И этого вполне достаточно

Он застыл на грани между «ждать» и «действовать», и эта грань резала его изнутри: острая, невидимая, но ощутимая каждым нервом. Порой ему хотелось всё порвать, сбросить с себя эту тяжесть нерешительности. Он пытался разгладить морщины на лбу, выправить каждую складку на шее. Хотел убедить себя, что, если постараться, всё ещё можно было привести в порядок. Эта внутренняя раздвоенность изматывала его сильнее любой бури. Он метался между порывами творить и ничегонеделанием, так и не находя правильного решения.

Он спрашивал себя: отчего не поёшь? Куда делись слова, которые раньше рвались наружу, обжигая горло? Возможно, он и правда решил «уволиться» из числа страдальцев. Вот только тоска не спрашивала разрешения: она приходила сама, без стука, и укладывала его на лопатки. И крик сам рвался из груди — дикий, неуправляемый, будто внутри щёлкал какой-то сломанный механизм. «Помолись», — шептал кто-то внутри, но даже эта простая просьба кололась, как игла. Ему хотелось верить, что есть тот, кто услышит... В то же время было страшно разочароваться в этой надежде.

Он знал, что не один такой. Знал, что по другим улицам, в других пустых квартирах сотни таких же изгоев следовали своей собственной судьбе. Они тщетно пытались ухватить её за край и наконец узнать, а что же там. И в этой общей потерянности зиждилось странное утешение: ты не особенный в своей боли. Ты просто часть большого, нескладного хора, где каждый пел вразнобой, но все пели об одном и том же.

А тайна всего этого пряталась где-то за поворотом, за следующей фразой, за следующей паузой. Только толку от неё не было: ни насыпь, ни налей. Она не грела, не кормила, не спасала. Она мёртво лежала на душе, заставляя его тащить себя дальше, будто это и было главным делом жизни. Тени страстей ходили по пятам — тихие, настойчивые. И не было гостей печальней, чем эти призраки того, что когда-то горело ярко, а теперь лишь тлело, оставляя после себя горьковатый запах угасания.

Каждый день он устраивал суд над собой. Только этот суд всё больше походил на дешёвую комедию: обвинения звучали фальшиво, оправдания и того театральнее... Главный судья в этом зале был самым несчастным зрителем. «От себя? Но куда?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и бессмысленный, потому что бежать было некуда: ты всегда берёшь себя с собой, хочешь ты того или нет.

И тогда у него рождалась мысль: уехать. Не в какое-то особенное место, не туда, где солнце и море, а прочь. Уехать туда, где можно было не высовывать головы, не доказывать никому, что ты живой. Туда, где тревоги можно было похоронить тихо, без пафосных речей. А «сопли малодушия» — развешать, как бельё по ветру, чтобы их высушило время. И там, вдали от чужих глаз, начать заново взвешивать, что осталось: не по граммам и килограммам, а по весу в душе — что тянуло вниз, а что ещё могло держать на плаву.

Но даже в этом желании уехать было что-то горькое: ведь ты всё равно вёз с собой себя — свои страхи, свои срывы, свои невысказанные претензии. И, может быть, смысл был не в том, чтобы сбежать, а в том, чтобы однажды остановиться и решить: одиночество — не приговор. Это просто пауза, когда есть время разобраться в себе. Почувствовать, как билось сердце, как рождалось слово, которое он всё-таки обязательно скажет. Пусть негромко, пусть не для всех, и не каждый его поймёт, но своё… И этого вполне было достаточно, чтобы жить дальше.

                сентябрь 26г)"