Слабое звено Пролог и Глава 1

Патриотизм заключается не в том, чтобы путешествовать на корабле-государстве пассажиром, но в том, чтобы,
если потребуется, пойти вместе с кораблём ко дну
Гилберт Честертон

Достаточно быть космополитом, чтобы оказаться
чужим в любой точке современного мира
приписывается Тадеушу Котарбинскому

Сумма нашего существования никогда не делится на разум без остатка: всегда получается странная дробь
И.В.Гёте

Пролог

Третье тысячелетие по летоисчислению Anno Domini, несмотря на длительное ожидание и сладостное предвкушение, наступило почти прозаично. Лишь огней в новогоднюю ночь было больше, чем в предыдущие годы, да крики ура на разных языках звучали громче и бодрее. Человечество, утомлённое революционными подвигами и военными баталиями «века-волкодава», с облегчением вырвалось из его клыков, и, оставив всё плохое позади, без оглядки покатилось в светлое будущее нулевых, расслабленно и непринуждённо обсуждая манящие перспективы.

Главный страх цивилизации времён миллениума ужался до ожидания нелепого паралича счастливой жизни из-за дурацкой ошибки в компьютерных датах, однако и этот страх был благополучно преодолён. Затраты в триста миллиардов долларов на решение неожиданной проблемы не показались чрезмерными: спокойствие и уверенность в будущем дорогого стоят.

В политических кругах и элитарных салонах в моде была идея «конца истории», а продвинутая молодёжь под присмотром внимательных умов носилась с концепцией «устойчивого развития». В тренде военно-политическая камерность: удары лишь «справедливые» и сугубо высокоточным оружием, устранение и публичные казни лишь «злодеев-диктаторов», если санкции – то выборочные, если драчка, то за углом.
Периодически возникавшие экономические и военные встряски (как же без них) вызывали лишь беспокойство, но не ужас.

Вера в лучшее неистребима. Авансом раздавались почётные премии, по всему миру строились суперколизеи, становившиеся эпицентрами величественных зрелищ и соревнований достойнейших, без небоскрёба любой забытый богом райцентр теперь не райцентр, а поселение лузеров.

Не удивительно, что в таком расслаблении духа возникшее будто ниоткуда постороннее движение, похожее на дрожание почвы под ногами, почувствовалось не сразу и не всеми. Глубинное, несейсмичное, почти беззвучное, его можно было заметить только в сравнении, как замечается изменение положения стрелки барометра относительно зафиксированного значения или перемещение минутной стрелки от цифры к цифре.

Лишь к наиболее чувствительным натурам вдруг начали приходить апокалиптические видения того, как лопается и расходится, будто кожа под скальпелем, защитная оболочка великой цивилизации, выпуская на свет мягкое содержимое, не защищённое более от жестокости собственных детей и мёртвого излучения равнодушного космоса.
А годы молодого тысячелетия, между тем, продолжают свой отсчёт. В конце каждого года сильные мира сего, как и прежде, шумно подводят итоги, меряются доходами, считают убытки, ставят друг другу оценки. В тишине кулис – жестокий торг и отчаянная толкотня за доступ к ресурсам и допуск на новые уровни глобальной игры.
Президенты обещают – народы надеются.

Волшебный момент всеобщего единения традиционно возникает лишь единожды, когда дверь в будущее начинает приоткрываться под утроенной мощи залпы фейерверков у сиднейской оперы (куда там забытому миллениуму), под рокот московских курантов, огненные фонтаны лондонского колеса, падение хрустального шара на Таймс сквер (нервные вздрагивают, ведь площадь Таймс сквер столько раз показывали в кино разрушенной в результате апокалипсиса, что трудно отделаться от нечаянной мысли о том, как бы приходящий год не оказался для неё последним).

Карнавал сменяется ежегодным возбуждением сумасшедших, магов, предсказателей и аналитиков. Что будет с человечеством? С тобой? Почувствуешь ли восхищение, а то и впадёшь в жаркий экстаз от ощущения сопричастности глобальным сдвигам? Вступишь в драку или замрёшь, осознав бездонность пропасти, которой нужно избежать? Или сам бросишься в неё, парализованный ужасом?

Но тише… Заботы, труды, ссоры и примирения очередного года приглушают подрагивание почвы под ногами счастливых и несчастных, а слышимые время от времени глухие вздохи, приходящие из глубины, тревожат и одновременно успокаивают, волнуют и усыпляют, как стук дождя в уютно замкнутое окно или как удар грома на счёт пять…


Часть 1. Миссия (предначертание)

Замысел – реальная вещь, и то, что ты замышляешь, становится частью тебя самого. От него уже нельзя отказаться,
 но на него легко посягнуть
Джон Стейнбек «Жемчужина»

Предначертание – судьба (высок.)
Толковый словарь Ожегова

1. В снежный февральский вечер в одном из модных залов в центре Москвы под названием «Куб» собралась профессиональная политологическая тусовка обсудить вечнозелёную тему «Россия в современном мире». Мероприятие каждый год организовывал Институт мировых стратегий, под вывеской которого скрывались несколько исследовательских контор, консультирующих крупные компании и ведущих политиков страны.

Одну из таких контор возглавлял Кирилл Олегович Терентьев, популярный в профессиональных кругах политолог из военных. В период офицерской молодости он получил от сослуживцев прозвище Кот – по первым буквам имени-отчества-фамилии и в ознаменование особо трепетного отношения к слабому полу. Это прозвище закрепилось за ним, и досужие языки говорили, что, чуть ли не сам Президент, а уж Премьер так точно, могли ничтоже сумнящеся сказать референтам: пусть Кот разберётся, спросите мнение Кота. Это, конечно, были лишь слухи, но сам факт подобной болтовни свидетельствовал о статусе Терентьева в кругах, близких к людям, принимающим государственные решения.

Правильнее было бы сказать «былом статусе», потому что заказы из Администрации Президента перестали поступать к нему ещё прошлой весной. Тогда же Терентьев в последний раз разговаривал с серьёзными людьми из Кремля. Потом его словно перестали замечать и больше не приглашали на политические тёрки и междусобойчики.
Поэтому на официальной части мероприятия в клубе «Куб», куда Терентьев (к его немалому удивлению) всё-таки был приглашён, он получил слово одним из последних. Кирилл Олегович не ожидал от конференции прорывов или серьёзной пользы для себя и для дела, а потому решил нарушить собственные правила и негласный этикет и явился на мероприятие не в сером костюме со стального цвета «президентским» галстуком, а в легкомысленном бежевом пиджаке и вишнёвого цвета водолазке под горло.

Публика в зале почти сплошь была ему знакома. На первых рядах несколькими группами расположились журналисты и аналитики либерального направления. Политических «звёзд» среди них не было, они в эти февральские дни вполне могут греться на солнышке где-нибудь на Гоа. Но информацию, если что-то заинтересует, им передадут. На противоположной стороне зала тесной кучкой – локоть к локтю – сидели представители «патриотического» лагеря.

Были в зале и зарубежные специалисты, которых Терентьев насчитал около десятка. Общую скучноватую картину оживляли несколько политических неформалов, одетых не по этикету и периодически перебивавших заговорившихся ораторов громким смехом и язвительными комментариями, да модные дамы – совсем молодые и просто молодые, для которых быть в кругу мужчин при власти составляло суть и смысл жизни. А для некоторых и профессию.

Терентьева во всей этой публике интересовали только два человека: оба женского пола. Ирина Юрьевна Громова – стильно одетая молодая особа, которая сидела в крайнем кресле первого ряда. На ней была нечастая у современных дам юбка выше колен и высокие сапоги, плотно обнимавшие изящные икры. Её овальное лицо с мягкими чертами удивляло неожиданной смуглостью, подчёркиваемой чуть заметными тенями под глазами, которые придавали им глубину. Пристроив модную сумку между бедром и бархатным подлокотником кресла, она держала в руках тонкий планшетный компьютер и иногда заглядывала в него. Ирина Юрьевна была помощницей Терентьева, его доверенным лицом и просто близким человеком.

Вторым человеком, который интересовал Терентьева, была иностранная – то ли журналистка, то ли профессорша, а скорее всего, и то, и другое вместе, которую Кирилл Олегович видел сегодня впервые. Она была обозначена в списке приглашённых как Аннета Вуд и сидела на последнем, самом высоком ряду совершенно одна – все другие участники располагались ближе к выступавшим. Оттого она казалась парящей над залом, и Кирилл Олегович подумал, что с высоты галёрки ей удобно наблюдать за действом, охватывая сцену полностью: и выступавших, и слушавших.

Терентьев заметил её ещё в вестибюле, дав навскидку лет тридцать пять, может быть, больше, если с поправкой на технологии. Отметил редкую сейчас естественно белокурую головку, идеально ровную прямую чёлку, полностью закрывавшую брови и частично глаза. Она была в хипповой юбке до пола, что также ломало привычный образ европейского интеллектуала женского пола – те носят штаны унисекс и юбки забытого советского покроя.

Когда Терентьев вышел к изящной конструкции на сцене – трибуной-то не назовёшь этот шедевр бюрократической архитектуры на тонкой ножке с мягким индивидуальным освещением внутри и фалоподобным микрофоном с пупышком в чёрную сеточку – в зале публика начала уже подтягиваться к дверям в предвкушении заслуженного банкета.
Кириллу Олеговичу ничего не оставалось, как сразу после короткого приветствия брать «быка за рога».

– Наш зал сейчас – мир в миниатюре: разбежались как мальчики и девочки на технической остановке по разным сторонам дороги, – сказал он, слегка щёлкнув по микрофону для привлечения внимания, – так и в мире все разбегаются по собственным государствам-квартирам, обустроенным и не очень. Вы знаете, какое сейчас главное слово в мировой политике? Это слово «родина». Интернационализм и просвещённый империализм остались в ХХ веке вместе с мечтой о мировом правительстве и разумном мироустройстве.

Как и ожидал Терентьев, в патриотическом лагере зародилось лёгкое возмущение. Послышались слова: «Вам ли говорить о родине? Что вы имеете виду под родиной?»
– Родина – это всё, что нужно беречь, обустраивать и защищать: земля, народ, государство, история, – ответил Терентьев, повернувшись в сторону, откуда прозвучал вопрос, и чуть наклонившись вперёд.

– Жалеете о том, что присутствуете при агонии империализма? – послышался язвительный голос с другой стороны.

– Ничуть, просто констатирую, что международные силы теряют контроль. Где великие масонские ложи, в которых решались судьбы мира? Где всесильные Морганы и Рокфеллеры, по преданию сто пятьдесят лет управлявшие мировыми финансами? Где, в конце концов, Организация объединённых наций – символ и гордость двадцатого века, которая, как могла, утешала слабых и обиженных и сдерживала амбиции зарвавшихся наглецов?

В зале раздались шум и смех.

– Ау, не слышу ответа, – подлил масла в огонь Терентьев.

– Если вам не видно Рокфеллеров и масонов, то это не значит, что их нет, – раздался громкий голос известного либерального журналиста, добравшегося до второго микрофона.

– Я не говорю, что их нет. Но с потенцией у них проблемы, согласитесь. Что-то пошло не так, и теперь нужна новая сила, чтобы сдержать этот разнообразный мир от распада, политических катаклизмов и войн. Новые масоны, если хотите…
Терентьев ещё некоторое время продолжал троллить зал, с удовольствием наблюдая за спорами, разгоревшимися между левыми и либералами, оказавшимися в единой толпе у входной двери.

– А на какой основе, вы думаете, возникнут эти новые институты, новые масоны? – спросил он под конец.

– На какой? – послышался сверху звонкий женский голос. Вопрос на английском задала блондинка Аннета Вуд. Переводчица перевела, хоть этого и не потребовалось.

– На основе технологий, которые формируют цивилизационную парадигму, – ответил Терентьев и хотел продолжить, но его перебил ректор одного их главных российских вузов.

– Технологии – это инструмент и не более того, уважаемый Кирилл Олегович, – произнёс он, выделяя каждое слово, чтобы подчеркнуть сарказм, – я студентов этому учу на первом курсе.

– Для кого инструмент, – не смутился Терентьев, – а для кого цивилизационная основа. Как в своё время мастерок и циркуль. Новым масонам нужен новый мастерок.

– А почему вы списали тех масонов, которые с обычным мастерком? – послышался вопрос из зала. – Они что не могут применять новые технологии?

– Масоны прошлого века? – переспросил Кирилл Олегович. – Нет, конечно. Технологии будущего им и им подобным не доступны.

– Билл Гейтс тридцать лет назад говорил то же самое о компьютере: что сорок лет – предел, кто старше – не освоит.

– И был прав, – согласился Терентьев – если использовать компьютер именно как инструмент формирования цивилизационных ценностей.

В зале снова послышались гул и смех. Опять зародилось движение по направлению к выходу и далее вниз в буфет. Звучали слова «покойный Стив Джобс».

– А что за технологии, о которых вы говорите? – снова раздался звонкий голос сверху. – Назовите хотя бы одну.

«Ничего такой голос, приятный, – подумалось Терентьеву, – но дискуссию разводить не место и не время».

– В другой раз, – ответил он по-английски, – а то начнём спорить, на банкет опоздаем.

– Жаль, было бы интересно услышать.
– Может быть, вы подскажете?
– Я должна подумать.
– Готов подождать.
– ОК, тогда за мной долг.
– Принято, – Терентьев дружелюбно помахал галёрке и вышел из-за трибуны, показывая, что разговор завершён.

Диалог прозвучал над общим шумом, не слившись с ним. Но переводчица уже не переводила, да вряд ли кто их и слушал. Участники конференции один за другим покидали конференцзал и спускались в лобби бар.

Терентьев с Ириной Громовой тоже спустились вниз и разместились у окна, за которым в зимних сумерках крупными хлопьями падал снег, – он с порцией виски, размазанной по стенкам большого квадратного стакана, она с бокалом пузырившейся минеральной воды. Время от времени к ним подсаживались участники мероприятия – коллеги-конкуренты. Круг людей, в котором вращался Терентьев, не отличался сентиментальностью, дружбу здесь не водили. Но в этот раз на него глядели с сочувствием.

Из-за барной стойки появился старый волк политтехнологий Леонид Маркович Пейгин. Он был вхож в круг «семьи» президента Ельцина, потом успешно консультировал команду молодого президента. Леонид Маркович церемонно, низко нагнув лысеющую голову, поцеловал руку Ирине Громовой, мягко пожал руку Терентьеву и, скользнув твидом дорогого пиджака, присел рядом, поставив на край стола бокал с красным вином.

Мимо, ревниво скосив глаза, прошёл представитель фракции коммунистов в Государственной думе.

– Патриоты не простят отставному подполковнику столь тесного общения с представителем пятой колонны, – хитро посмеиваясь, сказал Пейгин Терентьеву.

– Я уже не при делах, – сухо ответил Терентьев. С Пейгиным можно было говорить без церемоний. Он знал всё, что нужно, и даже больше.
– Не драматизируйте, – погасив улыбку, сказал Пейгин, – вашу нишу вряд ли скоро займут: у людей ни знаний, ни опыта, ни выдержки.
– Не перехвалите, – ответил Терентьев. Он не был настроен на светскую беседу и не хотел этого скрывать.

– Планы уже построили? – с еле уловимым сочувствием в голосе спросил его Леонид Маркович.
– Сейчас – отдыхать. Пить виски и целоваться с женщинами…
– С женщиной, – поправился он, подмигнув Ирине, которая опустила глаза и стала разглядывать пузырьки, поднимавшиеся со дна бокала.
– Завидую, – сказал Пейгин, тоже поглядев на Ирину.
– А вы ведь сегодня были самым интересным, – он погасил мечтательную улыбку и снова повернулся к Терентьеву.
– Неужели?
– Правда. Объявили о конце масонства в присутствии как минимум трёх масонов и не самого низкого градуса.
– Двоих знаю, а третий кто? Вы?
– Побойтесь бога.

– А как с Морганами и Рокфеллерами? – Ирина подняла глаза и одарила взглядом мужчин.
– Про Рокфеллеров не знаю, – понизив голос и чуть подавшись вперёд, сказал Леонид Маркович, – а представитель Морганов – есть, и он наш общий хороший приятель. Без него здесь сегодня ничего бы не срослось.

Пейгин поставил бокал на стол и, мастерски собрав вместе пальцы двух рук, показал очень живое лицо: очки, вздёрнутый нос и подвижные брови, в котором узнавались черты известного бизнесмена, любившего поиграть в большую политику.

Терентьев засмеялся, и Пейгин засмеялся вслед, обнажив ряд белых с синевой зубов.

– Он сам-то догадывается, что он Морган? – спросил Кирилл Олегович.
– Не думаю, – в тон ему ответил Пейгин, – но кому нужно, те знают. И что с этим делать, тоже знают.
– Понятно, – покачал головой Терентьев, – подняли вы настроение, Леонид Маркович, спасибо.
– Не за что, – Пейгин отхлебнул вина из бокала, – но представитель нового масонства, о котором вы упомянули, здесь точно есть.
– Кто такой?
– Красавец, блондин.
– Блондин? Где вы тут увидели блондинов?
– Блондинов нет, а блондинка была.
– Эта выскочка Вуд?
– Точно, Вуд. Симпатичная особа, правда? – обратился он к Ирине, которая тактично не вмешивалась в мужской разговор.
– Холодная, – откликнулась Ирина и поёжилась.
– По сравнению с вами, конечно.

– Почему вы считаете её представителем нового масонства? – спросил Терентьев, накрыв ладонью Иринину кисть и перебирая её тонкие пальцы.
– Интуиция. Что-то выделяет её из круга людей, с которыми мы привыкли общаться, верно? – Пейгин как-то особо внимательно посмотрел на Терентьева. – Было бы интересно раскрыть эту новую генерацию профессионалов. А может быть, и более, чем профессионалов.

Леонид Маркович отошёл, но Терентьева задел состоявшийся разговор, и он спросил Ирину Громову:
– Откуда взялась эта Вуд?
– Она зарегистрировалась в последний день, – быстро и с готовностью ответила Ирина, – информации мало. Социолог и социальный психолог. Читает лекции в нескольких европейских университетах. Засветилась на Принстонском конгрессе по устойчивому развитию. Выполняла исследования по заказам Тавистокского института: экология, искусственный интеллект и прочее.

– Тависток? Так она связана со спецслужбами?
– Не знаю. Вы ведь тоже сотрудничали с Тавистокским институтом?
– Ну да, – усмехнулся Терентьев, – а кем я был-то? Отставным аналитиком ГРУ. И с их стороны такие же. Мы в 90-е тогда очень плодотворно посотрудничали в сфере безопасности. Интересные были времена: они считали, что облапошили нас, а мы считали, что мы – их.

– А на самом деле?
 – На самом деле каждый получил, что хотел. Они научили нас некоторым технологиям, которые сейчас известны и студентам – фокус группы и прочее, а тогда всё это было откровением. Вот почему я предпочитаю сотрудничество конфронтации. Win-win – выигрывают обе стороны.

– На конфронтацию, однако, вы тоже не боитесь идти, – быстро произнесла Ирина Громова, и в её голосе послышались нотки ревности.
– Да уж, – махнул рукой Терентьев, – развлекаю публику байками про масонов. А в России эта Вуд в первый раз?
– Нет, что вы. В прошлом году была здесь трижды: участвовала в научной конференции и два раза приезжала в составе рабочих групп Евросоюза.
– Тематика работы групп?
– Экономика, политика и социум в условиях экологических вызовов и развитие информационного общества.
– Ирина Юрьевна, я в восхищении.
– Хороший учитель, Кирилл Олегович.

– Разные, однако, у неё интересы. Что её заинтересовало у нас, а?
– Она приглашалась как известный методист в области социологических исследований.
– Вот как? А на самом деле?
– Есть у меня одна мысль.
– Ну, так поделитесь.
 – Хочу сначала обдумать, можно?
– Что, всё так серьёзно?
– Даже не знаю, что вам сказать, – Ирина засмеялась. – Надеюсь, что нет.
Сидевшая до этого прямо, будто затянутая в корсет, она неожиданно расслабилась, вольно откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу.

– Интересно всё-таки, что имел в виду Пейгин? – спросил себя вслух Терентьев, всё ещё пытаясь осмыслить будто бы случайный разговор, поглядывая при этом на меняющуюся Ирину.

– Для меня это тоже загадка, – ответила она, – или он что-то знает про Вуд, чего мы не знаем? Хотя вряд ли. Да и информации о ней мало. Кажется, она из политтехнологов, подрядившихся продвигать в России политику мягкой силы: за деньги или по убеждению, не важно. На кого работает, не знаю, но рано или поздно это прояснится. Вот и всё. На нового масона не тянет.

– Пожалуй… Информации мало, говорите?  – рассеянно спросил Кирилл Олегович.
– Так чтобы в одном месте – совсем нет. По крупицам собирала.
– Это и любопытно… Ну, всё, Ириша, – Терентьев решительно отодвинул стакан и посмотрел на Ирину взглядом, который не подразумевал возражений, – мы сегодня хорошо поработали. Поехали отдыхать. Перевоплощайся! Прямо сейчас.
– Не могу, Кирилл Олегович, – Ирина улыбнулась и смешно округлила глаза, – на нейтральной территории нельзя. Не по правилам.
– А нарушить правила слабо?
– Вы потом сами меня ругать будете.
– Законно. Ну, так двинем же на свою территорию.

Он вложил в её руку брелок с эмблемой трёхлучевой звезды и, пощекотав ей ладонь, сказал:
– Иди, я задержусь буквально на пару минут.

Ирина встала, оправляя ладонями юбку, посмотрела на него сверху женским взглядом (Кирилл Олегович почувствовал, что тест пройден, он ей понравился), потом повернулась и пошла к выходу, придерживая локтем сумку на плече и слегка кивая мужчинам, пропускавшим её в узком пространстве между столиками. Терентьев смотрел Ирине вслед и с ревнивой досадой, удивившей его самого, отмечал, что не он один сейчас наблюдает за движениями её ног от бедра, чтобы ровно поставить высокий каблук на бежевый ковролин, и отмечает завораживающую материальность этих движений, при лёгкости, не имеющей ничего общего с балетной бесплотностью, и осанкой не ангела и не модели, но современной свободной красивой женщины.
Терентьев ловил и поймал в последний момент её короткий летучий взгляд, перед тем как она завернула за барную стойку, мелькнув несколько раз между деревянными столбами импровизированного шатра, и скрылась из виду.

Мужские компании за столиками постепенно редели. В зале появились два парня-официанта и стали собирать посуду, давая понять, что бал окончен и пора по домам.
 К Кириллу Олеговичу подошёл мужчина в светлом двубортном пиджаке, тщетно скрывавшем круглый живот.

– Вам привет от Генерала, – крепко, до боли, по-военному пожав Терентьеву руку, сказал он, – спрашивал, почему не звоните.
– Доложить нечего, – ответил Терентьев.
–  Позвоните, Кирилл Олегович. Вдруг у него есть виды на вас.
– Генерал, кажется, в обиде на меня, какие там виды. Я несколько раз пытался объясниться, он даже не выслушал. Позвоню я, и что?
– А вы позвоните. Позвоните, не постесняйтесь.
– И что?
– Ну, не знаю. Может, что-то и сложится, а, может, нет. Что вам трудно?
– Вам от этого легче будет, Владимир Николаевич?
– Не знаю, может быть.
– Тогда убедили, позвоню.
– Позвоните, – он подмигнул Терентьеву, – глядишь, и вам полегчает.

Генералом («молодым», потому что был ещё и «старый») за глаза звали влиятельного чиновника в окружении Президента. Когда-то он «выдернул» Терентьева из Института Европы и с университетской кафедры, где после ухода в запас Кирилл Олегович преподавал студентам и студенткам конфликтологию и прочие популярные в начале двухтысячных дисциплины.

В среде советников при власти всегда тесно. Кирилла Олеговича сначала как бывшего военного специалиста определили в лагерь записных патриотов, в котором он чувствовал себя не совсем в своей тарелке из-за простоты нравов и предлагаемых решений. Либеральная часть политической тусовки подавала сигналы, но при всём увлечении западничеством поступиться определёнными принципами Терентьев не был готов, а потому колебался, получая щипки и с той, и с другой стороны. Тот, кого называли Генералом, понаблюдав немного, вызвал Терентьева на длинный личный разговор, что вообще-то не было принято в высоких кругах.

Встретились в ресторане одной из московских гостиниц. За столиком напротив Кирилла Олеговича сидел и выжимал лимон в раскрытую устричную раковину безупречно одетый молодой, как показалось Терентьеву, человек с манерами хипстера, но с каким-то не то, чтобы неприятным, скорее внимательным и при этом царапающим взглядом, который, как чёрная точка от сварочной дуги, надолго оставался то ли в глазу, то ли в мозгу.

– Вот и старость подошла, – подумал тогда Терентьев, – моложе меня парни в «генералах» ходят.
– Вы хотите спросить, почему меня называют генералом? – поймав его на крамольной мысли, живо поинтересовался тот.
– Нет, – ответил Терентьев, – я знаю как минимум двух генералов вашего возраста.

– Это не настоящие генералы, так ведь? И я не настоящий. Не служил ни дня и не жалею. Я в детстве мечтал стать кардиналом, но раз генерал – пусть генерал. Пусть хоть горшок, лишь бы не в печи.
Врёт, – подумалось Терентьеву, – ему нравится называться именно генералом, а не каким-то кардиналом, или другим гражданским шпаком.
Собеседник подождал немного, ожидая реакции Терентьева на «не служил и не жалею». Кирилл Олегович молчал.

– У вас неплохая выдержка, – прервал его молчание Генерал, – военные, услышав такие слова, кривятся и сжимают кулаки.
– Я уже не военный, – сказал Терентьев, – это пройденный этап.
– Отлично. Значит можно переходить к сути.

– Впереди ответственные политические решения, – услышал далее Кирилл Олегович в потоке общих слов, – которые потребуют поддержки серьёзных профессионалов, а не политических лоббистов. Я вижу, вам тяжело между стульями. А кому легко? Оставьте либералам бороться с патриотами, а патриотам с либералами. Пусть машут картонными мечами. Кстати, вы, случайно, не коммунист?
– Нет, но членом партии успел побывать в своё время. А вы? – в шутку спросил он Генерала.
Тот, однако, воспринял вопрос вполне серьёзно.
– Я не застал, а если бы застал, то почему нет? КПСС – это был серьёзный ресурс, сейчас подобного и близко нет. А жаль, я бы не отказался от такого ресурса.
– Ресурса для чего?
– Для воссоздания России. Мы ведь ради этого служим?
– Да, – ответил Терентьев и задумался.

– Вы – профессионал. Исследование по военным конфликтам низкой интенсивности ваша работа?
– Польщён. Только оно старое и ограниченного доступа.
– Отличное исследование. И выводы правильные. А доступ у меня неограниченный вообще ко всему, – Генерал дружелюбно засмеялся, – и чтобы вы знали, я обнаружил ваше исследование в библиотеке конгресса США. Оно там пользуется спросом. Почти сотня обращений к тексту только за прошедший год.
– Ну что ж, – не найдя, что ответить, протянул Кирилл Олегович.

– Кстати, не вы ли ввели в широкий оборот термин «гибридные войны»?
– Вы мне льстите, – Терентьев даже поморщился, не в силах скрыть досаду из-за нарочитой нелепости вопроса, – нет, конечно. Ввели британцы, развили американцы. А история гибридных войн насчитывает не одно тысячелетие. Писал об этом недавно.

– Знаю, – перестав улыбаться, сказал Генерал, – читал. Так вот, нужно наполнить этот термин современным содержанием. Актуальным не только на сегодня, но и на перспективу.

– Я могу судить только о военном аспекте проблемы, – возразил Терентьев, – да и то с оговоркой, потому что мои исследования устарели. Всё быстро меняется.
– Это так. Поэтому я предлагаю вам работу по специальности. Продолжайте начатое.
– Кто работодатель? – спросил Кирилл Олегович.
– Я, – ответил Генерал.
– Мы не рабы, рабы не мы.
– Смело, но глупо, простите.
– А как иначе?
– Вы хотите знать, кого я представляю?
– Хотелось бы.
– Президента Российской Федерации, устроит вас?
– Если это действительно так, то устроит.
– Это действительно так. Доказывать не буду, сами увидите. На этом этапе у нас имеется взаимопонимание?
– Пожалуй, – Терентьев пытался справиться с охватившим его волнением.

– Отлично, – подытожил Генерал, – тогда двигаемся дальше. Допуск к первичной информации вам обеспечат. Cведу вас с МИДом, внешней разведкой. С вашим ведомством вы сами разберётесь, так ведь?
– Нет. C военной разведкой я завязал.
– Хорошо, беру и это на себя.
Официант принёс основное блюдо, и разговор прервался на какое-то время. Молчание нарушил генерал.
– Вы в чём-то сомневаетесь? – проницательно спросил он, привычным движением вытирая губы белоснежной салфеткой.
– Прошу двое суток на раздумье, – сказал Терентьев.
– Нет, сейчас, – тоном, не предполагавшим отказа, ответил Генерал, – работы много.
– Понимаю. И всё-таки мне нужно время, – настойчиво повторил Терентьев.
– До вечера.
– Хотя бы.

Терентьев, помолчав, добавил:
– И был бы благодарен, если бы вы немного ослабили нажим.
– Уже ослабил, – кивнув, сказал Генерал, – жду до вечера.
– Вы всё-таки сомневаетесь, так? – эмоционально произнёс он, не дождавшись от Кирилла Олеговича ясного ответа.
Терентьев молчал, понимая, что это невежливо, да и просто глупо, но он действительно сомневался и не мог скрыть своего сомнения.

– Хорошо, – сказал Генерал. Он чуть привстал со стула и снова опустился на него.
–  Устроит вас, если я скажу, что не представляю ни ФСБ, ни ЦРУ, ни МИ-6, ни Моссад? Я вас не вербую, не предлагаю заниматься разведкой или контрразведкой. Я сам всего этого не люблю. От вас требуется аналитическое обеспечение решений руководства страны по вашей специальности. Не согласитесь, возьму другого, но он будет хуже, чем вы. И вы это знаете. Эта профессиональная ниша сейчас свободна. Работайте. Был бы у меня такой ресурс как КПСС, я бы нажал на вас по партийной линии, и всё.

Разговор состоялся шесть лет тому назад, и с тех пор многое изменилось. За эти годы «работы по специальности» Терентьев обзавёлся связями, завёл друзей и недругов, у него появились приличные деньги и кое-какое уважение среди профессионалов. С Генералом встречался не часто и только в формальной обстановке: на приёмах, правительственных дачах и профессиональных тусовках. Никогда больше один на один.

На том этапе карьеры Терентьев казался – сам себе и коллегам-завистникам – баловнем судьбы. Ценитель компромиссов, но способный, когда нужно, упереться и отстоять свою точку зрения, он так и не научился «ловить сигналы» и «толкаться локтями», просто не сталкивался с ситуацией, когда это могло понадобиться. Поэтому первый звоночек не услышал. Сигнал о том, что не всё ладно, поступил от старшего коллеги по военной аналитике.

– Раньше вас назвали бы принципиальным, «неудобным» и провели бы разъяснительную работу, – сказал он Кириллу Олеговичу.
– А сейчас? – не проникшись значимостью услышанного, легкомысленно спросил Терентьев.
– Сейчас могу сказать только за себя: вы ненаблюдательны.
– Есть такой грех. Что же я упустил?
– Подумайте сами, аналитик. Не притворяйтесь ребёнком.
– Ну что вы, папаша, – рассердился Терентьев, – я, конечно, не ребёнок, или, как минимум, не ваш ребёнок.
– Не обижайтесь, – ответил коллега. – Папаша – не я. Настоящий ваш папаша с розгой уже идёт за вами. А вы всё балуетесь.

Он вздохнул и посмотрел на Терентьева как на безнадёжного больного.
Кирилл Олегович догадывался, что корень проблемы в критике военной реформы. Точнее, не в самой критике – здесь Терентьев был далеко не в первых рядах – а в предложениях, которые Кирилл Олегович считал полезными и упорно продвигал через имевшиеся в его распоряжении каналы, причём по оценке друзей и недругов весьма преуспел в этом. Кроме того, он завершил важную работу, которая определила стратегию и тактику использования российских вооружённых сил в локальных конфликтах, что также не могло остаться без ответа со стороны конкурентов из среды военных.

Словом, первое серьёзное столкновение интересов привело к первому серьёзному поражению: работы по тематике Терентьева стали уходить на сторону. Генерал от связи уклонялся, и Терентьев решил подготовить инициативные отчёты с подробными обоснованиями, расчётами и предложениями. Полгода работы пропали даром. До высшего руководства документы не дошли, в кулуарах стали ходить цитаты, что было нарушением профессиональной этики. Генерал не отвечал. Кирилл Олегович провёл собственное расследование и понял, что судьба жирной линией подводит черту под определённым этапом его жизни.
 
Не то, чтобы это было совсем для него неожиданно или как-то особенно драматично, но как профессионал он был уязвлён. С другой стороны открывалось окно для подведения неких промежуточных итогов, а также для решения неотложных, но вечно откладывавшихся задач, и (в чём Терентьев уже не впервые признавался себе), может быть, для обустройства семейной жизни: сорок восемь лет – ещё не поздно, а если по современным меркам – то самое время.
К Кириллу Олеговичу, задумавшемуся у окна, неожиданно стали один за другим подходить коллеги и жать ему руку.

– Прощаются, – как о естественном и само собой разумеющемся подумал он, – ну, значит так тому и быть. Пора и мне.

Терентьев вышел на улицу, несколько раз глубоко вдохнул влажный воздух и направился в сторону от светящихся витрин к автостоянке, оставляя модными полуботинками изящные следы на свежей пороше. Ирина ждала Кирилла Олеговича в тёплой машине, и они тронулись под лёгкую музыку, струившуюся из динамиков, прятавшихся в разных углах салона. Ирина уверенно вырулила на третье транспортное кольцо, «потолкавшись» на съезде, мягко вписалась в поток автомобилей на вылетной магистрали и двинулась по направлению к кольцевой автодороге.

Она вела автомобиль с достоинством, не мечась по рядам, без внезапных ускорений и резких торможений, и при этом постепенно и неуловимо перевоплощалась из референта и незаменимого помощника по работе в любимую и желанную женщину. Пройдёт немного времени, и она, наконец, сможет сказать Терентьеву долгожданное: «Ты мой Кот-Котофеич!».

У Кирилла Олеговича впервые в жизни возникло странное чувство, будто он выходит на пенсию. Мышцы ещё натягивают пиджак, вид на девичьи ножки заставляет топорщиться брюки, но это остаточные явления, случайно перескочившие из прошлого года в новый, не подкреплённые ни статусом, ни влиянием, ни доходами, ни самоуважением, в конце концов. Гора мышц ведь есть у недалёких качков, эрекция – у инфантильных подростков. Так он накаченный подросток? А почему нет? – усмехнулся про себя Терентьев. Он откинулся на спинку сиденья, вытянул ноги в тёплое пространство под торпедой и закрыл глаза.

Предыстория 1 – Откуда что взялось

Подполковника запаса Кирилла Олеговича Терентьева в далёком советском детстве звали Кирой. Он родился «на брегах Невы», рос, как тогда говорили, живым и любознательным мальчиком и никогда не мечтал быть военным. Строй, шеренга, вообще любая синхронная деятельность собранных в одно место людей вызывали у него ощущение нехватки воздуха в лёгких и чувство обиды в душе – одновременно. Позже, будучи курсантом, а потом офицером, он легко избавится от этого своего комплекса как от чего-то совершенно несущественного по сравнению с вызовами, с которыми он столкнулся по службе, и с теми сложными, но интересными задачами, которые ему приходилось решать. Он даже научится получать удовольствие от строевой подготовки и от «чувства плеча» с рядом идущими товарищами.

 Тем не менее, совершенства в этом деле не добился. Ему не хватало одного неуловимого, но ключевого качества, отличающего военного по предназначению от военного по желанию или по необходимости, которое называется «молодцеватостью» и представляет собой коктейль из преданности, упорства, здорового пофигизма и артистизма.

В то же время Кира любил оружие, как и многие его сверстники, которым довелось на школьной военной подготовке пострелять из пистолета Макарова и автомата Калашникова. Во время службы Терентьев заработал репутацию отличного стрелка, и запах оружейного масла стимулировал его не менее, чем запах дорогого французского одеколона.

В школе у Киры хорошо шли история и общественные науки, он писал рассказики и репортажи в школьную стенгазету, в результате чего к восьмому классу молодой Терентьев твёрдо решил, что станет журналистом. Отец благосклонно отнёсся к выбору Киры, а мать сказала, покачав головой:
 – Для журналистики крутой характер нужен, сынок.
– Есть у меня крутой характер, – не обидевшись, подумал Кира и добавил про себя: а если нет, то будем работать.

В молодёжной газете, куда он за год до окончания школы пришёл устраиваться внештатным корреспондентом, после короткого собеседования Терентьева определили в отдел писем.
–  Похоже, у вас есть интерес к людям, молодой человек, – сказал ему главный редактор, – не к событиям, а к людям.
– С чего вы это взяли? – возмутился Кирилл, – у меня на лице это что ли написано? По-моему, из моих материалов ничего такого не следует.
 – Ну, не переживайте так. Интерес к людям не у каждого имеется. Это в некотором роде дар. Даю вам два месяца, поработайте с письмами, разберите корреспонденцию, у нас там завал. Нужно сортировать, отвечать, самые интересные будем размещать в газете. Раз в неделю большой обзор на последней полосе. За вашим именем. Через два месяца встречаемся, и «сверяем часы».

Терентьеву выделили стол в корректорской, принесли две коробки с сортированными письмами и два мешка несортированных. Маленькая худая женщина-корректорша сочувственно покачала головой и, отгородившись от Кирилла очками с круглыми линзами, начала вычитывать гранки, низко опустив голову, так что из-за стопок литературы виднелась только её маленькая русая макушка.

Оставшись один на один с грудой корреспонденции, Терентьев стал одно за другим вскрывать и читать письма, и его захватило мощное течение жизни, доселе скрытой от него под гладкой поверхностью рутинной повседневности. Поднимешь глаза – солнышко за окном, радио приятно бурчит, страна живёт размеренной жизнью, люди идут каждый по своим делам. А опустишь глаза, начнёшь разбирать эти ровные или корявые строчки и ныряешь в глубину человеческих судеб и страстей, где боль, гнев, желание, и всё это сдобрено неслабым народным юмором.

В пионерском лагере царит пьянство (возмущается пионервожатый); не пустили на концерт «Машины времени» (жалуются несовершеннолетние подружки); выгнали с уроков стричься, а мы не будем (каждое пятое письмо); запрещают танцевать «брейк»; очереди в новом молодёжном кафе на Московском проспекте. Глупые учителя и замшелые предки против измученных блёклой рутиной детей; ленивые и нахальные дети против расстроенных и растерянных родителей. Просьбы о помощи: деньгами, советом, угомонить соседа, вернуть возлюбленную, пересмотреть решение суда, помочь купить гитару. Всё это перемежается смешными частушками, декадентскими стихами, острыми словечками и анекдотами.

Больше всего в этих письмах Киру удивила искренность корреспондентов. Сдержанный на улицах и в быту питерский народ, не стесняясь, раскрывался в эпистолярном жанре, доверяя газете (а на самом деле ему, Терентьеву) сокровенные тайны, желания и мечты. Кирилл, почувствовав ответственность, добросовестно читал и сортировал корреспонденцию, вёл переписку и с растущим интересом наблюдал за настоящей молодёжной жизнью, скрытой для других за фасадом открыточного советского бытия.

Одно письмо задело старшеклассника Кирилла Терентьева за живое. Студент, подписавшийся Петром Гурьяновым, с какой-то безумной страстью писал о том, что Великая Октябрьская социалистическая революция не была бескровной, как о ней пишут в учебниках, а толкнула ком насилия, превратившийся в лавину, которая погребла сотни тысяч русских людей ещё задолго до сталинского террора. Вывод был такой: чтобы успешно строить коммунизм и не повторять ошибок, партия должна признать, что государственный террор начал Ленин, а Сталин лишь продолжил писать эту чёрную главу в истории России.

На конверте был указан полный обратный адрес. Терентьев отложил письмо в сторону, а на ночь запер в ящик стола, ключ от которого забрал с собой. Письмо поразило его непримиримостью и уверенностью автора в собственной правоте. Он сознательно сжигал мосты и не рассчитывал на дискуссию. После суток раздумья Кирилл написал и отослал Петру Гурьянову ответное письмо с предложением о встрече. Подписался сотрудником отдела писем и указал под подписью телефон редакции.

Пётр Гурьянов позвонил через неделю. Он оказался не хиппи и не рокового вида младореволюционером, каковым представлялся Кириллу из письма. Это был скромно одетый, коротко стриженый парень, по виду провинциальный студент без каких-либо замечательных черт. Такое впечатление, однако, он производил, только пока молчал. Когда же Гурьянов начинал говорить, он радикально менялся. Кире казалось, что у парня подскакивает температура: глаза начинают блестеть от презрения и страсти, он то встаёт, то садится, достаёт и снова прячет сигареты. На собеседника при этом не смотрит и ответов не слушает.

Говорил парень хорошо, грамотно и логично, не приноравливался к слушателям, а сам захватывал их и вёл по витиеватой дороге собственных мыслей. Кидал цифры и презрительно улыбался, когда поминал КПСС. Холодное презрение сочеталось в нём с неожиданным эстетским артистизмом, который можно было бы назвать позёрством, если бы за ним не чувствовалась искренность и неравнодушие, а также отчаянная смелость. У Терентьева сложилось впечатление, что парень действительно переживает за то, о чём говорит. Когда Гурьянов замолкал, он снова приобретал вид замученного учёбой и жизнью тихого провинциального студента.

– Какой вывод? Что нужно делать? – спросил его Кирилл.
– Перестать врать. Открыть архивы и признать, что катастрофа началась в 1917 году, а не в 1937. А там посмотрим.
– А если архивы покажут, что это не так? – по-журналистски въедливо спросил Кира. И, увидев изменившееся лицо Гурьянова, поправился: не совсем так?
– Выяснится, что всё, что они делали – преступление, а наши руководители, начиная с Ульянова-Ленина – преступники.

«Ульянов-Ленин» прозвучало столь уничижительно, что Терентьев вдруг обиделся и встал, намереваясь прекратить беседу. Гурьянов понял это и быстро изменил риторику. Кирилл на миг ощутил себя в объятьях профессионала, и ему стало неприятно и интересно одновременно. Когда он предложил Гурьянову дать интервью, тот впервые посмотрел на него осмысленно. До этого не удостаивал Киру взглядом.

– Не боишься? – спросил он.
– А ты? – спросил Терентьев.
 – Я ничего не боюсь, – усмехнулся он.
– Я тоже.
– Хорошо. Интервью должно быть представлено в редакцию без купюр.
– Это я гарантирую, – сказал Кирилл, – но что оно будет напечатано без купюр, да что оно вообще будет напечатано, гарантировать не могу.
– Ха-ха-ха. Таких гарантий от тебя не требуется.
– То, что ты напишешь, должно быть подкреплено доказательствами, – предупредил его Терентьев, – цифрами и фактами.
– Будет! – рубанул рукой Гурьянов. – Рискнём! Будем первыми, и за нами пойдут, независимо от того, чем закончится этот эксперимент.

К следующей встрече Терентьев подготовил для Гурьянова полтора десятка вопросов, на которые тот дал обстоятельные письменные ответы. Отказался только отвечать на вопрос: ты сам так думаешь, или за тобой кто-нибудь стоит?
– А ты, часом, не засланный казачок? – спросил он, сощурив глаза, но быстро спохватился. – Ладно, не важно. В редакции ты работаешь, я проверил.
– Каким образом? – поинтересовался Кира.
– Пивка попил в редакционном буфете.
– А-а.
– Я –  один. За мной никого нет. Но будут, не сомневаюсь. На обломках самовластья напишут наши имена. Может быть, и твоё тоже.

Он закончил читать, достал ручку и наискосок расписался на двух экземплярах текста.
– Распишись и ты, – сказал он, протягивая ручку Терентьеву.
 – Не буду, – помедлив, ответил Кира, – достаточно твоей подписи. 
– Ладно, неси. Я тебе позвоню, – сказал Гурьянов, забрал свой экземпляр интервью и исчез.

Старушка-корректорша, делившая с Терентьевым комнату, заметила изменение в настроении молодого журналиста и несколько раз спросила его:
– Что-нибудь интересненькое попалось?
– Да нет, молодёжь бузит, – подчёркнуто равнодушно отвечал Кира.

Заместитель главного редактора, бегло посмотрев текст, выглянул в коридор и плотно закрыл дверь.
– В одном экземпляре, или ещё есть? – спросил он.
– Один экземпляр у него остался.
Замглавного чиркнул спичкой и выпустил в потолок кольцо дыма. Кире курить не предложил.
– Ну, ты и дурак, – сказал он после пары глубоких затяжек, – подставляешь себя и меня, и газету. Хорошо хоть не подписал. Не знаю, откуда такие дураки берутся.
– То есть, не будем печатать? – сделал наивную физиономию Кира.
– А как ты думаешь?
– Судя по всему, нет.
– Конечно, нет. Определённо нет. Однозначно нет.
– Понял.
– Забирай, я этого не видел.
– Может быть, показать главному?
– Точно, дурак. Покажи, покажи. Только без меня. Всё.

Заместитель, быстро затушив сигарету, вышел из комнаты. Через десять минут Кирилл увидел его выходящим из приёмной кабинета главного редактора. Ничего не оставалось делать, как идти к главному. Тот, в отличие от своего зама, читал интервью долго и внимательно, по несколько раз обращаясь к заинтересовавшим его абзацам, так, что Кириллу стало неловко от того, что под конец рабочего дня нагружает занятого человека ерундой, которая однозначно не пойдёт в печать. 
Наконец, главный редактор поднял глаза на Терентьева и сказал:

– Вот уйду я на пенсию, уступлю место кому-нибудь из вас, тогда и рвите рубахи на хилых грудях. А вперёд батьки не надо. Ишь, почувствовали слабинку, перемен захотелось…
– А вы считаете, что менять ничего не надо? – спросил его Кира.
– Почему не надо? Надо менять, конечно… Чего смотришь? Думаешь, я – ваш брат-диссидент? Нет, дружок. Я вашими детскими штучками не балуюсь. Я такое про нас и про вас знаю, что тебе и этому твоему Гурьянову в страшном сне не привидится. Это боль – моя и наша. А вы только злорадствуете.
– Нет, – твёрдо ответил Кирилл, – я не злорадствую. Я переживаю, как и вы.
– А чего тогда связался с диссидентами?
– Так письмо пришло. Выбросить надо было?
– Выбросил бы, немного б потеряли.

Главный пошуршал листками, исписанными мелким почерком.
– Интервью, кстати, неплохое, – неожиданно сказал он, – вопросы грамотно расставлены, присутствует драматургия – это важно. Парень информацией владеет. Кто-то его информацией снабжает. Существует целая индустрия подрывная идеологическая. Так что печатать я это не буду. Обращайся в «Посев» какой-нибудь. Но не обижайся потом.
– Спасибо. Честно говоря, я и не рассчитывал.
– А чего ж принёс?
– Хотел мнение государственного человека услышать. Официальную позицию, так сказать.
– Дорогой ты мой, – сказал главный и умолк, словно сам не ожидал от себя такого отеческого вступления. У Киры же побежали мурашки по спине, потому что к нему давно никто так не обращался.

– Я тебе так скажу, – продолжил главный после длинной паузы, – хочешь знать официальную позицию – штудируй материалы съездов КПСС и смотри программу «Время». Ты и сам всё знаешь. Официальная позиция по отношению к тому, что ты принёс: не поощрять, разъяснять, наказывать, а особо упрямых и в тюрьму сажать. Но не в этом дело.

Он снова замолк, будто раздумывая, стоит ли тратить время и силы на серьёзный разговор с глупым и дерзким мальчишкой. Видимо, решил, что стоит.
– Садись, – сказал он, указав жестом на стул напротив редакторского стола, заставленного стопками книг. Кира тактично присел на край.

– Мы живём в огромном государстве, как ты знаешь, – произнёс главный редактор, оставаясь стоять, опершись руками на спинку кресла, – в государстве, где живут сотни миллионов людей, десятки народов, где вечная мерзлота и субтропики, леса и пустыни…
Он сделал паузу и неожиданно спросил:
– Ты был за полярным кругом? Ты за Уралом хотя бы был? Или только в Комарово мотаешься на девчонок поглазеть?
Кира не был и потому разумно промолчал.

– У нас великие города, и малые деревни, и отдалённые хутора. Восемь тысяч километров от Питера до Владивостока. И везде своя жизнь: хорошая, плохая, счастливая, тяжёлая – разная. И куча своих – различных и противоречивых мнений, позиций, которые должны быть кем-то отражены, озвучены, вынесены на обсуждение, защищены, в конце концов. Там всё самое интересное для журналиста. А ты – «официальная позиция». Борьба с «официальной позицией» – это диссидентская обманка, подмена реальной борьбы за улучшение жизни людей, за развитие страны, за наше с тобой будущее. Ленин, как и Маркс, останутся великими, независимо от того, что говорит про них твой Гурьянов и ему подобные. Даже если в том, что он говорит, есть доля правды…

– А есть?
– Что?
– Доля правды?
– Не лови на слове.
– Слово не воробей… – с неприятной усмешечкой произнёс Кирилл, и ему стало противно от собственных слов.

– Н-да, – покачал головой главный, – набрался у диссидентов: хихоньки да хаханьки. Что вы знаете, чтобы хихикать? Да, десятки тысяч, среди которых были и достойные, погибли за то, чтобы мы с тобой жили и здесь вот, не боясь, лясы точили. Моё слово – не воробей, я за каждое своё слово отвечаю. Что хотел, то сказал. Умный услышал, а дураку и не надо.

Он встал и протянул Терентьеву исписанные листки: – На, уноси это отсюда. Порви.
Кира взял текст интервью и хотел уже извиниться за бестактность и распрощаться, но главный жестом остановил его.

– Подожди. Ещё хочу тебе сказать. Диссиденты – это каста. У них свой круг, своя поддержка. Тебя туда не возьмут, разве что мальчишкой, листовки расклеивать. Не нужно тебе этого. Побольше оптимизму, журналист. Дорожи свободой, не прибивайся раньше времени ни к какой стае. Вырабатывай собственную позицию, набирай силы – они тебе пригодятся. Если журналистика станет твоей профессией, тебя ждёт непростая жизнь. Не всякий выдерживает. Но и толика счастья в нашей профессии немалая есть. Быть глашатаем. Говорить людям и за людей. А значит – влиять. А ты: «официальная позиция». Всё. Иди, думай.

Журналистом Кира Терентьев не стал: не добрал баллов при поступлении в Университет. Вместе с такими же разочарованными неудачниками выпил пива в баре на «Ваське» и решил перевернуть эту страницу своей жизни.

Пётр Гурьянов не позвонил. Через знакомых Кира узнал, что он был отчислен со второго курса и позже уехал с какой-то оказией за рубеж. Интервью Терентьев не порвал, оно и сейчас лежит у него где-то на самой верхней полке книжного шкафа.
Второго шанса на поступление до армии у Киры не было, и он в ожидании весеннего призыва пошёл работать грузчиком в государственную типографию на Фонтанке, где восемь месяцев таскал с этажа на этаж тиражи книг и газет вместе с молодым, но уже многодетным инженером, одним неудавшимся философом и тремя умеренно выпивающими работягами неустановленного возраста.

Инженер постоянно повышал выработку, надеясь получить побольше, но это было чревато повышением норматива и общим снижением зарплаты. Поэтому каждый обед у грузовых лифтов работяги обсуждали, как и где поймать поджарого владельца диплома о высшем инженерном образовании, чтобы растолковать ему неправильность его поведения и наносимый вред общему делу. При этом заплату грузчикам платили более, чем приличную: сто двадцать чистыми выходило, не сравнишь с жалкими инженерскими девяносто.

Философ Нейман – тридцатипятилетний разочаровавшийся во всём, но удивительным образом не спившийся прибалтийский интеллигент, приобщил Кирилла к чашке кофе с коньяком после работы. На знаменитой террасе гостиницы «Европейская» они беседовали о судьбах России и мира, поглядывая с высоты на одноцветную толпу прохожих и вереницу чадящих автомобилей перед светофором. Нейман научил Киру не бояться метрдотелей, официантов и прочего обслуживающего персонала, который приобрёл в позднем СССР невиданно высокий статус и с презрением смотрел на забитых жизнью интеллигентов, норовящих сунуть какую-то мелочёвку за право войти с заднего подъезда.

До «перестройки» уже было недалеко, и в высоких кругах, как и в обществе, намечалось движение. Нейман приносил малотиражные брошюры по философии, экономике и социологии, которые он покупал в научном издательстве или брал у бывших сокурсников по университету.

– Ну как? – со страстью вопрошал он. – Чувствуешь мускул мысли? Ощущаешь сладость свободы? Субъект ты или объект? Ты или тебя?
– Сидя за столиком в этом престижном заведении, – говорил он, обводя зал взглядом, а то и рукой, – ты волей-неволей обретаешь субъектность. Но её запросто можно потерять. Вышел – фьють, и нет. Обернулся, а перед тобой уже половой стоит с надменной мордой. Он теперь субъект, а ты – нет.
Богемная публика иногда косилась на них, официанты поднимали брови, но не трогали: мало ли кем могут быть эти двое странных, но безвредных завсегдатаев, ведущих умные беседы и произносящих много незнакомых слов.

Попутно Нейман тактично, но упорно указывал Кире на пробелы в знаниях, коих оказалось больше, чем Терентьев ожидал. Приятельские наставления, а также Кирины собственные мысли, совпадали с тем, что однажды сказал ему главный редактор молодёжной газеты: чтобы иметь право говорить за людей и влиять на них – нужно много знать. Эта простая мысль засела у молодого Терентьева в мозгу и дальше вела его по жизни.

К началу апреля Нейман собрал всю литературу, которая оставалась у Кирилла, выпил с ним на террасе тройную дозу коньяку и, попрощавшись, исчез. Наутро он не вышел на работу, а начальник цеха сообщил: уволился по собственному желанию. До призыва оставалось чуть больше месяца, и Кирилл тоже решил подать заявление на увольнение. Погулять оставшиеся дни, потратить заработанные деньги, в Крым съездить с подружкой.

– Куда вы все? С кем работать, мужики? – риторически вопрошал начальник цеха, но весеннее возбуждение сделало своё дело – Кира вырвался на свободу.
И тут произошло событие, которое – один или несколько раз в жизни – настигает каждого, чтобы изменить жизнь самым радикальным образом. У Терентьева это событие приняло форму почти случайного разговора с отцом.

– Старый товарищ из Москвы звонил, – сказал отец, – вместе учились в Бауманке. У него сын постарше тебя заканчивает в Москве институт военных переводчиков. Престижный вуз, на Яузе, как раз напротив Бауманского училища. Два иностранных языка учит, за границу регулярно летает. Переводит где-то в Африке нашим военным советникам, да ещё деньги за это получает, хоть и курсант ещё. У тебя язык английский хорошо шёл. Чего в армии два года терять? Подавай документы, а там разберёшься.

Кира был открыт новому. Мало того, он втайне желал и ждал чего-нибудь такого. После неудачи с поступлением в университет Терентьев уже почти год пыхтел, как паровоз с разогретой топкой, но момент на колёса никак не передавался. И вот он шанс.

Крым отставлен в сторону. Терентьева теперь ждала Москва со столичным лоском и движухой. Место, где можно и нужно применить распиравшие его силы.

*  *  *
Кирилл Олегович открыл глаза. Автомобиль уже выехал за кольцевую и стремительно удалялся от мегаполиса, купавшегося в мареве огней и света. Сидевшая за рулём Ирина улыбнулась и слегка кивнула ему. Терентьеву подумалось, что он ещё и не заглянул в створ приоткрытой двери в будущее и не знает, что его ждёт в этом году. Когда-то он принял радикальное решение, в конечном итоге, превратившее его в того, кто он есть сейчас (и он не жалеет об этом). Как знать, не подходит ли время для нового важного решения?

А что, бросить все эти подковерные интриги и заняться собственной жизнью. Забрать к себе Иришу с Лизой, родить ещё дочку, а можно и две. Будут три сестрички. Защитить докторскую, написать новую книгу о войне и мире…

Защёлкал поворотник, машина мягко притормозила и свернула на слабоосвещённую второстепенную дорогу. В окне замелькали высокие снежные обочины, чёрные силуэты раскидистых деревьев, замигали огоньки частных домов и витрины редких магазинчиков. Проехали свежеокрашенную колокольню деревенской церкви и заброшенное тепличное хозяйство. До места назначения оставалась пара километров.

продолжение следует