Десятка

   Война не щадит никого, невзирая на возраст. Она обрывает детство внезапно — так ветер срывает зелёный плод с ветки — раньше времени, не дав тому ни налиться силой, ни впитать тепло солнца и сладость жизни. Остаётся навсегда в памяти только горький след, который уже ничем не стереть.
  Такова была судьба детей той поры: с первых дней войны им пришлось оставить привычные детские игры и взять на себя обязанности взрослых. Они управлялись с домашними делами, стояли у заводских станков, трудились на сельскохозяйственных  работах. Ребята постарше, приписав себе недостающие годы, уходили на фронт или становились сынами полков. Другие вступали в ряды  подпольщиков на оккупированных территориях и помогали партизанам. Война в одночасье  заставляла всех их взрослеть не по годам… 
  Однажды осенью, будучи совсем ещё детьми, мой отец Иван вместе с младшей Тамарой понесли в поле ужин своей старшей сестре Наталье — она работала механизатором вместо ушедшего на фронт  Степана Герасимовича.  Пока ребятишки ждали, когда сестра сделает перерыв в работе, начало смеркаться.     Они  прилегли   в траве  у самой кромки поля  и незаметно для себя уснули... 
   Наталья слишком поздно заметила детей — и то лишь благодаря тому, что мелькнула белая рубашка братишки. При развороте у кромки поля тяжёлый металлический культиватор зацепил детей и раздробил Ване кости голени. Тамаре повезло больше: уснули они в обнимку, и старший Иван закрыл своим телом более хрупкую младшую сестру. 
  Детей срочно доставили в ближайшую лечебницу станицы Зотовской. Тамару всю дорогу несли на руках, а Ваню уложили на солому в телегу и повезли. Травма оказалась весьма серьёзной для мальчишки. Нога долго не заживала. В итоге Ивана сначала перевели в Усть-Бузулукскую больницу, затем — в областной  госпиталь.               
    Наспех собирая вещи в дорогу, Марфа Ивановна перекрестила сына и дала ему с собой бумажную купюру — десять рублей, которые тот по прибытии в Сталинград положил в прикроватную тумбочку вместе с личными вещами. 
   Утром Ваня проснулся рано, ещё до обхода врачей, и первым делом потянулся к тумбочке, открыл дверцу. В груди его что-то ёкнуло: купюра исчезла. Вместо неё на полке валялись мелкие клочки разноцветной бумаги и следы мышиного помёта.  Мальчик замер, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Сосед по палате, пожилой солдат дядя Гриша, заметил расстроенное лицо мальчика и усмехнулся:
  — Эх, браток, надо было повыше прятать. В госпитале мыши — народ прожорливый, им что хлеб, что деньги — всё одно. Зато теперь урок на всю жизнь: где война, там и мыши, а где мыши, там без присмотра ничего не оставляй.
   Ваня кивнул. Он, конечно, расстроился — всё-таки деньги, да ещё и мамин подарок. Но лечащий доктор Михаил Семёнович, увидев огорчённое лицо мальчика и узнав, в чём дело, хитро подмигнул:
  — Зато теперь знаешь, что в госпитале главное — не только выздоравливать, но и беречь свои запасы от маленьких разбойников!  Ваня невольно улыбнулся. И в самом деле, по сравнению с травмой ноги это была сущая мелочь.
  — Молодец! — похвалил врач, видя его улыбку. — С таким настроем ты точно скоро встанешь на ноги. 
  В госпитале Сталинграда Ваня провёл несколько месяцев. Врачи делали всё возможное, но нога заживала медленно. Каждый день начинался с болезненных перевязок. Ваня терпел — он уже понял, что жаловаться нельзя: вокруг лежали раненые бойцы, чьи раны были куда серьёзнее.
   Дни тянулись  одинаково: день за днём, неделя за неделей. Ежедневный утренний обход, перевязки. В больничной палате стоял запах йода вперемешку с запахами эфира и спирта, карболки и аммиака, пота и махорки. Единственным развлечением поначалу оставался   всё тот же неизменный пейзаж за окном  да рассказы соседей по палате.
  Однажды во время обхода доктор Михаил Семёнович присел на край кровати и мягко сказал:
  — Ну что, братец, пора учиться ходить заново. Сначала — с костылями, потом — с палочкой. А там, глядишь, и побежишь. 
  Ваня кивнул. Он был готов к трудностям…  Вскоре, опираясь на костыли, мальчик уже самостоятельно передвигался в перевязочную и процедурный кабинет. Постепенно костыли поменяли на палочку. Теперь он мог помогать медсёстрам раздавать градусники, подносить лежачим какие-то необходимые им вещи, подходить и поправлять подушку или одеяло, если те его просили об этом, сворачивать самокрутку — «козью ножку», почитать письма или газеты… 
   Перед самой выпиской Михаил Семёнович вызвал Ваню к себе в кабинет для беседы. 
  — Нога будет напоминать о себе в непогоду, — предупредил он, прощаясь. — Но ты сможешь ходить, работать, заниматься спортом, жить полноценной жизнью. Главное — никогда не опускать рук! 
  Ваня крепко пожал протянутую руку хирурга и пообещал, что не подведёт. Госпитальная медицина и молодой организм сделали своё дело — нога зажила. Но широкий блестящий розовый шрам на правой голени — немой свидетель случившегося — остался Ивану на всю жизнь. 
  Спустя много лет я не раз замечал, как отец, доставая из портмоне десятку, на мгновение замирал. В эти секунды прошлое будто накрывало его целиком — и я, зная эту историю, понимал, что в этой купюре для него живёт не просто память, а целая жизнь, которую он когда-то едва не потерял. Потом отец медленно потирал ногу и о чём-то тихо вздыхал…