Альберт Ряскин

Дружбу я узнаю по отсутствию разочарований, истинную любовь — по невозможности быть обиженным.
Антуан де Сент-Экзюпери

Издатель этой правдивой истории получил данные интереснейшие записки совершенно случайным образом. До этого они побывали в руках многих и многих людей, бережно хранивших их. Теперь настал мой черед. Но, в свою очередь, прочитав упомянутые выше мемуары, мне захотелось не только сохранить их, но и поделиться с другими, чтобы вы, мои дорогие читатели, узнали историю ещё одной жизни самого на первый взгляд заурядного человека из его собственных уст.

Здесь представлена одна из глав вышеупомянутых мемуаров, далеко не первая и не последняя, но одна из наиболее значимых на взгляд издателя.

Автор заинтересовавших меня записок умер больше века назад. Его родственников разыскать мне не удалось — скорее всего корни семейства Зареченских теряются где-то в эпоху русских революций. Так или иначе, но за неимением человека, способного предоставить законные права на имеющиеся у меня записки, ваш покорный слуга, недолго думая, решил опубликовать данные мемуары.

Надеюсь, мои любезные читатели, записки А. К. Зареченского заинтересуют вас так же, как они смогли заинтересовать меня.

От издателя


В своей жизни я встречал много совершенно не похожих друг на друга людей. С одними я был знаком довольно близко, с другими виделся всего пару раз, но, несмотря на это, и первые, и вторые оставили в моей душе особенный и незабываемый отпечаток. Одни были отъявленными негодяями, другие — прекраснейшими из людей, третьи — обычными посредственностями, но при этом замечательными друзьями.  Про некоторых из них я собираюсь рассказать в своих мемуарах, поскольку их жизненные истории тронули и потрясли моё сердце.

Необходимо также заметить, что меня всегда привлекали люди искусства, назовём их так. Это были писатели, художники, музыканты... Я знал довольно много подобных людей, и общение с ними приносило мне только положительные чувства и эмоции. Они мне всегда были и будут крайне интересны, возможно, потому что по своей натуре я склонен к искусству, к поэзии жизни, но волею судеб мне было суждено развиваться на абсолютно другом поприще, которое не имело никакого отношения к вышеописанной сфере.

Но не буду долго томить вас, мой дорогой читатель, своими длинными рассуждениями. Они никому не нужны. Начну сразу.

Мне было ещё совсем немного лет, когда на наших вечерах стал появляться сын одного бедного дворянина знатного и стариннейшего рода. Этот юноша был старше меня где-то на четыре года и в свои двадцать лет достиг похвальных высот. Он окончил Академию художеств, и ему не хватило совсем немного, чтобы получить пенсион на путешествие по Европе. Художником он был незаурядным и талантливым — многие признавали это, но денежное пособие ему получить не удалось. А молодой человек очень рассчитывал на него, так как его семья была знатна и бедна в равной степени.

Звали юношу Альберт Ряскин. Вас может удивить такая фамилия у дворянина от рождения. Все очень просто. Прабабка Альберта вышла замуж за обычного сапожника, что на много поколений наложило отпечаток на дворянскую фамилию и честь знатного рода.

Несколько раз перебросившись парой слов среди сутолоки празднества и наряженных гостей, мы почувствовали близость душ, стали хорошими знакомыми, если не сказать друзьями. Тогда мне было всего шестнадцать, ему — двадцать. На званных вечерах среди смеха и колкостей знакомых и родственников, шампанского и прекрасных барышень, нам обычно не удавалось поговорить. Но мы придумали встречаться на Невском проспекте по четвергам, когда каждый из нас располагал свободным временем. Я в тогда доучивался последний год в гимназии, и в четверг у нас почти не было занятий. Альберт выполнял картины на заказ, а также писал для будущих выставок и день четверга всегда оставлял свободным, зная моё расписание.

С Альбертом у нас завязалась самая нежная и преданная дружба. Я называл его сокращённо, на итальянский манер — Бертони. Это имя я прочёл в одной французской книге, популярной в те годы.

Встречаясь на Невском, мы делились нашими заветными мечтаниями и мыслями о будущем. Так, гуляя солнечными и дождливыми днями, мы построили друг другу удивительно прекрасную жизнь, которой, казалось, ничто не помешает осуществиться.

Но судьба распорядилась иначе. Во всяком случае на счёт Бертони. Что же касается меня — моя жизнь сложилась иначе, чем в мечтах, и не имела ничего общего с грёзами Невского проспекта, но при этом не была загубленной и ужасной. Я никогда не находил поводов жаловаться на судьбу.

Так однажды совершенно случайным образом независимо друг от друга в жизни Бертони произошло два события, ставших в последствии роковыми.

Как-то раз придя к моему другу в мастерскую, небольшую комнатку, заставленную всевозможными холстами, картонками и картинами, заваленную листами изрисованной и чистой бумаги, различными красками, мелками и карандашами, я увидел среди всего этого хлама не только Бертони, но и худощавого мальчишку лет десяти. Он сидел в самом углу на маленькой табуреточке и с невероятным удовольствием мазал какую-то картонку чём-то белым.

— Кто это? — спросил я, подойдя к Бертони.

Мой друг стоял за мольбертом и дописывал какой-то пейзаж.

— Это? — удивлённо проговорил он, отрываясь от своего занятия. — Разве я тебе не рассказывал?.. Это Сашка, я его на улице подобрал... У него все родственники умерли, он сиротой остался. У мальчишки два пути было — или связаться с бандитской шайкой, они воры обычно, или пойти пристроиться в приют, где воспитывают сирот... Но, знаешь, Лёшка, там тоже не лучше... А я ему предложил ко мне подмастерьем пойти, позировать мне тоже мог бы, кисти мыть, по поручениям бегать... Ну так по мелочи... Я-то, конечно, платить ему не могу — сам знаешь, но еда и кров есть... Ещё обещал Сашку своему ремеслу научить. Уж очень он обрадовался, когда узнал, что я художник, и попросил... Заявил даже: «Учить меня не надо, я сам за вами наблюдать буду, авось, чему-нибудь да выучусь…»

Когда мы вышли на улицу, Бертони озабочено посмотрел на меня и сказал:

— Знаешь, есть только одна проблема с Сашкой... Я очень переживаю из-за этого...

Мой друг замолчал, а я нетерпеливо спросил:

— Что же это? Что за проблема?

— Ты же знаешь, Лёша, я с красками экспериментирую, с их составом, с составом разбавителей и не всегда использую очень полезные вещества, добавки — некоторые из них ядовитые... В смысле они не могут причинить вреда, если просто писать ими, но если случайно попадут внутрь организма, то это верная смерть... Я поэтому всегда тщательно руки мою после работы и перед едой... А у Сашки есть дурная привычка... Он может схватить булочку грязными руками после моих кистей... И я всё боюсь, что он отравится как-нибудь... Я ему не раз говорил, но он мечтателен... Забудется и руки не помоет... А ты понимаешь, это очень опасно!..

С Сашки наш разговор переключился на какой-то абстрактный предмет, скорее всего на что-то философское — уже точно не помню. Так, беседуя, мы забрели на Невский и, не торопясь, пошли по нему.

Вдруг прямо перед нами распахнулась дверь какого-то магазина, и вышла довольно привлекательная девушка. Она сделала несколько шагов, изящно села в экипаж и уехала. Я узнал в ней одну молодую княжну, дальнюю родственницу моей maman, периодически появляющуюся у нас на вечерах. Это встреча не произвела на меня никакого впечатления, хотя эта молодая особа была невероятной красоты. Но я видел её достаточно много раз, чтобы понять, что меня не особо привлекает такая красота. Тем более тогда я был ещё гимназистом, и думать о таких роскошных женщинах или уж тем более мечтать о них мне было чудно и как будто бы даже стыдно.

Зато эта встреча произвела неизгладимое впечатление на Бертони.

Как только девушка уехала, мой друг стиснул мне запястье и лихорадочно воскликнул:

— Скажи мне, Лёша, скажи, кто она?.. Эта прекрасная незнакомка!.. Кто она?!

Я довольно рассеяно взглянул на него и поморщился от боли — так сильно он сжал мне запястье.

— Бертони, отпусти руку, — я добродушно улыбнулся.  — И я хочу тебе сказать... Я не очень разбираюсь в женщинах... Но мне кажется, она тебе не подходит...

— Нет, ты мне скажи, кто она! — настаивал Бертони.

По прошествии многих лет я могу сказать, что молодая княжна Анна С... была невероятно хороша собой, но тогда, возможно, из-за молодости, возможно, из-за излишней стеснительности, её красота казалась мне слишком откровенной, до неприличия кричащей. Да и сама Анна была не лучших манер и не идеальной нравственности. Получалось, что никто ничего плохого про неё сказать не мог, но при этом все и всё знают. Жизнь этой девушки всегда была окутана какими-то недомолвками, намёками, слухами.

Она всегда окружала себя почтенными, благородными и богатыми господами, проводила пышные вечера и рауты, и о ней поговаривали много такого, что в те годы мне казалось слишком неблагопристойным.

Ещё одной особенностью характера Анны являлась её любовь к высмеиванию и довольно злому подшучиванию над теми, кто ей не нравился или открыто презирал княжну.

Я понимал всё это, поэтому не особо увлекался Анной и даже немного побаивался её, хотя княжна не раз открыто показывала мне свою симпатию.

В свою очередь, мой друг всего этого не знал и не мог знать, так как редко бывал на вечерах, а уж тем более на балах и ни разу не видел Анну. И Бертони даже не подозревал с какой опасностью столкнётся, влюбившись в неё с первого взгляда...

О, а как полюбил Альберт! Оказалось, что до этого случая мой друг «никогда не любил по-настоящему». Так он говорил мне. Помочь я ему тогда ничем не мог, так как сам очень мало смыслил в этом вопросе.

Он доверял мне самые сокровенные тайны своего светлого чувства, а я внимательно выслушивал его и несколько раз говорил, что Анна не такая женщина, какой он её себе представляет. Но как вы поняли, мой дорогой читатель, Бертони абсолютно ничего не хотел слышать на этот счёт.

Он встретился с ней как-то у нас на вечере и поразился ещё более. Анна была в великолепном бальном платье, от которого у самого благоразумного человека голова бы пошла кругом. Я представил ей Альберта. Он смог выдавить из себе всего лишь несколько нескладных фраз и очень быстро стушевался. Но зато потом подойдя к ней ещё раз, сказал что-то более связанное, какой-то комплимент, и княжна даже самодовольно улыбнулась. Кроме этого, Альберт в самых деликатных и вычурных выражениях (никогда не думал, что он может так говорить) пригласил Анну попозировать ему для написания её портрета. На лице княжны проскользнуло что-то нехорошее, какая-то странная тень на одно мгновение окутала её лицо, а затем она премило улыбнулась и даже согласилась, но согласилась так, поверхностно, ничего не обещая. И хотя я был тогда молод и неопытен, но всё же сумел заметит то скверное, что проскользнуло в лице Анны, а вот Бертони не обратил внимания...

Он писал ей письма словами, полными нежного и страстного чувства. Писал ежедневно, тайно передавая их через её горничную. Он сходил с ума в ожидании ответа, который получал крайне редко. Он забросил свою работу — писал картины только по необходимости, а остальное свободное время проводил в бесплодных мечтаниях и в разговорах со мной — только мне он доверял все свои мысли и чувства и, казалось, признавался даже в том, в чём никогда бы не признался самому себе. Он мучился ночи напролёт, вспоминая её лёгкую походку, наклон головы, выразительный взгляд, ожидая встречи, которые княжна даровала ему ещё реже нежели ответы на письма...

А она... Я точно не могу ручаться, как вела себя она, но всё же постараюсь привести здесь наиболее точные сведения, которые мне были известны в то время.

Она принимала его письма довольно пренебрежительно, некоторые не раскрывая, выбрасывала в корзину для бумаг. Иные пробегала глазами, не вникая в их смысл. Другие читала внимательно, вздыхала и кривила губы в насмешливой улыбке. На вечера приглашала его редко, обращала внимания не больше, чем на предмет мебели, первой никогда не заговаривала, но иногда посылала неоднозначные взгляды, заставляя вспыхивать тлеющий уголёк надежды в сердце Бертони.

Но я чувствовал, что долго так продолжаться не может, чувствовал, потому что знал Анну лучше, чем мой друг, и развязка не заставила себя ждать.

Прошло где-то месяца два после встречи княжны на Невском. Я долгое время не виделся с Альбертом, и уже начинал волноваться и даже немного негодовать, потому что мне казалось, что он намеренно не хочет встречаться со мной. На мои письма Бертони не отвечал, сам ничего не писал, даже коротких записок, уведомляющих о встречи. Когда я приходил к моему другу, его странным образом никогда не оказывалось дома. Об этом извещала меня квартирная хозяйка и в комнату не пускала. Сначала я злился, потом разнервничался — не случилось ли чего. Бертони так странно себя никогда не вёл и относился очень уважительно ко мне, моим письмам и визитам. Конечно, я прекрасно понимал, что он как будто слегка помешался на предмете своей любви, но всё же его поведение казалось мне странным.

И вот как-то раз у нас в доме был большой званный вечер в честь именин моей maman. И княжна, и художник были приглашены. Альберт прислал утвердительный ответ на пригласительное письмо, и я очень радовался, что смогу наконец увидеться с моим другом.

На вечер Бертони опоздал, но мои родители не были на него в обиде. Они вообще любили Альберта за его скромность, трудолюбие и талант, уважали за то, что он остался хорошим и честным человеком, несмотря на всё превратности своей жизни. Кроме того, мой друг подарил maman её портрет. Сходство было разительное, причём если учесть, что Альберт писал его сначала по памяти, а позже по фотографической карточке, которую я тайком от матери принёс ему.

Последовало долгое восхищение мастерством художника, причём все гости хотели подойти посмотреть на портрет хозяйки дома. В это время Альберт отозвал меня в сторону и явно хотел сказать что-то важное, но кроме приветствий и довольно натянутых извинений Бертони мы ничего дельного не сообщили друг другу. Затем он заметил мелькнувшее где-то вдалеке платье Анны и, ещё раз извинившись, исчез.

Помню, в тот вечер Альберт вбежал в малую гостиную двумя часами позже, глядя по сторонам, как будто разыскивая кого-то. Я махнул ему рукой. Художник подошёл ко мне. Только сейчас я заметил, что Бертони был особо неряшлив, взбудоражен и растрёпан. Лицо было чрезмерно бледно, на лбу пульсировала голубая жилка. Альберт быстрым жестом отбросил растрепавшиеся волосы с лица и испуганно взглянул на меня.

— Что с тобой, Бертони? — встревоженно спросил я.

В ответ художник нервно оправил сюртук, потянул жёлтый шейный платок, явно душивший его, и промолчал.

Я спросил снова:

— Бертони, всё хорошо?.. Почему я тебя так долго не видел? Что случилось за это время?.. Сегодня ты мне так ничего не смог объяснить...

Он снова резко провёл по волосам.

— Ты знаешь... — отрывисто произнёс он, разговаривая будто с самим собой. — Ты знаешь это... Я экспериментирую с красками, вернее с разбавителями, а у него дурная привычка... Он также мечтателен, слишком мечтателен и задумчив... Ты знаешь всё это... И наверняка знаешь итог...

Бертони побледнел ещё сильнее. Он вцепился пальцами в выступ колонны, боясь потерять равновесие.

— Бертони, я не знаю! Что случилось?! — я схватил друга за плечи, в ужасе вглядываясь в его лицо.

— Разбавитель, чёртов разбавитель... — шептал Альберт. — Он мыл мои кисти, а потом очевидно взял что-то в рот... Возможно, он ел грязными руками, возможно, грыз ногти... Понимаешь, меня не было дома... Когда я пришёл, я сразу всё понял... Я побежал за врачом, но было уже поздно... Я так привязался к нему, ты бы знал!.. Ты бы знал, как он полюбил меня, как относился ко мне!.. Как к брату!.. Я не знаю, как жить... Я же виноват в его смерти, Лёша!..

— Когда это случилось? — смог выдавить я, ком как будто подступил к горлу. — Когда?..

— Вчера...

Бертони закрыл лицо руками, а когда отнял их, я увидел две мокрые полосы на щеках.

— Бертони... — тихо-тихо прошептал я и обнял друга.

— Там ещё кое-что случилось... — могильным голосом произнёс Альберт, прислонившись к колонне и оттирая выступившие капли пота со лба. — Вчера... Я бы у неё на вечере... И она ужасно посмеялась надо мной... А потом я вернулся домой и увидел, что сталось с Сашкой...

Я закусил губу — этого ещё не хватало!

— А что?.. Что она?

— Она... Как бы тебе сказать!.. Я, наверное, тебе потом расскажу... Расскажу, когда смогу, но не сейчас... — простонал Бертони и сжал голову руками.

Вдруг из соседней комнаты послышался взрыв смеха — там сидели княжна Анна и её излюбленная компания благородных господ. Мы с Бертони невольно прислушались. Чужие разговоры подслушивать плохо, но всё же мы не могли отвлечь своё внимание. Через несколько минут Бертони поднял на меня глаза полные слёз и отчаяния.

— Ведь она читает отрывки из моих писем! — сокрушённо воскликнул Альберт.

Я не мог смотреть на него в то мгновение.

А из соседней комнаты послышался заливистый смех княжны, а затем ей начали вторить и её благородные слушатели...

Альберт стоял на месте, как вкопанный, и слушал. Взгляд его блуждал по комнате ни на чём не останавливаясь. Казалось, он понемногу сходит с ума. Бертони в ярости теребил свой шейный платок, в глазах блестели слезы. Я стоял рядом, печально глядя в пол, и молчал. Нам довольно хорошо было слышно каждое слово, произнесённое в соседней комнате. Возможно, на это и рассчитывала предприимчивая княжна.

На какую-то очередную фразу, вырванную из его письма, Бертони невероятно сильно рассердился и, окончательно сорвав свой шейный платок, стремглав выбежал из комнаты. Я бросился за ним, но в дверях столкнулся со слугой, разносившим шампанское.

Мы разминулись. Я безрезультатно искал Бертони по всем комнатам и залам. Только где-то, среди бесконечных анфилад, случайно увидел оброненный моим другом жёлтый шейный платок. Я подобрал его и спрятал во внутренний карман.

Видимо, сильное чувство было вложено в ту возвышенную фразу чистого, юного сердца, которая так жестоко была высмеяна безжалостной красавицей...

К несчастью, мне пришлось досидеть почти до конца вечера и только потом незаметно ускользнуть из дома, предупредив родителей, что у меня разболелась голова, и я пошёл пораньше спать.

Я попросил друга нашей семьи, князя Ч..., довезти меня до той улицы, где жил Бертони, сказал, что по поручению отца. Он без лишних вопросов помог мне, и вот я очутился у квартиры художника.

Хозяйка, немного поворчав, пропустила меня, и я вбежал в распахнутую дверь комнаты Бертони.

Вещи в комнате были разбросаны больше обычного, казалось, будто художник поспешно собирался куда-то и искал нечто важное в своём вечном бардаке. Вдруг мой взгляд упал на стол, на котором лежала стопка бумаг с различными эскизами и зарисовками, а поверх них большой белый конверт, подписанный крупными буквами: «Алексею Константиновичу Зареченскому». Я, не раздумывая, распечатал его, ведь на нём было указано моё имя.

В конверте оказался обрывок серого листа бумаги, на котором размашистым почерком было написано:

«Мой друг, прошу тебя, не разыскивай меня и не ищи встречи со мной. Для всех я умру. А для тебя...

Я хочу, чтобы я жил в твоей памяти, чтобы ты думал обо мне, тогда и только тогда мне будет легче жить.

А так, скажи всем, чтобы искали моё тело в Мойке, может, найдут, а, может, и нет — течение сильное.

Твой Бертони.

P. S. Спасибо, Лёшка, за твою преданную дружбу! Мне осталось жить совсем чуть-чуть, но всё это время я буду вспоминать только о тебе, так я решил!

Скажи всем, что в своей смерти я не виню никого и никому не показывай первую часть письма!

Альберт.»

На другой стороне листа была выведена карандашом прелестная женская головка. Получше присмотревшись, я узнал княжну Анну.

Я стоял посреди комнаты и тупо смотрел прямо перед собой. Как так? Что это? Бертони покончил жизнь самоубийством! Невозможно!..

А ведь нет, он же написал, что будет жить и жить ему будет легче, если я буду думать о нём... Значит, всё-таки он будет жить! Но я его больше никогда не увижу... Ну что же...

Я свернул письмо Бертони, сунул в тот же карман, что и его шейный платок, и вышел вон, не ответив ничего на вопрос хозяйки о художнике.

Прошло несколько дней, и о Бертони заговорили многие, и все — разное. Одни считали, что он утопился — нашли его прощальную записку на парапете, придавленную камнем. Другие — что бежал за границу. Но все на разные лады пересказывали историю любви несчастного художника к светской львице княжне Анне С... И было просто невыносимо слушать тот бред, который сочиняли люди. Про Сашку никто и ничего не говорил, и это радовало. Они бы обязательно придумали какую-нибудь зловещую сплетню, о том, как безумный художник-новатор отравил несчастного сироту. О да, это всегда было в ходу у нашего светского общества.

Кстати, о Сашке. Я разыскал того врача, которого Бертони вызывал к мальчику. Тело Сашки было у доктора. Мы вместе похоронили несчастного. Это были очень странные похороны. Я совсем не знал Сашку, но во время похорон чувствовал, что в гробу лежит не бедный сирота, а мой лучший друг — Бертони...

Через много лет, я был проездом в Париже и на какой-то пустынной улочке разглядел человека, очень похожего на Альберта. Я окликнул его тем именем, каким называл только я, то есть «Бертони». Он обернулся, смотрел на меня несколько мгновений, потом уверенно сказал, что я, очевидно, обознался. Я извинился и пошёл в противоположную сторону. Но в тот момент я мог поклясться — передо мной только что стоял Бертони.

Но время шло. И я понемногу забывал своего друга. Поверьте, мой дорогой читатель, тут виновато не моё малодушие, а, несомненно, время и юность.

Я до сих пор бережно храню его прощальное письмо, написанное на обрывке серой бумаги, с другой стороны которого умелой рукой художника выведена прекрасная женская головка, образ его милого создания. Также трепетно храню я и мой портрет, и пейзаж страшной морской бури с тонущим кораблём его исполнения, и жёлтый шейный платок, который он обронил в гостиной в тот последний вечер. Возможно, вы, мой дорогой читатель, примете всё это за излишнюю сентиментальность, но нет, здесь кроется нечто другое, глубокое, неведомое мне больше ни разу чувство. Можно любить женщину, жену, любить страстно, как только мужчина может любить женщину. Можно любить отца и мать, как самых близких людей на земле. Можно любить других родственников, друзей, наставников, потому что они не просто хорошо относятся к тебе, но и поддерживают, помогают в затруднительных ситуациях, а ты помогаешь им.

Но то чувство, которое я испытывал к Бертони не походило ни на что. Первым и вторым оно не могло быть по понятным причинам, а третье было слишком мелко для наших с ним отношений. Об этом странно писать, так как я сам не до конца разгадал наши чувства, но всё же закончу свою мысль. Мы понимали друг друга с полуслова, казалось, воспринимали слова и мысли друг друга одним взглядом. В его глазах я видел отражение себя, в его движениях — свои жесты, да, конечно, немного изменённые, искажённые, но всё же свои. Я не испытывал подобного ощущения больше никогда в жизни, в ту пору казалось, что я смотрю на себе в зеркало, немного искривлённое, но всё же зеркало.

Наверное, это и есть настоящая мужская дружба. И она встречается не так часто, как мы думаем. Просто хорошие знакомые есть у каждого, а поистине родные души — у единиц. И я входил в их число, сам того не сознавая.

Получалось, что тогда, в тот вечер я лишился самого близкого человека, которого когда-либо встречал в своей жизни и больше уж точно никогда не встречу...