Глава 6. Сочи. За кадром

Между дублями жизнь не останавливалась. Она, наоборот, ускорялась — как волна, которая набирает силу, прежде чем разбиться.

Они начали встречаться. Не в романтическом смысле — в бытовом. Вместе завтракали в гостинице, где жил актёрский состав. Вместе ходили по набережной, где продавали чурчхелу, которую Павел любил с детства, а Линда никогда не пробовала. Вместе сидели в гримёрке, пока визажист накладывал им грим, и разговаривали обо всём: о ролях, о театре, о том, почему Линда ушла из театра «У Никитских Ворот» («Не ушла — отпустила. Театр — как дом: нельзя жить в доме, который стал музеем»).

Павел узнавал в ней то, чего не знал раньше. Что Линда не переносит ложь — не в моральном смысле, а в бытовом: она не умела говорить «всё нормально», когда было плохо, и это раздражало одних и очаровывало других. Что она встаёт в шесть утра, чтобы бегать по набережной, и возвращается с красным лицом и счастливой. Что она читает сценарии с карандашом — подчёркивает, зачёркивает, пишет на полях, и её экземпляр выглядит как поле боя.

— Ты правишь сценарий? — спросил он, увидев её экземпляр.

— Я не правлю. Я думаю на полях. Это разные вещи.

— А если режиссёр увидит?

— Пусть видит. Если он хороший режиссёр — он поймёт. Если плохой — не его проблема.

— Чья?

— Сценария.

Однажды вечером, когда съёмки закончились рано и группа разбрелась по барам, Павел и Линда остались в гостинице. Сидели на балконе, пили вино, и море шумело внизу — ровно, постоянно, как дыхание.

— Линда, — сказал Павел. — Я хочу тебе кое;что сказать.

— Говори.

— Я боюсь.

— Чего?

— Тебя. Нас. Того, что между нами. Я привык контролировать — карьеру, роли, образ. А с тобой я не могу. Ты — не роль. Ты — не образ. Ты — Линда, и я не знаю, что с этим делать.

Она смотрела на него, и в её лице — серьёзном, тёмном, с тонкой линией губ — не было ни снисхождения, ни испуга. Только внимание.

— Ты думаешь, я не боюсь? — спросила она. — Я боюсь больше тебя. Потому что я знаю, что такое — отдать себя целиком. Персонажу — можно. Человеку — страшно.

— Почему?

— Потому что персонаж не предаст. Он не может — он написан. А человек — может. Не потому что плохой, а потому что живой.

— Я не предам.

— Ты не знаешь. Никто не знает. В этом и смысл.

Павел молчал. Море дышало. Вино было кисловатым, дешёвым, из местного магазина, и в его кисловатости было что;то честное, что;то настоящее, как всё в тот вечер.

— Тогда что мы делаем? — спросил он.

— Живём, — ответила Линда. — Не играем. Живём. Каждый день. Без сценария.

— А если не получится?

— Тогда — не получится. Но хотя бы мы попробуем. И это будет не дубль. Это будет жизнь.

Он встал, подошёл к ней, и она не отстранилась. Он обнял её — не как Соколовский Риту, не как актёр партнёршу. Как человек, который наконец нашёл то, что не нужно играть. Линда прижалась к нему, и в этом жесте не было ни расчёта, ни позы. Только доверие. То самое, о котором она говорила: «Открываю дверь и говорю — заходи».

— Я здесь, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

И море шумело, и Сочи спал, и где;то в Москве лежал сценарий, в котором не было этой сцены. И славно.