Только ты меня дождись...

               

ТОЛЬКО ТЫ МЕНЯ ДОЖДИСЬ...


Глава 1
ЭФЕКТ ПАЖАРА И ДВОРЯНСКОЕ ВОСПИТАНИЕ

Первое сентября запечатлелось в моей памяти так отчётливо, словно это было вчера. Наш одиннадцатый  класс в гимназии -N гудел, как встревоженный улей. Слухи о том, что к нам переведут ребят-спортсменов из интернациональной баскетбольной академии, будоражили школу ещё с весны. Весь прошлый год мы только и делали, что гадали: какими они окажутся, эти загадочные легионеры?

И вот долгожданный день настал. Классную комнату заполнили новые лица. Мальчишки приехали из разных городов: долговязый великан Дан из Киева, шумные близнецы-москвичи Алекс и Макс, и Юра Тихонов из Петербурга. О нём-то, пожалуй, я и поведу свой рассказ.

Юра не просто вошёл в класс — он ворвался в него, словно внезапный пожар. Казалось, за какую-то секунду он умудрился заразить своей безудержной, искрящейся энергией всё пространство вокруг. Новые ребята вообще были удивительно весёлыми, громкими и открытыми, чем разительно отличались от наших местных, по-прибалтийски сдержанных и унылых одноклассников.

Я в то время представляла собой полную его противоположность: чересчур тихая, зажатая, болезненно молчаливая. Из-за сильной близорукости меня всегда сажали на первую парту. Оттуда, со своего уединённого островка, я делала всё возможное, чтобы стать невидимкой: не мешать, не выделяться, слиться со школьной доской. Но в глубине души — Боже, как отчаянно я мечтала, чтобы со мной хоть кто-нибудь просто заговорил!

Не знаю как, не знаю почему — возможно, сам Господь мягко подталкивал Юру ко мне, помогая выбраться из раковины, — но он интуитивно, какими-то особыми душевными радарами, выделил меня из всех. Он сидел прямо за мной, на второй парте, и это соседство определило всё.

Не проходило ни одного урока, чтобы Юра не напомнил классу о моём существовании. То добродушно подшутит, то обернётся к доске и громко спросит на весь кабинет:
— А что Лиза об этом думает?

Меня это раздражало до крайности, щёки мгновенно вспыхивали пунцовым цветом, но маховик его внимания уже невозможно было остановить.

Помню, как однажды на перемене он подошёл к моему столу, без лишних церемоний опустился на самый край парты и, заглянув мне в глаза, спросил:

— Слушай, а сколько тебе лет?

— Мне? — искренне растерялась я от такой неожиданной близости.

— Ага, — кивнул он, с интересом ожидая ответа.

— Мне семнадцать лет, — ответила я чересчур официально и развёрнуто.

— Ну прям как в армии! — усмехнулся Юра.

Сам-то он был из бывших суворовцев — его оттуда с треском выгнали за хулиганское поведение, так что армейские параллели были его родной стихией.

— Слушай, а почему ты такая? — не отступал он, а я внутри себя ликовала от этого напора.

— Какая «такая»? — насупилась я, стараясь выглядеть обиженной.

— Ну, тихая какая-то, — Юра пытливо всмотрелся в моё лицо. — У вас в семье воспитание, что ли, особое… дворянское?

Почему он тогда так подумал, для меня до сих пор загадка. Наверное, моя замкнутость и привычка прятать взгляд показались его живому воображению аристократической гордостью.

— Да нет, — пожала я плечами, бережно охраняя границы. — Обычная.

— Ну а музыку какую любишь? — вновь пошёл в атаку мой неугомонный сосед.
— «Битлы», — соврала я и глазом не моргнула.

На самом деле творчеством ливерпульской четверки я никогда не увлекалась. В те годы я отчаянно фанатела по актёру Александру Абдулову. Вычитав где-то, что Абдулов обожал «Битлз», я свято уверовала: раз так, то и мне они непременно должны нравиться.

Юра, услышав мой ответ, усмехнулся ещё шире. Он явно собирался развить тему, но тут, как назло, пронзительно продребезжал звонок. Юра легко соскочил с парты и в пару шагов вернулся на своё место позади меня. Он ушёл, оставив меня сидеть с гулко бьющимся сердцем и странным, предвкушающим ощущением: моя жизнь в одиннадцатом классе больше никогда не будет прежней.

Глава 2. СТАРИЧЕСКИЙ ДИСПУД И СТИХИ НА ВЕТКЕ

Последующий урок прошёл для меня как в тумане. Строчки в тетради расплывались, голос учителя доносился словно издалека, а в мыслях крутился один и тот же вопрос: неужели этот вихрь по имени Юра действительно заговорил со мной? В девичьих мечтах я уже вовсю рисовала следующую перемену, наивно надеясь, что он опять подойдёт, заглянет в глаза и спросит о чём-нибудь ещё.

Но этого, увы, не случилось. Едва прозвенел звонок, Юра стремительно прошёл мимо моей парты, точно между нами никогда ничего и не было. Он с разбегу окунулся в бурлящую толпу друзей, бурно и жизнерадостно что-то им рассказывая. Моё робкое разочарование смешалось с непониманием. Он казался мне непредсказуемой стихией, которой невозможно управлять.

Долго — наверное, несколько месяцев, а может, мне просто так казалось отчаянным девичьим сердцем, — я ждала, когда он вновь обратит на меня взор. Юра оставался прежним: шумел на задней парте, блистал на баскетбольной площадке и, казалось, совсем забыл о существовании тихой девочки с первой парты.

Но однажды, когда я в привычном одиночестве раскладывала учебники, готовясь к уроку, Юра, проходивший мимо по ряду, вдруг резко затормозил. Он завис над моим столом и совершенно ни к селу ни к городу, без всяких предисловий, спросил:
— Слушай, а как ты относишься к Сталину?

От неожиданности я растерянно пожала плечами, лихорадочно собирая мысли в кучу.
— Нормально, — ответила я, стараясь звучать весомо. — Как к исторической личности.

— Ну и кто он, по-твоему: герой или злодей? — не отставал Юра, заглядывая мне прямо в душу.

— Герой, — не задумываясь, выпалила я.

С самого раннего детства эту мысль мне бережно и твёрдо внушал отец, и я непоколебимо в неё верила. Пожалуй, только Юре в нашей гимназии я могла открыто сказать такое. Я знала, что он — не меньший патриот, чем я, и уж он-то меня точно не осудит.

Но Юра неожиданно рассмеялся — легко и открыто.

— Может, ты ещё и Ленина уважаешь? — с лукавой искоркой в глазах продолжил он свой допрос.

— Да! — с вызовом ответила я, задетая за живое.

Благодаря всё тому же Александру Абдулову, который блистал как раз на советской сцене, мне стало нравиться всё советское. Таким образом, пока мои сверстники залипали в гаджетах, я запоем читала старые книги, слушала песни той эпохи и мысленно примеряла на себя образ примерной школьницы прошлых лет, которой свято дорого всё ушедшее наследие. И сейчас, перед лицом этого суворовца, я мгновенно влилась в свою любимую роль.

— Я даже стих про него знаю! — гордо заявила я, и меня понесло: — Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой... — а затем, окончательно войдя в раж, я выдала: — Я на веточке сижу, спелу вишню кушаю, дядя Ленин говорит: «Надо маму слушать!».
Мой одноклассник и возмутитель школьного спокойствия, терпеливо, не перебивая, выслушал весь этот наивный перформанс. А затем... затем он рассмеялся так, как, наверное, не смеялся никогда в жизни. Общепринятые школьные приличия рухнули: Юра хохотал до слёз, буквально держась за живот.

— Нет, ты реально не с этой планеты! — сквозь слёзы выдавил он.
Всё ещё сотрясаясь от смеха, он едва ли не пополз обратно к своей второй парте. А я осталась сидеть, пунцовая, растерянная, но с удивительно тёплым чувством внутри.

Глава 3. В АДВОКАТАХ НЕ НУЖДАЕТСЯ

Юра вообще был фигурой заметной и для многих учителей крайне неудобной. Он не умел молчать, когда был с чем-то не согласен, и регулярно вступал в яростные споры на уроках математики и истории. Но настоящая, непримиримая война у него развернулась с нашей классной руководительницей, Ниной Николаевной.

По какой-то злой иронии судьбы — а скорее, из глубокого лицемерного расчёта — Нина Николаевна вела у нас русский язык и литературу. При этом саму Россию она тихо, но упорно ненавидела. Вместо того чтобы прививать нам любовь к предмету, она методично очерняла великих русских классиков, с каким-то болезненным удовольствием выискивая и подчёркивая любые тёмные стороны в их биографиях и произведениях. Зато при каждом удобном случае она возвеличивала Литву, что буквально выводило Юру из себя. Другим её излюбленным занятием было бесконечное восхваление школьного руководства: «Ах, наш директор! Ах, какой у нас директор!..» — то и дело разносилось по классу.

Самого Юру она возненавидела какой-то упрямой, глухой ненавистью. Нина Николаевна не стеснялась в выражениях: могла прямолинейно, при всех, назвать его «подлецом» и с холодным торжеством пророчить ему прискорбную участь. Если кто-то из ребят, руководствуясь мальчишеским чувством товарищества, пытался робко вступиться за него, она ледяным тоном обрывала:

— Юра в адвокатах не нуждается!

И класс послушно затихал. Я тоже сидела на своей первой парте, сжимая кулаки от жгучей несправедливости, но панически боялась подать голос. В школе я училась неважно, а в мыслях уже видела себя на сцене — я страстно мечтала поступить в театральный институт. Мне казалось, что если я посмею возразить Нине Николаевне, это немедленно отразится на моих экзаменационных оценках, и выпускной аттестат похоронит мою мечту. Я трусила и до сих пор не могу простить себе того малодушия.
Но сам Юра и не думал унывать. Напротив, он объявил классной свою личную, партизанскую войну. Он оставался единственным во всей гимназии, кто искренне её не боялся и мог высказать в лицо всё, что думает. 
Апогеем этой тихой мести стал день, когда Юра превзошёл сам себя. Урок литературы уже вовсю шёл, когда дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в класс буквально влетел Юра — прямо на скейтборде! На голове наушники, вместо строгой школьной формы — свободная одежда, а в руке, как символ абсолютной свободы, запотевшая баночка «Кока-Колы».

Класс так и лёг от восторга. Мы покатывались со смеху, глядя на этот триумф непослушания. Нина Николаевна от возмущения на секунду лишилась дара речи, а затем зловеще выцедила:

— Это что ещё такое?!

— А что тут такого? — с самым невинным и безмятежным видом пожал плечами Юра.
Разумеется, его немедленно и с треском выставили вон. Я успела перехватить его взгляд перед тем, как закрылась дверь: в нём на мгновение мелькнула не мальчишеская, а какая-то тёмная, взрослая ненависть к этому лицемерному судилищу.
 
Правда, триумф длился недолго. В коридоре бунтаря перехватил сам директор школы — тот самый, чей образ так усердно боготворила Нина Николаевна и который, как шепталась вся гимназия, был её тайным возлюбленным. Он втолкнул парня в класс и при всех обрушился на учительницу с гневной тирадой о «шляющихся где попало» учениках. Нина Николаевна замерла под прицелом своего кумира, переживая горькое унижение. Юре пришлось не легче: его отчитывали в два голоса, не давая опомниться.


После такой экзекуции Юра вернулся на свою вторую парту за моей спиной и непривычно притих. Но этой тишины хватило ровно на несколько минут. Стоило оскорблённой Нине Николаевне возобновить урок и снова завести свою привычную волынку, как мой неугомонный сосед опять ринулся в бой. Забыв про недавний нагоняй, он с горящими глазами бросился в новый яростный спор со своим классным руководителем, во весь голос восхваляя, защищая и возвеличивая свою Великую страну — Россию. И в этом был весь он.

Глава 4. РУКАВ С СЕКРЕТОМ И ПАРАД НА ВСЮ ШКОЛУ

Но окончательно и навсегда Юра покорил моё сердце девятого мая.
Шёл третий урок — как назло, это была именно русская литература Нины Николаевны. Время близилось к десяти часам утра. Вдруг Юра, сидевший за моей спиной, буквально взорвался на весь кабинет:

— Ребята, тише! Сейчас же парад начнётся!

Нина Николаевна даже не повернула головы. Окинув класс ледяным, презрительным взглядом, она невозмутимо процедила:

— Ну и что?

— Как это — что?! — Юра вскочил со своего места, его глаза горели праведным, неистовым огнём. — Так ведь День Победы! Там сейчас на Красной площади будут ветеранов показывать, тяжёлую технику, солдат... А если повезёт, то и самолёты!

— Ты учишься в Литве, — с явным пренебрежением напомнила Нина Николаевна, ставя в споре жирную, безжалостную точку. — Здесь этот праздник не отмечают.

— Что значит — не отмечают?! — Юра искренне, до глубины души негодовал. — Ведь это великий праздник!
 
В следующие несколько минут наш класс стал свидетелем невероятного монолога. Юра, забыв обо всех школьных правилах и авторитетах, страстно напоминал классному руководителю, что это за день, какая это дата и сколько миллионов жизней положили наши предки, дабы этот день наступил. В его голосе было столько подлинной, неподдельной силы, что он буквально заразил своим патриотизмом всю аудиторию. Зашумели даже самые робкие. Класс единодушно поддержал Юру, требуя немедленно включить трансляцию.

Нине Николаевне пришлось отступить перед этой стихией. Либо от злости, либо от бессилия, она просто развернулась и демонстративно покинула кабинет.
Юре только этого и было нужно. Он стрелой бросился к учительскому столу, к компьютеру. Его руки заметно дрожали от волнения, когда он быстро набивал на клавиатуре заветные слова: «Парад Победы. Прямой эфир». Через секунду на огромном экране перед доской пошла картинка, а звуки военных маршей разнеслись, казалось, на всю гимназию.

Затем Юра медленно, почти церемонно, достал из кармана и прикрепил к лацкану своего пиджака георгиевскую ленточку. Обернувшись к притихшим ребятам, он с юношеским максимализмом и горьким вызовом спросил:

— Эх, вы... русские. Ну, кто ещё сегодня осмелился надеть георгиевскую ленточку?
В классе повисла звенящая тишина. Мальчишки-баскетболисты переглядывались, местные ребята опустили глаза. И тут внутри меня словно оборвалась какая-то струна. Страх перед Ниной Николаевной, экзаменами и будущим — всё отлетело на второй план.
 
— Я, — робко, но отчётливо пробормотала я.

Я встала из-за своей первой парты и демонстративно, медленно закатала рукав кофты, под которым всё это время прятала свою георгиевскую ленточку.
Нужно было видеть лицо Юры. Он явно меньше всего на свете ожидал такой дерзости от тихой, зажатой девочки с первой парты. Его глаза расширились от изумления. В два шага он подскочил ко мне, крепко схватил моё запястье и высоко поднял руку вверх, соединив со своей:

— Вот! Вот настоящий русский человек! Уважуха, Лиза, честно — не ожидал!
Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди от гордости и его слов. А Юра, не выпуская меня из своего поля зрения, подсел на край моей парты. Оперевшись на руки, он уставился на экран, где ровными коробками шли как раз по брусчатке суворовцы.

Он пытался держаться как обычно: напускал на себя весёлый вид, по-мальчишески подтрунивал над шагающими полками, громко комментируя:

— Ну, красавы! Во как шагают, стараются! Смотри, Сань, штаны не порви!
Но я сидела совсем рядом и видела то, чего не замечали другие. Я видела, что его глаза блестели от подступающих слёз, а под скулами бешено ходили суровые, совсем не детские желваки. В этот момент я поняла, что за его шумным бунтарством скрывается удивительно чистая, преданная и ранимая душа.

Глава 5. ПРОВОДНИК ДО АВТОБУСНОЙ И ТАЙНЫЙ ОСТРОВКИЙ

Что было дальше, когда парад закончился и военные марши стихли, я помню смутно. Всё снова произошло как в тумане, словно от избытка чувств и пережитого потрясения я на какое-то время лишилась способности ясно воспринимать реальность. Но одно я знаю абсолютно точно: с этого великого майского дня Юра стал моим самым настоящим, преданным товарищем.

В школьной рутине появился новый, священный для меня ритуал: Юра взял за правило каждый день провожать меня после уроков до автобусной остановки.  Во время этих недолгих прогулок его привычная маска шумного заводилы куда-то исчезала. Иногда мы болтали о сущих пустяках, но чаще он с горящими глазами увлечённо рассказывал мне об оружии или делился неоднозначными, сложными воспоминаниями о суворовском училище.

В этих рассказах Юра раскрывался с двух совершенно разных сторон. С одной — он искренне грустил по своим боевым товарищам, с теплотой вспоминая забавные кадетские случаи и проделки. С другой — в его словах порой проскальзывало нечто суровое, даже жестокое. Он говорил о вещах, которые способны либо выковать из человека несгибаемую сталь и сделать его невероятно сильным, либо — напрочь сломать и погубить душу. Слушая его, я понимала, что этот мальчишка уже успел заглянуть в какую-то взрослую, невидимую для остальных жизнь.
 
Вообще с того памятного мая Юра предстал передо мной в совершенно ином, удивительном свете. Из неотёсанного бунтаря, каким он так усердно пытался казаться перед классом, этот парень вдруг раскрылся как весьма начитанный, глубокий и грамотный человек. Оказалось, что никто в нашей гимназии не знал Санкт-Петербург так, как он, и никто не мог говорить о России с такой же щемящей, гордой любовью.

Но самым большим потрясением для меня стало его знание литературы. Как же феноменально хорошо он знал русскую классику! Особенно он обожал драматургию Александра Островского. К своему стыду, я на тот момент могла похвастаться знанием лишь трёх его пьес: «Бесприданница», «Гроза» и «Красавец мужчина». Юра же, шагая рядом со мной к автобусу, с лёгкостью перечислял и пересказывал всё новые и новые произведения, о которых я в своей гимназии даже никогда не слыхивала.

Я могла бы поклясться, что своими знаниями он без труда заткнул бы за пояс очень многих наших преподавателей — и уж точно ту же Нину Николаевну, искавшую в русских гениях одни лишь тёмные пятна. И для меня до сих пор остаётся загадкой: почему? Почему он с таким упорством разыгрывал перед школой роль недалёкого болвана, пряча своё истинное, благородное лицо под маской хулигана на скейтборде? Наверное, этот мир просто не заслуживал видеть его настоящим. А мне — мне посчастливилось стать исключением.

Глава 6. МАСКИ ДВЕНАДЦАТОГО КЛАССА

Так незаметно пролетел учебный год. Наступило лето, и наши международные баскетболисты разъехались по домам. Стоило Юре покинуть Литву и улететь в свой родной, туманный Санкт-Петербург, как мне показалось, будто в один миг опустел весь наш город. Навалилось жуткое, давящее одиночество. Стало страшно, словно меня забыли на этой огромной планете и я осталась совершенно одна.
Силясь хоть как-то заглушить тоску от разлуки, я отправилась в Калининград — и там мне действительно удалось немного развеяться. Добродушие тетя и дядя , шумные аттракционы, огромный, утопающий в зелени зоопарк и, конечно же, Балтийское море — всё это отлично отвлекало от грустных мыслей и помогло мне дожить до столь желанного первого сентября.

И вот — снова школа, двенадцатый класс. Всё вернулось на круги своя: Юра сидел на своей законной второй парте, прямо за моей спиной, и с прежним азартом воевал с Ниной Николаевной за величие России. Но что-то в нём надломилось за это лето.
С маниакальным упорством Юра принялся очернять сам себя — как в глазах преподавателей, так и перед одноклассниками. Он словно нарочно лепил из себя законченного циника. То вальяжно заявится в класс и во всеуслышание объявит, что они вчера с Тимуром «здорово напились» (Тимур при этом угодливо поддакивал), то вдруг отпустит какую-нибудь неуместную, сальную пошлость. Меня эти его новые замашки приводили в глубокое смущение и ступор. Это был совсем другой Юра — не тот благородный, начитанный парень, который цитировал мне Островского по дороге к остановке, а какой-то вульгарный, чужой, ощетинившийся против всего мира.

Моё терпение лопнуло во время очередной нашей прогулки. Не выдержав, я резко повернулась к нему и спросила:

— Зачем ты это делаешь? Ведь ты же совсем не такой!

— Ты меня просто мало знаешь, — неожиданно тихо, без привычного вызова ответил он, уходя от прямого взгляда.

— Нет, я тебя знаю хорошо, — твёрдо настаивала я на своём, заглядывая ему в глаза. — И даже гораздо лучше, чем все они!

Юра лишь неопределённо пожал плечами и ничего не ответил. Напускная спесь с него слетела, но и открываться он больше не пожелал. Оставшуюся часть пути до моей автобусной остановки мы впервые прошли в полном, тяжёлом молчании. Каждый из нас думал о своём, но я кожей чувствовала: под этой грубой, вульгарной бронёй мой друг прячет какую-то свою большую, глубокую рану.
 
Глава 7. НЕПРИВЗАЙДЁННЫЙ ПЕДАГОГ И КУРС НА МОХОВУЮ

Каким бы напускным цинизмом и вульгарностью ни пытался щетиниться Юра, для меня он по-прежнему оставался истинным, верным и надёжным товарищем. Его забота проявлялась в делах. Заметив мои скромные успехи в учёбе, он без лишних слов взял шефство над моей успеваемостью: терпеливо и доходчиво подтягивал меня по математике и другим точным наукам. Но главным его подарком стала история России. В нашей гимназии её почти не преподавали, и Юра буквально открыл для меня эту вселенную, бережно прививая гордость за наше прошлое. На наших прогулках он продолжал приводить всё новые примеры из русской литературы, поразительно точно и зеркально отображая ими нашу сегодняшнюю действительность.

Юра много читал, а в вопросах искусства оставался закоренелым консерватором. Он искренне, до глубины души не понимал, зачем в современных театрах так безжалостно искажают классические сюжеты. Его возмущали постановки, на которых казалось, будто ты попал в сумасшедший дом, а не на спектакль.

— Да и вообще, Лиза... Я тебе очень не советую идти в актрисы, — неожиданно хмуро сказал он однажды, когда мы лениво прогуливались по парку.

— Это ещё почему? — искренне удивилась я.

— Ничего хорошего в этой профессии нет, — отрезал Юра. — Ну, окончишь ты институт, а дальше? Думаешь, тебя сразу позовёт на главную роль Михалков или Урсуляк? Чёрта с два! Будешь мыкаться по Москве на копеечных кастингах и проклинать свою глупость. Как сейчас моя сестра проклинает... Лучше иди в медицину. Или на ветеринарный — ты же раньше об этом мечтала.

— Да я ведь в химии ни бум-бум, Юр! — со смехом напомнила я.

— А чего там понимать-то? Смотри...

И прямо там, на парковой скамейке, вновь началось увлечённое объяснение сложных формул и реакций. Вообще, Юра был непревзойдённым, прирождённым педагогом. У него был редкий дар: благодаря его объяснениям любой, даже самый занудный, серый и неинтересный предмет внезапно начинал играть яркими, живыми красками.

Тем не менее от своей главной мечты — театра — я отказываться не собиралась. Но Юрины слова заставили меня задуматься и изменить направление.

— Я всё решила. Буду поступать на режиссёра театра, — твёрдо объявила я другу в тот же день.

Юра внимательно посмотрел на меня, оценивая мою решимость, и наконец сдался:

— Ну ладно, режиссура — это уже серьёзно. Учись. Будешь ставить нормальные, человеческие спектакли. Но чур — в Питере! У меня там отец — большая шишка, если что, хоть с работой тебе потом поможет. 

Сказано — сделано. В нашей выпускной суматохе, к счастью, была не только Нина Николаевна. Судьба подарила мне встречу с потрясающим педагогом — Мариной Борисовной Соболевой. Вот уж поистине Великий Учитель с большой буквы, которому наша классная руководительница и в подмётки не годилась! Именно благодаря чуткости и профессионализму Марины Борисовны мне удалось успешно пройти сложнейший конкурс и поступить по квоте в РГИСИ — знаменитый театральный институт на Моховой.

Моему восторгу не было предела. Отныне все мои мысли — как, впрочем, и мысли моего верного друга Юры — были устремлены в одну сторону. Нас ждал Санкт-Петербург.

Глава 8. МЕЧТА ОБ АЛЫХ ПАРУСАХ
 
Тот выпускной год пролетел для меня как одно мгновение. На горизонте уже вовсю маячили государственные экзамены, а за ними — выпускной вечер. Наш класс буквально ломал голову над тем, где и как его отпраздновать. Предложения сыпались со всех сторон: одни тянули в дорогой ресторан, другие предлагали варианты скромнее, а третьи, устав от споров, и вовсе махали рукой — мол, давайте ничего не делать.

Но Юра не был бы Юрой, если бы не выступил с идеей космического масштаба. На одном из классных часов он уверенно заявил:

— Ребята, какой ресторан, вы чего? Надо ехать в Питер! Проведём выпускной на Неве, там как раз будет потрясающий праздник — «Алые паруса»!
 
От этой мысли у меня внутри всё загорелось. Откуда только взялась смелость! Я, всегдашняя тихоня, вдруг с не меньшим, чем у Юры, азартом включилась в бой. Мы в два голоса принялись упрашивать Нину Николаевну поддержать эту сумасшедшую, но такую прекрасную задумку. Наша классная руководительница, недовольно поджав губы, пообещала подумать. Однако уже через несколько дней вынесла свой ледяной вердикт: для учащихся из Литвы вход на этот праздник закрыт, да и вообще — всем нужны визы, это слишком сложно.

Юра, впрочем, сдаваться не собирался. Бюрократические преграды его никогда не пугали.

— Ладно, — легко переиграл он план. — Тогда давайте просто поедем в Питер! Петербург сам по себе необычайно красивый город, а в июне там Белые ночи. На сам корабль мы сможем посмотреть с Кутузовской набережной. Я как раз живу совсем недалеко оттуда. Всё вам покажу, проведу — со мной точно не заблудитесь!

В его глазах снова горел тот самый чистый, мальчишеский огонь, которым он зажигал класс на Девятое мая. Но Нина Николаевна опять пошла в атаку, приводя всё новые и новые доводы, почему эта поездка невозможна. Против её глухого, упрямого сопротивления у нас не было оружия. В конце концов, устав от бесконечной борьбы, класс сдался. Юрину мечту о Белых ночах похоронили, решив вместо этого просто снять на сутки загородную усадьбу — поближе к дому, зато без присмотра взрослых, как того и хотела большая часть ребят. На этом школьные споры утихли, но ощущение, что нас лишили чего-то по-настоящему великого, осталось.
 
Глава 9. ПОЛЁТ И ОФИЦЕРСКАЯ КРЕПОСТЬ

От выпускного вечера в усадьбе мы с Юрой отказались наотрез. Но Нина Николаевна была непреклонна: она буквально преследовала нас этой затеей, с театральным пафосом заявляя:

— Вы будете жалеть об этом всю свою жизнь!».

Признаюсь честно: прошло уже столько лет с тех пор, как я окончила школу, но я ещё ни разу, ни единой секунды об этом не пожалела. Мы с Юрой рассудили здраво и решили потратить эти деньги на то, что действительно имело значение — на дорогу в Санкт-Петербург. Впереди меня ждали суровые вступительные экзамены в театральный, да и Юра уже подал документы в Михайловское военное артиллерийское училище и вовсю готовился к испытаниям.

И вот — аэропорт. Шум двигателей, разгон, и мы взмываем ввысь. Это был мой самый первый полёт на самолёте в жизни! Оторвавшись от земли, я смотрела в иллюминатор затаив дыхание: мир внизу казался чудесной, нереальной сказкой. Именно тогда я остро почувствовала, что гены моего деда — военного лётчика — не прошли мимо. Я просто влюбилась в небо всей душой.

Санкт-Петербург встретил нас во всём своём царственном величии. Меня этот город буквально околдовал своей неповторимой, дышащей историей архитектурой. Юра, сияя от гордости за малую родину, водил меня по самым красивым местам. Он безостановочно рассказывал чуть ли не про каждый дом: кто в нём жил, чем знаменито это место и почему оно вошло в историю.
 
Наконец мы свернули на его улицу и подошли к массивному старинному дому. Возле парадной я замерла, не смея сделать ни единого шага вперёд.

— Ты чего? — искренне удивился Юра.

— Юр... ты что, предлагаешь мне остановиться у тебя? — растерялась я.
Скажу честно, мне стало даже немного страшно.

— Ну а что тут такого? — парень беспечно пожал плечами. — У нас пять комнат, места всем хватит. Пошли!

И, совершенно бесцеремонно схватив меня за руку, он увлёк меня за собой в квартиру. С порога нас встретила его мама, Анна Михайловна — мягкая, миловидная женщина. Юра, даже не разувшись, с ходу огорошил её заявлением: отныне Лиза будет жить здесь, по крайней мере, пока не поступит в институт.

— Я-то лично ничего не имею против, — растерянно проговорила Анна Михайловна, бросив тревожный взгляд в глубь коридора. — Но у нас папа...
 
Она не успела договорить. Из глубины квартиры вышел его отец — подполковник Тихонов. Он замер и тяжёлым, оценивающим взглядом офицера оглядел меня с ног до головы. Наступила звенящая пауза. Наконец он сухо поздоровался, кивком разрешил мне пройти, а самого Юру попросил:

— Выйди со мной на минуточку.

Мама Юры поспешила сгладить неловкость. Она проводила меня в огромную, светлую комнату с невероятно высокими потолками. На не слушающихся ногах я подошла к кровати, тихонько присела на самый край и, боясь шелохнуться, стала напряжённо прислушиваться к голосам из коридора. Слов было не разобрать, но общая атмосфера пугала. Громче всех кричал Юра — он яростно, до хрипоты что-то доказывал отцу, отстаивая моё право остаться.

Мне в тот момент хотелось просто провалиться сквозь землю или бесшумно испариться. Я уже робко косилась на свои вещи, прикидывая, как незаметно уйти, когда дверь распахнулась и в комнату влетел взъерошенный Юра.

— Мне, наверное, лучше уйти... — решительно сказала я, поднимаясь с места.
 
— Никуда ты не пойдёшь! — рявкнул Юра своим суворовским голосом и буквально насильно усадил меня обратно на кровать. — Ты будешь жить здесь столько, сколько захочешь, поняла?

Я лишь молча кивнула, испуганно прижав к себе сумку. Вскоре вошла Анна Михайловна и мягко пригласила нас к столу. Юра, словно конвоир и защитник в одном лице, крепко взял меня за руку и проводил в просторную столовую. Там у стола уже хлопотала прислуга.

За обедом отец Юры возобновил свой пристальный допрос. Вопросы посыпались один за другим: как зовут, откуда, какие планы на жижнь... Атмосфера оставалась натянутой до тех пор, пока очередь не дошла до истории моей семьи. Узнав, что я выросла в семье военных, а мой дедушка был советским боевым лётчиком и принимал участие в тяжелейших событиях по подавлению венгерского  восстания, подполковник Тихонов резко переменился в лице. Напряжение с его плеч спало, суровый взгляд старого служаки заметно потеплел. Ему не нужны были чины — для него было важно, что я своя, из той же касты людей, знающих, что такое долг и офицерская честь. На этом его допрос закончился, и я наконец-то смогла перевести дух.

Глава 10. МОХОВАЯ, ПАНДЕМИЯ и ПРЕДЧУВСТВИЕ ГРОЗЫ
 
С первым экзаменом было покончено, оставался второй – более важный. Когда я подошла к нужной аудитории института, у меня перехватило дыхание: столько народа я видела разве что у нас в Литве на Дне города. Пространство гудело. Сотни абитуриентов заполонили коридоры: кто-то судорожно повторял тексты, кто-то зубрил басни, кто-то взволнованно шептался в углах. И все они — на режиссуру! К счастью, чуть позже выяснилось, что многие штурмовали актёрский факультет. Какое же счастье, что тогда я понятия не имела, что на бесплатное отделение в том году выделили всего двенадцать мест. Знай я это — точно всё провалила бы от дикого страха.

Наконец назвали мою фамилию. Я переступила порог аудитории как в тумане. Честно говоря, я до сих пор не помню, что именно и как я читала приёмной комиссии. В голове набатом стучала одна-единственная мысль, ставшая моей внутренней опорой:

«Главное — не трусь. Главное — не трусь! Не можешь говорить сама — делай это ради Юры!».

Я что-то оттараторила на одном дыхании. Но члены комиссии приняли меня, кажется, вовсе не за безупречное исполнение программы, а за абсолютную, звенящую искренность. В самом конце я твёрдо заявила мастеру, что хочу стать режиссёром, дабы вернуть театру его истинный, классический облик. Я слово в слово, с тем же горячим юношеским максимализмом повторила всё то, что доказывал мне Юра на наших прогулках у автобусной остановки. И это сработало.

Меня зачислили. Поступил и Юра — его зачислили в Михайловское артиллерийское училище. Вскоре я собрала вещи и переехала из гостеприимной квартиры подполковника Тихонова в студенческое общежитие. С этого момента взрослая жизнь закрутила нас обоих, и мы почти перестали видеться. Михайловцев неохотно отпускали в увольнения, у меня сутками шли репетиции. Мы встречались лишь по большим праздникам, а в остальное время жили ночными переписками в телефонах, когда у него объявляли отбой.

Так незаметно пролетели четыре года. Это было прекрасное, беззаботное студенческое время, лишь немного омрачённое в 2020 году внезапной мировой пандемией коронавируса. Впрочем, как ни странно, эта зараза сослужила нам добрую службу: из-за карантина институты и училища распустили по домам, и мы снова оказались рядом. Невзирая на строгие запреты и комендантские пандемийные патрули, мы тайком сбегали из дома и часами гуляли по притихшему, величественному и совершенно опустевшему Петербургу, делясь друг с другом самыми сокровенными мечтами и надеждами. Мы были молоды, и казалось, что весь мир, замерший в ожидании, принадлежит только нам.
 
Наша счастливая юношеская автономия оборвалась в переломном 2022 году.
Тот январь начался с тревожных, липких вестей: из телевизора всё чаще доносились пугающие сюжеты о стягивании войск, звучали жёсткие, рубящие воздух заявления. Напряжение росло с каждым днём. В воздухе пахло большой бедой, но поверить в реальность происходящего было невозможно. Мы с Юрой тоже гнали от себя дурные предчувствия, ведь нам казалось, что в XXI веке масштабная война между некогда братскими народами попросту немыслима. Но февраль неумолимо забирал последние мирные мгновения нашей юности.

 
Глава 11. ТОЛЬКО ТЫ МЕНЯ ДОЖДИСЬ...

Я так сильно не хотела отпускать его туда. В день прощания страх сковал меня изнутри. Я вжалась в его грудь с такой силой, что пальцы свело судорогой, и плакала навзрыд. В то жуткое мгновение моё сердце словно заглянуло в будущее — мне казалось, что я обнимаю уже остывшее, чужое тело. Предчувствуя страшную беду, я умоляла Юру остаться, отказаться, прикинуться больным, найти любой повод. Но разве мой Юра мог пойти на такое? Мальчишка-суворовец, офицер, для которого долг перед Отечеством и верность своей стране были превыше всего на свете. Он просто не умел отступать.

Юра нежно обнимал меня, целовал каждую слезинку, катившуюся из моих глаз, и умолял успокоиться. Он обещал, что это продлится всего каких-нибудь три-четыре месяца, что он будет писать каждый день и обязательно вернётся счастливым, озарённым победой.

— Только ты меня дождись, договорились? — тихо шептал он, прижимая меня к себе всё крепче.

— Да уж конечно дождусь, куда же я денусь... — сквозь слёзы отвечала я. — Только и ты, пожалуйста, возвращайся живым.

— Я обещаю, — уверенно говорил он. — Я скоро вернусь, и мы непременно поженимся. Ты поняла?

Я плакала и смеялась одновременно, цепляясь за эти ускользающие минуты, но командиры уже торопили его. Когда за Юрой со щелчком захлопнулась дверь, комната будто опустела навсегда. Внутри похолодело: я отчётливо поняла, что больше никогда его не увижу. О Господи, лучше бы в тот миг они отняли жизнь у меня, а не у него!

Мы расплакались с его мамой, Анной Михайловной, в голос. Казалось, весь этот огромный пятикомнатный дом наполнился невидимым, страшным плачем всех жён и матерей, отправляющих своих мужей и сыновей на смерть.

Находиться в Петербурге без Юры стало выше моих сил. Продолжать учёбу в институте, где нужно было репетировать, петь, танцевать и шутить, в то время как мой возлюбленный находился там, под обстрелами, казалось мне чудовищным кощунством. Я немедленно перевелась на заочное отделение и вернулась в Литву. Там, дома, рядом с близкими, было хоть немного легче не сойти с ума от неизвестности.

Потянулись бесконечные, серые, полные ужаса дни. Моя жизнь превратилась в судорожное ожидание. Каждое моё утро начиналось с одного и того же: я дрожащими руками хватала телефон, проверяя, нет ли сообщений. Писала сама, но сообщения доходили редко, а ответы приходили с огромным опозданием. Это было истинное, круглосуточное испытание на прочность.

В этом страшном напряжении я просуществовала до мрачного ноября 2023 года. Тогда пришла первая жуткая весть: Юру тяжело контузило, он лежит без сознания. У меня буквально опустились руки. Я порывалась немедленно мчаться в Питер, но мама удержала меня, объяснив, что он всё ещё находится в госпитале на подконтрольных территориях.

Ещё два месяца прошли в абсолютном кошмаре. И вдруг — восьмого января — вспыхнул луч надежды. Пришла утешительная весть: Юра наконец-то пришёл в себя! Да, врачи предупредили, что из-за тяжелейшей травмы он никого не узнаёт, но я упрямо твердила себе: «Ничего, мы справимся. Моя любовь вернёт его к жизни!». Я судорожно искала в интернете статьи, смотрела фильмы о том, как женщины выхаживали и возвращали к прежней жизни своих любимых после ранений. Я верила в чудо. На тот момент я работала на фабрике в Литве и жила лишь мыслью об отпуске, который мне одобрили на двенадцатое января. Я уже мысленно собирала чемодан, готовая лететь к нему на край света.

Всё рухнуло одиннадцатого января.

Я стояла в комнате и спокойно разбирала новогоднюю ёлку, снимая с веток разноцветные игрушки. Вдруг ко мне подошла мама. На её лице не было живого места.
— Что случилось? — оборвалось у меня внутри. — Что-то с Юрой?

Вместо ответа мама просто заплакала. А потом в моих руках оказался телефон.
« Юры больше нет…», - коротко написала Анна Михайловна.

С того самого часа мир словно перестал для меня существовать. Я пыталась бороться с чувством вины, утраты, но чем больше я старалась это сделать, тем сильней меня затягивала боль. С приходом ночи состояние моей души только ухудшалось: в голове то и дело проскальзывали его фразы, какие-то прошлые эпизоды, цитаты. И везде — его голос. В одном из последних сообщений он мне почему-то написал, прося прощения за то, что принёс мне несчастье...

Но больше всего угнетало и мучило слово «Даурия». «Даурия... Даурия...» — звучало в моих ушах как страшное, непрекращающееся проклятие. Это был любимый исторический фильм Юры. В тот кошмарный миг мне казалось, что вокруг меня должен непременно наступить конец света.