21 письмо. Пролог

.








          
           Был он из тех лысковских мужичков, что в делах батрачных да союзах торговых веками славились своим дрянным негодным норовом, ну а что до разгула бесчинного аль до ярыжных свар во кружечном дворе — так молва об их каверзах была и того плоше: как ни хоронись в хмельном углу заезжий обозник — задерут лысковские, доймут чужака вздорными лясами, покуда тот не взбеленится да не выхватит нож из голенища. Целовальник тотчас потайной знак подаст, а застольники скрутят горемычного путника и поволокут в избу воеводскую. В избе сутырники всю явь переврут и облапошат, оберут заезжего, грозясь упечь того в острожную клеть под Оленьей горой.
           Се дела давно минувшие, конечно, но даже беглого, скользящего взгляда на луноподобное плоское лицо с неподвижными, будто пришитыми глазами, — над которыми, сглаживая бессилие очей, шустрили во все стороны выцветшие брови, — было достаточно, чтобы заметить в этих чертах родовое плутовство и дурную кровь окаянных предков: отдавало от него мятежами и крестьянскими бунтами, объегоренными потехи ради макарьевскими купцами да брошенными в болотном зыбуне лесными артелями. Крупная тяжёлая голова его, опушённая непокорными белокурыми вихрами, была точно потрёпанный ветром одуван, и, не будь при нем шельмовской, вечно юркающей под приплюснутым широким носом улыбки баламута, походил бы он на добрейшего бычка-альбиноса аль на залавочного сонного волота.
           По отцу-то он был Фёдор Матвеевич, но, пожалуй, за тридцать минувших лет никто не окликнул его по батюшке.
           Федька, разумеется...



           У любого города найдется своя окраина, даже если городишка размером с футбольное поле: там, где за рядами водяных мельниц когда-то торчали остроконечные крыши амбаров, отгружавших зерно аж на четыре губернии, ныне пестрит трещинами бетонный причал с прикованным к нему пожарным катером «Прометей» — вместо Эфона слетелись стервятники, за четверть века склевавшие проржавевшего титана до остова.
           На речной маслянистой ряби отражается заброшенный колосс-элеватор — высоченные проемы окон чернеют на стенах как гематомы. Исполинское, снедающее набережную мрачное здание обшито доверху листами шифера, и в непогоду старые цементные листы отваливаются от него словно серые струпья от прокаженного — скользят вниз с лютым грохотом и рвут коматозную тишину причала. Позади элеватора приткнулись полупустые корпуса зерносклада, в которых две смены работников днём имитируют труд, а вечерами, разбредаясь по своим железобетонным коробкам и зажигая огни, неуклюже имитируют жизнь. Одноэтажные домишки-близнецы с неизменной глухой перегородкой, разделяющей права семей пополам, издали смахивают на рассыпавшуюся возле складов панельную высотку. Каждый метр окраины пойман в бетон — здесь даже хлебный магазин похож на дот — и под этим удушливым панцирем, где время, мечты и надежды годами утекают как зерно из силосной башни, родился Фёдор.
           Через неделю в семье за перегородкой родилась девочка Катя — два семени проклюнулись, пустили ростки бок о бок в склеенных панельных горшках.
           Памятуя о сгоревших купеческих мельницах, гигантский асфальтированный пятак вокруг элеватора городские издревле нарекли «мукомольем», а проживающих на нём людей по-прежнему крестили гадким прозвищем «мучные»: местным не полагался ни почтамт, ни шинок, ни детский сад, а школа так и вовсе спряталась в соседнем селе за рекой, и это несуразное отлучение от церкви бытовых услуг сплотило люд в зерновую секту с тремя фамилиями на тридцать шесть домов. За годы, вслед за ветшающими складскими корпусами, измельчали идеалы работяг: здесь всё и вся измерялось пригоршнями овса, будь то путёвка на море или жировка за квартплату. Идеи, которые бы не помещались в ларь с зерном, давно не посещали ни «мучных», ни «мукомолье», но витал над элеватором железобетонный дух необратимости — девятнадцать лет спустя стажёр-оператор загрузочной линии Фёдор женился на лаборантке зерносклада Екатерине, за месяц до свадьбы пробив ударной дрелью дверной проём в перегородке дома.

           В жизни Фёдора появились две новые забавы. Первая заключалась в выдумывании схем расхищения зерна назло автоматизации складов и несговорчивости стражи, сиречь охранников весового шлюза: Лёши по кличке Глупый и его напарника Алексея по кличке Погань.
           Глупый, гордившийся дипломом политеха и чешским ретро-мопедом, однажды неверно рассчитал высоту под неисправной, дрейфующей на запорной цепочке стрелой шлагбаума, оставив на красно-белых пунктирах немного серого вещества. С тех пор Лёша соловел от нейролептиков в панорамной стеклянной будке на посту возле ворот весовой платформы, где он сутками таращился на девственный, не тронутый карандашом журнал сканвордов, и по-жегловски злобно щурился на проезжающие фуры, будто намекая водителям, что он всё ещё при уме и неспроста наряжен в пятнистый камуфляж. Погань же — вылитый запечный злыдень — был одержим футболом, вернее, буйной фанатской кодлой, и декларировал заочную присягу группировке ультрас наличием спартаковского шарфа, который он намеревался обмотать вокруг своей синюшной тощей шеи по первому сигналу варваров из Union, следом расчехлив тесак. Он никогда не был в столице, не видел ни стадиона, ни бронзового гладиатора с изрубленным щитом, ни ползущей в сторону метро бритоголовой толпы с распахнутыми чёрными овалами ртов, да, собственно, он отродясь не видел ни одного азербаджанца, но, накручивая бахромчатый шарф с вышитыми черепами на красных ромбах, Погань млел и грезил, как покоцает ножом хача.
           Фёдор, этот дебелый белокурый весельчак, не упускал возможности потрунить над тёзками, отчего каждую смену наведывался в их подвесной аквариум. Там он тотчас заглядывал через снулое плечо тому, что поглупее, и, видя пустые ячейки на запылившемся сканворде, донимал Лёшу расспросами о рандеву с неисправным шлагбаумом. А бесконечные манифесты Погани об азерах, сношающих на рынках русских подневольных продавщиц, перебивал смешком, что пора бы уже измерять бешенство в «поганях», как мерили когда-то удава в попугаях, и доводил низкорослого тщедушного ультрас до аффекта, разматывая полуметровый фанатский шарф, который снова и снова оказывался лишь на четыре сантиметра короче своего хозяина. Тёзки в ответ остервенело рылись в «каблучке», доставшемся проказнику в наследство от помершего тестя — они загоняли ветхий облупившийся фургон на эстакаду и подсвечивали фонариками мглу в пазухах бортов и колёсных арок, да трижды сверяли вес автомобиля, выискивая повод состряпать докладную и не ведая, что несносный балагур давно нашёл лазейки для мелких жульнических краж в обход контрольного поста.
           Украденное вёдрами за месяц превращалось в тонну, обменивалось на подсвинка в селе за рекой, а хрюша обменивалась на банкноты в оцинкованном павильончике шашлычной на въезде в город. Фёдор копил на «Логан», и копил с тем же упорством, с каким кум Тыква строил дом, но оно того стоило: купить новенький автомобиль по меркам окраины было сродни идее снести элеватор и отгрохать на его месте Тадж-Махал.

           Вторая потеха нежданно народилась под боком, всё за той же бетонной перегородкой в доме, когда чудаковатым, известным на всё «мукомолье» повадкам тёщи нашлось-таки объяснение на заключении врачей о шизотипическом расстройстве, притаившемся в её нервно подрагивающей головёнке...
           Тёщины причуды Фёдор помнил с детства — соседка со странным именем Асия и приклеившимся к нему лапотным отчеством Ивановна время от времени удивляла сродников, внезапно выпивая за столом стакан подсолнечного масла... или посреди ночи накрывая подушку полотенцем и мелко перекрещивая спальню до рассвета... намывая в раковине кружку кипятком, пока длинная стрелка на часах делала три полных оборота, а руки превращались в пунцовые шары. Ассортимент спонтанных бзиков был в высшей степени разнообразен, но проявлялись они довольно редко и, стоит отметить, бзики не просачивались за периметр квартиры, доставляя лишь немного стеснительного беспокойства дочери, ну а будущему зятю — добавляя поводов для дурашливого смеха.
           Так было до поры — до прошлого ноября: пока поздние депрессивные рассветы и сезонное затишье превращали «мукомолье» в царство скуки, блажь Асии Ивановны вдруг вырвалась наружу.   











*Лысково — село (в настоящее время — город) в Нижегородской области, упоминающееся в летописях с 1392 года; лысковские крестьяне и купцы издревле имели репутацию изворотливых, склонных к неоправданному риску дельцов и обманщиков. Осенью 1670 года, во время Крестьянской войны под предводительством Степана Разина, лысковцы добровольно перешли на сторону бунтовщиков, встречали мятежников крёстным ходом и колокольным звоном.
*ярыжных свар — беспутных пьяных ссор.
*целовальник — продавец вина в кабаке, который при вступлении в должность целовал крест в знак верности службе.
*сутырник — вздорный, привязчивый человек.
*волот — великан, здоровяк.
*Эфон — в древнегреческой мифологии орёл, который каждый день прилетал к прикованному к скале титану Прометею и клевал его печень.
*ультрас — организованная группа болельщиков.
*Union — околофутбольное объединение болельщиков московского «Спартака», образованное в августе 2000 года. Деятельность движения неоднократно оказывалась в центре громких скандалов, связанных с национализмом и ксенофобией.
*бронзовый гладиатор — гигантская скульптура работы А. Рукавишникова, установленная возле футбольной арены команды «Спартак».