала вселенной. Которой довелось начать и закончить Всё.
Еще раз.
Мимо окна промелькнули четыре силуэта. Вдоль бесконечно длинного дома впереди всех бежали, смешно переступая ножками, два полурослика. За ними, едва поспевая, мерили тротуар два изумленных гражданина галактики. Один из них – самый старый и самый долговязый спросил:
- Эй, малявки, а что такое интернет?
Когда четыре фигуры растворились в непроглядном тумане, из тёмной арки прохода между подъездами выбежали две встревоженных крысы. Не увидев возмутителей спокойствия, они медленно побрели обратно. Им не хотелось возвращаться в свою давно отсыревшую от влажной погоды коробку.