Армейские приключения...

Летом восемьдесят восьмого меня закинули на усиление за погранзаставу в Московском погранотряде. Место было своеобразное: сам полевой учебный центр, ПУЦ, рядом бахча, а на правом фланге — колхозный виноградник. Служба там шла своим чередом: то строевая, то хозяйственные дела, то беготня по команде, то ожидание, когда же наконец дадут спокойно выдохнуть и посидеть в тени. Лето стояло жаркое, пыльное, и потому любой кусок прохлады, любая маленькая радость воспринимались как подарок.

Там же я и познакомился с сержантом Балабаевым, которого все звали Балабаич. Он был старше меня по призыву на полгода, но в армейской жизни и полгода — срок солидный. Для молодого бойца это почти целая эпоха. Балабаич держался уверенно, говорил с ленцой, но с таким видом, будто уже успел прожить в части отдельную, вполне самостоятельную жизнь. Лицо у него было спокойное, глаза насмешливые, а в голосе всегда звучала какая-то готовность к выдумке. Такие люди в армии либо сразу вызывают подозрение, либо становятся своими до невозможности. Балабаич, конечно, был из вторых.

Как-то вечером, когда жара уже начала отпускать землю и над ПУЦом потянуло сухой травой и виноградным листом, он вдруг сказал мне, будто между делом:

— Сказка, а давай вино сделаем.

Моё армейское погоняло было «Сказка», и прозвище это ко мне прилипло быстро, хотя ничего сказочного во мне, честно говоря, не было. Я посмотрел на Балабаича с сомнением. Вино в армии — вещь почти легендарная: о ней говорят вполголоса, с оглядкой и с таким азартом, будто речь идёт не о напитке, а о тайной операции.

— Из чего? — спросил я.

Он кивнул в сторону виноградника.

— А из чего же ещё? Виноград же прямо под боком.

Идея показалась мне одновременно безумной и вполне жизненной. В армии ведь многое делается не потому, что так правильно, а потому, что иначе скучно. А скука там была врагом не меньшим, чем жара и пыль.

Принято — сделано. Выбрали время, когда все были заняты своими делами, и тихо, без лишнего шума, нарвали винограда. Не скажу, что это было какое-то богатство — ягод хватило ровно на две трёхлитровые банки. Но тогда нам казалось, что это целый погреб. Несли мы добычу с видом опытных заговорщиков, хотя внутри оба, наверное, уже смеялись. Я помню, как Балабаич тщательно оглядывался по сторонам, а я держал банки так осторожно, будто в них было нечто хрупкое и очень важное.

Моя кисть, к счастью, была тонкая — и это неожиданно оказалось полезным качеством. Я мог пролезть рукой в горлышко банки и размять виноград как надо. Работа шла серьёзно и даже торжественно. Я давил ягоды, ощущая, как под пальцами лопается кожура, как виноградный сок окрашивает ладонь в тёмный, почти густой цвет, а Балабаич следил за процессом с видом человека, который не сомневается в результате, но уважает саму технологию.

— Главное — не халтурить, — назидательно сказал он. — В этом деле спешка только портит продукт.

Мы и не спешили. Одна банка, потом вторая. Потом аккуратно прикрыли всё как могли, спрятали в укромное место и сделали вид, что обычный наш день на этом закончился. Но, конечно, ничего не закончилось. Наоборот, именно тогда у нас началась маленькая, тихая армейская авантюра, о которой потом вспоминалось с особой теплотой.

Потом Балабаича отправили на стрельбище в Шуроабад. Туда как раз прибыли две монгруппы перед выводом наших войск из РА. Для нас это звучало как что-то очень далёкое, большое и взрослое. А на практике означало, что Балабаич надолго уехал, а я остался ждать и тянуть обычную службу. Дни тянулись медленно. Жара стояла та же, виноградник зеленел всё так же нахально, а банки с нашим будущим вином лежали в укромном месте и терпеливо ждали своего часа.

Через месяц Балабаич вернулся. Загорелый, чуть обветренный, с тем же насмешливым прищуром. Увидев его, я сразу понял, что пора переходить от теории к практике. Мы переглянулись, и без лишних слов стало ясно: сегодня будем пробовать.

Надо сказать, ожидание сыграло свою роль. Нам казалось, что за месяц наше вино должно было стать чем-то особенным, почти произведением искусства. Открыли мы первую банку с осторожностью, как будто боялись спугнуть удачу. Аромат ударил сразу — терпкий, сладковатый, с тем самым запахом виноградной мякоти, который невозможно перепутать ни с чем.

Выпили мы одну банку. Не помню, чтобы это было особенно много, но для меня хватило. Я быстро захмелел — видимо, накопившаяся усталость, жара, армейский режим и само ощущение тайного успеха сделали своё дело. Сидел я потом уже совершенно расслабленный, с лёгкой ватой в голове, и чувствовал себя неожиданно счастливым. Было тихо, тепло, и казалось, что жизнь на минуту стала простой и понятной.

Потом мне вдруг очень захотелось спать. Не просто прилечь, а уйти в сон немедленно и без обсуждений. И я отправился на склад химзащиты. Окон там не было, внутри стоял полумрак, а на стопке матрасов было как раз то самое место, где я и уснул сладким, тяжёлым сном человека, который уверен, что мир на ближайшие часы можно оставить без его участия.

А мир, как выяснилось, так не считал.

Тем временем на ПУЦ подошли ещё два бойца, два сержанта — Сашка и Юрка. Для меня они были уже «дедушки», потому что были старше призывом на год, а в армии такой год иногда ощущается как целая пропасть. Они, конечно, начали искать меня. Искали долго и обстоятельно, как будто я не человек, а потерянный документ особой важности. Облазили весь ПУЦ, заглядывали, спрашивали, уточняли. А Балабаич, как потом выяснилось, держался стойко и на все вопросы отвечал с невозмутимым видом, что «Сказки» он не видел и вообще не знает где он.

Надо отдать ему должное: отнекивался он с артистизмом. Умел строить лицо так, будто искренне удивлён и ни в чём не виноват. Но Сашка с Юркой были тоже не промах. Они, видно, быстро поняли, что без тайны тут не обошлось, и продолжили поиски уже с удвоенным усердием.

Я в это время спал на матрасах и видел какой-то мягкий, тёплый, совсем неармейский сон. Наверное, мне снился дом или что-то похожее на дом, где не надо ничего прятать, разминать виноград рукой в банке и прятаться от начальства. Но сон мой длился недолго. В какой-то момент меня нашли.

Картина, говорят, была та ещё: в полутёмном складе, на стопке матрасов, мирно и довольно пьяно спит боец, а вокруг стоят двое сержантов, которые уже обошли весь учебный центр и, кажется, готовы были поверить во всё что угодно, кроме того, что я просто уснул не там, где положено. Балабаич, конечно, сделал вид, что удивлён не меньше других. Но по лицу его, думаю, было видно, что операция, мягко говоря, пошла не по плану.

Что потом было, вспоминать мне, честно говоря, не хочется. Не потому, что там случилось что-то страшное, а потому, что армейское воспитание иногда бывает особенно убедительным и очень быстро объясняет, где заканчивается романтика и начинается служебный порядок. Скажу только, что урок мы с Балабаичем получили надолго. И если в тот вечер я усвоил что-нибудь по-настоящему, так это простую истину: любое вино, даже самое скромное, требует не только винограда и терпения, но ещё и аккуратности в выборе места для сна.

Зато теперь, когда я вспоминаю тот ПУЦ, бахчу, виноградник и Балабаича с его хитрой ухмылкой, мне становится тепло. В той летней армейской истории было всё сразу: молодость, глупость, товарищество и ощущение, что мир, при всей своей строгости, всё-таки умеет подмигнуть человеку. А это, пожалуй, и есть самое ценное воспоминание.