Прекрасный юноша из сонетов Шекспира. История рода

Стоял октябрь 1592 года. Уже прохладный, с явными признаками осени, так что приходилось топить камины. Уильям Сесил барон Бёрли, лорд-казначей, магистр Суда опекунств, — первое лицо в государстве после королевы — работал вечером в своём кабинете в Сесил-Хаусе на Стрэнде.

Дом даже здесь, на самой престижной улице Лондона, был заметным — кирпичный фасад с четырьмя угловыми башенками. Суровый снаружи, он был вполне обжитым внутри: молельня с резным потолком, картинная галерея и сорок две спальни. Окно кабинета выходило в сад — фруктовый, с банкетным домиком на возвышении. Желанный уголок природы внутри большого города, но сейчас, в октябре, деревья  уже теряли листву.

Берли любил эти вечерние часы. Полный трудов и забот день кончался, и он был доволен  результатами: кризис с чумой в Лондоне шёл на убыль, последние бумаги по снабжению войск во Франции подписаны, повестка февральского парламента набросана. Вошел слуга с докладом:
— Милорд Саутгемптон просили сообщить милорду, что не смогут приходить на этой неделе. У них занятия в Инне.

Берли кивнул, Генри все же заходил позже и сам сказал об этом. Но потом — нахмурился. Не далее как вчера он узнал, что молодой лорд как раз не много внимания уделяет занятиям в комитетах. Последнее время его всё чаще беспокоили мысли о нем.

Переговоры о  браке Генри Ризли с леди Елизаветой, старшей внучкой Берли, шли уже два года — с 1590-го. Монтегю, дед юноши по матери, поддерживал план. Но виконт Монтегю только недавно умер — в этом самом октябре. Католическая семья Саутгемптонов лишилась главы, и без него мать Генри, Мэри, выглядела обеспокоенной. Их благополучие зависело от короны, а Монтегю, при всей его католической упёртости, умел держать баланс. Теперь баланс пошатнулся.

Елизавета была его любимой внучкой. Девочка лишилась матери четыре года назад — Анна умерла в тридцать один, — а годом позже умерла и Милдред, жена Берли, и дом опустел. Елизавете исполнилось семнадцать; она была фрейлиной королевы, но в Сесил-Хаусе, под башенками, ей было одиноко. Она нуждалась в человеке, который был бы всегда рядом.

Да, брак дочери Анны с семнадцатым графом Оксфордом Эдвардом де Вером оказался неудачным — но разве мог он это предвидеть, он хотел как лучше. Сам Берли был незнатного происхождения, всего добился усердной службой, и тщеславное желание породниться с именитыми семьями не покидало его. Но это — отдельная история.

Молодой граф Генри Ризли был все же ему симпатичен. Казался добрее и даже благороднее де Вера — было в нём что-то светлое, чего Берли не замечал ни в ком из молодых пэров. Вот и Милдред так говорила, а уж она разбиралась в людях. Когда она умерла — три с половиной года назад, — горе его трудно описать. Стал желчным, раздражительным, ему хотелось хоть каких-то семейных перемен. На камине — миниатюра Елизаветы, рядом с миниатюрой Анны в детстве: единственный прижизненный портрет дочери, нарисованный, когда ей было пять.

Конечно, юнец ещё полон своих планов, стремится быть самостоятельным — но задор молодости проходит. Его нежелание вступать в ранний брак тоже можно понять. Молодой лорд нравился окружающим, и это даже льстило Берли. Вот и в Оксфорде, всего месяц назад, в свите королевы его отметили особо: капеллан Сэндфорд написал латинские стихи, где назвал его прекраснейшим и учёнейшим из всех юношей, хоть на щеках ещё едва распустился пушок. Девочка будет с ним счастлива, он так на это надеялся.

Но главное — это всё же наследство. Он хорошо знал поместья Саутгемптонов: Титчфилд в Хэмпшире, Саутгемптон-Хаус в Холборне, Итчелл близ Фарнема, земли в Суссексе и на острове Уайт. Их было много, очень много, и все они нуждались в хорошем управлении. Работы там предстояло много. Берли поправил свечу, велел принести лёгкий ужин — хлеб с маслом, холодную курицу, сыр и немного французского вина — и опять погрузился в воспоминания. Историю  этой семьи он помнил в деталях.

Начало рода Саутгемптонов не блистало древностью. Никаких нормандских баронов, никаких рыцарей при дворе Плантагенетов — только Джон Райт, герольд при последних Йорках и первых Тюдорах. Фамилия его была проста, как ремесло, в котором она была создана: writhe — «скручивать», от работы тех, кто выгибал проволоку для гербовых щитов.

К концу жизни Джон дослужился до высшей геральдической должности Англии — гартер-короля гербов, иными словами, главного начальника над всеми герольдами и церемониймейстерами королевства. Он провожал в последний путь Эдуарда IV в апреле 1483-го, короновал Ричарда III в июле того же года, служил Генриху VII — и каждый раз именно он решал, кому и где стоять, кому нести меч, а кому держать корону.

Берли, откинувшись в кресле, перебирал в памяти то, что знал о Джоне Райте. Человек из ничего. Драпер — торговец сукном, лондонский гражданин, не дворянин, не рыцарь. Но с умом, с хваткой. Фалькон-герольд при Эдуарде IV — еще невысокая ступень. Норрой-король с 1477-го. И наконец, гартер-король с июля 1478-го — высшая точка. Каждое повышение — не случайность, а труд.

Дипломатические миссии в Шотландию, Ирландию, Бретань, Кале, Бургундию — к Максимилиану, императору Священной Римской империи, сколько языков и обычаев он знал! Джон Райт ездил всюду, говорил со всеми, нёс знаки ордена Подвязки Карлу VIII Французскому в 1494-м — и всё это на жалованье в сорок фунтов в год плюс премиальные. Генрих VII, тот ещё скряга, дал ему после Босворта единовременно восемьдесят фунтов — и это была щедрость с его стороны.

Восемьдесят фунтов! Берли усмехнулся. Его собственное жалованье лорд-казначея — тысяча двести фунтов в год. Королева Елизавета, при всей её прижимистости, платила больше, чем дед её деда. Но прижимистость — это Берли в ней ценил. Вот что он хотел бы сказать молодому Саутгемптону: никогда не трать больше, чем зарабатываешь. Этот Джон Райт не транжирил — он копил. К концу жизни у него были два брака с «дочерьми и единственными наследницами», связи при дворе, дом в Лондоне и должность, которую можно было передать сыну.

И вот еще эпизод — вспоминая, Берли всякий раз усмехался с невольным уважением. Джон Райт подал в отставку 4 января 1485 года — за семь месяцев до битвы при Босворте, когда исход войны между Ланкастерами и Йорками был ещё неясен. А после победы Генриха VII был переназначен 13 февраля 1486-го, с жалованьем задним числом до дня Босворта. Ему заплатили за время «простоя» как если бы он и не уходил.

Вовремя выйти — и вовремя вернуться. Ни один победитель не оказался ему врагом. Вот чему стоило поучиться. Сам Берли сделал то же самое при Марии Тюдор — только заплатил за это мессой и исповедью, а не отставкой. Впрочем, разница была. Берли выжил, потому что умел гнуться. Джон Райт выжил, потому что умел ждать.

Он встал, подошёл к окну. Стрэнд внизу уже опустел — редкие факельщики, стук копыт, где-то лаяла собака. За крышами — Темза, чёрная полоса, в которой отражался свет южного берега. Он постоял, потёр затёкшую шею. У камина, свернувшись клубком на тёплых камнях, спал кот — серый, дворовый, незаменимый ловец мышей, который знал все сорок две спальни лучше самого Сесила.

Да, основателем графского рода следует считать Джона Райта, а он умер всего-то в 1504 году. Впрочем, его второй сын Томас был другого мнения и полагал, что род их был известен ещё при короле Иоанне, да и фамилия тогда звучала как «Райозли». Старший сын Джона Уильям, конечно же, не возражал и тоже стал называть себя так же.

Томас Райт, будущий гартер-король, был человеком иного склада, чем его отец Джон. Оксфордский биографический словарь называет его «старшим сыном» — хронист Чарльз Райозли, его собственный сын, называет «вторым». Как бы то ни было, должность отца он получил. Но не сразу — вперёд всех старших герольдов перепрыгнул, по протекции друга семьи Роджера Мачадо. Коллеги не простили. Конфликты тянулись годами. Томасу было всё равно — он работал.

И вот что поражало Берли: Томас Райт не просто носил должность — он преобразил её. До него Гартер-король был чиновником. При Томасе — художником, архитектором церемоний, хранителем памяти. Он сам рисовал и писал красками — не поручал, а делал собственноручно. В мастерской при доме, который он построил на Барбикан-стрит — Garter House с часовней, видимой на панораме Лондона, — создавались манускрипты и красочные свитки.

Вестминстерский турнирный свиток 1511 года — восемнадцать метров пергамента, одно из сокровищ Гербового колледжа, — тоже вышел из этой мастерской. Его же руке принадлежит рисунок смертного ложа Генриха VII — сделанный, правда, не с натуры, а со слов очевидцев.

Его «Книга Подвязки» содержит, быть может, первое прижизненное изображение открытия парламента: Генрих VIII на троне, Вулсей в кардинальской шапке, Уорхэм рядом, а внизу — четыре шерстяных мешка, символ богатства Англии, на которых восседают судьи. И сам Томас — в гербовом плаще герольда, нарисованный тут же, среди пэров и прелатов, словно он и был одним из них.

Берли задумался.  Вот откуда в юном Генри Ризли — эта тяга к книгам, к стихам, к красоте. Не от первого графа Томаса-канцлера, который торговал монастырями, и не от второго графа Генри, который промотал всё, что мог. А от Томаса-герольда, который сам водил кистью по пергаменту и придумывал родословные.

Томас был активен, самостоятельно пожаловал более ста сорока гербов и ещё около сорока совместно с другими герольдами. Берли, который сам поставил свою подпись под тысячами документов, не мог не ценить такие результаты. К тому же сто сорок гербов — это сто сорок пошлин. Герольд, который раздаёт гербы, берёт за каждый. Это бизнес, прикрытый короной и парчой.

А сколько в его жизни было незабываемых моментов, он будто видел всю историю страны того времени. Похороны Генриха VII в 1509-м. Коронация Генриха VIII в том же году. Свадьба принцессы Марии Тюдор с Людовиком XII в 1514-м. И в 1529-м — свидетельские показания на бракоразводном процессе Екатерины Арагонской. Он был везде, где Англия показывала себя миру.

Но вершиной — и Берли знал это — было Поле золотой парчи. Июнь 1520 года. Встреча Генриха VIII и Франциска I  на севере Франции. Вот это масштабы!
 Восемнадцать дней празднеств. Двенадцать тысяч человек, пять тысяч в английской свите, три тысячи лошадей.  Генрих VIII истратил около тридцати шести тысяч фунтов. Франциск — около сорока тысяч. Франция после этого выплачивала долги ещё десять лет.

Берли, прикидывая, покачал головой. Тридцать шесть тысяч фунтов — это годовой доход с полудюжины графств. Что бы сказала Елизавета, если бы кто-то предложил ей потратить столько на восемнадцать дней пировки с французским королём? Она бы, пожалуй, ответила, что ей вполне достаточно и поездки в Оксфорд, и обошлась бы эта поездка в полторы тысячи — вместе с подарками. Прижимистость — не порок, а стратегия. Он не раз говорил это Роберту, и Роберт, слава Богу, понимал. А де Вер — не понимал. И второй граф Саутгемптон — не понимал. И юный Генри, он, возможно, тоже не поймёт.

Томас Райт-герольд был при всём этом великолепии. В 1523 году он вез знаки ордена Подвязки эрцгерцогу Фердинанду Австрийскому, и в Нюрнберге был посвящён в рыцари самим Фердинандом. Для герольда — неслыханная честь! Герольды не получали рыцарства: они обслуживающий персонал аристократии, а не часть её. Томас выбился. Сэр Томас Райт — он теперь подписывался так, и никто не смел возразить.

Умер он 24 ноября 1534 года — «изношенный возрастом», как сказано в документе. Из первого брака с Джейн Холл из Солсбери у него было десять детей; выжил только один — Чарльз, ставший Виндзорским герольдом и автором хроники, ценного источника по истории Тюдоров. Девять детей — в могилу. Берли, потерявший дочь и жену в один год, понимал, что это такое.

Род Саутгемптонов—  звучит красиво. Но графская линия пошла не от Томаса-герольда, а от его брата Уильяма — йоркского герольда, человека тихого, незаметного, женившегося на дочери лондонского торговца шелком. Уильям умер рано, не дожив до успеха сына. Но именно его сын — Томас, будущий первый граф Саутгемптон — поднимется выше всех. Он уже называл себя Райозли, и это звучало как старинный род, будто за ним стояли века. Никто не спрашивал, откуда имя. Все смотрели, что за человек.

Четыре поколения — от торговца сукном до графа Саутгемптона. И каждый шаг — не удача, а выбор. Берли, сын управляющего королевским гардеробом, прошёл свой путь за три поколения — от деда-валлийца до себя, барона и лорд-казначея. Он понимал этот механизм. Он жил в нём и знал его цену.

Шумели дети наверху. В доме жили еще две младшие внучки, от Анны и де Вера. Детские голоса были ему всегда приятны.  Берли поднялся, взял трость и вышел в сад. Октябрьский воздух был прохладен, но не зол — он любил вечерние прогулки. Фруктовые деревья теряли листву; в банкетном домике на возвышении горел огонёк — кто-то из слуг готовил угли. Берли прошёлся по гравийной дорожке, медленно, опираясь на трость. Левое колено не слушалось — после приступа в феврале он так и не оправился.

Из дома вышла Елизавета. Семнадцать лет, тонкая, темноволосая — в мать, в Анну. Она подошла, взяла его под руку.
— Дедушка, вы опять работали до темноты.
— До темноты? — Берли усмехнулся. — Я глух, дитя, но не слеп. Ещё светло.
— Вы не слышали, как я трижды постучала.
— Я слышал три удара. Я решил, что это парламент стучит в дверь.

Она засмеялась. Он не слышал смеха — видел. Он вообще мало что слышал с тех пор, как оглох два года назад. Но Елизавета привыкла говорить громко и стоять так, чтобы он видел её губы. Милдред учила её этому — раньше, когда Милдред была жива.

Они прошли мимо яблонь. Несколько яблок лежали на земле — паданцы. Берли наклонился, поднял одно, отёр о рукав.
— Дедушка, вы их не моете!
— Милдред мыла. Я — нет.

Он откусил. Яблоко было кислое. Он подумал: молодость любит сладкое, а старость — кислое. Или наоборот. Он уже не помнил.
— Генри был сегодня? — спросила Елизавета, и голос её был ровным, слишком ровным.
— Был. Ушёл час назад. Сказал, что едет в Грейс-Инн.
— В Грейс-Инн?
— Играть в теннис, вероятно. — Берли помолчал.

Теннис, теннис, еще фехтование. Все молодые лорды играют в теннис. Его сын — играл. Де Вер — играл. Ратленд — скачет верхом и охотится. Саутгемптон — играет. Молодость любит развлечения. Он посмотрел на свои руки — узловатые, в пятнах. Руки, которые подписывали государственные бумаги сорок лет. Руки, которые никогда не держали рапиру и редко — теннисную ракетку.

— А ваш сын? — спросила Елизавета осторожно. — Томас?
Берли фыркнул.
— Томас в своё время был «транжирой, пригодной лишь для содержания теннисного двора». Это я так написал. Мои собственные слова. Теперь он лорд-лейтенант Йоркшира и, говорят, не без способностей. Но тогда... Я отправил его в Париж с наставником, и наставник через год написал мне в отчаянии: «С молодым человеком ничего нельзя сделать».

Елизавета смотрела на него.
— А де Вер? — спросила она тише.
А, де Вер. Берли задумался. Де Вер на теннисном корте — это отдельная история. Он назвал Сидни щенком.  Французские послы смотрели из окон. Королева вмешалась и отчитала Сидни — не де Вера — за то, что тот не понимал разницы в рангах. А потом де Вер вызвал Сидни на дуэль, и королева заперла его в покоях на месяц.

— Твой отец... — сказал Берли и остановился. Он не часто говорил с Елизаветой об отце. — Твой отец любил теннис. И спорил на корте. И тратил деньги. И всё, что я дал ему — три тысячи фунтов приданого, восемьсот землёй — исчезло. Как яблоки с этого дерева.
Он показал на яблоню. Несколько яблок висели ещё — упрямые, недозрелые.
— Но некоторые не падают, — добавил он, и это прозвучало не как оптимизм, а как констатация. — Ты, например.

Елизавета молчала. Она знала, что дед думает о браке. Она знала, кого он выбрал. Она видела Генри — высокий, красивый, слишком красивый.  Но она также видела: он смотрел не на неё, а куда-то в сторону — на мир, на двор, на театр, на войну.
— Дедушка, — сказала она, — а Генри... он согласен?
Берли молчал.
— Ещё нет, — сказал он наконец. — Но он согласится. Все соглашаются.

Они постояли у банкетного домика. Огонь внутри горел ровно. Внизу, за садом, за Стрэндом, шумел Лондон — телеги, голоса, далёкий звон. Берли не слышал шума. Он слышал тишину — свою, внутреннюю, которая стала громче с тех пор, как оглох.
— Пойдём в дом, — сказал он. — уже холодно.

Вечер казался длинным. Наверху младших внучек укладывали спать. Дом постепенно затихал. Он сидел в своём кабинете — втором этаже северного крыла, под башенкой, где хранились архивы. На столе — стопки бумаг, письма, донесения. На стенах — карты. Карты всей Англии, работы Сакстона: каждое графство вычерчено, каждая река отмечена, каждый лес назван. Он любил эти карты — весь остров, подвешенный на стене, как на ладони. Рядом — перо, чернильница, печатка. На углу стола — монета, римская, консульская, из его коллекции. Собирал монеты с юности — маленькие кусочки мёртвых империй, которые переживут всех, кто их чеканил. Свеча горела ровно. За окном — последний свет, и силуэты деревьев в паре, и фонтан, который был представлен по образцу Фонтенбло.

А мысли его снова были о семействе графов Саутгемптонов. Первый граф Саутгемптон — это Томас Ризли, сын йоркского герольда, человека, который описывал чужие гербы, но не имел собственного.  Кембридж, Тринити-колледж; в покровителях — Стивен Гардинер, магистр, потом епископ Винчестерский. Через него — должность клерка печати (канцелярского служащего).
А потом поднялся Кромвель, и Томас перешёл к нему. Стал главным клерком, личным секретарём. Кромвель учил, доверял, открывал двери. А Томас слушал — и доносил королю. Каждое слово, сказанное ему доверительно, у камина, вечером, к утру оказывалось известно Генриху.

Десятого июня 1540 года Кромвель пришёл на заседание Совета в парадном одеянии рыцаря Подвязки. Герцог Норфолк сорвал с него воротник Святого Георгия — «Предатель не должен его носить!» А Томас, его собственный секретарь, его ученик, отвязал Подвязку с его колена. И в тот же день начал рассылать письма — по всей Англии, по всей Европе: Кромвель арестован. Раньше, чем кто-либо при дворе успел узнать. Кромвеля казнили, а через полтора года король сказал: «по пустым предлогам, через ложные обвинения заставили меня казнить самого верного слугу, который у меня когда-либо был». И это действительно было так. Кромвель разорвал с Римом, распустил монастыри, дал стране Библию на английском, перестроил управление так, что король перестал править как помещик и начал править как государь.

Томас же занял место патрона. Стал государственным секретарём, получил баронство. А потом король поручил ему ломать святыни — и он брался за дело с такой готовностью, что даже современники отмечали это. Альфред Великий лежал в Хайдском аббатстве около четырехсот лет. И столько же паломники приходили к его костям — король, который спас Англию от данов, который создал английский закон. Томас Ризли разобрал аббатство за один год. Вымел кости, забрал золото, камень пустил на собственный дом. И написал потом: мы пришли не за сокровищами, а за идолами. Конечно — за сокровищами.

Это было время, когда закрывали монастыри, а их богатства и земли переходили к короне. Переход от католической к протестантской вере стал удобной возможностью для обогащения — и Томас не преминул ею воспользоваться. Генрих охотно раздавал поместья тем, кто служил ему верно. И Томас Ризли был среди них.

Первым к нему пришло  аббатство на острове Уайт — ещё в начале 1537-го. Потом — Тичфилдское аббатство: пять тысяч акров, и он тут же перестраивал его в настоящий дворец — с башенными воротами и фонтаном посреди двора. Хайдское аббатство под Винчестером, где веками покоился Альфред Великий, Томас разобрал: камень пошёл на его собственный дом в Страттоне. В Лондоне он взял Линкольн-хаус в Холборне — бывший дворец епископов. К концу царствования Генриха в руках Ризли оказалось больше сорока поместий и крупных земельных участков в восьми графствах — целая маленькая страна, собранная из бывших монастырских владений.

Берли отодвинул papers, потёр глаза. Свеча оплыла — долго сидел. Встал, прошёлся по кабинету. Несколько шагов — комната невелика, второй этаж, башенка над головой, где хранились архивы. У окна — стул с высокой спинкой, у стены — карты. Он остановился у одной, Хэмпшир, провёл пальцем по реке: Тичфилд, Страттон, Куарр — всё это было Томаса. А вот теперь — молодого Генри Ризли.

Ах да, еще их графство, тоже целая история! Король Генрих умер, а душеприказчики стали раздавать себе титулы из его рук, как будто он ещё жив. Томас получил графство Саутгемптон — титул, которому было десять лет. Прежний граф умер бездетным, и король создал титул заново для нового человека. Не для аристократа — для герольдского сына, который умел крутить дыбу, если было нужно.

Томас получил графство 16 февраля, а уже 6 марта разразилась катастрофа. Сеймур, дядя малолетнего Эдуарда VI, сделавший себя лордом-протектором, раздавал титулы — графства, баронства, деньги, земли. Почти все шестнадцать душеприказчиков короля Генриха получили что-то и замолчали. Томас тоже получил — графство Саутгемптон. Но оно его не купило. Он, лорд-канцлер, единственный выступил против того, чтобы Сеймур забрал себе единоличную власть. Завещание Генриха предусматривало правление всех шестнадцати равных. Томас сказал «нет» — остальные промолчали.

В конце концов Сеймур получил то, что хотел. А Ризли убрали — через две недели, под пустяковым предлогом. Большая печать ушла к другому, а Томас сидел под арестом в собственном доме. Граф, под домашним арестом. За четыре тысячи фунтов залога. А надо было промолчать. Взять титул, уйти в тень. Ждать. Сеймур и сам  рухнул — через два года его свергли, через пять казнили. Но Томас ждать и молчать не умел. Умел крутить дыбу — но не умел держать язык за зубами. В этом вся разница между человеком, который берёт власть, и человеком, который её удерживает.

Он встал из-за стола, прошёлся. Через анфиладу комнат — в  галерею, сто девять футов длиной.  Кот поднял голову, зевнул, потянулся — и пошёл следом, тихо ступая по каменным плитам. На стене галереи  его собственное генеалогическое древо, нарисованное прямо по штукатурке: корни, ветви, листья, имена на каждом. Он остановился, задумался. Кто будет здесь следующим?

Внук  Томаса Ризли — 3-й граф Саутгемптон, украшение двора? Внешность — тоже капитал. Да только что это — красота юности? Хрупкая вещь, экзотика, каприз природы. Он предпочитал нечто более основательное — дома, дворцы. Свою любовь к прекрасному видел в анфиладе комнате, в кружеве окон, в садовой архитектуре, Бархат, шелк, серебро — вот что ласкало его взгляд. Такая красота платила ему взаимностью, и он не щадил никаких средств на расходы, все уходило на дворцовые проекты.

Разговор с Елизаветой вконец растревожил его. Молодой лорд  Саутгемптон нравился всем, вот и ей тоже. Ему вдруг вспомнилась картина: конец мая, Теобальдс. Маленькая Елизавета бегает по парку за весенней бабочкой — и горько плачет, когда та все же улетает. Вот и теперь — та же бабочка. Лови не лови, а вдруг улетит. Откажется, заплатит штраф — и улетит.

Вспомнился второй граф — крёстный сын Генриха VIII. Католик, причем упертый католик, вот в чем его беда. Летом 1569 года принимал королеву в Тичфилде — том самом доме, который его отец построил из костей разрушенного монастыря. Королева пила его вино, гуляла по его галерее — и там же допрашивала графа Норфолка о браке с Марией. А через два месяца хозяин дома уже плыл к испанцам (изменник!) — и только ветер вернул его назад.

Потом — болота Ламбета, ночная встреча с агентом Марии Шотландской, патруль, арест. Тауэр больше чем на год. Выпустили — а через пять месяцев родился сын, Генри Ризли,  граф Саутгемптон — светлые волосы, голубые глаза. Чей ребенок? В семье довольно скоро начались раздоры, и отец забрал к себе четырехлетнего малыша, мать его вообще больше не видела. И еще граф был «совершенно здоров» за два месяца до смерти в 1581 году, все знали... А потом Генри Ризли привезли в этот дом, ему тогда было восемь, и он стал его опекуном.

Берли вернулся в спальню. Окно выходило на запад — туда, где парк уходил в темноту и едва угадывались пирамиды из камня, поставленные им среди газонов. На каминной полке — маленький серебряный кораблик, солонка, парижская работа. На палубе кораблика — две крошечные фигурки, Тристан и Изольда, играют в шахматы. Он купил его давно, не помнил уже где. Кораблик стоял между двумя подсвечниками и старыми часами, которые он не заводил уже третий день. Он и без часов всегда чувствовал ход времени.

Тёмная это была история. Не нужно было вспоминать, нечего ворошить. Но сон никак не шел к нему.