Глава 6 Слух о сарайке

Слух пошёл, как и следовало ожидать, от Гоши — хотя, ни про Марию Степановну, ни про Валентину Сергеевну он не знал ровным счётом ничего: этого мы никому, кроме самих себя, не рассказывали, и не собирались. А вот то, что видел своими глазами — необъяснимый холод из тёплой земли, мигающий фонарь, тень на фотографии, — утаить не смог, разболтал приятелю за кружкой пива в местной чайной, и дальше слух зажил своей жизнью, обрастая подробностями, которых никто из нас не подтверждал и не опровергал. К тому времени, как история дошла до дальнего конца посёлка, в ней уже не осталось ничего конкретного — только смутное, тревожное «у них там место такое, с покойниками поговорить можно», без имён, без подробностей, которые всякий рассказчик додумывал уже сам, по вкусу.
Первой пришла Клавдия  — не соседка, а женщина из другого конца посёлка, которую я и в лицо-то не сразу вспомнила. Пришла вечером, без предупреждения, встала у калитки, не решаясь войти, и в этой нерешительности было что-то, отличавшее её от обычных просителей, которых мы уже научились вежливо разворачивать: не любопытство, а настоящий, застарелый страх.
— Мне бы с сыном поговорить, — сказала она, едва я вышла к калитке. — Слышала, у вас можно.
Я хотела было ответить обычное — что слухи преувеличены, что мы сами толком не понимаем, как это работает, — но она вдруг добавила, понизив голос, будто боялась, что её услышат за забором:
— Он мне сниться начал. Третью неделю. Каждую ночь одно и то же — стоит у окна и рукой машет, будто предупредить хочет о чём-то. А я просыпаюсь — и ничего не помню, кроме того, что страшно.
Она замолчала, комкая в руках край платка.
— А ещё, — добавила она тише, — младший мой, Витя, тем же путём ездить собрался, что и он. На той же трассе работать. Я ему говорю — не езди, а он смеётся, говорит, мать, суеверия твои. А я чувствую — нельзя ему туда. Чувствую, и всё.
Клавдия  ушла в тот вечер ни с чем определённым — я сказала ей то же самое, что говорила уже нескольким прежде: что мы подумаем, что это не простое дело, что мы не хозяева этому месту, а в лучшем случае — случайные его квартиранты. Она кивнула, будто ожидала именно такого ответа, и оставила номер телефона, записанный на клочке, оторванном от старого календаря.
Вечером мы с Геннадием сидели на веранде — уже без самогона, просто с чаем, — и оба понимали, что решение, в сущности, уже принято, просто требовалось произнести его вслух.
— Мне не нравится, что там про Витю, — сказал Геннадий, глядя в темноту двора, туда, где смутно угадывался силуэт сарайки. — С матерью было о прошлом. О том, что уже случилось, просто не досказано. А тут — о том, что ещё может случиться. Это другое, Тамара. Тут мы не просто передадим слова. Тут, если ошибёмся, парень может...
Он не договорил.
— А если не пойдём, — сказала я, — и с Витей вправду что-то случится? Ты с этим потом жить сможешь?
Он долго молчал, вертя в руках пустую чашку.
— Не смогу, — признал он наконец.
— Я тоже.
Мы оба знали, что после Марии Степановны сарайка далась нам непросто — Геннадий потом два дня был сам не свой, я плохо спала неделю, и оба чувствовали ту странную, необъяснимую слабость, какая бывает не от усталости, а от чего-то более глубокого. Помогать чужим бедам через это место значило платить ту же цену снова и снова, за людей, которых мы даже толком не знали.
— Ладно, — сказал Геннадий наконец, отставляя чашку. — Позвони ей. Скажи — пусть приходит. Только… — он посмотрел на меня серьёзно, — в этот раз я хочу знать заранее, с чем мы туда идём. Не как в прошлый раз, наугад.
Наутро я позвонила Клавдии.